Дожди Ванхувера
6. Пара уколов
Вечное, стойкое, неугасимо палящее солнце осмелилось пробить пелену мрака и удушающего серого дождя, нависшего над городом Ванхувером; и вот солнечный свет, яркий, блестящий, драгоценный солнечный свет, озарил городские улицы, и все промокшие, продрогшие, залитые водой горожане ликовали в эту минуту великолепной передышки.
Татер Блоссом шлепала по лужам, а Нат ждал сурового упрека миссис Олеандр.
Он восхищался заразительным энтузиазмом юности, ее бодростью, энергией, неразумным изобилием. Татер Блоссом существовала в том странном месте, где она еще не была взрослой, но и жеребенком ее назвать было нельзя. Хотя наблюдение за ее беготней и стук копыт по булыжникам неопровержимо свидетельствовали о ее юном возрасте.
Телеграммы пока не было.
Но она придет. Его терпение будет вознаграждено. Но он нервничал из-за всего этого, или, по крайней мере, ему так казалось. Так ли это? Как он ни старался, ему было трудно определить, как он относится ко всей этой грязной заварушке. Его вера и доверие к родителям были абсолютными. Они помогут ему — его родители всегда помогали ему.
Принцесса Селестия может поднять солнце, а его родители всегда придут ему на помощь. Это было неизменным. Он скучал по своей матери, и что-то в неудачных отношениях Татер Блоссом с ее матерью заставляло его скучать по собственной матери еще больше. Что касается отца, то их отношения изменились, и Нат так до конца и не разобрался во всем. Теперь они с отцом были собутыльниками, а это уже совсем другие отношения. Они говорили о разных вещах, обсуждали их совершенно по-взрослому, и не обязательно как отец и сын.
Часть его души жалела, что не разделяет безудержного энтузиазма Татер Блоссом.
Она была красива, по-своему привлекательна, на нее было приятно смотреть. Даже если она была избита, в ней было что-то глубокое и доброе. Она была счастливой пони, даже несмотря на свои проблемы, даже несмотря на свою боль, и по причинам, которые он не мог объяснить, это его вдохновляло. Стоя и наблюдая за ее весельем, он думал о том, что можно было бы написать о ней, что можно было бы сказать. Его словарный запас должен был пополниться словами, обозначающими счастье, радость, веселье.
Если бы он был таким же несчастным, как она, то, как он знал, у него была бы сильная диспепсия.
— Она ведет себя как дикая.
— Нет, миссис Олеандр, позволю себе не согласиться… она ведет себя как кобылка.
— Грязь. — Суровая пожилая вдова произнесла это слово так, словно оно было ругательством.
— Есть такое, — сухо согласился он. — Мы с вами более сдержанны. Мы не понимаем ее поведения, не так ли?
— У меня никогда не было детства. — Миссис Олеандр прочистила горло и издала странный звук, похожий на придушенный клекот. — Но у вас, конечно, оно было.
— О, еще какое. Однажды я с криком бегал по библиотеке…
Когда вдова захихикала, это было неожиданным сюрпризом.
— Вскоре после свадьбы, когда мои мать и отец были молоды… моложе, чем сейчас мисс Блоссом, они с размахом попрощались со своим жеребячеством. Вместе они улизнули из школы, украли большое количество мыла, а затем вылили его в фонтан перед школой. Директриса Селестия была сурова к ним, и, если верить их рассказам, она даже устроила погоню, когда эти двое негодяев скрылись и совершили побег.
— Сколько лет было твоим родителям, Нат, когда они поженились?
— Десять и одиннадцать, — ответил он. — Моя мама была старше. Она должна была быть взрослой. А еще она та, кто набила чесноком вентиляцию системы отопления в школе. По ее словам, она пыталась сделать так, чтобы в школе лучше пахло.
— Как ты думаешь, Нат, хорошо ли выходить замуж молодым?
— О, помилуйте… Я не знаю. Сейчас столько всего наворочено. Современные общественные нравы и все такое. Если мы скажем, что брак в молодости — это неправильно, тогда большая часть нашего прошлого, нашей истории, тоже станет неправильной, и тогда история превратится в запретную тему, которую не обсуждают в вежливой компании. Рискованно подгонять историю под наши современные стандарты. Я считаю, что мисс Блоссом было бы неправильно выходить замуж молодой, и, пожалуй, я оставлю это на потом.
— Хм, — хмыкнула вдова.
— Обстоятельства брака моих родителей совсем другие. Их свела вместе сваха. Их союз был заключен по полностью обоюдному согласию. К браку относились как к опыту обучения. За ними зорко следили и учили, как сделать так, чтобы все получилось. Первые несколько лет брака они были просто товарищами по играм, связанными друг с другом узами брака. Это было время обучения… а не время создания домашнего хозяйства и семьи. Это пришло позже.
— В идеале все браки должны начинаться именно так, — сказала миссис Олеандр. — Я считаю, что это помогло бы справиться со многими бедами общества.
— Однако этому мешают бедность и невежество, — ответил он. — Мои родители были дворянами. У них были все условия. Они были обеспечены всем необходимым. Они не были голодранцами. Никакие ужасные обстоятельства не давили на нашу семью, чтобы вытолкнуть моих родителей за дверь и отправить их в путь. Обстоятельства их брака оказались бы невозможными для большинства. Этому я учусь только сейчас, живя среди простолюдинов.
Кивнув головой, вдова согласилась:
— Мисс Блоссом находится в том возрасте, когда она потребляет огромное количество пищи. Беднякам такие расходы в тягость. Однако даже зажиточные пони по разным причинам используют это в качестве оправдания.
— Несомненно. — Он бросил взгляд на миссис Олеандр. — Сложные обстоятельства должны диктовать не совершеннолетие, а развитие. Традиция не должна устанавливать зрелость в каком-то определенном возрасте, а, скорее, измерять ее уровень. К сожалению, разум по-прежнему расходится с традициями, и обстоятельства продолжают быть тяжелыми для большинства.
— Брак освободил меня от уз, которые меня сковывали, — сказала вдова голосом, в котором теперь слышалась печаль. — Мой муж был добр ко мне. Добрым. Любящим. Брак, по крайней мере в моем понимании, доказал, что я желанна. Что я по-прежнему ценнее рабыни. Некоторые мужья относятся к своим женам как к домашней прислуге или даже как к рабам, но мой не относился. Он был немного похож на тебя, Нат. Осторожный, медлительный, сдержанный… и добрый. Он мог быть и суровым, но нельзя отрицать, что в нем была доброта.
— Но он мог быть и вспыльчивым. Я никогда не забуду, как он зарубил алмазных собак, которые держали меня и остальных в плену. Было так много крови… так много жестокости. Поначалу я боялась его. Но его добрая натура покорила меня. Он завоевал доверие всех нас.
— Значит, он немного занимался авантюризмом?
— Это грязное слово, Нат, и ты это знаешь. Не говори так о моем покойном муже.
— Мои извинения.
— Он немного повидал мир и решил, что ему не нравится то, что он видит. — Голос Олеандр стал намного, намного мягче, он был потрясенным, печальным и дрожащим. — Это беспокоило его, Нат. Осознание того, что мир — ужасное место. Что он наполнен ужасными вещами. Чувство вины не покидало его, Нат. Он осознавал всю убогость и ужас происходящего, но не мог спасти всех, кто страдал. Он часто говорил, что единственное, что сохраняет его рассудок, — это то, что он спас хотя бы одну. А потом он целовал меня и на какое-то время становился очень тихим.
Хотя ему очень хотелось быть источником утешения, Нат не знал, что сказать.
— Присмотри за своей подопечной, Нат. У меня есть дела, которые требуют внимания. Я буду в своем кабинете.
Солнечный свет, как и молоко, долго не хранится. Сейчас погода была очень похожа на то, что наливают в кофе, — что-то вроде половину на половину. Наползал туман, на город надвигались грозовые тучи, и все же солнце пыталось светить. Если в пасмурную погоду можно было ожидать, что глаза будут слезиться, то на улице было совсем наоборот: ослепительно ярко, и туман, застилающий сетчатку, не знал пощады.
Общий эффект был ослепительным, и Нат был рад, что находится в помещении.
Все его труды и старания вот-вот окупятся: повозка снова стала почти повозкой. Он нашел бригаду и оформил все необходимые бумаги для передачи негласного клиента, отца Марджорам. Она заплатила сполна, так что все причитающиеся услуги были оказаны. Миссис Олеандр, похоже, была довольна тем, как он ведет это дело, так что все было хорошо. Даже несмотря на утомительную работу и погоду, это был приятный день.
— Простите, но я пришла к мисс Потато Блоссом.
Обернувшись, Нат положил гаечный ключ на верстак и с удивлением увидел доктора Догвуд. Она была тихой, сдержанной, милосердной и часто ухаживала за работниками Блэк Мэйпл. Покеберри Догвуд была иммигранткой на пороге получения гражданства и была в целом хорошей пони.
— Миссис Олеандр прибегла к моим услугам вчера. Я бы пришла раньше, но мне нужно было помочь рыбаку искалеченному когтем.
— О боже! — Нат пришел в восторг от ее акцента, старинного и аристократического, но при упоминании изуродованной плоти у него зашевелились волосы. — Скажите, вы спасли своего пациента?
— Ничего не потеряно, но на заживление потребуется время, — ответила доктор, взваливая на плечи свой холщовый саквояж. — Теперь о мисс Потато Блоссом… У вас есть записи о прививках?
— Увы, нет. Подозреваю, что за такими вещами не следили. — Когда доктор нахмурилась, он нахмурился вместе с ней в знак воспитанной солидарности. — Я планировал зайти к вам в кабинет, но, похоже, миссис Олеандр взяла дело в свои копыта.
— Да, это так. Легко откладывать решение подобных вопросов. — Глаза доктора, словно гончие, ищущие добычу, метались туда-сюда, останавливаясь лишь для того, чтобы осмотреть груды ржавого металла, оставшиеся на полу. — Вы работаете в опасной среде, мистер Нат.
— Просто Нат, если можно.
— Хорошо, Нат. Вы работаете в опасной среде. Когда вы в последний раз делали прививку от столбняка?
— Не могу сказать, что помню точную дату, но какое-то время назад…
— Вы получите ее сегодня. Приготовьте свой крестец.
Он не видел смысла спорить, но подумывал о побеге:
— Очень хорошо.
— Унция профилактики стоит фунта лечения, — сказала доктор Догвуд.
— О, это так, это так, — согласился он пассивным, полусерьезным тоном, лишенным всякого энтузиазма.
Ему очень повезло, что его работа предусматривала медицинские льготы. Многие не имели такой удачи и не получали безжалостных уколов от врача, который избегал современного одноразового медицинского оборудования, а предпочитал утилитарные, практичные и долговечные инструменты, которые, без сомнения, будут существовать и после гибели цивилизации. Инструменты, которые, несомненно, будут раскопаны следующими разумными археологами.
Она предпочитала одну модель шприца для всех, с иглами, способными пробить даже драконью шкуру.
— Миссис Олеандр — образцовый работодатель, — заметила доктор Догвуд.
— О, да, это так. — Нат перешел в режим вежливого, пассивного ответа.
— Учащенное сердцебиение, высокий пульс, потеря контроля над зрачками и внезапное потоотделение. Нат, ты находишь меня привлекательной?
— О, очень даже. — Это была любезность, льстивое общение, и как таковое оно не считалось обманом, двуличием, обманчивой нечестностью. Доктор отвечала всем стандартным требованиям привлекательности в биологическом смысле, поскольку была самкой, единорогом и находилась в возрасте, подходящем для активного деторождения с целью продолжения рода.
Такое вероломство было недостойно; он заслужил все несчастья, которые выпали на его долю.
— Я предпочитаю преданное гнездовое поведение пони-пегасов, — нейтральным тоном сказала доктор. — На самом деле один из них ухаживает за мной прямо сейчас. Довольно интересный опыт. Он прыгает в воду, чтобы ворковать и заигрывать со мной. Очаровательные существа, пегасы. Как мы, но совсем не такие, как мы.
— О, действительно, действительно. — Он изо всех сил старался не думать о Блэк Мэйпл, и ему это не удалось.
— Пони-пегасы обладают экзотической привлекательностью, хотя они и пони. Хотя они и пони, они заметно отличаются от единорогов и земных пони. Привнесение птичьих черт и признаков радикально меняет их природу. — Почти улыбнувшись, она вздохнула. — Давайте сделаем то, что должно быть сделано, — предложила доктор. — Где я могу найти мисс Потато Блоссом?
— О, она сейчас в комнате отдыха, читает. Надо пойти и застать ее врасплох.
— Отличная идея, Нат. Мне нравится, как вы мыслите.
Татер Блоссом, как оказалось, была поглощена новой для нее книгой — подержанным экземпляром — Фундамент Семейной Дружбы. Книга лежала на столе перед ней, а карандаш свисал изо рта, чтобы она могла перелистывать страницы с помощью ухватистого ластика. У него потеплело на сердце, когда он увидел, что она читает, и делает это с таким усердием. Она охотно училась, и он был рад быть ее учителем.
Ему было неприятно, что он предает ее, но это было для ее же блага.
— Мисс Блоссом, это доктор Догвуд. — Он отошел в сторону и жестом указал на кобылу-единорога рядом с собой. — Доктор Догвуд, это моя подопечная, мисс Блоссом.
— О, бедная девочка! — Внезапным движением доктор Догвуд отпихнул Ната в сторону и бросился к пострадавшей земной пони, которая была немало напугана внезапным вниманием. — Миссис Олеандр сказала мне, что у тебя есть травмы, но это гораздо хуже, чем я предполагала!
Карандаш соскользнул с вялых губ Татер Блоссом, когда доктор начала бешеный осмотр. Нат был немало удивлен неожиданным проявлением эмоций со стороны Покеберри Догвуд, которая всегда казалась ему довольно холодной и клинической. Значит, в добром докторе и вправду есть что-то более мягкое и нежное, отчего предстоящие уколы становились еще страшнее.
Не успела книга закрыться, как доктор Догвуд сунула в нее замысловатый клочок бумаги в качестве закладки. О, она была хороша. Отличный врач, о чем свидетельствовала ее быстрота мышления. Ужасно потерять свое место в книге, а добрая, внимательная докторша как раз предотвратила такое разочарование. Она стала нравиться Нату еще больше, но он по-прежнему боялся обещанных, тревожных, предначертанных неприятностей.
Татер Блоссом послушно позволила доктору осмотреть ее, и Нат не мог не испытывать гордости. Она была послушной, не суетилась и не ерзала, не плакала и не хныкала, когда доктор тыкала и прощупывала ее. Но все изменится, и он знал это. Предвкушение было хуже, чем сам акт, и он это тоже знал. Это ожидание было пыткой.
— Констебли предупреждены? — спросила доктор.
— Это случилось в другом месте, — ответил Нат. — Ситуация была решена с применением местных традиций и обычаев и имела глубоко неудовлетворительный исход. Чем меньше об этом говорится, тем лучше.
В горле доктора послышался тоненький рык, но ее тон оставался доброжелательным:
— Все эти раны должны затянуться достаточно хорошо. Несколько рваных ран, несколько царапин и множество синяков. Земные пони — прочные существа, но как бы они ни были прочны, они все равно чувствуют боль. Бедная ты моя.
— Миссис Олеандр дала мне немного лекарства. Зебровое. Это помогло.
— Травник Джата — замечательный целитель. Мы с ним часто работаем вместе. Хотя иногда меня беспокоит его доверие к необъяснимой мистике, он добивается результатов. — Положив сумку на стол, доктор Догвуд достала аурископ и сказала: — Я собираюсь заглянуть тебе в уши, дорогая.
— Мистицизм зебр и применение ими астральных лечебных практик могли бы стать наукой, если бы они позволили нам изучать их, — заметил Нат, когда доктор заглянула в правое ухо его подопечной. — Насколько я понимаю, по причинам традиций и наследия они предпочитают хранить это как вопрос веры, а не науки. Они боятся, что, поняв это, они уничтожат то, что делает его особенным.
— М-м-м, м-м-м… — Доктор Догвуд некоторое время покачивала головой вверх-вниз в знак согласия, а затем заглянула в левое ухо Татер Блоссом.
— Есть волшебники, которые предпочитают, чтобы их искусство оставалось волшебством, а не наукой. Я никогда не пойму этого стремления сохранять тайну ради традиции. Это сбивает с толку. Глупое сопротивление логике и разуму. — Он позволил себе вежливо фыркнуть, подошел к столу и аккуратно положил карандаш на книгу, чтобы он не скатился со стола.
— Дорогая, у тебя очень грязные уши. Это меня беспокоит.
— Я держу голову под водой, что еще я могу сделать? — спросила Татер Блоссом.
— Это распространенная проблема со здоровьем среди земных пони. Вам придется либо обращаться за помощью во время купания, либо регулярно посещать ушного гигиениста. Я предлагаю партнера по купанию, так как это гораздо дешевле. Доктор на мгновение замолчала, поморщилась и завиляла хвостом.
— Я не знаю, кого спросить.
— Заведи друзей, — ответила доктор.
— Но я… — Татер Блоссом глубоко втянула воздух, задержала его на некоторое время, а затем с силой выдохнула.
— Послушайте, я понимаю, что это не так просто, как я говорю. — Доктор Догвуд сделала шаг назад, убрала аурископ и устремила свой суровый взгляд на Татер Блоссом. — Я обязана сказать вам, что нужно сделать. Вы обязаны найти средства для этого. Хорошее здоровье — это то, ради чего вы трудитесь. Если оно для вас достаточно важно, вы найдете способ.
Уши Татер Блоссом раздвинулись в стороны, но она ничего не сказала.
— Примените немного трудовой этики земных пони, и все будет как по маслу.
Сделав шаг назад, Нат устранился от происходящего. Он хотел что-то сказать, но что именно — оставалось непонятным, неизвестным. Хотя он был согласен со всем, что сказала доктор, — ее слова действительно были правдивы, — он был не согласен с тем, как она это сказала. Это беспокоило его, хотя ему и не хватало средств, чтобы выразить свою точку зрения словами. Впрочем, отвлекая добрую докторшу от ее работы, он ничего не добьется.
— Когда у вас была последняя течка? — спросила доктор.
— Почему все пони должны об этом знать? — ответила покрасневшая кобылка.
— Это показатель здоровья. Теперь доктор говорила монотонно, и она ждала.
— У меня это начинается в последние дни весны и в начале лета, — сказала Татер Блоссом, продолжая краснеть.
— Это нормально?
— Что нормально? — Уши Татер Блоссом встали дыбом, и она окинула доктора нейтральным, пустым взглядом. — Мы не говорили об этом. Разве что когда моя мама хотела накричать на меня, что я уже должна быть замужем. Я ничего не знаю о своем теле, о том, как оно работает и что делает. Всему, что мне говорили о себе, я больше не верю. Так скажите мне, что является нормальным?
Доктор Догвуд ничего не сказала, но достала из сумки тонкую бумажную брошюру и положила ее на книгу, которую читала Татер Блоссом.
— О… спасибо вам. Вы избавили меня от лишних хлопот. Я вам очень благодарна.
— Прочитайте. Перечитайте. Прочтите еще раз. Когда закончите, прочтите еще раз. Если у вас возникнут вопросы, любые, какие бы неудобные они ни были, приходите и поговорите со мной. Этот визит не будет стоить вам ничего. Будет открытый и честный разговор, без лишних подробностей… то есть если вам это нужно. Понимание того, как работает ваше тело, расширяет возможности. Нет никакой великой тайны, никакого непостижимого чуда, есть только факты и основы биологии. Будьте наделены силой..
— Точно. А моя мама всегда говорила о тайнах и чудесах. Так что, думаю, это еще одна вещь, с которой мне нужно разобраться. Отлично.
— Это трудно, но не отчаивайтесь, мисс Блоссом. Затем, совершенно неожиданно, она обратилась к Нату: — Не могли бы вы выйти на минутку, мне нужно провести один осмотр. Я не займу много времени.
— Ну что ж, — пробормотала Татер Блоссом, — сейчас я покажу свою жеребячью пушку и свою дуду.
— О… о, cкажу я. Извините, я буду за дверью, если понадоблюсь. — С этими словами Нат вышел, стараясь, чтобы новое словечко не засело в его памяти.
Вновь войдя в комнату, Нат остановился, чтобы оценить ситуацию. Мисс Блоссом выглядела нормально, так почему же он беспокоился? Еще за дверью он забеспокоился, как она отнесется к такому вторжению в ее личную жизнь — ведь никому не нравятся такие осмотры, — и с облегчением обнаружил, что она, похоже, в полном порядке.
В комнате было тепло, за стеклами окон виднелся солнечный туман. Нат знал, что его ждет, он боялся этого, но понимал, что бессилен перед неизбежным. Он заставлял себя думать о приятных вещах: о тонком льне, блестящей латуни и колючем комфорте исключительного твида. Щенки, котята, очаровательная бродяжка-грифон, которая теперь стала наследницей книжного магазина, — все это были хорошие и полезные вещи, о которых можно думать.
— Полагаю, все так, как должно быть, — сказал он несколько натянутым, но в то же время невероятно сухим голосом, лишенным каких-либо эмоций.
— Кажется, она в добром здравии, — сказала доктор Догвуд, заглядывая в сумку. — Однако ей не помешало бы быть почище.
— Чище? — Нат навострил уши.
— Я же говорила… — голос Татер Блоссом дрогнул от неловкого стыда, — мне сказали, что не стоит слишком часто прикасаться к ним, потому что это наводит на греховные мысли.
— Нелепость! — Покеберри Догвуд потеряла все следы своего профессионального поведения. — Совершенно нелепо. Абсурдно. Совершенно неразумно. Суеверия не оправдывают отсутствие гигиены.
— Я так и поняла, но не могли бы вы быть повежливее, чтобы мне не было так стыдно?
Это застало доктора врасплох, и ее настроение снова резко изменилось:
— Дорогая девочка, простите меня. Я… я не умею справляться с такими ситуациями. Меня это раздражает. Некоторое время она стояла молча, мышцы на шее вздрагивали, и, когда прошло много секунд, она прерывисто выдохнула.
Дальше произошло самое неловкое объятие, которое Нат когда-либо видел.
Две кобылы оказались как бы прижаты друг к другу: старшая прижалась к младшей, и обе пытались пережить этот странный момент. Первой сдалась Татер Блоссом, в мгновение ока превратившись из жесткой в цепкую. Этот трогательный момент близости должен был сделать предстоящий момент предательства намного хуже.
— Я благодарна, что у меня есть друг, который поможет мне разобраться в себе.
— Я помогу тебе, обещаю. Мы поговорим позже. При более благоприятных обстоятельствах. Мы разберемся во всем вместе.
— Мне бы этого хотелось.
Когда пони отстранились друг от друга, раздалось несколько фырканий, и Нат не преминул выглянуть в окно, хотя от диковинной яркости у него щипало глаза. Новая жизнь в городе означала необходимость учиться, узнавать новые пути и приспосабливаться. Он подозревал, что со временем напишет об этом не только ради науки, но и для того, чтобы распространить столь необходимую правду. Наверняка среди читателей есть и те, кто оказался в схожих обстоятельствах с мисс Блоссом. Если он будет объективен и преодолеет свои сомнения, то, возможно, сможет достучаться до других — но сначала он тщательно обсудит это со своей подопечной, прежде чем приступить к написанию.
Борьба за то, чтобы стать способным, стать нормальным — после того, как его сдерживало невежество.
Доктор Догвуд достала из сумки деревянную шкатулку — настоящее произведение искусства, украшенное множеством мелких деталей, сердечками, цветами и прочими милыми штучками, которые предпочитают женщины. Затем она достала из сумки пакет поменьше, и Нат понял, он понял, что наступил конец всех времен, конец всего сущего надвигается на него. Он глотнул, но что-то пошло не так, и то, что он надеялся проглотить, осталось у него в горле.
Он начал что-то говорить, но поплатился преждевременным разглагольствованием. Это заставило его почувствовать себя менее жеребцом, как будто он как-то уменьшился. Отец рассказывал ему, что преждевременные выступления случаются; иногда все заканчивается, не успев начаться. Иногда слова, побуждающие к мужеству, не действовали, и пони страдал от неловкого преждевременного разглагольствования. Слегка вспотев, он на мгновение поправил воротник-чокер, пока разбирался со своим тайным стыдом.
Коробка с тихим стуком опустилась на стол, и Нат напомнил себе, что у него еще есть время для изящного отступления. Он… он может чихнуть и пострадать от катастрофической слабости сфинктера. Внезапное воспоминание о том, что у него есть неотложные дела в другом месте. В этот самый момент он мог совершить какую-нибудь невероятную глупость, например, внезапно сбежать с Блэк Мэйпл — она согласилась бы без колебаний, он это точно знал. Это была небольшая, но достойная цена за поспешный, внезапный отъезд.
О чем он думал? Боже, нет, минутный дискомфорт того не стоил. Или все же стоил? Он запутался во внутренних спорах, в которых не хотел победить, но и проигрыш не казался слишком привлекательным. Победа или поражение — все равно все закончится болезненным уколом в крестец, что не слишком устраивало его в качестве условия победы и было неприемлемым условием капитуляции в случае поражения.
Когда добрая доктор открыла шкатулку, из петель раздался тихий скрип, и он увидел вспышку блестящего серебристого металла внутри. Кто-то вздрогнул — именно он вздрогнул, — и теперь доктор Догвуд впервые обратила внимание на то, что что-то не так. Когда крышка поднялась — казалось, в замедленном темпе, — добродушная, но довольная своим положением доктор повернулась, чтобы посмотреть на него, и он увидел в ее глазах холодную, клиническую жестокость.
Неужели именно это видели другие пони, когда смотрели на него?
Он был ужасающим.
— Что за тартар, это такое? — потребовала Татер Блоссом.
В этот момент он любил ее. Это была идеальная любовь, совершенная любовь, невинная, непреходящая любовь, такая, какую принцесса Кейденс хотела, чтобы все существа испытывали друг к другу. Это была объединяющая любовь, любовь, преодолевающая огромные расстояния. Такие вещи, как социальный класс, были ничтожными препятствиями для этой любви, и именно этой любви суждено было покорить мир.
— Планируете немного поработать на железной дороге, доктор?
— Не понимаю, о чем вы.
— Зачем вам хранить железнодорожный шип в коробке?
— О, не будьте так глупы. Это универсальный всевидовой шприц. Это упрощает дело.
Прижав уши, Татер Блоссом отступила, но деваться было некуда.
Открыв сумку поменьше, можно было увидеть ампулы, каждая из которых была четко обозначена легко читаемым символом, позволяющим эффективно распределять их по категориям. Пони любили свои пиктоглифы, заменявшие им письменность. Их общество зависело от знаков судьбы — его был зонтик, — и их письменность отражала это.
Одна из пиктограмм была четкой и любопытной: голова пони в профиль с висячим замком над челюстью.
На первый взгляд, это выглядело нелепо, но все же передавало состояние. Для любого разумного пони это был столбняк. Сам не зная почему, Нат понял, что предпочел бы, чтобы его лекарства и прививки были четко и правильно обозначены, но так уж сложились обстоятельства. Какая у него надежда изменить их?
— Я умру от этого…
— Глупости. Я еще не потеряла ни одного пациента. — Улыбку доктора Догвуда в лучшем случае можно было назвать тревожной.
По крайней мере, Нат так считал.
— Нет. — В отказе Татер Блоссом не было ни капли осмысленной убежденности.
— О, да ладно…
— Нет. Вы только что сказали мне, что я имею право сказать — нет.
— Не в этом случае, — сказала доктор. — Это необходимо. И для вашего здоровья. Это ваш гражданский долг. Нат, скажи ей.
Хотя горло было сжато, он нашел в себе силы заговорить:
— Это правда. Это вопрос общественного договора. Общественный долг. Мы должны терпеть этот дискомфорт ради безопасности и блага всех.
— Пожалуй, я рискну заболеть. — Забившись в угол, Татер Блоссом заметно вспотела.
Что касается Ната, то он тоже вспотел, но для успокоения прибегнул к помощи разума:
— Проблема как раз в том, что, подхватив заразную болезнь, вы станете носителем заразной инфекции, чтобы она могла развиваться, адаптироваться и, возможно, преодолевать различные виды устойчивости тех, кто вас окружает. Чтобы прививки работали, каждый пони, каждое существо должно быть привито. Это единое усилие. Даже одно больное существо представляет большую опасность для всех. Все, что нужно для распространения следующей чумы, — это подходящая возможность, идеальное стечение обстоятельств.
— Мы не можем ничего сделать с магическими недугами, но мы можем предотвратить обычные болезни, которые нас мучают. — Доктор вставила ампулу с противостолбнячным препаратом в всевидовой шприц, с удовлетворенным щелчком зафиксировала ее, а затем направила орудие плотоядного ужаса прямо на Нат. — Сначала ты. Покажи пример.
Татер Блоссом смирилась со своей участью:
— Полагаю, я справлюсь с одним уколом, если мне придется…
— О нет, глупая кобылка… Я могу зарядить только одну ампулу за раз. Требуется серия из четырнадцати уколов, а через несколько недель и того больше.
— Но у меня не такой уж большой крестец. Берегись, Нат, она идет прямо на тебя.
— Я тоже заметил, мисс Блоссом. — Комната была слишком маленькой, а всевидовой шприц — слишком дальнобойным; Нат оказался в невыгодных условиях.
— О, не будьте жеребенком. — Тонкая струйка жидкости вырвалась из металлического острия, когда доктор Догвуд шагнула вперед. — Держитесь очень спокойно… если вы не будете сдерживаться, то можно проткнуть кость…
— Мадам, ваша прикроватные манеры ужасны. — Нат почувствовал, что настало время для резких слов. Короткая, лаконичная фраза как нельзя лучше подходила для того, чтобы выразить свое недовольство сложившейся ситуацией.
— Я не вижу кроватей, — ответила доктор Догвуд.
— О, туше, я бы сказал.
— Я бы отложила свою рапиру, чтобы мы могли обсудить это, как принято у разумных пони, но это не приведет к желаемому результату.
— Добрый доктор красноречив, мисс Блоссом. Примите к сведению. Я столкнулся с достойным противником.
— Сдавайтесь, и я сделаю это быстро.
— Мадам, я безоружен. Я нахожусь в невыгодном положении. Как насчет чести, могу я спросить?
— У меня ее нет, — ответила доктор Догвуд, поднося к глазам шприц. — А теперь повернись лицом к стене, не двигайся и думай о принцессе Селестии.
— В городе все пони такие? — спросила Татер Блоссом.
— Только некоторые из нас, — ответил Нат, послушно повернувшись лицом к стене и размышляя о том, что принцесса Селестия в целом приятна.
— Я недавно делала прививку дракону, и она сказала, что ничего не почувствовала, — заметила доктор Догвуд, готовясь к процедуре.
— Мадам, вы лукавите!
— Я не лгала; дракон почти ничего не почувствовала.
— Ах, но вы пытаетесь обмануть меня такими словами, ибо я непременно почувствую… о злодейка, мать вашу так!
— Какой образцовый словарный запас. — Доктор Догвуд хихикнула, а затем добавила: — Это было не так уж плохо, не так ли?
Татер Блоссом оказалась совершенно не в состоянии сесть, и каждое ее движение, каким бы легким оно ни было, вызывало у нее шипение от боли. Нат жалел ее, но и себя тоже, хотя бы в малой степени. Его укололи всего один раз, и это было достаточно больно, чтобы он почувствовал боль. Ее же укололи многократно, в общей сложности четырнадцать раз.
Как выяснилось, Татер Блоссом владела колоритными деревенскими словечками, метафорами и вульгарным, простонародным лексиконом, который прославили писатели и поэты. На короткое время она стала мастером, а он — учеником. Обогатил ли его этот опыт? Скорее всего, но если бы он повторил что-нибудь из того, что слышал среди благородных и зажиточных дворян своего родного города, Кантерлота, у него бы снова начались приступы одышки, а то и вовсе обморок.
Она была золотой жилой для описательных метафор, связанных с блудодеянием на скотном дворе.
— Мне кажется, что стены нужно вымыть, — заметила миссис Олеандр.
Вздохнув, Нат ничего не ответил. Что касается Татер Блоссом, которая в данный момент терпела пристальный взгляд миссис Олеандр, то она, похоже, исчерпала запас слов. Когда миссис Олеандр вскинула бровь, Татер Блоссом вздрогнула, но внезапное напряжение в ее теле заставило ее зашипеть, как неожиданно вымокшую уличную кошку, которую застали врасплох, когда над ней опорожнили горшок.
— Между прочим, я не сержусь. — Дуга бровей миссис Олеандр усилилась до уровня, который Нат считал невозможным. — Но я в полном отвращении и боюсь, что эти стены больше никогда не узнают чистоты. Теперь мое заведение так же испорчено, как и притон разврата в соседнем переулке. Были сказаны вещи, которые никогда не смогут быть не сказаны. Я боюсь, что эти стены будут хранить память.
— Я даже не могу ничего сказать, потому что с тобой поступали и похуже. — Голос Татер Блоссом был как у кобылки, которую отправили спать без ужина.
— Бывало! — ответила миссис Олеандр, — И я не могу припомнить, чтобы когда-нибудь говорила такие… гадости.
— Очень жаль.
— Не сомневаюсь. — Немного расслабив брови, миссис Олеандр вздохнула. — Нат, у меня есть для тебя задание.
— И что же это может быть? — спросил он самым нейтральным тоном, на который только был способен.
— Сходи с мисс Блоссом за мороженым. Я возьму кое-что из средств на мелкие нужды. Убирайтесь отсюда и не возвращайтесь до тех пор, пока не наступит время, когда можно будет поддерживать вежливый разговор. Это место нуждается в проветривании, а это невозможно сделать, пока остается виновник этого гнусного преступления.
— А мне дадут мороженое? — осмелился спросить он.
Миссис Олеандр ответила не сразу, нет. Сузив глаза, она буравила психику Ната своим пристальным взглядом, пока наконец не пришла к решению:
— Ты веришь, что заслуживаешь мороженого? Я слышала, что вы говорили о матери доктора Догвуд.
— О, я очень не заслуживаю мороженого, но я был бы очень признателен, если бы мне его дали, несмотря на мою беспредельную грубость. В свое оправдание скажу, что я позволил одной даме проткнуть мою задницу, и она сделала это без угрозы жестокой физической расправы.
Татер Блоссом начала хихикать, но внезапное движение заставило ее зашипеть.
— Иногда, Нат, легко забыть, что ты молод.
— Прошу прощения…
— Девятнадцать, Нат.
— Очень зрелые девятнадцать. Трудно найти более респектабельного, более зрелого, более надежного девятнадцатилетнего пони.
— Иди и будь молодым, Нат. Убирайся отсюда.
— Я не люблю, когда меня осуждают за мою молодость.
Ухмыляясь, миссис Олеандр удалилась, чтобы взять немного денег на мелкие расходы.