Сад идеологии

Глава 3

---

— Мистер Нат! О, мистер Нат! Вы должны спустить меня отсюда! Пожалуйста? Пожалуйста?

Ухмыляясь от уха до уха, Нат слушал стук копыт о жестяную крышу водонапорной башни и наслаждался тихим удовлетворением. Он спустит оттуда Татер Блоссом… когда-нибудь. Но сейчас это было довольно забавно, и он не торопился, чтобы это закончилось. Она была храброй, раз подошла к самому краю и заглянула вниз. Конечно, если она поскользнется или упадет, он ее спасет.

— Это уже не смешно, — воскликнула она. — Как мне отсюда спуститься? А как же завтрак? И другие… вещи… которые я не могу упомянуть. Нат, как мне спуститься? Мистер Нат?

Немного волшебства — и твидовый жилет Ната стал свежим и чистым. Правда, он еще нуждался в чистке, но это подождет до возвращения в цивилизацию. Он расчесал гриву, привел себя в приличный вид и задумался, чем бы позавтракать. Никаких указаний приходить в дом к завтраку не было, и он не был до конца уверен, что его принесут для него и мисс Блоссом.

— О, мистер Нат, пожалуйста!

— Такое зрелище не каждый день увидишь.

Голос Гикори заставил Ната резко обернуться, и он поспешил избавиться от своей ухмылки, которая, впрочем, так и осталась у него. Гикори смотрел на свою дочь, прищурившись, и качала головой из стороны в сторону. Нат увидел на земле корзину для пикника, ему не терпелось узнать, что будет на завтрак, но он боялся, что ему придется объяснять свою шутку.

— Па, помоги!

— Татер, как ты туда забралась? — спросил Гикори, прищурившись от любопытства.

— Давайте, мисс Блоссом, расскажите отцу, как вы туда забрались. — Успокоенный спокойным любопытным расспросом Гикори, Нат позволил себе добрый, рассудительный смешок.

Выражение лица Татер Блоссом омрачилось, и она сердито уставилась вниз:

— А мне оно надо?

— Хотелось бы знать, как ты туда забралась, — обратился Гикори к дочери.

— Я шла ногами.

— Ты шла ногами?

— Да, я шла, па. Я сама поднялась сюда, но не могу спуститься обратно.

— Она шла туда? — Гикори, теперь уже довольно повеселевший, повернулся лицом к Нату. — Вообще-то, это хорошее место для моей маленькой Татер. Она не заперта в башне, но застрять на вершине башни — не хуже.

— Папочка, это не смешно!

— Думаю, мне нравится такое положение…

— Папа!

— Не надо беспокоиться о жеребятах…

— Папа!

— Не нужно беспокоиться о том, что ты будешь тайком уходить из дома…

— Папочка, прекрати! Это не смешно! Ты не смешной! В этом нет ничего смешного!

— Вы с мамой не будете так часто ссориться…

— Папочка, пожалуйста!

Гикори жестом подозвал дочь к себе:

— Лорд Нат, я должен вас сердечно и искренне поблагодарить. Каждый отец хочет, чтобы его дочь была в безопасности. Вы исполнили мое желание.

— Просто Нат.

С вершины башни Татер Блоссом фыркала и скулила, запрокидывая голову. Подняв шум, она сказала:

— Так приятно видеть вас всех друзьями, которых свела вместе моя ловушка. А теперь спустите меня!

— У меня есть еще дочери, молодые. Как думаешь, ты поможешь мне спрятать их на вершине других башен в этих краях?

— Папочка, помоги мне, спусти меня вниз!

— Все возможно, за определенную цену, — ответил Нат.

Гикори, его глаза были яркими и веселыми, усмехнулся:

— Видишь ли, у меня было хорошее предчувствие насчет тебя, Нат. Я пришел к тебе перед рассветом, чтобы проверить, как ты там. Ты спал, но Татер не было видно, и я решил, что она вернулась в дом. Ее мама сказала, что она наверняка захочет спать в своей постели. Так скажи мне, Нат, она была хорошей помощницей? Она действительно помогала?

— Я все еще здесь. Это завтрак? Я очень голодна!

— О, она очень помогла, — ответил Нат, как всегда, честно. — У нее острый глаз.

— Да, это у нее от меня, я думаю. — Гикори навострил уши и излучал отцовскую гордость, игнорируя беду дочери. Жилистый земной пони отошел в сторону, потом назад и, бросив боковой взгляд на дневники Ната, бегло просмотрел рисунки в них. Затем, повернувшись, он рассмотрел их гораздо лучше и наклонился, чтобы изучить подробные наброски.

— Я не могу в это поверить, папа!

— Это ты нарисовал? — спросил Гикори.

— Я, — ответил Нат.

— Но… у тебя нет метки художника. Как? Это же невероятно.

Нат откинул уши назад, приняв несколько покорную позу:

— Тяжелая работа, мистер Вейнрайт. Много-много практики. У меня тоже нет способностей к биологии, но это мое призвание.

— Но… как? — Гикори моргнул, его маленькие глаза заискрились от любопытства, и он на мгновение пожевал губу, покачав головой. Когда губа выскользнула из-под ровных широких зубов, он спросил: — Но как? Пони — это его метка. Это все, чем мы являемся, и все, чем мы когда-либо будем. Я делаю колеса для повозок и повозки. Если возникнет необходимость, я могу немного поработать плотником и водопроводчиком, но кроме этого, я бесполезен. Я делаю колеса для повозок, мой отец делает колеса для повозок, его отец делал колеса для повозок, все мои сыновья получили метку колеса для повозок, и несколько моих дочерей тоже.

— Попробуйте потренироваться делать что-то другое, кроме колес для повозок, — почтительно предложил Нат. — Начинать трудно, но именно для этого ты и тренируешься. Уделите достаточно времени, и вы сможете добиться успеха в чем угодно.

Уши жилистого жеребца раздвинулись в стороны:

— Я хотел, чтобы Татер получила метку колеса повозки. Она умна, и это проблема.

— Это проблема? — спросил Нат, сохраняя нейтральный тон.

— Да. — Гикори кивнул. — Теперь тупой, как пень, пони может целыми днями работать в поле и быть счастливым. Они не скучают, а скука — это плохо. От скуки случаются несчастные случаи на фермах, на фермах отрубают ноги или выкалывают глаза. Скука — это плохо. Вы хотите избежать скуки. Умный пони скучает в поле, работая целый день, а я не хочу иметь трехногую дочь, у которой нет глаза. Ни один отец не хочет этого. Мне это снится в кошмарах.

— Папа?

Пока что Нат ничего не сказал.

— Так вот, делать колеса — это тяжелая работа, но это умственная работа. Это умственная математика. Все должно быть именно так. Это умная работа, для умных пони. Но сколько бы раз я ни заманивал Татер в столярную мастерскую, она уходит оттуда без метки. Я начинаю волноваться и бояться. Это неестественно для кобылки ее возраста — не иметь никакой метки. Ни готовить, ни заниматься сельским хозяйством, ни работать с деревом, ни делать колеса, ни вообще ничего. Должен признаться, я пришел сюда в надежде, что сегодня утром, после ночи, проведенной в попытках попробовать что-то новое, у моей дочери будет своя метка. И, насколько я могу судить, этого не произошло, потому что она лежит там, умоляя, чтобы ее спустили, и не рассказывает мне о своей новой отметке. Так что я немного разочарован.

— Мои извинения…

— Не извиняйся, ты запер мою девочку в башне, и я этому рад.

— Папа, ты хуже всех! Вы оба! Спустите меня!

— Татер, милая, ты даже не представляешь, как тебе хорошо. Твоя мама не может до тебя добраться.

— О, папа, она найдет способ. На вершине башни Татер Блоссом топала копытами по жестяной крыше, раскачиваясь из стороны в сторону. — Пожалуйста, спустите меня вниз, пока не случилось чего-нибудь постыдного! У меня зубы сводит!

Нат поднял копыто и сделал извиняющийся жест:

— Простите, но я считаю, что мне лучше спустить юную леди…

---

На завтрак была овсяная каша, обычная, с остатками вчерашнего ужина. Пока Нат обслуживал себя и Татер Блоссом, Гикори зарылся носом в наброски Ната. Овсянка была разложена по двум деревянным мискам, а остатки еды — по деревянным тарелкам. Там же стоял термос, который при встряхивании зашипел, и, открыв его, Нат почувствовал запах чая — какой-то крепкой смеси для завтрака.

К его ужасу, чайных чашек не было. Впрочем, это было нормально. Вместо того чтобы что-то говорить или жаловаться, он просто нальет чай в свою миску с овсянкой, как только та опустеет, и все будет в порядке. Гикори хмыкнул, и Нат захотел узнать, о чем он думает. В самом низу корзины, завернутые в чистую белую ткань, лежали полдюжины еще теплых бисквитов.

Вытащив один, он откусил кусочек и порадовался его простому вкусу.

— Детали, — сказал Гикори вслух.

Проглотив печенье, Нат кивнул и ответил:

— Прошлой ночью я провел много часов в наблюдении. Я видел лишь краткие проблески и неясные вспышки этих диковинных существ, но мне удалось собрать все детали в точные изображения. Осталось только собрать все кусочки воедино, как пазл. Возможно, я найду живой экземпляр для более детального рисунка.

— Это как фотографии, — пробормотал Гикори.

— Они не идеальны. — Нат увидел приближающуюся Татер. — Как я уже сказал, я взял все, что мог увидеть в данный момент, и соединил части вместе. Я сделал это, чтобы получить представление о пропорциях и массе. Я также нарисовал растения и окружающую среду, стараясь соблюдать масштаб.

— А что это за значки внизу страницы? — спросил Гикори, когда его дочь села рядом с ним.

— Кролики, — быстро ответил Нат. — Прошлой ночью, когда я наблюдал, девятнадцать кроликов были пойманы и съедены. И это только те, которых я видел. Я уверен, что еще больше кроликов встретили свой конец.

Когда Гикори поднял морду от блокнота, выражение его лица было задумчивым. Даже расчетливым:

— Двадцать кроликов за ночь или больше только на одном участке. Это много несъеденного урожая. Мы делаем все, кроме раскладывания яда. Жена называет это — кроличьим налогом. Я даже подумывал нанять грифонов для уничтожения, но жена не в восторге от этой идеи. Она, видите ли, ненавидит грифонов. Потому что они едят мясо.

С помощью телекинеза Нат подал Татер Блоссом ее завтрак.

— Мама говорит, что все, что ест мясо, будет есть и пони…

— А это зло, — сказал Гикори, закончив фразу дочери. Он вздохнул, его маленькие глаза сузились, и лицо исчезло в блокноте Нат. — Твоя мать не спала полночи, твердя о зле Ната, и, похоже, решила, что к утру нам нужно будет устроить свадьбу, потому что он непременно воспользуется тобой. Часть меня думает, что твоя мама хотела, чтобы это случилось. Она впадает в отчаяние.

Нат, нахмурившись, вгрызся в бисквит и тщательно прожевал его.

— Па, Нат был идеальным джентельпони…

— Я знаю.

— … пока не оставил меня без присмотра на этой башне.

Гикори фыркнул и слегка хихикнул:

— Это было забавно.

— Не совсем. — Татер Блоссом подняла свою деревянную миску, зажав ее между двумя передними копытами. — Значит, мама хотела, чтобы мной воспользовались?

— Татер, сколько течек у тебя уже прошло?

— Папа! — Она чуть не уронила миску, и глаза ее расширились, а лицо потемнело от смущения. — Заткни свой рот! Это личное!

— Татер, все твои сестры вышли замуж после первой беременности. А у тебя прошло уже сколько, три? Четыре? Пять? Я даже не знаю.

— Папочка, клянусь самой Селестией, если ты скажешь еще хоть одно неловкое слово, я опрокину эту миску с помоями прямо тебе на голову.

— Я бы тебе позволил, — ответил Гикори, его слова заглушил альбом для эскизов.

Нат проглотил свой хорошо прожеванный кусок бисквита и взял другой.

— Довольно невежливо со стороны твоей ма оставлять завтрак таким незамысловатым. В данный момент я немного зол на свою жену. — Его лицо помрачнело, и Гикори вздохнул..

— Теперь я слишком зла, чтобы есть. — Опустив миску на траву, Татер Блоссом оскалила зубы. — Мама хочет, чтобы мной воспользовались. Какая мать вообще хочет такого для своей дочери? У меня уже голова кругом идет от желания пойти в дом и отругать ее.

— Татер, пожалуйста, помни, что я люблю тебя, когда говорю это, но ты превратилась в рот, который нужно кормить. Ты прогуливаешь работу, потому что тебе скучно. Когда ты в последний раз делала школьные задания? Ты мало помогаешь по дому, разве что присматриваешь за младшими сестрами, и это если я тебе скажу. Терпение твоей мамы иссякло, Тартер, дорогая. У тебя уже должна быть своя семья, свой дом, и ты должна вносить свой посильный вклад. А ты этого не делаешь.

— Ну, извини меня, если я не хочу провести следующие несколько десятилетий беременной!

— Татер, милая, ферме нужны работники. Чем больше у нас работников, тем больше еды мы производим. Чем больше еды мы производим, тем лучше живёт Эквестрия. Мы земные пони, Татер. Это то, что мы делаем, чтобы внести свою лепту. Я не пытаюсь быть злым, — он поднял лицо от блокнота, чтобы посмотреть на дочь, — … я просто пытаюсь объяснить тебе, почему твоя мама все время так злится. Маме кажется, что она делает тебе одолжение, позволяя оставаться в школе так долго, но с тех пор как ты перестала обращать внимание на уроки, ей кажется, что ты стала неблагодарной. Что ты не ценишь доброту, которой тебя одарили.

— Все, чему учит мама, — это воля Всемогущей Селестии. — Закатив глаза, Татер Блоссом презрительно фыркнула. — Мама даже не пытается сделать школу интересной. Она никого не учит ничему стоящему. Ни меня, ни малышей, никого. Ни чтению, ни письму, ни арифметике. Она уже давно не учит никого даже чтению, письму и арифметике. Она просто выполняет свои обязанности. И я ненавижу ее за это!

— Татер…

— А я ненавижу! Я заслуживаю лучшего!

Закрыв блокнот, Гикори аккуратно положил его на место, вздохнул и сел с озабоченным видом. Татер Блоссом сложила передние ноги на животе, низко пригнула голову и надулась. Нат, хотя его все это очень беспокоило, продолжал поглощать свой бисквит и подумывал о том, чтобы заесть его овсянкой, чтобы было из чего пить.

— Татер, милая… Многие пони заслуживают лучшего, но мы застряли с тем, что имеем. Это нехорошо, нечестно, невесело, но это то, что есть. С этим нужно смириться. Мир таков, каков он есть, и мы вынуждены жить в нем, даже если он нам не нравится. Я хочу для тебя лучшего, — Гикори широким жестом окинул все вокруг, — … но это все, что есть. Это все, что я могу тебе дать. Что ты видишь, то и получишь. Больше ничего не будет. Ты должна повзрослеть, Татер… Ты не можешь вечно оставаться кобылкой. В какой-то момент твоей маме это надоест, и она вышвырнет тебя на улицу, и я ничего не смогу сделать.

— Ты… ты… ты такой же плохой, как и она, — выплюнула Татер и прищурилась на отца. — Ты позволяешь ей хлестать меня, а сам ничего не делаешь, и я знаю почему. Ты же не хочешь, чтобы она хлестала тебя по ночам, когда ты ложишься спать. Ты мог бы заступиться за меня, но ты этого не делаешь! Потому что я этого не стою, не так ли? Просто еще один рот, который нужно кормить, не так ли? Все твои сладкие речи о том, что я твоя любимица, ты ничем не подкрепляешь! Волнуешься, что мама подаст тебе холодный ужин?

Прежде чем отец успел ответить, Татер Блоссом поднялась на копыта и, покачивая головой из стороны в сторону, галопом понеслась прочь, развевая за собой гриву и хвост.

Ничего не говоря, Гикори смотрел ей вслед, а Нат молча ел свой завтрак.

---

— Я не хотел жениться, — сказал Гикори, пока Нат ел. — Я хотел вступить в гвардию. Я хотел носить золотые доспехи. Но этого не случилось. У меня не очень хорошие сухожилия, поэтому мои суставы могут быть слишком гибкими. В один прекрасный день отец посадил меня за стол и объяснил, что к чему. Исправить то, что было не так, было невозможно, и я никогда не надену эти золотые доспехи.

— Мне было двенадцать, — продолжал жилистый жеребец. — Раз уж я не мог выполнять свой долг в гвардии, раз уж я не мог носить эти золотые доспехи, я решил внести свой вклад здесь. Я сказал отцу, что готов внести свою лепту, а он напоил меня самогоном, и жеребенок, которым я когда-то был, утонул. На том он и порешил, в добрый путь. На следующий день я женился на Блау. Ей было девять лет, и ей уже не терпелось устроиться. Она и сама этого жаждала. Нам связали копыта, и мы потянули повозку на расстояние, как и полагается. У меня отказали сухожилия, и я сильно вывихнул колено, но это ничуть не замедлило ее. Она несла всю тяжесть повозки, пока я хромал, а когда боль стала невыносимой, она вытерла мои слезы своими ушами.

— Я провел наш медовый месяц на спине, стараясь не закричать каждый раз, когда моя нога подвергалась ударам или толчкам. Все мечты о службе в гвардии умерли, понемногу. Я хотел носить доспехи и делать повозки, пригодные для войны. Но то, что я хотел, и то, что я получил, оказались двумя разными вещами. В том-то и дело, Нат… нужно извлекать максимум из того, что дает тебе жизнь.

В задумчивом молчании Нат слушал и изо всех сил старался казаться внимательным, пока ел.

— Тринадцать дочерей. Чертова дюжина. Пять сыновей. Двадцать с лишним лет брака. Похоронил двух дочерей и одного сына. Один из моих сыновей подхватил какую-то лихорадку, очень, очень сильную, и она лишила его слуха. Но это не мешает ему работать на лесопилке. Никто из моих знакомых не умеет так крутить токарный станок, как он. И он может делать это от рассвета до заката, без промаха и заминки.

Гикори вздохнул.

— Потато Блоссом… она… она родилась другой. Она не пряталась под матерью, как все остальные. Она не была пугливой. Нет, она исчезала, быстро-быстро, и измотала свою мать до предела. Бедняжка Блау, она может идти целый день, тащить тяжелый груз, но она не спринтер, а Татер заставляла ее бежать. Даже когда она была беременная и готовая вот-вот разродиться, Татер заставляла свою мать бегать за ней, и эта маленькая крошка ни за что не сбавляла темпа. Мир был огромен, и маленькая Татер спешила увидеть как можно больше, как можно быстрее. И она никогда не замолкала… она болтала с мамой без умолку. Сводила маму с ума.

Полузакрыв глаза, Гикори покачал головой:

— Я не знаю, что пошло не так.

Нат подумал о своих собственных родителях. На самом деле они не были такими уж разными. Его мать и отец поженились в возрасте десяти и одиннадцати лет, причем мать была на год старше. Брак по расчету, заключенный семейными свахами, которые относились к удачным парам как к науке. Для его родителей брак был еще одним классом, с учителями, репетиторами, уроками и домашними заданиями. За ними присматривали, и при малейших признаках проблем оказывали помощь. Пагубное поведение исправлялось до того, как оно становилось проблемой.

Когда они были хорошо подготовлены и готовы, им предоставлялось пространство, чтобы жить своей жизнью.

Так что различия были, но в то же время не такие уж и разные. Были и сходства. Общие черты. Для Ната была подготовлена пара, от которой он вежливо отказался. Никакого давления. Никаких последствий. Его кузина немного обиделась, но она простила его, и они по-прежнему любили друг друга. Они по-прежнему были семьей, и это не изменилось. Пока он ел овсянку, Нат размышлял о том, что могло бы быть.

Они с Под могли бы вместе поступить в университет и быть партнерами по учебе. Партнерами. Они могли бы вместе путешествовать, вместе веселиться, вместе быть молодыми и, когда придет время, завести жеребенка или двух. Но Под хотела получить семейное состояние, семейные преимущества и все остальное, что сопутствовало тому, кем и чем они были.

А Нат… он хотел совсем другого.

Под изучала репродуктивные науки, и она тоже была биологом.

Она была приятного зеленого оттенка… настолько, что ее иногда называли — Стручок Гороха^[1]. Она была довольно музыкальна и играла на трубе. Какое-то время он был уверен, что ее знак будет связан с музыкой, но ошибся. Однажды, когда она пыталась взять у него кровь, играя в доктора, появились шприц и пробирка. Так началась ее любовь к биологии.

Нат был практически бродягой. Он смотрел на свой стол-чемодан и думал, что же он здесь делает. Почему он борется за то, чтобы жить по средствам и зарабатывать на жизнь собственными силами. Когда он смотрел на Гикори, то видел жеребца, сломленного временем и обстоятельствами. На самом деле это было ужасно, но нельзя же было говорить такие вещи вслух.

Он был худым бродягой, чей твид был скорее ремонтным заклинанием, чем тканью. Он был так занят, пытаясь доказать, что может, что не задумывался, стоит ли. Что дало ему это упрямство? Чего он добился? И чего бы добилась бедная Татер Блоссом, если бы была упрямой и непокорной?

Впервые он почувствовал искреннее сожаление по поводу отказа от совместной помолвки с Под.

— Ты сожалеешь, — сказал Гикори, и это было утверждение, а не вопрос.

— Да, — признался Нат.

— Как и я, — пробормотал Гикори.

— Я сам вершу свою судьбу. Не знаю, как я туда попаду, но я знаю, где мне нужно быть. Не склонный сомневаться в себе, Нат все же подумал, не обманывает ли он себя, и это его задело. — Будь то Тартар или потоп, я осуществлю судьбу, которую выбрал для себя.

— Но как пони выбирают судьбу, которая им не по плечу? — спросил Гикори. — У тебя есть зонтик, ради Всемогущей Селестии. Как ты выходишь за его пределы, что бы это ни было?

— Я иду вперед. — Нат высоко поднял голову, как кантерлотский аристократ до мозга костей. — Вслепую, если нужно. Мне не нужны подталкивания и подсказки судьбы, только мотивация, которую я сам могу себе придать. Мое будущее — за Галлопагоссом. Я не могу сказать, откуда или почему я это знаю, только то, что у меня интуитивное чувство. Это очень освобождает. У меня нет ни ориентира, ни звезды, которая освещала бы мне путь. Только искусная навигация может спасти меня.

Покачав головой, Гикори вздохнул:

— Я не понимаю. Пони — это их метка. Эта метка — все, чем они являются, и все, чем они когда-либо будут. Это как отмеченный путь. Если ты сходишь с тропы, то теряешься. А знаешь, что случается с заблудившимися пони? Их съедают.

Опустив взгляд, Нат уставился в свою недоеденную овсянку.

— У Татер нет никакой метки. Нет будущего. Нет обозначенного пути. Это меня ужасно пугает. Я боюсь, что она собьется с пути и ее съедят. Что я могу сделать? Не мне определять ее будущее… Это делает судьба. Я постоянно говорю супруге, чтобы она набралась терпения и дала судьбе шанс догнать Татер, ведь она бегунья. Я уверен, что судьба уже близко, и, возможно, она немного устала от бега за ней. Но Татер не собирается сбавлять темп, ни ради судьбы, ни ради матери, ни ради чего. Что я могу сделать?

Гикори встал, встряхнулся, и на его морде расплылась слабая, грустная улыбка:

— Я и так отнимаю у тебя слишком много времени, Нат. Когда будет полдень, я принесу обед. Тебе все еще доверяют мою Картофелинку, Нат. Она вернется, как только я уйду. Может, ты поговоришь с ней. Постарайся ее образумить. Может, она тебя послушает. В любом случае мне пора идти. Есть работа, которую нужно сделать.

— До свидания, мистер Вейнрайт.

— До встречи, Нат.