Дожди Ванхувера

1. Изгнание из сада идеологии

В Ванхувере шел дождь. И когда поезд огибал холм, Нат услышал тихий вздох своей подопечной. Долгая поездка дала ему много времени для внутренних размышлений, но он все еще не пришел к подходящему выводу, кем она для него является. Она много плакала во время этой поездки — громкие и ужасные рыдания, которым временами, казалось, не было конца, и, будучи свидетелем ее глубоких страданий, его отношения с ней продолжали меняться.

Когда поезд тронулся в обратный путь, ведь Ванхувер был для него домом, он увидел, что идет дождь, а его спутница снова плачет. У него не было ничего, чтобы вытереть ей глаза, и единственным утешением были слова, просто слова. Бесконечный поток успокаивающих, утешающих слов, но все они казались неадекватными. Неудовлетворительными. Нет, слова не помогут. Возможно, когда они окажутся дома, можно будет найти что-то другое, чего будет достаточно.

Над головой висели огромные наковальни — кузница бурь. Когда-то пегасы боролись здесь с непогодой, но ярость штормов не утихала. Когда пегасы оказались не в силах справиться с непогодой, волшебники тоже вознесли свою магию в небо над Ванхувером — и, как и пегасы до них, потерпели поражение. От бурь нельзя было отмахнуться, заставить их исчезнуть оказалось непосильной задачей. Теперь они просто существовали, а жители Ванхувера, изрядно промокшие, занимались своими делами.

Это было начало, и обстоятельства напомнили Нату, что не все начала бывают радостными, как и истории не всегда заканчиваются на счастливой ноте. Его собственная история могла бы закончиться на несчастливой ноте, возможно, его съел бы какой-нибудь хищный зверь или убила бы дикая магия Галлопагоса. Такое случалось. Он смирился с такой возможностью. С неудовлетворительными началами и ужасными концовками он обнаружил, что ему больше нравится середина истории. История — это сэндвич, в котором хлеб составляет начало и конец, а все самое интересное находится между ними.

Его желудок заурчал.

Он позволил Татер Блоссом съесть последнюю порцию, потому что не мог вынести, чтобы она была голодной вдобавок ко всем остальным ее страданиям. Он как-нибудь вытерпит. Запах древесного дыма щекотал ему нос; это… это был запах дома. Дым горящих дров, кленовый сироп и аромат сосны. Снова оказаться дома. Пройдет совсем немного времени, и он выпьет пинту-другую. Ему нужно было сдать свои находки. Нужно найти жилье для своей подопечной.

Взяв блокнот и латунную ручку, он принялся составлять список.

— Я никогда не видела столько деревьев, — пробормотала его спутница распухшими губами.

— О, они поражают воображение, мисс Блоссом. Когда наступит осень, все клены окрасятся в огненные цвета, а сосны останутся зелеными. Пони съезжаются со всей Эквестрии, чтобы посмотреть на них. — Он сделал паузу, держа ручку над блокнотом. — И тут же уходят, потому что находят непрекращающийся дождь невыносимым. Это как в тропическом лесу. Только лес не тропический.

— А где океан?

— Судя по всему, его скрывает туман.

— Я думала, что если я вижу город, то могу увидеть и океан.

— Это внешние районы. — Нат не задумываясь бросал слова в окно. — Внешние районы находятся в нескольких километрах от самого города. Сердце города построено на утесе, и большая часть города высечена в скале. Здесь множество лестниц, лифтов и средств для подъема и спуска… за некоторые из них нужно платить. Верхний Город и Нижний Город — это два совершенно разных места. Мы с вами живем в Нижнем Городе. На острове, на самом деле. На острове Анвил. Есть еще остров Хаммер, остров Белл, остров Хорсшу, и вообще, островов много. Эти острова соединяют мосты, а с мостами приходит ужасная политика островитян.

— Я не понимаю.

— Со временем вы это сделаете, мисс Блоссом. Почти все эти мосты — платные, и многие считают их несправедливыми, потому что только земные пони и пони-единороги платят за проезд. Природные летуны могут их избегать.

— Это не кажется справедливым.

— Нет, это не так, мисс Блоссом. Но такова жизнь. Мосты дорого содержать. Из-за дождей и влаги металл ржавеет, а дерево гниет. Вы можете увидеть, как мосты разрушаются. — Он вздохнул. — Но я заболтался… Я соскучился по дому.

Выглянув в окно, Нат на мгновение представил, как его ученица видит город впереди. Районы были огромными, убогими местами бедности и порока. Не самое приятное зрелище для того, кто впервые приехал в Ванхувер, но такова была реальность. Каждый район состоял из нескольких отделений. Огромные пространства лачуг, хижин, домиков и деревянных мельниц — все это ожидало пожара.

За пределами районов находился район Стены, где раньше стояли старые городские стены, а затем можно было попасть в Верхний Город — место процветания и богатства. Здесь можно было встретить каменные здания. Величественные усадьбы, особняки, башни, и все это боролось с плесенью. Черную гниль можно было найти в каждой щели, в каждой трещине, а непрекращающиеся дожди делали почти невозможным избавиться от липкой слизи, сочащейся из-под камней.

Клиффсайд был уникальным местом и считался одним из визуальных чудес Эквестрии. Высотой чуть более трехсот метров, Клиффсайд был высечен из голубого камня. Это был отдельный город, отдельная часть, которая была частью величия Ванхувера в целом. Грифоны и пегасы называли это место своим домом, но здесь можно было встретить и других. Передвижение вверх и вниз по Клиффсайду было сложной задачей, приключением, достойным книги.

Лучшие в городе рыбу с жареной картошкой можно было найти прямо в центре Клиффсайда.

Внизу, прямо на берегу океана, располагался Нижний Город. Часть его находилась на материке, но большая часть раскинулась на архипелаге, протянувшемся на несколько километров. Нижний Город был построен в основном из кирпича, но встречались и каменные, и деревянные постройки. Повсюду стояли лодки-домики, перевернутые лодки, вытащенные на сушу и превращенные в пригодное для жилья жилье.

Когда он впервые увидел город, он был очарован им, но не знал, как к этому отнесется его ученица. Его волновало ее мнение о районах, и ему пришло в голову, что она может воспринимать их как чудо, некое великое чудо, просто из-за их огромных размеров и размаха. Он допускал, что трущобы впечатляют сами по себе, но он находил их довольно неприятными.

Эквестрия могла бы быть и получше.

— Так много первых разов случается одновременно, — сказала Татер Блоссом, пока поезд мчался по рельсам. — Я уже потеряла им всем счет. После всех этих первых раз можно подумать, что я уже стала кобылой. — Она улыбнулась, но улыбка была вынужденной, и ее напряженные мышцы челюсти дрожали. — Может быть, последний час или около того я сомневаюсь. Я чувствую себя маленькой кобылкой, как никогда. Странно, но сейчас я чувствую себя менее взрослой, чем неделю назад. Как же так? Почему я такая? Я устала и хочу спать, и я не могу спать, сидя в этих креслах, а когда я пыталась заснуть, моя голова билась об окно, а это больно, скажу я вам.

Откинув голову от окна, она зевнула.

Окно вдруг стало совсем мокрым, и по стеклу покатились бусинки воды. Нат закрыл глаза, чтобы послушать шум дождя по крыше поезда. Теперь он был дома. Может, Кантерлот и был его родным городом, но Ванхувер был домом. И всегда будет домом. Почувствовав облегчение, он позволил себе немного расслабиться. Под кончиком его ручки, словно по волшебству, появился длинный, подробный план, и последним в списке дел значилось возвращение в Кантерлот. Непосредственно перед этой записью упоминалось, что он попросит у родителей денег на поездку в Кантерлот.

С приглушенным хлопком ручка и блокнот исчезли в его потрепанном чемодане.

— Что это? — потрясенным шепотом спросила Татер Блоссом. — Это самое большое здание, которое я когда-либо видела.

Нат открыл глаза, дважды моргнул, чтобы прояснить зрение, а затем увидел то, что видела его ученица:

— Это, — сказал он, показывая копытом в окно, — лесопилка. И завод по переработке опилок. А вон там — целлюлозный завод. Весьма удивлен, что запах не проник в… о, подождите, вот он. Да, теперь я его чувствую. Ух ты, какая атака на чувства.

— Уф! — Татер Блоссом ударила обоими передними копытами по своему нежному, распухшему носу. — О Всемогущая Селестия, что это за злая вонь?

— За бумагу надо платить, мисс Блоссом. Ванхувер лидирует в мире по производству бумаги. Ах, восхитительная вонь цивилизации, когда ее производят. Бумага, мисс Блоссом. Бумага.

Когда Татер Блоссом захлебывалась рвотными массами, то же самое делали и другие пассажиры.

— Ну что ж, — сказал Нат сухим монотонным голосом, пока еще не тронутым дождем, — туристов видно с первого взгляда. Добро пожаловать в Ванхувер, мисс Блоссом.

Въезжая на станцию, поезд визжал, как десять тысяч придавленных свиней. Небо за окном было унылым, бесцветным, нейтрально-серым, с более темными и более светлыми серыми не держащимися облаками, которые не могли удержать воду. Татер Блоссом смотрела в окно, прижав уши и опустив челюсть. Несомненно, ее впечатлил вокзал с огромной крышей из меди, дерева и стекла.

Когда-то он мог быть красивым. Возможно, так оно и было, но время и погода разрушили его. Медь окрасилась в ядовито-зеленый цвет, а дерево из насыщенного теплого золота превратилось в покрытое плесенью, обветренное и выцветшее серое. Стекло, некогда чистое и прозрачное, теперь было покрыто копотью, пожелтело от серных отложений, оставленных загрязненными дождями, и стало таким грязным, что некоторые его части теперь были почти непрозрачными.

— Это длина пяти стандартных пассажирских вагонов, — сказал Нат своей подопечной, осторожно отстраняя ее от окна. — Сто метров. Он был построен к торжественному приезду принцессы Селестии, вскоре после Гражданской войны в Эквестрии. Она приехала в Ванхувер, чтобы поблагодарить город за лояльность и огромный вклад в военные действия. Ванхувер мог бы остаться нейтральным, но не сделал этого. Полагаю, это сооружение — такой же памятник тем, кто заплатил за свободу своей кровью, как и способ отметить приезд принцессы Селестии. Я не так часто об этом задумываюсь. Возможно, стоило бы.

— Здесь все такое большое, — сказала она, позволяя увести себя.

— Следующая крупная остановка — Кристальная Империя! Мы отправляемся через полчаса!

— Будьте осторожны, мисс Блоссом. Пони могут быть очень нервными. Они пихаются, толкаются и не думают о нуждах других. Я не хочу, чтобы мы разделились при высадке из поезда. Держись рядом со мной и помни, что я тебе сказал…

— Не убегать. Мистер Нат, я слишком напугана, чтобы убегать.

Он позволил себе ободряющую улыбку и сказал:

— Все будет хорошо, мисс Блоссом.

Не забыл ли он включить пленку, нуждающийся в проявке, в список дел, которые нужно сделать? Вспомнить было трудно. Неужели он стал рассеянным в столь юном и нежном возрасте? Он сунул монокль в карман и одновременно развернул Сьюзен. Дождь лил не переставая, но это был не боковой дождь, не дождь, отскакивающий от земли вверх и заставляющий мокнуть живот.

Гигантский термометр, встроенный в ножку, на которой висели огромные, непомерно большие часы, показывал температуру в одиннадцать градусов, но из-за влажного ветерка и, если принять во внимание дождь, воздух казался довольно прохладным. Мисс Блоссом понадобится верхняя одежда; он и сам нуждался в новой одежде и сетовал на свое поношенное, потрепанное состояние.

— Мистер Нат, прежде чем мы уйдем… я должна вас кое о чем попросить.

— И что же это, мисс Блоссом?

— Зачем вы это сделали?

— Что именно? Объясните.

На мгновение она растерялась, но продолжила:

— Это. Все это. Спали меня. Дали обещание Па. Зачем брать меня к себе? Я думала об этом всю поездку, и все, что я знаю, приводит меня в плохие места. Большую часть прошлой ночи, когда я не могла уснуть, я убеждала себя, что ты хочешь взять меня в жены, но ты джентельпони, а не настырный и хваткий, и ждешь, пока я приду в себя, потому что ты терпеливый тип. Меня это в основном устраивало, до сегодняшнего утра или до тех пор, пока я не начала волноваться и сомневаться.

Она сглотнула, и это прозвучало так, словно ей было трудно справиться с комком, вставшим в горле. Неуклюжим шагом она приблизилась к Нату, потом еще ближе, пока не оказалась прислоненной к нему:

— Я знаю, чего ждут и чего хотят от молодых кобыл, таких, как я. Мама рассказывала мне о сокровищах молодости. Поэтому я знаю, почему меня ценят. По крайней мере, мне казалось, что я знаю. Я думала, что смирюсь с этим. Я говорила себе, что это плата за то, что я ушла из дома. Мистер Нат, я сейчас очень переживаю.

Стоя под стеклянным навесом, закрывавшим вокзал, Нат чувствовал, как его внутренности опускаются в копыта. Он наблюдал за проходящими мимо пони, рассеянными, задумчивыми и угрюмыми. Некоторые из них были туристами. Другие казались деловыми личностями. Другие были недавно прибывшими в город, но их было почти не отличить от туристов. Как ему ответить на этот вопрос? Как бы он ни ответил, это навсегда определит дальнейшее развитие его подопечной. Она находилась в состоянии кризиса — и он сам тоже, если уж на то пошло.

Дождь отбивал ритм стаккато по стеклу над головой.

— Однажды, — начал он, — у меня была учительница, и она научила меня, что я — меч в ножнах. Отличная учительница, правда. У меня было не так много времени с ней, поскольку она была очень занята. Возможно, это мое тщеславие, но мне хотелось бы думать, что между нами существовала связь. — Подумав о потребностях своей спутницы, он подстроил положение Сьюзен так, чтобы они оба были одинаково укрыты.

Действительно, места хватало на двоих.

— Она научила меня, что, если ты меняешь исход жизни, ты меняешь мир. Ты становишься вершителем судеб. Она говорила мне, что для того, чтобы изменить судьбу, нужна смелость и что, вмешиваясь в другую жизнь, изменяя судьбу, ты меняешь исход мира. Вы должны быть хозяином своих перемен, нести за них ответственность. Довести их до конца. Вызывая изменения, вы становитесь ответственным за их результат. Любой безрассудный шалун может вызвать перемены, они могут даже произойти случайно, но тогда вы оставляете исход этих перемен на произвол судьбы. Остается бросить монетку. Моя учительница говорила, что мужественный пони сам несет ответственность за изменения, которые он производит. Это вопрос последовательности действий.

Он взглянул на свою ученицу краем глаза.

— Эти изменения могут принимать любые формы. Брак. Дружба. Ученичество. Спасение жизни другого. Наши действия, наш выбор делают нас вершителями судеб. Я принял решение быть активным, а не пассивным агентом. Я взял на себя обязательство. Для меня недостаточно просто спасти вашу жизнь или вызволить вас из ужасных обстоятельств. Я решил повлиять на долгосрочный результат. Хорошо это или плохо, но я решил довести дело до конца, чего бы мне это ни стоило.

Его уши поникли, но он не обратил на это внимания.

— Точно так же, как моя учительница решила изменить исход моей жизни. Тогда я этого не замечал, но теперь вижу очень ясно. У нее столько мужества, чтобы изменить исход стольких жизней. Моя учительница меняет судьбу мира, меняя судьбу одной жизни за раз. Измените достаточно мелочей, и произойдут большие события. Каждая жизнь — это всего лишь песчинка.

Смирившись, он замолчал, не зная, что сказать.

Некоторое время он размышлял, а потом сказал:

— Если бы я помог тебе, спас тебя, привел сюда или куда-то еще и оставил бы тебя на произвол судьбы… все могло бы быть еще хуже для тебя. Обстоятельства могли бы довести тебя до отчаяния и заставить принимать ужасные решения. Или, что еще хуже, вообще лишить тебя возможности делать выбор. Тебя может ожидать любая из ужасных судеб. Ты могла уйти из дома и обнаружить, что тебя ждет нечто гораздо худшее. Я мог бы спасти тебя от не слишком идеального будущего дома, но в итоге ввергнуть в кошмар.

Покачав головой, он сказал себе:

— Спасать других — дело рискованное.

— Полагаю, что да. Может, поэтому Всемогущая Селестия не отвечает на каждую молитву о помощи.

Он не думал об этом. Чуть повернув голову, он изучил свою ученицу и отметил ее задумчивое выражение лица. Да, она определенно любила думать. И не только это, но она дала ему повод для размышлений. Он обнаружил, что испытывает к ней любопытное чувство привязанности, почти семейной, но как-то по-другому. Как? Он не мог сказать.

Но другой.

— Я не сделаю ничего, что могло бы поставить под угрозу или как-то иначе навредить хорошему результату, на который я надеюсь, — сказал он испуганной, дрожащей пони рядом с собой. — Это вопрос последовательности. Я хочу для тебя добра. Ты — моя подопечная, а я — твой защитник. Мой священный долг — обеспечить твое выживание, заботиться о твоих нуждах и дать тебе будущее. Я дал обещание, и его нужно выполнить.

На его морде заиграла тонкая улыбка.

— А теперь, мисс Блоссом, вы готовы отправиться домой?

Океан по-прежнему скрывало бесконечное море тумана и дымки. Видимость составляла не более одного-двух кварталов. Было приятно оказаться дома, даже если он чувствовал себя не в своей тарелке в городе, который любил. Медленно, неуклонно моросил дождь, от которого все вокруг блестело. Пони толпились на тротуарах. Запруженные улицы начало затапливать, потому что водостоки снова забило мусором.

Туристы, как и положено туристам, сновали туда-сюда. Когда-то и он был туристом. Не то чтобы они много видели. На уровне тротуаров верхушки зданий были скрыты туманом. Осторожные пегасы летали над головой, нащупывая путь вдоль зданий. Слишком быстрые полеты слишком часто оказывались фатальными в этом городе.

— Экстра! Экстра! Кантерлот осаждают гигантские говорящие крысы! Принцессы объявили чрезвычайное положение в Центральной Эквестрии! Принц Блюблад заверяет общественность, что речи о призыве не было! Принц Гослинг играет с жеребятами, пока вокруг нас рушится государство!

— Тьфу, — пробормотал Нат. — Не обращайте внимания, мисс Блоссом. Все новости непригодны для печати. Черт возьми!

— Гигантские говорящие крысы? — спросила она, когда ее повели за собой.

— Сенсация, я уверен. Пока я не увижу такие вещи своими глазами, я буду сомневаться в их существовании. Кошмар, придуманный для того, чтобы поднять продажи газет, которые, похоже, снижаются. Возможно, если бы они рассказывали правду или хотя бы более правдоподобные новости, продажи газет не были бы на нуле. Тьфу! Тьфу, говорю я!

— Но что, если это правда…

— Мисс Блоссом, в лохмотья Ванхувера едва можно завернуть рыбу с картошкой фри. Будьте осторожны, мисс. Я знаю эту лужу. Она жаждет ничего не подозревающей плоти пони и обожает вкус туриста. Подойдите.

Катастрофа была едва предотвращена, так как Татер Блоссом избежала лужи, которая глотала пони.

— Холодно, мистер Нат. И мокро!

— У тебя нет подходящей верхней одежды, и нам придется это исправить, — ответил он безразличным тоном. — Не волнуйтесь, все будет улажено. А пока будьте мужественны. Держитесь поближе. Позвольте Сьюзен защитить себя.

— Помедленнее, мистер Нат, пожалуйста!

Услышав хныканье, прозвучавшее в ее голосе, он замедлил ход:

— Уже лучше?

— Немного, но все болит. Я устала. Я хочу спать. В желудке пусто.

— Мы должны упорствовать. Скоро с каждой из этих проблем мы разберемся, а пока надо двигаться дальше. Все, что у меня есть, я храню дома, мисс Блоссом.

— Мистер Нат, я не вижу дна. — Татер Блоссом заглянула через поручень, за который держалась корпусом. — Там внизу тоже нет океана. Только серость.

— Это Клиффсайд. Да, океан внизу, похоже, скрыт от глаз. — Он подставил лицо ветру и с наслаждением вдохнул прохладу, щекотавшую уши.

Спуститься вниз можно было быстро, но он не был уверен, что его подопечной это понравится. Хотя дома она не боялась находиться на вершине водонапорной башни, сейчас она изо всех сил старалась скрыть свой откровенный ужас. Может быть, потому, что она не видела дна, а только серое ничто? Его спутница слегка дрожала, но от страха или холода, он не знал.

— Прямо подо мной целый город, встроенный в скалу. Хотела бы я насладиться им еще больше. Это зрелище, достойное внимания, о котором хочется говорить, а я здесь, наверху, брюзжу из-за того, что мне нечего есть. Я всегда думала, что город располагается на земле, на ровном месте. Но это… У меня даже слов нет. Что это такое, мистер Нат?

— Вертикальное развитие, — ответил он.

Как он собирался донести до нее, что они будут лететь вниз?

— Насколько он большой? — спросила она.

— Клиффсайд? — Он на мгновение задумался. — В самом высоком месте он составляет около трехсот метров. Главный район, центральная часть Клиффсайда, имеет ширину около километра, или около того. Но есть и пригороды, которые тянутся вдоль скал на несколько километров. Для нас это кажется большим расстоянием, но пегасы и грифоны в большинстве своем могут пролететь километр в минуту без особых проблем. Так что внушительные размеры — это просто вопрос масштаба.

— Так как же нам спуститься?

— Я рад, что ты спросила. — Улыбнувшись, он кивнул. — Мы полетим.

Татер Блоссом глубоко вдохнула, ее пухлые щеки надулись, а голова затряслась из стороны в сторону. Нат наблюдал за ней и гадал, хватит ли у нее решимости. Морось перешла в легкий туман, а ветер ослабел до игривого бриза, что было как нельзя кстати. Условия были как раз подходящими для полета, но они могли измениться с потрясающей быстротой.

— У нас все будет хорошо, уверяю вас. — Он притянул ее ближе, мягко потянув за собой. — Я сделаю тебя легкой, и себя тоже, а потом с помощью Сьюзен мы поплывем вниз. Несколько заклинаний порыва удержат нас на курсе.

— Заклинания порыва? — спросила она.

— Ну, большинство единорогов используют заклинания порыва, чтобы быть драматичными, мрачными, задумчивыми и нервными, — объяснил он. — Мы используем их, чтобы распушить за спиной наши объемные плащи или заставить наши гривы развеваться, или мы используем их, чтобы погасить свечи, когда входим в помещение, чтобы оно погрузилось в драматическую темноту. Хотя я не отрицаю его драматического применения, вызывание порыва ветра имеет и практические цели.

— Мрачный? Задумчивый? Угрюмый? — Татер Блоссом моргнула.

Нат поднял копыто и сделал круговой жест:

— О, горе мне. Моя жизнь — сплошное несчастье. Пора покрасить мои копыта в черный цвет, а заодно и шерсть. Я буду называть себя Дарклайт Эбонрич и говорить о себе в третьем лице.

— Я в сильном замешательстве, — заявила Татер Блоссом.

— Побудьте в Ванхувере подольше, и все станет понятно, уверяю вас. Из-за дождя их краска линяет. — Когда его глаза сузились, его веселая ухмылка усилилась. — Бывают исключения. Например, Мистер Риддл. Но он строг, не мрачен и не задумчив. Он носит черное, потому что к его гардеробу легко подобрать аксессуары.

— Летим, мистер Нат?

— Да, мы полетим. Я рад, что ты согласна.

— Нет, я, нет, подождите, я не…

— Ты ведь хочешь перекусить, правда?

— Я не пони-пегас, — сказала она, пока каждая из ее четырех ног застыла.

— Я тоже, — ответил он. — Но мне доводилось иногда летать, и у меня это неплохо получается. По крайней мере, пегасы говорят мне, что это так, и поздравляют меня с тем, что я умный. Если они просто вежливы, то, подозреваю, когда-нибудь из-за такой доброты меня могут убить.

— Нат, я не знаю…

— О, ерунда. Хочешь провести следующий час или два, спускаясь по лестнице? Потому что они бесплатны.

Татер Блоссом нахмурилась.

— Как бы ты ни была голодна сейчас, это ничто по сравнению с тем, как ты будешь голодна после того, как мы спустимся по лестнице.

Столкнувшись с этой неприятной логикой, она захныкала.

— Примерно на полпути вниз по лестнице есть чайные и кофейни, пекарни и закусочные, всевозможные рестораны с завышенными ценами. Они оставляют окна открытыми, чтобы невероятные запахи проникали наружу, ко всем тем бедным пони, которые поднимаются и спускаются по лестнице.

— Это подло!

— Такова жизнь в городе. Выживает сильнейший.

Поражение накрыло Татер Блоссом как саван. Ее шея обвисла, уши опустились, и она закрыла не заплывший глаз. Он услышал, как она вздохнула, потом еще раз, а в третий раз — особенно драматично, как и подобает юной леди, которой пришлось пережить тяжелые обстоятельства. Он был слишком добродушен, чтобы проявлять нетерпение, но торопился домой.

Ему очень нужна была пинта пива.

— Возьми мое копыто и держись крепче. Не отпускай. Лучше всего физическая связь. Ты будешь держаться за меня, а я — за Сьюзен, и мы полетим вниз, как листья, уносимые нежным осенним ветром.

— Отлично, — сказала она, протягивая копыто. — Только помни о своем обещании Па. Если я упаду и размажусь по земле, это будет твоя вина.

— Ты можешь почувствовать легкое головокружение…

— Эти ваши шутки… — Сморщившись, она устремила на Ната суровый взгляд.

Когда он взял ее копыто в свои, она вздрогнула. Чтобы успокоить ее, он легонько сжал копыто, но, похоже, это не принесло желаемого результата. Что бы она ни чувствовала, он надеялся, что она держит это под контролем. Когда он притянул ее к себе, она практически пыхтела, и он с тревогой подумал что она в ужасе.

По крайней мере, он подозревал, что это был ужас.

Левитировав чемодан, Нат приготовился произнести несколько заклинаний…

— Захватывающе, не правда ли?

— НЕТ! — вскрикнула она.

— Ну что вы, мисс Блоссом. Посмотрите, как мягко мы опускаемся. Постарайтесь открыть глаза. Наслаждайтесь ощущениями.

— НИ ЗА ЧТО!

— Но вам не хватает достопримечательностей, мисс Блоссом. Посмотрите на красивые оконные ящики с травами и цветами.

— Я не хочу смотреть, — прохрипела она, цепляясь за его переднюю ногу.

Пролетавший мимо грифон помахал лапой, но, увы, у Ната не было возможности помахать в ответ. Однако он сердечно кивнул головой, и грифон умчался прочь. Где-то внизу загудел туманный горн, и из окна послышалась веселая музыка. Несколько туристов, воспользовавшихся платным лифтом, сфотографировали его, и он улыбнулся им своей лучшей улыбкой.

Как оказалось, одной передней ноги было недостаточно, и Татер Блоссом практически вскарабкалась на него, как на дерево, пока обе ее передние ноги не оказались на его шее, а задние обхватили переднюю ногу, за которую она уцепилась всего несколько мгновений назад. Они дрейфовали вниз, мягко покачиваясь, и он поддерживал их курс несколькими своевременными порывами. Внезапное столкновение со скалой было бы невозможным.

— Это никогда не будет нормально, — сказала она, ее голос дрожал от страха.

— Мы в полной безопасности, — ответил он ей. — Я падал на значительные расстояния без всяких травм. Честное слово, вам нечего бояться.

А потом, совершенно неожиданно, туман рассеялся, и Нат увидел океан. Он увидел дом. Голубовато-зеленый океан, острова и Нижний Город. Вид был захватывающий, и он хотел, чтобы его спутница увидела его. Он хотел, чтобы у нее был этот вид с высоты птичьего полета.

— Мисс Блоссом, откройте глаза…

— Не открою.

— Но… океан. Мы под туманом. — Когда он заговорил, то увидел, как открылся ее не заплывший глаз, и ее тело напряглось, прижавшись к его телу. — Вот он, мисс Блоссом. Океан. Он столь же прекрасен, сколь велик и опасен. Просто посмотрите на него. Видите, как он простирается до самого горизонта?

— Я вижу конец света, — прошептала она. — Там есть место, где буря встречается с водой. Кажется, что они соприкасаются. О, это так красиво, как на картинке.

Ее неглубокое дыхание сказало больше, чем могли бы сказать слова, и он был счастлив наблюдать этот момент, быть здесь с ней, разделять ее радость. Ее хватка немного ослабла, и он воспринял это как добрый знак. Возможно, со временем это станет для нее нормой. В этот момент в ней было что-то прекрасное, что-то свободное. Это была не та красота, которая вызывает влечение, а скорее та, которая заставляет пони смириться, которая заставляет его быть благодарным за все хорошее, что есть в мире.

— Он просто тянется вечно, пока не встретится с небом, — сказала она. — Как получилось, что мы оказались ниже тумана? Я не понимаю.

— Теплый воздух поднимается, — ответил он. — Тепло от воды толкает туман вверх. По крайней мере, в некоторые дни. Иногда мы и внизу погребены под туманом. Но туман поднимается, поднимается, поднимается, поднимается, и, поднимаясь вверх, он теряет воду, что и вызывает дождь. Облакам, которые приходят с океана, приходится прокладывать свой путь вверх по этому утесу, над сушей, и задерживаться из-за гор на востоке. Вот почему здесь постоянно идут дожди.

— О. — Она кивнула. — Понятно.

— Мы находимся в дождевом лесу, а твой дом, Вдовий Лес, расположен на Единорожьем Хребте. Некоторые из этих облаков проникают вглубь страны, и тогда случаются дикие бури. Но их не так много. Погода в Единорожьем Хребте строго контролируется и регулируется. Большинство погодных явлений здесь происходит по расписанию. Без вмешательства пегасов Единорожий Хребет был бы сухой равниной, а не плодородной житницей. Слишком мало воды попадает сюда через горы.

— Так… так… вот почему мы должны контролировать погоду… чтобы все росло и земля была зеленой, даже когда обычно этого не происходит. Потому что… горы… влияют на погоду? Они ее делают?

— Да, они влияют на нее. — Его ученица была слишком занята своими мыслями, чтобы ужасаться, и он был доволен. — Из-за гор и множества других факторов большая часть Единорожьего Хребта превратилась бы в сухую равнину, совершенно не пригодную для земледелия. Это была бы сухая пыльная чаша. Почти все дожди выпадают по эту сторону гор, поэтому этот регион — дождевой лес. Но вы также найдете здесь болота, трясины и топи умеренного климата. Именно поэтому я приехал сюда, чтобы пойти в университет. Я никогда не остаюсь без дела.

— Но… но… если мы изменим погоду, чтобы заставить все расти, разве это не изменит и животных? Ведь на болотах и в пустынях живут разные животные. Что мы сделали, мистер Нат?

— Мы сделали Эквестрию пригодной для жизни, — ответил он. — Контролируя землю, погоду и другие факторы окружающей среды, мы сделали мертвую землю снова зеленой. И да, наши изменения влияют на животных. К сожалению, мы только сейчас начинаем полностью понимать, что мы сделали. Экологизм и натурализм только сейчас завоевывают доверие, когда мы пытаемся понять, какие изменения мы произвели. Ванхувер — самый центр этих новых школ мысли. Мы изучаем здесь очень интересные вещи. Во всем мире нет места лучше для изучения биологии.

— Я хочу знать больше.

Услышать от нее эти слова ему было приятно.

— Смотри… там… ты видишь остров Анвил. И остров Хаммер. Остров Хорсшу находится вон там, а остров Белл — это вон то красивое место. Остров Хаммер не совсем похож на молот. Думаю, он похож на… ну, я не знаю. Длинный и тощий по всей длине, а с одного конца круглый. Как леденец.

— А вон то похоже на череп.

— И мы называем это островом черепа. Я отведу вас туда. Два — глаза — это природные углекислые источники. Что касается рта, то он является отверстием для огромной сети подземных пещер, большая часть которых затоплена. Время от времени оттуда выползают монстры.

— О. Это нехорошо.

— Конечно, это так, — ответил он. — Бывает очень интересно. Настоящее удовольствие.

— Думаю, мне лучше исследовать остров, который я назову домом. Он больше, чем я думала.

Наконец ее смертельная хватка на его шее сменилась расслабленным объятием.

— Мы скоро будем дома, — сказал он ей, пока она продолжала осматриваться.

На острове Анвил проживало около двадцати тысяч душ, плюс-минус несколько тысяч. Он был самостоятельным городом и служил спальным островом для других близлежащих островов. Университет Ванхувера занимал большую часть острова Хаммер, а все рабочие консервных заводов и фабрик по производству кормов для животных, расположенных на острове Хорсшу, называли остров Анвил своим домом.

Он жил на “роге” острова Анвил, и именно там он приземлился. Это был не жилой район, но здесь обитали различные существа, обычно со странными квартирами, как, например, его собственная. Здесь находились паромные стоянки, порт для дирижаблей, мусорный склад, где собирали отходы, чтобы потом вывезти их. В основном “рог” был местом оказания услуг, и многие считали проживание здесь нежелательным.

Переулок Каретный Ряд был таким же, каким он его оставил. Каретный дом, который он называл своим домом, был таким же, каким он его помнил. Одна из дверей гаража была открыта. Рядом с каретным домом, в том же огромном здании, находилась библиотека. И не просто библиотека, нет. Библиотека. Она служила удаленным учебным классом для университета, в ней была художественная галерея и зал экспонатов с артефактами, принадлежащими университету.

За библиотекой, на тупике в конце переулка, находился трактир Фантастический Эль Блэк Мэйпл. Отличная еда. Но тот факт, что здесь брали почасовую плату за номера и предлагали “услуги” специалистов по релаксации, несколько раздражал его. Он подумал о Блэк Мэйпл и почувствовал, как его захлестывает поток смешанных чувств. Она… эта пони… Хотя он не соглашался с ней во многих вопросах, в том числе и в том, как она вела свой бизнес, ему часто приходилось иметь дело с пьяницами и гуляками, которые слишком бурно веселились наверху.

Правило номер один: не грубить специалисту по релаксации.

Правило номер два: не грубить специалисту по релаксации.

Он испытывал противоречивые чувства от самой мысли о том, чтобы взять туда свою подопечную.

С одной стороны, ему казалось, что то, что происходит наверху, — отвратительная и мерзкая вещь. С другой стороны, эти пони имели право зарабатывать на жизнь, и Блэк Мэйпл обеспечивала их безопасность. Правила соблюдались. Безопасность каждой стороны была обеспечена. Работать на улицах было опасно. Весь город был довольно опасным, и Фантастический Эль Блэк Мэйпл был убежищем относительной безопасности. В немалой степени потому, что он сам сделал его таким. У него была репутация.

Ему не нравилось, что он оказался втянутым во все это.

Это дело копыт Блэк Мэйпл. Она втянула его в эту кашу со своими пинтами и солеными крендельками. Пинта звучала просто фантастически, но с этим придется подождать. Сначала нужно было уладить дела с миссис Олеандр и найти свободную комнату для Татер Блоссом. Конечно, миссис Олеандр захочет узнать, почему, ей нужна будет каждая деталь этой истории, и это может занять некоторое время.

Если же миссис Олеандр откажется, ему придется искать жилье для себя и своей подопечной до наступления ночи. Вызов. Жизнь — это вызов, и в основном его это устраивало. Мелкий дождь стучал по всем доступным поверхностям, включая Сьюзен. Татер Блоссом приводила себя в порядок после фантастического полета.

Нат обнаружил, что остро нуждается в пинте пива.

Сжатые губы миссис Олеандр сказали больше, чем могли бы сказать слова. Сказать, что кобыла была строгой и привередливой, — значит сильно преуменьшить. Нат изложил ей сокращенную версию всего произошедшего, а Татер Блоссом время от времени вставляла междометия или уточняла требуемые детали.

Пока что его нанимательница не сказала “да”, но не сказала и “нет”. Она стояла рядом с катафалком, который был в безупречном состоянии, как он его и оставил. Суровая пожилая вдова поправила очки, водрузила их на узкую морду, а затем обратила все свое внимание на Татер Блоссом, которая по ошибке отступила в сторону.

Миссис Олеандр двинулась вперед, как лев в саванне, и когда Татер Блоссом столкнулась с катафалком, строгая кобыла загнала испуганную малышку в угол. Татер Блоссом хныкала, но деваться было некуда — гнусный катафалк помешал ей сбежать. Неподвижно, как статуя, Нат ждал решения миссис Олеандр, каким бы оно ни было.

— Встань прямо, — рявкнула суровая кобыла. — Хватит трусить. Такое тебе не к лицу. — Ее брови нахмурились так яростно, ее пучек затрясся. — Я не могу допустить, чтобы мой сотрудник вел себя подобным образом. Это будет плохо для меня. У нас строгие стандарты, юная мисс.

— Простите, мне страшно. Я голодна. Все это в новинку. Я сильно напугана.

Выражение лица миссис Олеандр слегка смягчилось.

— Когда-то я была тобой. — Она сняла очки, и они исчезли с шипящим шорохом магии. — Мой муж, вечная ему память, спас меня от чудовищной, ужасной жизни. Очень похоже на то, что сделал для вас мистер Нат. Он… мой муж, он отдал меня в школу. Мое образование стало приоритетом номер один. Мне дали утонченность. Под его присмотром я превратилась из свиного уха в шелковый кошелек.

— Скажи мне, кобылка… ты хочешь быть умной?

— Да, мэм.

— Ты ждешь от себя чего-то лучшего?

— Да, мэм, конечно.

Старая суровая кобыла нахмурилась и выпятила нижнюю губу.

Нат не мог не заметить, что Татер Блоссом вспотела, хотя в гараже было довольно прохладно. Он позволил себе побродить взглядом и увидел стоящую на возвышении мусорную тележку. Одна ось была раздроблена и нуждалась в ремонте. Похоже, его ждало задание, и, судя по всему, нешуточное.

— Нат, ты буквально вытащил ее из грядки с овощами, не так ли?

Молча кивнув, он задержал взгляд на сломанной оси.

— Ну, скромное начало и все такое. Я была рабом алмазных собак, и могу сказать это без зазрения совести. Если я смогла стать тем, кем и чем являюсь, с такого низкого положения, то, конечно, у тебя нет оправданий. Ты сделаешь то же самое. — Миссис Олеандр поднялась во весь свой грозный рост и устремила взгляд на Татер Блоссом, которая дрожала, прислонившись к катафалку.

— Все начинается и заканчивается тяжелой работой. У меня есть работа, которую нужно сделать. — Она подняла копыто и указала на повозку, припаркованную в углу. — Это повозка библиотеки. Мистер Риддл был здесь сегодня утром и сказал, что ему нужен новый помощник…

— Миссис Олеандр, при всем уважении, я возражаю.

— Мистер Нат?

— Город опасен. — Сейчас он и сам чувствовал реальную опасность быть изгнанным. — Я дал торжественную клятву ее отцу как дворянин, что буду держать ее под своей опекой. Что она будет в безопасности.

Через несколько секунд, когда больше ничего не было сказано, он спросил:

— Что случилось с Бон Мотом? Почему он не может воспользоваться портативной библиотекой?

— Бон Мот скоро станет дедушкой. — Тон миссис Олеандр был нейтральным. — Его дочь должна родить близнецов. Он переезжает домой, чтобы помогать ей и ее мужу. Похвальный поступок, вы согласны?

Он кивнул, но все еще не был уверен в своих отношениях с работодателем.

— Мистер Риддл — волшебник недюжинного мастерства. — Миссис Олеандр отступила от трусящей кобылки, чтобы та могла немного успокоиться. — Он обеспечит безопасность вашей подопечной, мистер Нат. Она будет изучать улицы и знакомиться с городом. Смею предположить, что кое-что из образования мистера Риддла может ей пригодиться, а работа в качестве его помощника в повозке откроет перед ней другие двери. Как только лето подойдет к концу, мы сможем подумать о том, чтобы записать ее в школу.

— Верно, ведь в отсталых аграрных городах школу на лето закрывают, а не продолжают обучение круглый год. — Раздраженный, немного расстроенный. Нат позволил себе короткий вздох. — Полагаю, у нас есть немного времени до начала занятий. Значит, мисс Блоссом снимет комнату в обмен на помощь мистеру Риддлу?

— Он попросил меня поискать способную помощницу. Ей заплатят, если она проявит себя достойно. Даже если ничего не выйдет, комната останется за ней. Мистер Нат, вы выполняете работу по меньшей мере полудюжины пони. Ее комната оплачена. — Сузив глаза в щели, накрахмаленная старшая кобыла бросила косой взгляд на кобылку, оставившую пятна на зеркально-черной отделке катафалка.

— Если бы клиент вошел и увидел вас прямо сейчас, он вполне мог бы развернуться и уйти. — Лицо миссис Олеандр сморщилось от досады. — Вам нужно будет как можно дольше оставаться вне поля зрения, пока все не заживет. Кроме того, нам придется привести вас в надлежащий вид. Я посмотрю, что можно сделать. Постарайтесь не говорить слишком много, пока не перестанете казаться юной. Я говорю это не для того, чтобы показаться жестокой, кобылка. Но это бизнес. И если этот бизнес прогорит, у тебя не будет крыши над головой. Ты увидишь мою доброту наедине, только когда я помогу тебе разобраться с этим.

Татер Блоссом кивнула.

— Мистер Нат, отведите ее наверх и покажите все вокруг. Я постараюсь раздобыть несколько одеял и прочего для ее комфорта. А еще я навещу ту милую зебру, что живет в соседнем квартале, и посмотрю, нет ли у него какой-нибудь лечебной мази, которая могла бы помочь. Милосердие, если я не позабочусь о своих работниках, то кто позаботится? Уж точно не Корона. — Своенравная вдова закатила глаза и испустила усталый вздох.

— Спасибо, миссис Олеандр, — сказал Нат своему работодателю.

— Нет, мистер Нат… спасибо вам.

— Прошу прощения, но за что?

Ее жесткое выражение сохранялось еще мгновение, но затем лицо вдовы смягчилось. В уголках ее глаз появились морщинки. Ее уши стали менее жесткими:

— О, не скромничайте, лорд Нат. Может, вы и живете над гаражом и общаетесь с простолюдинами в местном пабе, но пони вы не обманете.

— Я не понимаю, о чем вы.

Одна бровь приподнялась:

— Неожиданно. Ты действительно не знаешь. — На мгновение ее губы сжались в недовольную гримасу, а потом она сказала: — Просто присмотри за кобылкой, Нат. Если бы это сделал любой другой пони… — Она не закончила фразу, только прищелкнула языком.

Как он ни старался, он не мог понять, на что она намекает. У него были догадки, но все они были какими-то неправильными, и думать о них было неприятно. Татер Блоссом снова плакала, и он должен был позаботиться об этом. Ей должно быть тяжело, но он как-нибудь справится.

— Отойди от катафалка, — сказал он Татер Блоссом. — Все эти пятна и подтеки придется затереть воском. Следуй за мной наверх, и я покажу тебе все вокруг. Затем, повернувшись к своей нанимательнице, он спросил ее о следующем: — Кто-то из пони использовал ремонтные заклинания на оси, не так ли?

— У некоторых пони нет здравого смысла. — Миссис Олеандр выплюнула эти слова с видимым отвращением. — Город хотел сэкономить, вот и выбрал более дешевую мастерскую. Теперь они в ярости из-за огромного счета за ремонт и обвиняют меня в завышении цен. Меня! В завышении цен!

— Ремонтные заклинания стоят дешево. Материалы и ручной труд стоят дорого. — Во всей известной вселенной не существовало силы, способной остановить закатывание глаз Ната. — Неужели так трудно сделать работу правильно? Мы не можем использовать магию, чтобы починить все. Заклинание ремонта действует только до поры до времени. Эта ось уже давно разрушена.

— Мистер Нат, вы же знаете, как это бывает с единорогами. Магия делает нас ленивыми.

— Миссис Олеандр… Я бы обиделся на это замечание, но из-за представленных доказательств это сделать довольно сложно. Вы должны были это подчеркнуть?

— Да. — Она кивнула. — Я просто обязана. Мы с вами придерживаемся более высоких стандартов. И мистер Риддл тоже. Мы лучше. Мы поступаем правильно. Так же, как я знаю, что вы будете правильно поступать со своей подопечной, мистер Нат. А теперь, наверх, вы оба. Прочь! Позаботьтесь о том, чтобы ваша подопечная была накормлена, мистер Нат. Мне невыносимо видеть голодного бродягу.

— Хорошо, я так и сделаю. — Он жестом указал на Татер Блоссом. — Давай. Пойдем.

Открыв дверь, он подождал, пока войдет его спутница. Когда она проходила мимо, он сказал ей:

— Раньше здесь была фабрика. Эти комнаты и весь верхний этаж предназначались для руководства. Офисная часть. Вагоны загружались, они следили за работой, и все было аккуратно и опрятно. Но все фабрики на острове были закрыты, поэтому здесь стало приятнее жить.

В комнате, как и в его собственной, не было ничего интересного. Сверху виднелись голые стропила, и не было никакой изоляции. Было слышно, как в комнате свистит ветер. В углу висел гамак; кроме гамака, в комнате больше ничего не было, кроме промышленных воспоминаний, паутины и старых, мертвых жуков.

В комнате было окно с тонким стеклом, которое создавало ощущение сквозняка. Его нужно было почистить, но только снаружи. Свет проникал сквозь доски пола под его копытами, и, стоя и слушая тихий скрип прогибающихся бревен, он испытывал острое чувство сожаления, что это все, что он мог предложить Татер Блоссом.

Она заслуживала большего.

— Все не так уж плохо, — сказала она. — Ты живешь здесь, так что все не может быть так плохо. Ведь могло быть и хуже, правда? Здесь есть стекло в окне… У меня дома такого не было. И туалеты. Еще кое-что, чего у меня не было дома. И электрический свет тоже есть.

— Мисс Блоссом, вы очень смелая. Я вас одобряю.

— У меня дома много чего было, чего здесь нет, — прошептала она. — Например, Колетт. И Па. И тетя Бич. У меня была кровать, набитая соломой, которую я очень любила, даже если иногда она была жесткой. Свежая солома была самой паршивой. Когда ты спал на ней некоторое время, она немного размягчалась.

— Я думаю, вам понравится мистер Риддл. Фиддл Риддл. Он не только волшебник, но и искусный скрипач. Ему даже не нужна скрипка, чтобы играть музыку. Он может создавать музыку с помощью вибрационного трения и телекинеза. Я не совсем уверен в его методе. Работа в библиотеке пошла бы тебе на пользу.

— Миссис Олеандр милая. Я думала, она будет злой, но на самом деле она милая. Хотя я понимаю, почему она такая строгая. По крайней мере, мне кажется, что понимаю. Она должна заботиться о репутации своего бизнеса.

— Да. — Нат наблюдал, как Татер Блоссом отправилась исследовать гамак. — Это репутация ее мужа. Он был довольно известной фигурой в обществе. Его очень любили и уважали. У него были невозможные стандарты… и пони… общество… все, правда, все они следят за миссис Олеандр и ждут ошибки. Чтобы она оступилась. Она не хотела продавать бизнес, видите ли. Ее мужа любили, но эта собственность была желанной. Поэтому, когда она взялась за дело, то сделала это вместе с другими, отчаянно желающими заполучить этот бизнес себе. Это престижное место, желанный участок недвижимости, и поэтому ей приходится поддерживать безупречные стандарты. Это сложно.

— Похоже на то.

— У меня такое чувство, что, управляя этим местом, она сохраняет память о муже. И это не может не беспокоить ее. Тем более, когда рядом мистер Риддл.

— А?

— Они с Мистером Риддлом любят друг друга. Все пони это знают. Но миссис Олеандр все еще горюет. А мистер Риддл слишком правильный, чтобы делать что-то еще, кроме как быть добрым и терпеливым. Время от времени она приглашает его на чай, а он в ответ показывает ей новые экспонаты, которые появляются в библиотеке. Это очень мило, правда.

Наклонив голову набок, Татер Блоссом ткнула копытом в свой гамак.

— Прими душ, — предложил он, хотя это было больше, чем просто предложение. Ему и самому требовалось привести себя в порядок. — А потом пойдем и перекусим. Здесь нет ни кухни, ни кладовки, так что большую часть еды мы будем приносить с собой. Как мне сказали, это делает нас современными городскими жителями. Совсем не так, как в Кантерлоте, где я звонил в колокольчик и сообщал служанке, что нуждаюсь в пропитании.

— Ты оставил все это, — недоверчиво сказала она, — ради этого?

— Да. — Он изобразил свою самую убедительную улыбку и выставил ее на всеобщее обозрение.

— Ну, если ты можешь это сделать, то, полагаю, и я смогу.

— Вот это настрой, мисс Блоссом. Дай невзгодам отпор. Будь бесстрашной. Но не самоуверенной. Мы достойные, деликатные натуры. Задиристость нам не к лицу. А теперь идите в душ, а я распакую вещи. Твоя книга — желанный гость на моей книжной полке, где она может составить компанию остальным.

— Спасибо, Нат.

— Не стоит об этом.

— Нет, правда… спасибо… за все. Я не разочарую ни тебя, ни миссис Олеандр, клянусь.

Кивнув, Нат отступил от двери и отправился распаковывать вещи.

2. И в овощную корзину греха

Дворец. Дождь обрушился на дворец. Его подопечная называла так это огромное здание, в котором находились библиотека и каретный дом. Конечно, его подопечная никогда не видели дворца, и у нее были лишь скудные описания. Кирпичное здание начиналось как фабрика, но если правильно прищуриться и наклонить голову то в одну, то в другую сторону, Нат тоже мог разглядеть дворец. Но только если руководствоваться словесными описаниями.

Посреди всего этого возвышалась башня, колокольня. Когда-то, давным-давно, в колокол звонили, чтобы объявить о пересменке. Теперь она служила обсерваторией для библиотеки, и там можно было найти несколько телескопов. Сооружение, некогда открытое для стихий, теперь имело окна, ставни и было по-настоящему уютным местом. Увы, колокол давно исчез, и Нат не знал о его судьбе. Возможно, его переплавили на металлолом.

С новыми силами Нат осмотрелся вокруг. Трактир Фантастический Эль и Трактир Блэк Мэйпл занимал вторую половину “подковы”, окружавшей переулок Каретный Ряд. Одни только эти здания были больше всех во Вдовьем Лесу вместе взятых. Огромности этих строений с лихвой хватало, чтобы поглотить все, что Татер Блоссом знала, когда росла.

У Нат появился проблеск понимания, к которому он не был готов.

Он всегда воспринимал эти строения как нечто само собой разумеющееся. По меркам Кантерлота они были уродливыми, отвратительными. Грубыми. Большие и коробчатые, с жесткими краями и острыми углами. Эти места никогда не строились с эстетической точки зрения, а с практической, утилитарной. Если по меркам Ната они были бельмом на глазу, то для Татер Блоссом они были просто дворцом.

В растворе между кирпичами была плесень. Некоторые кирпичи немного раскрошились. В некоторых местах стена была повреждена, и вместо нее были добавлены новые, другие кирпичи. Видны лишайники и мох. На узких полосах грязи между кирпичными стенами и мощеной дорогой росли крепкие грибы, редкая трава и сорняки.

— Мы собирались поесть, мистер Нат.

В голосе его спутницы звучало больше, чем просто недовольство.

— О, да. Конечно. Простите меня. Вы упомянули, что он похож на дворец.

— А потом вы застыли на месте и устремились взглядом ввысь. Если бы не зонтик, тебе в глаз могла бы накакать птица. Или пегас со злыми намерениями.

О, он знал пегаса со злыми намерениями; Татер Блоссом как раз собиралась пойти и встретиться с ней. Она была еще влажной после душа и, учитывая погоду, вряд ли успела бы высохнуть, пока не оказалась у массивного камина в трактире Фантастический Эль Блэк Мэйпл. Но идти туда означало столкнуться с Блэк Мэйпл, а к этому Нат был совершенно не готов.

— Идемте, мисс Блоссом, нам пора.

Когда дверь открылась, в лицо Нату ударило интенсивное тепло. Кожа натянулась, глаза немного заслезились, а потом он уловил запах, который можно было назвать только домашним. Жареный картофель. Чесночные соленые крендельки. Похлебка из моллюсков. Немного горьковато-сладкий аромат эля. Уголь, горящий в камине. Горячая древесина, которую нельзя было описать точно, но можно было узнать по запаху.

Единственное, что здесь не приветствовалось, — это холод.

Татер Блоссом застыла в дверном проеме, и он протащил ее внутрь и закрыл за ней дверь. Мгновение спустя она прижалась к нему, и он почувствовал, как она дрожит. Его глазам потребовалось мгновение, чтобы привыкнуть к свету. Здесь было тускло и немного дымно, и сразу же воцарилась тишина, которая одновременно насторожила и обеспокоила Ната.

— Ну что, Наттер?

— Приветствую вас, мистер Истон. Как идет торговля рыбой?

— Не могу пожаловаться. Весьма.

— Рад слышать, мистер Истон. — Нат поднял свой закрытый зонтик в знак приветствия. Услышав, как его спутница пробормотала что-то о грифонах, он подождал и прислушался, готовый при необходимости успокоить ее.

Его глаза обшаривали комнату, пытаясь понять, не изменилось ли что-нибудь, не стоит ли что-нибудь не на своем месте. На фотографии принцессы Селестии, висевшей над каминной полкой, красовались усы и баранья шевелюра — совсем не в ее стиле. Картину придется почистить, а если он найдет виновного, то поговорит с ним наедине.

Не было никаких признаков…

О. Вот она. В дверном проеме за баром. Увидев ее, он испытал необычное, любопытное чувство отвращения, омерзения и облегчения. Его чувства к ней были довольно сложными, и он боялся, что разобраться в них окажется невозможно. Она была черной, как мокрая сажа, с гривой и хвостом, похожими на завитки пенистого кленового сиропа, взбитого в облака. Он смотрел на нее, она смотрела на него, и он почувствовал искру, живой уголек, который запульсировал в его внутренностях, и в тот момент он пожелал никогда не встречать ее.

Она была именно такой кобылой.

— Когда мои пустоты неожиданно увлажнились, я поняла, что ты вернулся. Я почувствовала сок и поняла, что мне нужен кран.

— Мисс Мэйпл…

— Кто твоя подруга, Натти?

— Мисс Мэйпл, мы можем…

— У нее деревянные ноги! — воскликнула Татер Блоссом, когда из-за барной стойки вышла блестящая от сажи кобыла с внезапно увлажнившимися пустотами.

— Мисс Блоссом, не могли бы вы…

— Деревянные ноги! Что случилось? Почему у вас деревянные ноги? — Татер Блоссом поспешила вперед, пока Нат не успел ее остановить, и направилась к пегаске с двумя деревянными ногами.

Несколько завсегдатаев начали хихикать в свои напитки. Нат, почти кипя, сохранял спокойствие. Эта встреча была неминуема. Неизбежной. Он почти надеялся, что Мэйпл и его подопечная не поладят, но жизнь слишком сильно ненавидела его, чтобы допустить такую удачу. Все его эмоции, все его разочарование, все, что он чувствовал, вырвалось наружу в виде мягкого, вежливого вздоха покорного стоицизма.

— Ну, однажды я доставляла несколько бутылок на другие острова и летела над глубинами. Знаешь, как мама говорит тебе, что нельзя делать что-то, потому что это опасно и ты можешь пострадать? — Блэк Мэйпл с с безумными глазами ждала ответа.

И, конечно же, Татер Блоссом его дала:

— Конечно, знаю. Моя ма говорила мне о разных вещах, которые я не должна делать, и я уже делаю некоторые из них. Я приехала в большой город и теперь нахожусь в доме шлюх.

Когда Блэк Мэйпл рассмеялась, Нат был уверен, что от него пахнет азерглином, а может, рожью. Нат тут же пожалел, что попытался деликатно объяснить Татер Блоссом, что это за таверна. Он так старался изложить все в вежливых, цивилизованных выражениях, и все было напрасно. Хуже того, эти двое, похоже, нравились друг другу, и это было ужасно, просто ужасно.

Его жизнь вполне могла закончиться.

— Ну, моя мама говорила мне никогда не летать низко над глубинами. Но я все равно это делала, потому что я такая девушка. Я люблю кататься по поверхности воды, а над глубинами вода такая спокойная и безмятежная. Когда мои копыта проходят по поверхности, она рассыпается бриллиантовыми брызгами. Это было то, что я любила.

— И что же случилось?

— Случилась касатка. Большой кит-убийца. Он вынырнул из глубины без предупреждения, просто несколько пузырьков, которые я не заметила, пока не стало слишком поздно, и КУСЬ! Мои передние ноги попадают ему прямо в глотку! Я уверена, что он хотел укусить меня и утащить под воду, но он укусил слишком сильно, и мои ноги были отрублены! Я чуть не рухнула в воду, но мне удалось спастись, и я улетела. Но на должной высоте, потому что я только что усвоила урок. Теперь у меня деревянные ноги впереди. И я использую их, чтобы бить Ната по ногам.

— Это правда, она так делает, — сказал он, приближаясь.

— Обычно, когда он долго рассуждает.

Замолчав, он уставился на Блэк Мэйпл.

— Это просто ужасно. — Татер Блоссом была явно в ужасе. — Мне так жаль, что это случилось.

— Эх, я буду жить. А теперь. Я рассказала тебе историю, теперь будет справедливо дать тебе шанс объяснить, почему ты с моим Натом.

— О, я не знала…

— Мы не пара, — вмешался он.

— Заткнись, Нат, или это будут твои голени. — Блэк Мэйпл наклонилась поближе к Татер Блоссом и оглядела кобылку с ног до головы. Она понюхала раз, потом два, а затем с улыбкой придвинулась чуть ближе. — Нат не воспользовался твоим источником сока, так что ты будешь жить.

Лицо Татер Блоссом приобрело очень багровый оттенок.

— Мисс Мэйпл, я с удовольствием объясню вам все, что произошло. Моя подопечная голодна, да и я, по правде говоря, тоже. Это было довольно трудное время, и… мои голени! Черт возьми, зачем ты это делаешь, кобыла? — Оскалив зубы, он принялся теребить передние ноги, пытаясь облегчить боль. — Вульгарная развратница!

Откинув назад голову, Блэк Мэйпл разразилась хохотом, обхватив крыльями шею Татер Блоссом. После короткого объятия она сказала молодой кобылке:

— Иди, присядь. Я принесу еду и напитки. Ты должна рассказать мне историю, но это должны быть вы, мисс. Если Нат расскажет ее, мы останемся здесь на всю ночь.

— Я бы хотела выпить воды.

— О. — Помня о том, что его голени подвергаются смертельной опасности, Нат отступил в сторону, разговаривая с Татер Блоссом. — Напоминаю. Ты никогда не должна пить воду, которая льется из крана здесь.

— Почему? — спросила Татер Блоссом.

— Потому что если ты это сделаешь, у тебя будут взрывоопасные брызги, вот почему. Питьевая вода — дорогая роскошь, милая. Пиво и вино — дешевые. Брожение убивает бактерии и микробы в воде. — Обхватив шею кобылки крылом, Блэк Мэйпл еще раз нежно сжала ее. — Я принесу вам немного мягкого шипучего сидра, чтобы вы не захмелели, мисс.

— Спасибо, мисс Мэйпл. Вы очень заботливы.

— Садись, Нат. Мне не терпится услышать эту историю.

Он кивнул и почувствовал странную зависть, когда Блэк Мэйпл отвела крыло от Татер Блоссом. Все его худшие опасения оправдались: похоже, они понравились друг другу. Как бы ужасно это ни было, он почувствовал облегчение, этого нельзя было отрицать. Если кто и мог помочь Татер Блоссом адаптироваться после всего, что произошло, так это Блэк Мэйпл.

Все хорошее, что когда-то было у Блэк Мэйпл, теперь улетучилось. Нат ел свою похлебку почти молча, почти ничего не говоря. На другом конце стола Татер Блоссом поглощала очередную тарелку жареного картофеля и не проявляла никаких признаков замедления. Он гордился своей ученицей: она отлично справилась с рассказом, даже с теми его частями, которые были для нее наиболее болезненными.

Пегас рядом с Татер Блоссом теперь был разъяренной грозовой тучей, извергавшей мерзкие, закладывающие уши ругательства, словно молнии. Блэк Мэйпл была страстной кобылой, которая почти не умела себя контролировать. Если бы она была там, единственным исходом было бы насилие. В этом он был уверен.

Облизывая ложку, он понял, насколько ему не нравится отсутствие у нее самоконтроля.

Она делала все, что ей взбредет в голову, под влиянием момента, не задумываясь о последствиях. Удивительно, что она вообще приучена к горшку. Она много пила, чесалась на публике, имела вульгарные манеры и обладала отвратительным чувством юмора. Он смотрел, как она глотает ржаное виски, и ничего не мог с собой поделать: было в ней что-то такое, что его заинтриговало.

— Нат… Нат… Нат…

— В чем дело, мисс Мэйпл?

— Да что с тобой такое, Нат?

— Простите, мисс Мэйпл, я не понимаю, что вы…

— Ты словоохотливый ублюдок!

— Уверяю вас, мое происхождение не подлежит сомнению!

— Ты дремучий, словоохотливый ублюдок… как ты мог?

— Как я мог что? Поясни, кобыла. Ты обвиняешь меня в многословии, но это ты терпишь неудачу в правильном применении элементарных коммуникаций!

Она смотрела на него поверх своего стакана с виски, и он видел в ее глазах гром.

— Посмотри на нее, Нат. Только посмотри на этот синяк. Это не обычный синяк под глазом, это должно быть ушиб кости. У меня бывали такие синяки, и то, что она встала и передвигается, меня удивляет. Я бы на ее месте лежала в постели и рыдала. Я была бы слишком слаба, чтобы ходить. У нее повсюду синяки. У нее разбита губа, и я не понимаю, как она ест острую картошку. А ты… ты…

— А что насчет меня? — потребовал Нат.

— Почему не посыпались головы? — крикнула Блэк Мэйпл.

— Потому что и так уже достаточно насилия, — совершенно спокойно ответил он. — Последнее, что ей нужно, — это смотреть, как я уничтожаю ее семью и всех пони, которых она когда-либо знала или любила. Подумайте о том, что вы говорите, мисс Мэйпл. Неужели вы хотите, чтобы она получила такую травму?

— Да! — огрызнулась Блэк Мэйпл. — Травма или нет, но она должна знать, что в мире есть справедливость, ты, безрассудный негодяй! Тебе не нужно было никого убивать… может, просто вырезать слово “позор” на лице ее матери или что-то в этом роде. Не знаю. Все лучше, чем ничего! Прояви хоть немного чувств, черт тебя дери!

Раздался громкий стук, от которого голова пошла кругом: Блэк Мэйпл опустила свои деревянные передние ноги на стол и облокотилась на них. Он сидел и смотрел, как ее лицо искажается от ярости, кривится, гримасничает, хмурится — все цвета ужасной радуги бессильной ярости. В этот момент Нат был уверен, что на ее лбу можно жарить яичницу, а уши должны гореть.

— Ты сказала, что Нат твой.

Настроение Блэк Мэйпл изменилось с быстротой хлыста:

— Так и есть. Не заблуждайтся. Я пометила его. А значит, он мой.

Спорить было бессмысленно: она просто вернулась бы к своему состоянию ярости. Вместо этого он съел еще порцию похлебки из моллюсков, нацепив на себя самое пассивно-агрессивное выражение неодобрения. То, что он не реагирует, сводит ее с ума, и он обнаружил, что иногда ему это даже нравится. Если он будет сохранять спокойствие, то вскоре она окажется на грани.

— Ну, я его подопечная, наверное, так что же получается, мы с вами?

— Лучшие подружки, — без колебаний ответила Блэк Мэйпл.

Стук ложки Ната в миске был почти таким же громким, как и его фырканье.

— Я помогу тебя привести в порядок, и ты станешь красивой. Но не в развратном смысле. Миссис Олеандр завязала бы хвост узлом. Я научу тебя женским штучкам, потому что уверена, что дома всем этим пренебрегали. Знаешь, это мой шанс показать Нату, что я могу быть заботливой, любящей, внимательной. И может быть, он одумается, кто знает.

— Сомнительно, если не сказать больше…

— Заткнись, Натти! Ты одумаешься!

Наблюдать за тем, как она ерзает на стуле, было почти так же приятно, как пить приготовленный ею эль. Черный кленовый эль. Сладкий. Дымный. Утешение в кружке. Он потянулся, поднял кружку, приветствуя и выпил сам. Она все еще корчилась. Она даже не заметила этого благодарного жеста. Прищурившись, он наклонился, чтобы изучить ее, и достал из кармана монокль. О, она не корчилась, не совсем. Точнее, она корчилась, но снова шевелила культями в своих протезах.

— Мисс Мэйпл, вам нужна помощь? — Когда он заговорил, она прижала уши.

— Мне нужно, чтобы вы постучали в мою ловушку для сока.

Все ее обычное ворчание и буйство теперь отсутствовало. Нат был уверен, что ей нужна его помощь, но сексуальные намеки и извращения были ее единственными способом справиться с ситуацией. Как бы сильно он ее ни ненавидел, еще больше он ненавидел то, как она страдает. Опрокинув кружку, он сделал еще один глоток, некоторое время наслаждался сладковато-дымным ароматом, а потом вдруг растерялся. Как он оказался с этими кобылами? Ну, одна была не совсем кобыла, но и не совсем кобылка. Как же он жил? Он отставил кружку, облизал губы и попытался понять, как он оказался в такой ситуации.

Негромким голосом он спросил:

— Тебе нужно, чтобы я снова наложил лекарство на твои культи? Перевязать?

В ответ Блэк Мэйпл насмешливо повторила его слова пронзительным, носовым воем:

— Тебе нужно, чтобы я снова наложил лекарство на твои культи? Перевязать? — Она фыркнула и пренебрежительно махнула крылом. — Ты вообще слушаешь, что говоришь? Ты мог бы спросить, не нужна ли мне помощь, или даже нужна ли мне помощь по личному делу. Но вы должны вытащить это ...

— Точно так же, как ты делаешь прямо сейчас? — спросил он.

— Да чтоб ты сдох, придурок.

— Ты невыносима, когда тебя ранят…

— А ты… ты просто невыносим. И все тут!

Татер Блоссом с пухлыми от жареной картошки щеками наблюдала за обменом колкостями.

— Мои культи немного сыроваты. — Блэк Мэйпл опустила глаза на стол. — Я слишком много времени провела на копытах. Тебя не было, Нат… и я больше никому не доверяю заботиться обо мне. Я не могу показаться слабой. Она шептала, и шепот этот был хриплым и слабым, как сухие листья, пронесенные по заваленному мусором переулку. — Я должна выглядеть достаточно сильной, чтобы справиться с этим. Ты же знаешь, как это бывает.

— Конечно, знаю, — сказал он с мягким терпением.

— Я не понимаю. — Татер Блоссом заговорила с полным ртом своего тезки.

— Мы поговорим наедине, мисс Блоссом.

— Ужин за счет заведения. — Блэк Мэйпл улыбнулась земной пони, сидящей рядом с ней. — Ты рассказала мне хорошую историю, и я думаю, это мило, что Нат делает. Он отличный парень, знаешь? Он действительно такой. С ним ты будешь в безопасности, милая. Тебе не о чем беспокоиться, потому что он мой, и он это знает. Отрицание делает это правдой, знаешь ли.

— Спасибо, мисс Мэйпл.

— Зови меня Блэки, милая. — Протянув крыло, она обвила им шею Татер Блоссом. — Держись рядом с ним, когда будешь гулять, слышишь? У нас тут бегает маньяк, и банды, и молодые кобылки, такие же, как ты, постоянно пропадают. Это эпидемия. Когда пропавших кобылок находят, они обычно плавают лицом вниз в воде или их выбрасывает на берег. Поверь мне, дорогая, я потеряла ноги, потому что не послушалась маму. Ты будешь мудрой, если послушаешь меня.

Когда Татер Блоссом повернула голову и посмотрела на него, Нат кивнул. Все, что сказала Блэк Мэйпл, было правдой, а он еще не успел ничего сказать по этому поводу. Однако его подопечная, похоже, восприняла это нормально, и он восхищался ее храбростью. Татер Блоссом обладала удивительной стойкостью.

— Видишь, вот чем я здесь занимаюсь, милая. — Блэк Мэйпл притянула Татер Блоссом чуть ближе и прижалась губами к уху кобылки. — Я обеспечиваю безопасность других. Может быть, я всего лишь низкопробная мадам, но я обеспечиваю безопасность своих работников. Здесь бандиты не могут причинить им вреда. Вот почему я должна выглядеть крутой. У меня есть репутация, которую я должна поддерживать. Я не могу проявлять слабость. Я должна заботиться о своих работниках, потому что никто другой этого не сделает. Они шлюхи, но все равно имеют ценность.

— А кто заботится о тебе? — спросила Татер Блоссом, ее ухо дрожало.

— Нат. Если ты еще не видела, то скоро увидишь. Милая, есть что-то такое в том, чтобы предоставить другому существу безопасность. Каждое существо заслуживает этого, но так мало её имеет. Вот богатые пони в Верхнем Городе, у них есть частная охрана, которая охраняет их особняки. И констебли, они проводят там больше времени, чем здесь. А мы с Натом обеспечиваем безопасность. Это то, чем мы занимаемся. Здесь это редкая и ценная вещь, и мне грустно, что ты об этом узнаешь.

В камине что-то затрещало, и из него вылетел поток углей.

— Это действительно то, что нас с мисс Мэйпл объединяет. Мы оба понимаем, как дорого обходится обеспечение безопасности других. Это, пожалуй, единственное, что нас объединяет, и, вполне возможно, единственная причина, по которой я вообще терплю ее присутствие.

— Нат, я даже не собираюсь смеяться над тобой за то, что ты говоришь как претенциозный болван после этих слов. Это было мило с твоей стороны.

Закатив глаза, он отхлебнул эля, а затем слизнул пену с губ.

— Хочешь отвезти меня наверх и взлохматить? — спросила Блэк Мэйпл.

— Милосердная Селестия, нет. Мисс Мэйпл, вы — моя касатка, и я избегаю глубин ваших вод.

Ее глаза сузились:

— Засранец. Вот засранец.

— Может, дело в тебе, — кротко и услужливо сказала Татер Блоссом. — Он хорошо ко мне относится.

На мгновение Нат забеспокоился, что Блэк Мэйпл рассердится — возможно, даже придет в ярость. В течение нескольких секунд на ее лице не было ни малейшего выражения, оно было совершенно пустым. Но потом она рассмеялась. Это перешло в хихиканье, затем снова в смех, и, притянув Татер Блоссом к себе, черная пегаска захихикала.

Нату пришло в голову, что он не понимает ни кобыл, ни пони в целом.

— Добро пожаловать в мой будуар, — сказала Блэк Мэйпл, размахивая крыльями. — Когда-нибудь я заманю сюда Нат и буду толочь в своей ложбинке ореховое масло. А пока я довольствуюсь тем, что мне намажут культи.

Когда он проходил через дверной проем, Нат вздрогнул от отвращения.

Татер Блоссом застыла посреди комнаты, потрясенная. Ее глаза были широко раскрыты, а взгляд метался от одного предмета к другому. Наблюдая за ней, Нат задумался о том, насколько впечатляюще все это было и как мало внимания он на это обращал. То, что когда-то было чудесным, теперь стало для него практически обоями, просто чем-то, что было, но не замечалось. Визуальный беспорядок.

— Что это такое? — спросила Татер Блоссом.

— Э-э, кое-что из этого — сложные математические вычисления, некоторые каракули — мои заметки о разведении дрожжей, кое-что из этого беспорядка — изменения и поправки к рецептам эля, а вот это, вон там, — она указала вытянутыми маховыми перьями, — … список всех грязных, непристойных вещей, которые я собираюсь сделать с Натом, когда он наконец придет в себя и уложит меня в постель.

И снова Нат вздрогнул от сильного отвращения.

— А где же кровать? — спросила фермерская кобылка.

— О, мисс Мэйпл спит в шкафу, как похоливая и весьма развратная чайная чашка.

— Ты получишь свое, Нат, — пренебрежительно сказала Блэк Мэйпл. — У нас будут кобылки, и все они будут похожи на меня.

В третий раз Нат содрогнулся от отвращения.

— Ты умная, — сказала Татер Блоссом кобыле-пегасу, сидевшей в розовом бархатном кресле.

— Немного. — Блэк Мэйпл откинулась на спинку кресла, улыбнулась и посмотрела на Татер Блоссом полуоткрытыми глазами. — Может быть, умнее многих. И всему училась сама. После того как я потеряла ноги, я не могла бегать и играть. Мне было примерно столько же, сколько тебе, когда это случилось. Пришлось перестать быть кобылкой и быстро повзрослеть. Много инфекций. Я все время болела. Поскольку я не могла играть на улице, я пряталась в своем гнезде и училась. Какой у меня был выбор? С отнятыми передними ногами мне пришлось использовать свой мозг, чтобы заработать на жизнь.

Наклонив голову назад, Татер Блоссом изучала витражный абажур, свисавший с потолка. Наконец Нат отошел от двери и подошел к Блэк Мэйпл, которая сидела в своем бархатном кресле насыщенного розового цвета, словно принцесса на троне. Она с трудом справлялась с ремнями, которые обхватывали ее тело и удерживали ноги на месте. Это было сложно, как и сама мисс Мэйпл, и она была не из тех, кто просит о помощи. Спать с протезами было еще хуже, ведь ее культям нужно было дышать.

— Могу я взглянуть на вашу кровать? — Татер Блоссом изо всех сил старалась выглядеть милой, когда спрашивала.

— Конечно. Просто потяни дверь на себя.

Татер Блоссом открыла дверь гнездового ящика, и кобылка просунула голову внутрь. Нат услышал ее вздох, и, как бы ему ни хотелось улыбнуться, он не хотел, чтобы мисс Мэйпл подумала, что он получает удовольствие. Это… было бы катастрофой. Если бы у нее возникла неверная мысль.

— Здесь все греховно красное!

— О, она — сокровище, — шепнула Блэк Мэйпл Нату, указывая крылом на кобылку, исследующую гнездо.

Преданный своему делу, он принялся расстегивать все ремни и пряжки, удерживающие ноги Блэк Мэйпл на месте. Он не совсем понимал, зачем они ей. Они были архаичными. Тяжелые. Практически антиквариат. Каждая нога была сделана из дерева и латуни, что было так же модно, как и стильно, но это делало их тяжелыми. Громоздкими. Они утяжеляли ее переднюю часть тела и мешали полету. По крайней мере, в них она могла ходить, но такой ценой. Они причиняли ей боль, а если она носила их слишком долго, то они до крови натирали ее обрубки.

— Мисс Мэйпл, — начал он, приготовившись к предстоящей перепалке. — У вас в подчинении единороги. Конечно, вы могли бы попросить о помощи. Почему вы позволяете этому происходить?

— Если они узнают, что я не могу позаботиться о себе, они подумают, что я не могу позаботиться о них, Нат. Мы это уже проходили. Это вопрос восприятия, уверенности и доверия. Я — задиристая бордельная мадам, которой косатка отгрызла передние ноги в поисках вкусной пегасьей закуски, и я жила, чтобы хвастаться этим при каждом удобном случае. Это образ, Нат. Мощный образ, в который верят другие. Реклама, которая обошлась мне в ногу и ногу. Это слишком дорого, чтобы так рисковать.

Он хотел сказать ей, насколько ошибочна ее логика, но мисс Мэйпл не поддавалась на логические доводы. Если она смогла пережить косаток, то сможет пережить и любую логику, которой он ее побьет. Пока он пытался измотать ее доводами, она просто сидела и хлопала ресницами, как сейчас, в этот самый момент.

Ее глаза были цвета бледного эля.

Дверь гнездового ящика закрылась с тихим скрипом, и Нат слишком поздно понял, что Татер Блоссом забралась внутрь. Только он собрался что-то сказать, как почувствовал мягкое прикосновение перьев и услышал, как Блэк Мэйпл сказала:

— Оставь ее, Нат. Пускай поспит, бедняжка. Там чисто. Если тебе действительно нужно знать, я соблюдаю целибат.

— Ты… — прошептал он про себя, — … ты соблюдаешь целибат? Невозможно.

Ее ответ был неожиданным; тихим, мягким голосом она ответила:

— Нет, это правда. Я стала такой с тех пор, как… ну, примерно через неделю после того, как мы с тобой познакомились.

— Простите, если я сомневаюсь, мисс.

— Нет, это правда, Нат. Видишь ли, когда ты наконец придешь в себя, а ты придешь, я собираюсь разорвать тебя пополам. Я хочу быть в напряжении и наготове, Нат.

Тихонько хмыкнув, он расстегнул последний ремешок, перекинул его через ее шею и, мягко потянув, одновременно стянул обе передние ноги. Когда он это сделал, то услышал вздох облегчения от мисс Мейпл и дал ей возможность насладиться моментом, прежде чем сам получше рассмотрел ее бедные израненные культи. Когда он осмелился посмотреть ей в глаза, то увидел, что в них блестят слезы. Обе ноги были поставлены на пол в углу. Если мисс Мэйпл и не хотела стоять в углу, то хотя бы часть ее могла.

Разозлившись на нее, он подумал о том, чтобы прочитать ей нотацию, но не был уверен, что из этого выйдет толк. Вместо этого он сосредоточился на ее гнезде. Татер Блоссом, вероятно, уже спала. Он позавидовал ей. Ей, несомненно, сейчас было уютно на невероятно плюшевой кровати, в маленьком темном шкафу, отгороженном от всего мира.

— Подуй на них, пожалуйста? Они такие горячие… Я буду вести себя хорошо, обещаю. Хотя бы несколько минут. Пока не перестанет жечь.

Нат нахмурил брови, оставив на лбу глубокие борозды, и повиновался. Это была глупая, до крайности нелепая вещь, но она приносила ей утешение. Она утверждала, что это помогает охладить их после трения, вызванного ее деревянными ногами. Когда он дул, она извивалась, ерзала и крутилась в кресле, как будто теряя сознание от оргазма.

Именно так… именно так она себя и вела.

Пони-пегасы были невероятно чувственными существами, и он не был уверен, что сможет их выносить. Все участки серого вещества, обычно предназначенные для контроля над импульсами, были перепрофилированы на функции, связанные с полетом. В данный момент она высунула язык и размахивала обеими своими культями, когда он дул на них, и при этом на лице ее было выражение сильного экстаза.

Его очень беспокоило, что такое простое действие с его стороны может доставить ей столько радости. Все это было нелогично. Непоследовательно. Он страдал от недостатка смысла и чувствительности. Когда он уловил запах чего-то неприятного, то не позволил себе никакой внешней реакции. Он надеялся, что у нее нет еще одной инфекции. Его не было всего несколько дней… нескольких дней было достаточно, чтобы вызвать это.

Какая-то часть его души хотела стукнуть ее по голове ее же деревянной ногой.

— Ты принимала душ с ногами, не так ли? Или выходила под дождь?

— И то, и другое, — пыхтела она, пока ее культи покачивались вверх-вниз. — В ликерном шкафу есть экспериментальная ржаная водка. Я пробовала легкие экстракты опиума и несколько более сильные экстракты конопли. Я пытаюсь сделать анальгетик без особых побочных эффектов, кроме выпивки. Я могу справляться с выпивкой. А вот с болью не очень. Мне больно, Нат.

— Полагаю, ты хочешь, чтобы я налил тебе стакан? — спросил он.

— Иначе зачем бы я об этом заговорила? — ответила она.

Мысленно потянувшись, он открыл богато украшенный деревянный шкаф и взял бутылку с надписью — Формула 477. Ни одна другая бутылка не была помечена как экспериментальная, так что это должна была быть именно она. Затем он взял не один, а два бокала и аккуратно налил в них напиток. Не упустив случая нанести удар во время спарринга, он улыбнулся ей, держа бокал на расстоянии недосягаемости.

— Хочешь чашку-непроливайку, чтобы не расплескать?

— Засранец, — прошептала она. — Просто подожди. Ты получишь свое.

Водка… была довольно сухой. Пряная, немного жесткая, с нюансами, которых так не хватало кукурузному виски, он обнаружил, что ему очень нравится ржанка Блэк Мэйпл. Во втором глотке он почувствовал кленовые нотки, словно призрак кленового сиропа проник в его напиток. Когда она не вела себя как развратная дразнилка, мисс Клен была блестящим алхимиком, химиком и пивоваром.

— А ты довольно щегольски выглядишь, стоя в своем твидовом жилете и пробуя мою ржанку. — Она с благодарностью приняла бокал и с удивительной ловкостью поднесла его своими летными перьями. — Я смотрю на лучшие вещи в жизни, Нат… а ты достаточно хорош для моих плебейских вкусов.

— О, я скажу. Я польщен.

— Да. Вот так. Так и делай. Говори так. Это смазывает мои булочки, Нат, и оставляет меня скользким между южным каньонами.

Пока что он игнорировал ее, делая еще один глоток ржанки.

— Нат, что ты делаешь с этой девушкой? — спросила Блэк Мэйпл таким тоном, какого Нат никогда раньше от нее не слышал.

— Понятия не имею, — прямо ответил он. — Меня заставили принести клятву дворянина. Пони, чья вера подверглась сомнению, нуждался в чем-то, во что можно было бы поверить. Что еще мне оставалось делать? Уйти? Ничего не делать? Как там говорится в идиоме? Что для того, чтобы зло восторжествовало…

— Сексуальные жеребцы, которые носят твид, должны стоять в стороне и ничего не делать?

Одна бровь напряглась, как каменная арка, и он ответил:

— Да.

— Что ж, я горжусь тобой, Нат.

— Правда? — Его жесткая бровь немного расслабилась. — Ну, спасибо, наверное.

— Нет, ты не понимаешь, ты, носящий твид, неискренний, слишком вежливый осел.

Он подождал; возможно, она была права.

— Многие из моих девушек-работниц родом из таких же мест, как это. У некоторых из них тоже были спасатели. Благородные джентлькольты, которые прилетали, спасали их, а потом трахались с ними при первой же возможности. Многие из этих девушек чувствовали себя обязанными. Как будто они не могли сказать — нет. Поэтому они терпели. Я не собираюсь говорить ничего плохого о своих девушках, но Татер слишком чертовски умна, чтобы оказаться в таком месте. Ей здесь не место. Вместо счастливого траха, она станет несчастной историей. Не дай ей оказаться здесь, Нат. Как бы заманчиво это ни было, не злоупотребляй ее доверием. Понимаешь, если бы это был любой другой пони, кроме тебя, Нат, я бы забеспокоилась… она ведь милая маленькая земная пони. Но после того, как ты наотрез отказал мне, я решила, что она должна быть в целости и сохранности.

— Мисс Мэйпл, мне кажется, это самое доброе, что вы мне когда-либо говорили

— Не будь придурком. Не сейчас. Никогда. Это слишком серьезно, Нат.

— Ну что ж, хорошо. — Он отпил еще глоток ржанки, наслаждаясь приятным теплом.

— Когда ты говоришь вот так, без эмоций, без страсти, я не могу понять, неискренний ты болтун или нет. Я никогда не знаю, когда ты искренен со мной. Твои ответы настолько безвкусны и неразборчивы, что я не могу понять, что ты на самом деле говоришь. Татер будет трудно понять, что ты чувствуешь по поводу чего-либо.

Это заставило его задуматься, и брови сошлись клином над глазами.

— Да, это привлекло твое внимание, не так ли, болван.

Он сдержал раздраженный ответ.

— Некоторые маленькие кобылки, — начала Блэк Мэйпл тихим певучим голосом, — … не нуждаются во внимании. Они уходят и занимаются своими делами. Они ни секунды не страдают, не нуждаясь в чужом мнении. А вот другие маленькие кобылки — это проект. Они отчаянно хотят одобрения. Нуждаются в нем. Жаждут его. Они готовы на все, чтобы получить его. Некоторые из них становятся моделями, киноактрисами, певицами — кем угодно, лишь бы получить похвалу и обожание, которых они так отчаянно жаждут. Другие… другие становятся шлюхами.

Она одним глотком выпила содержимое своего бокала, а затем с гримасой посмотрела на Ната.

Без всякой просьбы он наполнил ее бокал, и они посмотрели друг на друга. Вот почему он так ценил ее общество. Ему не нравился ее язык, совсем нет, или ее грубые выражения, но он ценил ее проницательность. Она знала пони. Пони были для нее как книги. Эта нецензурная, пьяная, извращенная бордельная мадам читала пони. Читательница существ. С ним только что поделились целыми томами понимания, а ведь не прошло и часа с момента входа в эту комнату.

— Я не понимаю, Нат. Ты возьмешь ее к себе, но не поселишься со мной. Мне немного обидно, вот я и обижаюсь.

— У нас с тобой все сложно, — сказал он, ненавидя себя за то, что произнес это вслух.

— О… о… о боги… ладно, я завладела твоим вниманием. Мило. Я буду хорошей кобылкой следующие несколько минут, если ты продолжишь рассуждать в том же духе. Расскажи мне, как у нас все сложно. Поговори со мной о нас.

Он допил свой стакан и налил еще один, одновременно просматривая какой-то список покупок:

— У меня есть планы, как ты знаешь. На будущее. При первой же возможности я уеду.

— Да, на острова.

— Галлопагосские.

— Да, туда. — Она подняла свой бокал. — За несбыточные мечты, Нат. Финансирование экспедиции обойдется в миллионы бит. Многое можно успеть сделать за то время, пока ты не улетишь.

— Возможно, — ответил он. — Но… привязанности. Мисс Блоссом через несколько лет станет совершеннолетней, и если ее хорошо подготовить, она справится сама. От других привязанностей труднее избавиться. Остепениться. Завести семью…

— Это совсем не сложно, Нат.

— Объясни. В кои-то веки ты привлекла мое внимание. Наверное, ржанка заговорила.

— Ты даешь мне то, что я хочу. Столько, сколько я могу вынести. Ты даешь мне так много, что я больше не могу. Так много, что я лопаюсь. Оставляешь меня в постоянном состоянии беременности. Никогда не оставляй меня в покое. Ты трахаешь меня, когда я меньше всего этого ожидаю, или когда я не смотрю, и никогда не даешь мне шанса прийти в себя. Я уверена, что после дюжины или около того жеребят, когда у меня не будет ни минуты покоя, я буду счастлива отправить тебя на эти проклятые острова, только чтобы я могла получить блаженную минуту покоя и отдохнуть от своего измученного чрева.

— Это не смешно.

— Я не шучу.

— Ты… ты не смешная.

Она подняла бокал и посмотрела на золотистую жидкость в нем:

— Мы оба можем получить от жизни то, что хотим. Ты можешь получить свои острова. Я не стану тебя удерживать. Я слишком уважаю мечты пони, обладающих способностями. Как бы ни были важны твои мечты — а они очень важны, никогда не забывай о них, — ничто не мешает тебе иметь несколько маленьких мечтаний на пути. Поживи немного. Отдайся страсти. Отпусти, Нат.

Что-то в ее словах потрясло его, но он никогда бы не признался в этом.

— Я хочу дойти до того момента, когда у меня будет жеребенок и я устало скажу себе: “О нет, только не это. Этого не может быть”. Понимаешь, мне нужны вещи, которые пробудят мои страсти и заставят меня что-то почувствовать. Я хочу устать от всего этого, пресытиться, стать раздражительной… и тогда, когда наступит облегчение, оно будет ошеломляющим. Я хочу быть поглощена и побеждена.

— Ты злишься.

— А ты… ты настолько анально заторможенный, что тебя пришлось приучать к горшку, угрожая мечом. Я хочу увидеть, как тебя отпустит, Нат. Я хочу увидеть, как все твои стены рушатся. Ты… ты участвовал в массовых беспорядках, не дрогнув. Я видела, как ты сражался с морским чудовищем, даже не вспотев. Все это твое спокойствие неестественно, Нат. Я хочу, чтобы ты был счастлив… но я также хочу, чтобы ты злился. Мне было бы приятно видеть, что ты что-то чувствуешь, а я хочу быть той, кто заставляет тебя это чувствовать. И не ошибись, Нат. Каким-то образом я найду способ залезть тебе под кожу, и ты что-то почувствуешь. Будь то Тартар или потоп, но однажды я увижу, что твой тонкий контроль ослабнет. Думаю, это случится, когда я отдам тебе на ноги нашего первого жеребенка. Думаю, в этот день ты сломаешься.

Он растерялся, не находя слов.

— Не заставляй меня драться грязно, Нат.

Пора было сменить тему:

— Позвольте мне взглянуть на вас, мисс Мейпл.

— Возможно, даже в тот день, когда ты отправишься на эти острова. — Ее лицо ожесточилось, а глаза стали жесткими. — Известно, что прощание с семьей может сломить жеребца.

Полностью отключив свои эмоции, Нат пассивно стоял в ожидании, пока он сможет осмотреть Блэк Мэйпл. Она смотрела на него сверху вниз, а он на нее снизу вверх, и, когда она вздохнула, он понял, что она знает о своем поражении. По крайней мере, на данный момент. Позже они снова померятся силами, ведь именно так они и поступали. Его защита была слишком совершенной, а ее нападение — слишком сильным.

Они так и остались в тупике, по крайней мере, на данный момент и в ближайшем будущем.

3. Политика эксплуатации

Дождь стучал по окну, как бы вежливо приглашая войти внутрь. Слушая дождь, Нат некоторое время рассматривал свою работу над культями Блэк Мэйпл. Обе ноги были ампутированы по самый локоть, оставив короткие стержни для крепления протезов. Тщательная чистка, немного жирной лекарственной мази, несколько мягких повязок, чтобы прикрыть нежные, потертые места, и все снова было в порядке. По крайней мере, настолько, насколько это было возможно в данных обстоятельствах.

— Еще не стемнело, — сказал он тихим шепотом, помня о своей спящей подопечной.

— Уходишь? — спросила Блэк Мэйпл.

— Я думал об этом. — Он придвинулся к окну, чтобы наблюдать за дождем. — Мне нужно в университет. Но я не хочу будить мисс Блоссом.

— Здесь она будет в безопасности, ты же знаешь.

— Я дал слово, мисс Мейпл. Как дворянин.

В ответе Блэк Мэйпл не было ни капли сарказма:

— Знаешь, никто не костерит дворян так, как ты, Нат. Есть ненависть к себе подобным, а есть… ну… то, что ты делаешь.

— Ненависть к себе подобным. — Он сохранял нейтральный тон, глядя сквозь монокль на струйки дождя на стекле. — Ты считаешь, что это мои мотивы?

— На самом деле я ненавижу себе подобных, — призналась Блэк Мэйпл тихим, горловым шепотом, голосом бордельной мадам, подходящим для знойных предложений и частных признаний. — Я потеряла ноги, и это было достаточно плохо. Но не только потеря ног, нет. Это повлияло на мою способность летать. Меня называли глупой, дурой и безрассудной. То, что от меня осталось, было меньше, чем целый пегас. Я больше не была совершенным летающим существом. Опасность для других.

— Блэк Мэйпл, мне действительно очень жаль.

— Спасибо. — Ее голос, все еще шепот, изменил тон. — Потеря ног стала моим концом как пегаса. Это почти так же плохо, как потерять крыло. Но то, как я потеряла ноги… и это, как говорят все пони, можно было полностью предотвратить. Они говорят так, будто я заслужила потерю ног. Как будто я сама просила, чтобы это случилось. Шлюхи хотят, чтобы их изнасиловали, а маленькие пегасы, летающие над глубинами, хотят, чтобы их ноги откусили касатки. Я была глупым жеребенком. Что я вообще знала?

Пол и комната загрохотали от грома, который был ощутим, но не слышен. От него вода на окне пошла зигзагами, и Нат заметил, как вибрация изменила направление движения воды вниз. Через секунду или около того раздался еще более тихий гром, и, возможно, ему показалось, но он мог поклясться, что услышал вдалеке слабый звук, похожий на гул. В буфете звенели бокалы, на стенах дребезжали картины.

— Дворянам есть за что ответить, — сказал Нат, когда тишина стала невыносимой. — Было дано много обещаний. Лишь немногие были сдержаны. Я родился в невероятном привилегированном положении. Мое рождение — это выигрыш в лотерею. Единственное, что во мне есть особенного, — это то, что мне посчастливилось родиться у правильных родителей.

— Не знаю, Нат. Не все пони сшиты из одной ткани. Я вижу ткани всех видов, Нат. Грубый хлопок, шерсть и гладкий шелк.

— Я не ткань, я единорог.

— Нат, ты твид. Ткань, которая ужасно вышла из моды, которую никто не любит, но несколько отчаянных приверженцев поддерживают страсть к ней. Почему? Никто не знает.

Ему потребовались все его усилия, чтобы не улыбнуться, и он не осмелился повернуться и посмотреть на мисс Мейпл. Такой поступок стал бы для него гибельным. Иногда у нее бывали удивительные обороты речи, и она могла быть такой остроумной. Но бывали и такие моменты, когда она была такой вульгарной, такой грубой, такой бесцеремонной. Она нравилась ему в ее нынешнем настроении, но ее настроения менялись с внезапностью урагана.

— Однажды к нам прибывает этот надутый, заносчивый единорог. Он студент, только что поступил в университет, и этот единорог излучает стиль. Не светский стиль, но стиль. Он приходит в нашу обыденную жизнь, и у него есть стандарты. Он ожидает самого лучшего, и, что еще хуже, он ожидает, что все пони вокруг него будут самыми лучшими. Вскоре весь этот проклятый район становится на двадцать процентов более чванливым. Некоторые из нас даже едят с салфетками. Это почему-то вдохновляет нас быть лучшими пони. Как ты думаешь, Нат, почему?

— О, я не имею ни малейшего представления, — ответил он без колебаний.

— Неважно, что ты выиграл в лотерею, как ты выразился. Некоторые пони рождаются благородными, и дело не в родословной. Просто посмотри на миссис Олеандр. Скажи мне, что она не дворянка. А еще есть ты, Нат. Не ошибись, ты родился дворянином, и родился у благородных родителей. Видишь, вот в чем разница. Разве ты можешь доверить калеке-пегасу присматривать за твоей подопечной, пока она спит? Рано или поздно, Нат, тебе придется ее оставить. У тебя будут занятия, или лекции, или работа, или еще что-то, и тебе придется довериться кому-то из пони.

— Я подозреваю, что ее отец, Гикори, будет очень расстроен, если узнает, где спит его дочь. Я чувствую себя виноватым, мисс Мэйпл. — На мгновение он подумал о том, чтобы налить себе еще стакан ржанки, но потом передумал. Хотя он знал, что ему рады, ему не хотелось злоупотреблять гостеприимством мисс Мэйпл.

Она откинулась на спинку своего кресла из розового бархата, покрытого мелкими блестящими черными волосками. Он услышал, как она вздохнула, и посмотрел на ее призрачное отражение в оконном стекле. На секунду она показалась ему красивой, даже желанной, но этот миг был мимолетным. Он быстро пришел в себя и привел в порядок все свои чувства.

— Я не буду отсутствовать слишком долго. По крайней мере, я надеюсь на это. Ты справишься без ног?

Она надулась раз, потом два и показала язык, после чего сказала:

— Я буду в порядке. Ненадолго. Вообще-то я планировала поспать. Вздремнуть было бы неплохо. Иди, Нат. Закрой за собой дверь. Все будет хорошо. Формула четыре-семьдесят семь, похоже, дает желаемый эффект, но в следующей партии я, пожалуй, обойдусь без маковых экстрактов.

— Тогда я пойду. Мисс Мэйпл, чего бы это ни стоило, я доверяю тебе свою подопечную. — Он сделал паузу и понял, что хотел бы сказать больше, но слова казались слишком опасными. Мисс Мэйпл явно находилась под влиянием; она изрядно выпила. Она была не беспомощна, но уязвима.

В хорошем подпитии Блэк Мэйпл была самым опасным существом, какое только знал Нат.

Значительно похолодало, и теперь на острова Нижнего Города опускался туман. Над головой, за туманом, небо было не серым и не голубым, а каким-то промежуточным оттенком. Из переполненных водосточных труб лились журчащие потоки воды, на каждой стене блестели капельки влаги.

Посреди дорожки чайки вели ожесточенную борьбу за тушку крысы.

Промокший грифон зажигал газовые фонари, сдерживающие темноту. Ласковая улыбка высветила лучшие черты лица Ната, и он поспешил подойти, чтобы поздороваться. Он знал этого грифона, и какое-то время они работали вместе, выполняя разные поручения.

— Здорово, Эразм, как поживаешь? — сказал он. — Рано зажигаешь свет?

Грифон сделал паузу в работе, чтобы ответить:

— Надвигается буря, мистер Нат. Давление падает. Чувствуете? Температура падает. До полуночи будет шторм.

— О… беспокойство. — Похоже, первая ночь его подопечной в городе будет незабываемой, и Нат почувствовал, что его охватывает беспокойство.

— Бедняги, живущие на пристани, обеспечат сегодня рыбу горячей едой, — заметил Эразм. — Ожидайте наводнений. Приливы и отливы. Утром на улицах будет полный бардак.

— Будьте осторожны, Эразм.

— И вам того же, мистер Нат.

— Просто Нат, если можно. Мистер Нат звучит так глупо.

— Занимайтесь своими делами, мистер Нат. У нас есть час или два, прежде чем ситуация станет интересной. После этого все только ухудшится. Я должен закончить, чтобы вернуться на маяк.

— Поздравляю с получением работы, Эразм. Мне пора идти.

— До встречи, мистер Нат.

Когда-то, в недалеком прошлом, биологический факультет Университета Ванхувера был консервным заводом и огромной паровой фабрикой, где промышленные машины работали в любое время дня и ночи. Это не было красивым учебным заведением — более того, это было невероятное зрелище, — но внешность обманчива. Лучшего места для изучения биологии не было во всей Эквестрии.

Похоже, в кампусе полным ходом шла подготовка к буре. Ставни были закрыты, вещи, оставленные наверху, закреплены, привязаны и накрыты брезентом. Кафедральный цеппелин собирались отстыковать, чтобы он мог подняться над бурей, где ему ничего не угрожает. Над морскими бассейнами, которые представляли собой хрупкие экспериментальные экосистемы, были натянуты брезентовые чехлы. На пристани были закреплены многочисленные лодки и плавсредства факультета.

Большинство студентов уехали на летние каникулы. Летом предлагались дополнительные зачеты, а также курсы повышения квалификации, но не многие студенты ими воспользовались. Лишь избранные пользовались всем, что предлагалось, и Нат был одним из них. Многие уезжали не на каникулы, а в поисках заработка.

Как раз когда ветер сменил направление, Нат нырнул в оранжерейное крыло, которое, так уж случилось, было соединено с административными помещениями. Переход занял некоторое время, так как в теплицах было довольно тепло и влажно. Температура держалась около двадцати шести градусов, а воздух нагревался за счет химического компостирования.

Среди зелени витала отвратительная вонь.

Певчая орхидея пела, несомненно, надеясь приманить певчую птицу, чтобы полакомиться. Нат подумал, не кормили ли орхидею в последнее время, но не мог этого знать. Это был не его отдел и не его обязанности. Хотя время от времени он изучал некоторые из здешних растений. Он прошел мимо икающих гортензий. Почему они икают? Какую функцию это может выполнять? Это было большой загадкой. Но они икали, а иногда, по неизвестным причинам, вызывали икоту у других.

Каждое растение в этой оранжерее издавало какие-то звуки.

Серебристая водоросль чихнула с большим хрипом и послала в его сторону облако пыльцы. Не обращая внимания на наглые сексуальные замашки растения, Нат двинулся между рядами, протискиваясь сквозь листья и ветви, чтобы добраться до выхода в другом конце. Триллиумы трещали, поя в гармонии друг с другом, что было просто восхитительно, ведь у них нет слуховых органов. Одна из триллиумов была маленькой дивой, и ее голос выделялся на фоне остальных.

Выпендрежница, подумал он про себя.

— Мама? Мама!

Он обошел это растение стороной, когда раздались крики:

— Папа! Папа! — Незабудка умела заманивать пони и других разумных существ. Он был слишком волевым, чтобы поддаваться на уловки, но другие попадали под влияние этого хищного растения. Пыльца этого растения пользовалась большим спросом у алхимиков, которые делали из нее мощные сонные шашки и другие снадобья. Хирурги иногда использовали ее для усыпления пациентов.

— Папа, нет! Не оставляй меня, папа!

— Отвали! — сказал Нат, отходя на безопасное расстояние.

У незабудок не было прямых способов причинить реальный вред, но спящие пони и другие существа были отличной пищей для проходящих мимо бродячих хищников. Кровь, как и гниющие туши, служили отличным удобрением. Многие из этих растений питались разлагающимися трупами, что и послужило причиной появления особого, очень вонючего компоста.

Нат с радостью прошел через дверь и попал в следующую оранжерею.

— Это довольно гнусная история, — сказал Стерлинг Нот, попыхивая трубкой. — И вправду, юный Нат. Седой единорог с серебристым отливом откинулся в своем мягком кресле, поднял рюмку с бренди, кашлянул, немного прочистил горло, но пить не стал. Бренди оставалось наготове.

На массивном столе в кабинете лежали образцы всех видов, в том числе и от Ната. Рулоны пленки, некоторые из его учебных журналов и другие вещи были разбросаны и оставлены в беспорядке после беглого осмотра Стерлингом Нотом. Сьюзен стояла у ревущего огня, как молчаливый часовой, ожидая ответа.

— Тролли, говоришь. Выдают себя за безобидные овощи.

— Несомненно.

— Милосердные аликорны, во что превращается мир? — Грузные щеки Стерлинга дрогнули, и он наконец позволил себе сделать глоток бренди. — Тролли и так достаточно плохи. Но выдавать себя за овощи… что дальше? И эти мимики, выдающие себя за книги в архивах. Ты завоевываешь репутацию, Нат.

— Может, и так, но я наблюдатель. А не причина.

— О, действительно. — Согретый бренди, Стерлинг Нот удовлетворенно попыхивал своей трубкой, и ни разу его пристальный взгляд не отрывался от Ната. — Вы привезли экземпляр из этого забытого аликорнами захолустья.

Это заставило Ната задуматься:

— Прошу прощения, но я не помню, чтобы добывал тролля и возвращался с ним.

— К черту троллей. Кстати, что вы порекомендуете по этому поводу? Вы не упомянули об этом.

— Полноценную экспедицию. Хорошо профинансированная. Большая. Как можно больше студентов. Безопасность в цифрах, знаете ли. — Нат отпил глоток черного кофе, на мгновение задумался, а затем добавил: — Нам нужно знать, как они размножаются. Я предвижу возможность их применения в сельском хозяйстве. Мы должны организовать совместную экспедицию с другим учебным заведением, где есть отделение сельскохозяйственных наук. У меня еще есть идеи. У них большой потенциал.

— О, я совершенно согласен. Хорошая идея, Нат. Совместное предприятие с другим учебным заведением.

— Геологи могли бы быть полезны, — предположил Нат. — Мы не знаем, как овощные тролли влияют на почву.

— Я свяжусь с профессором Мод Пай телеграммой. Потрясающая идея. Но я подозреваю, что в твоих мотивах может быть злой умысел, Нат.

— Я не понимаю, о чем вы. — Он спрятал морду за кружкой с дымящимся кофе и больше не мог смотреть профессору в глаза. — Уверяю вас, мои намерения добрые.

— О, брехня, Нат. Ты хочешь, чтобы этот бастион невежества заполонили ученые. Ты не в себе, Нат. Ты не в себе с тех пор, как вошел в мой кабинет. С каких пор ты пьешь черный кофе? Ты не в себе, мой мальчик.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, профессор Нот.

Ворча, Стерлинг Нот швырнул недопитую рюмку бренди в камин, который вспыхнул ярким пламенем:

— Почувствуй что-нибудь, черт возьми! — Его грузные щеки снова затряслись, а уши покраснели. — Забудь о троллях. Меня больше интересует живой экземпляр.

Внезапно Нату не понравилось, куда он клонит.

— Ты привел пони из замкнутого сообщества в большой город, Нат. — Стерлинг Нот налил себе еще одну рюмку бренди, а затем налил вторую и Нату. — Открылась замечательная возможность.

— Я не стану использовать свою подопечную для безрассудных экспериментов. Забудьте об этом.

В ответ Стерлинг Нот помахал своей курительной трубкой:

— Нет, нет, ничего подобного. Это было бы варварством. Мы не грабители могил, Нат. Мы пони науки. Твоя подопечная — прекрасная возможность изучить социальную эволюцию. Я хочу, чтобы ты вел записи. Собирай данные. Ты будешь наблюдать за каждым ее действием, каждым взаимодействием и документировать ее прогресс и интеграцию в современное общество.

— Профессор, я не уверен, что это относится к моей специализации…

— Ты все равно сделаешь это, Нат. Эти данные слишком ценны, чтобы от них отказываться. Это научная золотая жила. Ты умеешь пассивно наблюдать лучше всех пони, которых я знаю. По какой-то причине ты сливаешься с фоном. Делай подробные заметки в той манере, в которой ты это делаешь, с равными долями наблюдения и догадок. Не жалей деталей. Документируй все. Делай, как я говорю.

— Но я…

— Никаких но, — хмыкнул Стерлинг Нот. — Я использовал свое доброе имя, чтобы тебя приняли сюда. Я открыл для тебя двери, Нат. Неважно, какое у тебя прошлое, о котором я теперь знаю. В тебе я увидел безграничный потенциал. Так что делай, как я говорю.

— Но я предвзято отношусь…

— Оставь это.

— Как бы это ни казалось, я эмоционально вовлечен во все это. У меня есть чувства. Моя способность быть объективным под угрозой. Любые факты, которые я представлю, будут искажены…

— Какая разница? — прорычал Стерлинг Нот. — Никого это не волнует, Нат! При всей твоей вере в науку, никакой чистоты не существует. Это миф. Через целую жизнь тебя не станет. Ты умрешь. Но твои данные будут жить. Их будут разбирать, перебирать, снова разбирать и бесконечно обсуждать. Не сборщик определяет чистоту данных, а время и совершенствование. По мере того как все это будет упорядочиваться, будут появляться новые понимания. В конечном итоге разбор может оказаться более важным, чем сами данные.

Нат замолчал, потягивая кофе и обдумывая только что сказанное.

— Наука — это то, что мы оставляем после себя другим, Нат. — Стерлинг Нот теперь говорил мягко и спокойно. — Ты молод. Я стар. Ты этого не знаешь, но я пытаюсь помочь тебе оставить после себя наследие. Пусть детали решаются в спорах. Другие будут бесконечно спорить о твоей предвзятости и эмоциональной вовлеченности. Это тоже данные. У тебя редкий дар к деталям, Нат. Это проявляется в твоих записях, рисунках и в том, как ты взаимодействуешь с миром. Ты оставишь после себя сокровищницу информации, и бесчисленное множество пони смогут воспользоваться ею. Через поколение или два можно будет получить совершенно новое понимание. Наша работа — собирать, Нат. Мы собираем и храним, чтобы будущие поколения могли преуспеть.

От черного кофе у Ната сжалось горло, и он с трудом сдержал гримасу. В этом было что-то еще, что-то недосказанное, что-то утаенное. Еще один глоток кофе заставил его опустить кружку на стол, и он поднял графин с бренди. Да, Стерлинг Нот что-то утаивал. Что-то важное.

— Ну что ж, — мягко сказал он, — с альтруизмом мы разобрались. А какие еще мотивы могут здесь действовать?

Стерлинг Нот несколько раз прочистил горло, кашлянул, пыхнул трубкой и переместился в кресле:

— Нат… ты в курсе научных обзоров в газетах?

— В общем, я избегаю газет, — был его прямой ответ.

— Что ж… — Старый профессор откашлялся, немного прохрипел и отпил бренди, когда ему уже не грозило удушье. — Многие из наших лучших и умнейших также ведут записи. Дневники. Они документируют то, что делают, и некоторые из них весьма интересны. Достаточно интересны, чтобы пони читали о них в газетах. Достаточно интересно, чтобы пони жертвовали деньги на университет, чтобы эти проекты финансировались. Некоторые из наших ученых стали своего рода знаменитостями. Я уверен, что жители Ванхувера с удовольствием прочитают о том, как кобылка, только что покинувшая ферму, нашла свой путь в нашем прекрасном городе.

— Что, черт возьми?

— Ну же, будь благоразумным, Нат. Это не карнавальное шоу. Мы просто выкладываем данные в открытый доступ в необработанном виде. Считай, что это своего рода массовая экспертная оценка. Пони заинтересуются. Возможно, их привлечет наука. Другие захотят финансировать наше благородное дело. Другие продолжат читать ради серийных приключений. Все пони в выигрыше, Нат. — Стерлинг Нот глотнул бренди, и когда он заговорил снова, его голос был более ровным, менее хриплым.

— У нас финансовые проблемы, Нат. Учебному заведению едва удается держаться на плаву. Каждая крупица помогает. Это лишь один из способов, один из многих. Пожалуйста, постарайся быть благоразумным. Постарайся увидеть картину в целом. Это драма, Нат. Другим будет интересно. Они будут покупать каждую газету, надеясь увидеть ее прогресс. Увидеть, как она растет и развивается. У нас есть уникальная возможность, Нат.

— А это не изменит результат ее развития? — спросил он. — Мы понятия не имеем, как повлияет массовое наблюдение на результат. Другие могут вмешаться. Статус знаменитости может стать помехой.

— Все это — данные, Нат. Каждый кусочек важен, в той или иной форме. — Наклонив голову назад, старый профессор одним глотком опустошил свой стакан.

— Значит, мы изучаем социальную эволюцию знаменитостей? — Нат обнаружил, что этот разговор все больше расходится с его собственными идеалами. Хуже того, он увидел своего любимого, надежного профессора в новом свете.

— Если ты скажешь „да“, тебя ждет многообещающая академическая карьера и, несомненно, профессиональная. Знаменитость твоей подопечной станет и твоей собственной. Интерес светских львиц к тебе будет только на пользу. Твоя мечта об этих забытых аликорнами островах может стать реальностью. И все, что тебе нужно делать, — это заниматься тем, что у тебя получается естественно. Делать заметки. Пиши в своем дневнике. Делай наблюдения, обосновывай их в реальности и иногда рассуждай о природе вещей. Будь разумным. Все пони от этого только выиграют.

Внезапно Нат обнаружил, что у него появилось взаимопонимание с сотрудниками Блэк Мэйпл. Это был глубокий момент, ужасный момент, момент, для которого не было слов. Это… это было практическое соглашение, обмен денег на оказанные услуги, но он не мог не сравнить его с чем-то вроде академической проституции. Он чувствовал себя грязным, неустроенным и нечистым. Часть его хотела уйти, встать и просто уйти, но другая часть видела в этом выгоду. Это могло сделать его будущие мечты реальностью. Но стоила ли эта неприятность того?

Что скажет Блэк Мэйпл?

Он уже знал.

Да, он уже знал. Она считала, что вся жизнь — сплошное шлюшество, а настоящий фокус заключается в том, чтобы найти способ продать свое тело так, чтобы это приносило тебе удовольствие с наименьшим количеством стыда. Или, по крайней мере, было наименее неприятным. Ведь всем им приходилось обменивать свои тела на биты. В то время, когда это обсуждалось, он был с ней категорически не согласен. Но теперь, сидя здесь, в кабинете Стерлинга Нота, он увидел правду вещей.

Неприятную правду.

Жизнь в Кантерлоте не подготовила его к этому. Простолюдинам, несомненно, приходилось сталкиваться с этим каждый день, во всяком случае, с похожими обстоятельствами, и теперь он обнаружил, что живет той же жизнью, что и они. Борьба за выживание. Как выжить, было не менее важно, чем выжить, или так он думал. С тех пор как он приехал сюда, его жизнь превратилась в процесс распада. Он часто посещал бордель, и его там очень любили, хотя он никогда не пользовался ничем, кроме еды и питья.

Он подрабатывал, чтобы заработать, и работал механиком.

До сих пор его выживание было относительно простым, но недавно все усложнилось. Он сделал себя ответственным за жизнь другого существа. Зачем он это сделал? Чтобы доказать, что он может? Нет, этого не может быть, ведь так? Ему хотелось, чтобы Блэк Мэйпл была здесь, она бы все поняла. Драгоценное понимание.

Стерлинг Нот наливал еще бренди, борясь с кашлем.

Учебное заведение действительно испытывало финансовые трудности. Недавно имущество было продано с аукциона, чтобы собрать средства. Однако Нат почти ничего не знал о финансовой ситуации и теперь остро сожалел об этом. Он не мог знать все обо всех вещах, хотя ему очень хотелось бы.

— Я сделаю все, как вы просите, но с условиями, — сказал он наконец.

— Я слушаю, — ответил профессор.

— Эти записи не будут написаны по сценарию. — Нат наклонился над столом и позволил своим глазам сузиться. — Меня не будут заставлять делать их захватывающими или наполненными тем, что привлекает читателей. Это будут невероятно сухие, невероятно скучные научные статьи, написанные в самой драконовской ученой манере, на которую я только способен. Я буду часами штудировать тезаурусы в поисках самого длинного, самого придурковатого, самого архаичного языка, который только можно найти под солнцем. Ничего не будет приукрашено. Все будет представлено так, как происходит. Я понятно излагаю?

— Я ожидал от тебя не меньшего, Нат, — отмахнулся старший единорог.

— Моя честность не будет скомпрометирована.

— Нат, по правде говоря, на меня и так оказывалось сильное давление, чтобы заставить тебя опубликоваться. Мне прямо сказали, что если к концу лета ты не будешь участвовать в издании, меня исключат из финансового совета. Я мучился над этим. Это не давало мне спать по ночам. Это… это слишком хорошая возможность, чтобы упустить ее. Политика заведения. Надеюсь, ты меня поймешь.

Хотя Нат ничего не понимал, он нашел бы способ выжить в этой экосистеме.

— Если все сложится удачно, — сказал Стерлинг Нот Нату , — и мне предложат занять место председателя, твоя звезда взойдет, Нат. Я позабочусь об этом. Ты… ты мой самый перспективный ученик, и я это имею в виду. Это игра, в которую мы вынуждены играть, Нат. Цена прогресса. Я хочу открыть для тебя двери, Нат, но чтобы открыть эти двери, я должен быть в состоянии достичь их первым.

— Все обещания о величии и открытии дверей в сторону, моя честность не будет скомпрометирована. Меня нельзя купить. Если я добьюсь успеха, я предпочту, чтобы это была моя собственная заслуга.

— Нат, мой мальчик, успех не имеет ничего общего с заслугами. Жизнь так не работает. Успех зависит от того, кого ты знаешь и насколько хорошо ты понимаешь систему, чтобы подстроить ее в свою пользу. Некоторые из нас жульничают. Другие ездят на хвосте. Некоторые из нас проглатывают свою гордость и играют в игру по ее собственным правилам, глупо полагая, что, достигнув вершины, мы компенсируем свои компромиссы, помогая другим.

— И кто же ты, интересно? — спросил Нат. Ножны меча все еще жалили при ударе.

После долгого глотка бренди Стерлинг Нот ответил:

— Когда-то я был таким же, как ты. Молодой и полный идей. Я собирался реформировать образование. Я собирался изменить систему изнутри. Спустя столько лет я жалею, что ограничился биологией, а не академической политикой. Полезные изменения произошли, но теперь я думаю, стоила ли цена того.

Впервые за время разговора Нат почувствовал искреннюю жалость к своему профессору.

— Держись за свою порядочность, Нат. Как можно дольше, насколько это возможно. Когда она начинает ускользать, это очень похоже на перемещение песка в песочных часах. Ускользает немного, и ты отбрасываешь это. Кажется, что это не так уж и много. Но проходит час, и все эти песчинки ускользают, и ты обнаруживаешь, что у тебя осталось совсем немного, когда твой час подходит к концу.

— Теперь ты говоришь так, будто умираешь, — заметил Нат.

— Я не молодею, Нат. У меня больше дней позади, чем впереди. — Старый седой единорог покачал головой. — Когда я был в твоем возрасте или около того, в этой школе не было специального факультета биологии. Мы делили помещение с физиками. Этот кампус, весь, каждый его сантиметр, был делом всей моей жизни. Я боролся за все это. Я медленно продвигался по карьерной лестнице, и все, что ты видишь, — это моих копыт дело. Я не могу отделаться от ощущения, что в этом процессе я потерял часть своей души.

— Это… был… твой Галлопагос, не так ли?

— Так и было, Нат. Они сказали мне, что я дурак.

Не понимая, что он чувствует, Нат повесил голову и уставился в свой бренди.

— Мне сказали, что нет денег на строительство специального крыла биологии, и я организовал покупку этого промышленного участка. Все говорили мне, что я чертов дурак и что я погублю университет. Но потом я указал на природные ресурсы Ванхувера, а именно на океан, и на то, что здесь можно многое изучить. Все началось с морской биологии. Я заключил сделку с морскими пони об обмене знаниями. После этого у меня появился импульс, мой мальчик.

— Зачем мне это рассказывать? — спросил Нат.

— Учись на моих ошибках, мой мальчик. Тебе нужен твой Галлопагос. Мне нужен мой биологический факультет. Опасайся того, чего тебе это будет стоить.

— Думаю, мы понимаем друг друга, — сказал Нат своему профессору, хотя и не был уверен, что именно он понимает. — Начинается буря. Мне пора домой. Я оставлю вам свои дневники, чтобы их можно было размножить. Дайте мне знать, как продвигается работа над фотографиями.

— Конечно, Нат. — Старый единорог кашлянул, а потом добавил: — Прежде чем ты уйдешь, Нат… скажи, как ты смотришь на то, чтобы познакомиться с морскими пони? Нужен новый связной. Я не могу находиться на открытой воде или в сырых местах. Это вызывает у меня приступы, Нат. Я планирую сказать совету, что ты — мой преемник. Я не доверю это никому другому. Все пони хотят эксплуатировать коренные племена, населяющие эти воды. Этого не должно случиться.

Склонив голову, Нат некоторое время обдумывал просьбу своего профессора…

Непрекращающийся ливень заливал все вокруг и с презрением относился ко всему сухому. В данный момент трудно было определить, ночь сейчас или день, и только часы в его кармане знали правду. Сьюзан защищала его от худшего, но все вокруг было просто мокрым. Однако жизнь продолжалась, и улицы были заполнены существами, пытавшимися закончить свои дела до наступления бури.

— Свежий лосось! — кричала грифонша-рыботорговка. — Самый свежий лосось во всем Ванхувере!

— Пироги с угрем, — кричал другой. — Горячие пирожки с угрем! Только что из печи! Такие горячие, что нёбо вашего рта обгорит! Пироги с угрем!

Нат двигался среди них, обычный пони среди простолюдинов. Он, как и они, с трудом сводил концы с концами. Иногда он немного голодал, как и они. С тех пор как Нат приехал сюда, он сделал их борьбу своей собственной. Но все это должно было измениться, и это очень беспокоило его. Он сделал этот выбор, думая только о себе, но было несправедливо подвергать Потато Блоссом всему этому.

Конечно, если бы она сама ушла из дома, ей могло бы быть и хуже.

— Карты процветания! — кричал один пони. — Каждая хорошая работа в городе! Иммигранты, не тратьте время на поиски работы! Каждая вакансия отмечена! Трудоустройство через двадцать четыре часа, гарантировано! Карты процветания! Получите их сейчас, пока я не распродал!

Нат обнаружил, что стоит перед телеграфной конторой. Это было небольшое предприятие, которое соседствовало с книжным магазином, чайной лавкой и центром по ремонту бытовой техники, обещавшим самые низкие цены в городе. Над магазинами располагались квартиры, а в пятиэтажном здании жило множество семей. В этом городе не было ни одного лишнего сантиметра.

На краткий миг он подумал о том, чтобы взрывной волной раздробить продавцу карт челюсть.

Но это не поможет.

Войти в телеграфный офис, зайти за порог, переступить порог означало бы поступиться своими ценностями. Его идеалам. Он подумал о своем долгом разговоре с профессором и о цене ценностей. Обстоятельства сговорились против него, и теперь он оказался ответственным за другого. Его собственные ценности ничего не значат, если она страдает.

Он был дворянином Дома Эксцентрика.

Его легендарная родословная восходила к одному из основателей Эквестрии — Смарт Куки.

Это был его позор, и он ненавидел его. Все, что с ним связано. В редких случаях, когда разговор заходил об этом, он говорил об этом с гордостью. Но это была ложь, сплошная ложь, и ему было очень стыдно за это. Он приехал сюда, решив жить на собственные средства и пробивать себе дорогу в жизни на собственных условиях. Но как бы он ни старался, он никогда не мог полностью разорвать эту связь. Под ним всегда была какая-то сеть, когда он преодолевал этот тугой канат. Достаточно было связаться с родителями, и он был бы спасен, если бы случилась беда.

И как же он это ненавидел.

Сжав зубы от отвращения к себе, он толкнул дверь и положил конец своему грандиозному социальному эксперименту…

Примечание автора:

Историческая справка: Карты процветания — старое мошенничество в больших городах, направленное на иммигрантов. По прибытии в указанное место могло произойти несколько вещей. Их могут избить и ограбить. Или еще хуже — избить, похитить и продать. Я упоминаю об этом только для контекста, потому что мы видим, как это происходит в этой самой главе.

Вся эта глава, по сути, посвящена эксплуатации. Она проявляется во многих формах.

4. Белый флаг развевается

Капли дождя продолжали свое самоубийственное падение, покидая бескрайнее небо, чтобы покончить с собой на земле и в море. Увлеченный своими собственными событиями, Нат был совершенно равнодушен к судьбе падающих капель; он не знал, что Сьюзен была бойней для дождевых капель. Ведь она была местом, где индивидуальность заканчивалась; индивидуум переставал быть личностью, и все бежало вместе, а затем падало коллективно, чтобы разбиться о землю внизу. Трагедия, оставшаяся незамеченной, необнаруженной, неоплаканной.

Капли дождя всегда падали и были слезами, пролитыми из-за бессмысленной потери друг друга.

Он смотрел в витрину книжного магазина и наблюдал в стекле за отражением проходящих мимо пони. Одно дело — кормить тело, но и разум тоже нуждается в пище. У мисс Блоссом была только одна вещь, которой она владела. Книга. Хотя он не был сторонником материализма, книга — это еда, которую можно поглощать снова и снова, всегда получая что-то новое. Пиршество для чувств, питающее разум.

Конечно, он мог бы уделить немного бит благополучию своей подопечной.

— Мне нужна книга, в которой рассказывается о любви матери к своей дочери. — Пока Нат говорил, дверь за ним закрылась.

К его огорчению, книготорговец, похоже, закрывался. Пожилому единорогу помогала молодая грифонша — довольно милый детеныш, по крайней мере по его меркам. Нат не совсем понимал стандарты грифонов, но молодые особи любого вида казались ему довольно милыми. Как он полагал, это был механизм выживания, хотя встречались и ужасные, бессердечные звери, лишенные разума, которые с удовольствием лакомились нежными, сочными детенышами других.

— Отец, у нас клиент, — сказала грифонша. — Может, мне позвать отца номер два?

— Нет, Элоиза, он уже готовит ужин. Помоги мне совершить сделку, ладно?

Нат оставил Сьюзен стоять у двери, в стойке с зонтиками.

— Предпочтительно что-нибудь бережно эксплуатируемое, — сказал Нат, оглядываясь по сторонам.

— Я правильно понимаю, что ты заботливый отец, у которого не хватает средств? — спросил единорог.

— Доброжелательный опекун, который стремится улучшить жизнь своей подопечной, — ответил Нат.

— В общем-то, разница есть. — Подтолкнув к себе детёныша грифона, единорог сказал: — Элоиза… продолжай. Ты знаешь магазин лучше меня. Я только занимаюсь финансами. Помоги джентельпони, Элоиза.

Немного застенчивая, молодая грифонша подошла к нему с плавной кошачьей грацией. Нат наблюдал за ней, бесстрастный, неподвижный, как статуя, преданная изысканным манерам. Казалось, она изучает его, оглядывая с ног до головы, а ее хвост сложился в любопытный вопросительный знак. Да, с этим не поспоришь, она была очаровательна, настолько, что у него потеплело на сердце. Когда он уйдет, снаружи покажется намного холоднее.

— Материнская любовь? — спросила детеныш.

— Я боюсь, что у моей подопечной… натянутые отношения с матерью. Это беспокоит меня. Я хочу, чтобы в книге были показаны здоровые, преданные, любящие отношения между матерью и дочерью. Пассивное средство, чтобы преподать урок о природе таких отношений. Возможно, чтобы смягчить ее многочисленные обиды.

— О. — По-кошачьи, даже не расправляя крыльев, грифонша запрыгнула на самый верх книжной полки. Она уселась там, посмотрела налево, посмотрела направо, а затем некоторое время осматривалась, постукивая указательным когтем по клюву. — Я знаю, что вам нужно, и у нас случайно есть экземпляр.

— Вы удивительно хорошо говорите, — сказал Нат, выражая слабую, но искреннюю похвалу.

— Дочь книготорговцев, — ответила детеныш. — Когда меня взяли в дом, я почти не умела разговаривать.

— Что ж, это было мило с их стороны, — заметил он.

— Иногда пони дают приют бездомным кошкам, которые роются в их мусоре. Так получилось, что я оказалась той бездомной, которую нашли мои отцы. Они поймали меня сетью…

— Элоиза, пожалуйста… когда ты рассказываешь эту историю, она звучит так ужасно.

— Прости, отец. — Ее глаза слегка сузились, а когда она моргнула, ее ресницы слиплись. — Я укусила его. И никогда не переставала жалеть об этом. Теперь о той книге. Совершенно неожиданно она сорвалась с места и перепрыгнула с книжной полки на полку, прижав крылья к бокам.

Нат последовал за ней и обнаружил, что смотрит на пустые книги без обложек.

— То, что вам нужно, — вот эта книга. — Она постучала когтем по книге в твердом переплете лавандового цвета с тиснением в виде трех звезд. — Фундамент Семейной Дружбы. Ее написала Твайлайт Вельвет, и в ней рассказывается о ее отношениях с дочерью, сыном и мужем. Я считаю, что раздел, посвященный ее дочери, Твайлайт Спаркл, имеет отношение к вашим интересам. Она много говорит о том, что мать — первый лучший друг своего жеребенка, и от того, каким другом она является, зависит, как ее отпрыск будет воспринимать дружбу.

— Хмм, — протянул он, задумчиво хмыкнув.

— Я читала эту книгу. Пока что я прочитала не все, что у нас есть, но я пытаюсь наверстать упущенное. Но у нас постоянно появляются новые книги, а чтение требует времени.

— Действительно, требует, — дружелюбно согласился Нат.

— Я стараюсь читать подержанные книги, потому что клиенты покупают их чаще, и я могу дать хорошие рекомендации. — Она уселась на книжную полку, свернулась клубочком и стала ждать, пока Нат сделает свой выбор.

Он выбрал книгу в твердом переплете цвета лаванды, поднял ее и протянул молодой грифонессе:

— Я возьму ее. Вы заработали на продаже, юная леди.

Пожилой единорог сказал из-за прилавка:

— Я заверну ее в вощеную бумагу и герметичную пленку, чтобы уберечь от дождя. — Старый джентльмен улыбнулся, прислонился к деревянному прилавку, и его рог загорелся бледно-голубым светом. — Когда-нибудь она будет управлять этим книжным магазином, а мы станем ее работниками. Надеюсь, нам будут хорошо платить. И регулярные перерывы на кофе.

— Создайте профсоюз, — предложил Нат.

— Отличная идея, — ответил пожилой единорог.

— Отец… ты глупый.

— Дайте-ка, я займусь вами лично. чтобы закрыть магазин. Мне еще нужно закрыть ставни. Не хотелось бы промокнуть.

— Вообще-то, — сказал Нат, его голос был ровным и приятным, — я могу закрыть ставни за вас, если позволите. Я уже немного промок. Пожалуйста, позвольте мне помочь вам.

— Это невероятно любезно с вашей стороны. Спасибо, незнакомец.

Ничего. Нат ничего не чувствовал. Он подумал, что должен был бы рассердиться, но на злость у него не было сил. Возможно, здесь уместно было бы отчаяние, но и этого он не чувствовал. Тогда, в Вдовьем Лесу, ожидая, что Татер Блоссом вернется за ним или он услышит что-нибудь о случившемся, он кое-что почувствовал. Сильные чувства. Целый поток эмоций сразу. Но сейчас?

Пустота вызывала необычные ощущения.

Вход в телеграфный офис был эмоционально насыщенным. А выйдя, он оказался… пустым? Как он ни старался, он не мог понять своих собственных мотивов и подозревал себя. В такие моменты он не доверял себе. Чтобы сделать что-то, что угодно, требовалась мотивация. Разум подталкивал к действию. Логика была локомотивом, который держал его на верном пути, или какой-нибудь подобной глупой метафорой.

Когда он был жеребенком, ему нравились поезда, поскольку в них был порядок и смысл.

Теперь же, став взрослым, он, казалось, почти не обращал на них внимания.

Кроме как сейчас, когда ему было пусто, скучно и он искал метафоры. Почему он так поступает с собой? Скоро родители ответят, телеграмма будет доставлена, и тогда он отправится домой. Нет, дом был здесь. В Ванхувере. А не в Кантерлоте. Поездка, которая все усложнит. Ему придется оставить работу. Cнова. Выход Татер Блоссом на работу задержится. Блэк Мэйпл снова будет брошена на произвол судьбы и не сможет позаботиться о своих нуждах, и это почти заставило его почувствовать что-то, по крайней мере на короткую секунду. Нужно было что-то предпринять до его отъезда.

Какая-то часть его души сильно обижалась на Блэк Мэйпл за ее инфантильное поведение.

Переулок Каретный Ряд был почти пустынным. Главный вход в библиотеку находился на другой стороне, возле паромной платформы, поэтому редко можно было увидеть посетителей, выходящих на заднюю аллею. Даже вечные крысы и чайки исчезли, несомненно, спрятавшись в любом укромном месте. Несмотря на лето, температура держалась около нуля. Ночь будет интересной, несмотря ни на что.

Сьюзен оставалась крепостью против усиливающегося шквала.

Одинокая фигура в черном вышла из библиотеки и замерла в ожидании под навесом карниза. Жаждая поговорить с мистером Риддлом, Нат удвоил шаг; непогода ничуть не мешала ему. Мистер Риддл жил там же, где и работал, — в библиотеке, и поэтому его можно было встретить здесь в любой час дня и ночи.

— Нат, можно с вами поговорить? Простите, что заставил вас оставаться на улице в такой суматохе.

— Уверяю вас, это не проблема. — Нат остановился, и ему хватило места, чтобы встать под наклонным карнизом.

— Миссис Олеандр, — начал мистер Риддл, и от его рога исходило мягкое сияние, когда он произносил согревающее заклинание, чтобы унять холод. — Она говорила со мной о некоторых вещах. Оказывается, у меня есть помощник, который помогает мне тащить повозку, а у вас есть подопечная, и, кажется, вы дали клятву дворянина.

Внезапно почувствовав себя неловко, Нат вмешался:

— Да, об этом. Работа может задержаться. Я действительно рассчитываю отправиться в Кантерлот довольно скоро. Прошу прощения…

— О, оставь это, Нат. Работа будет здесь, когда ты вернешься. Я хочу поговорить с тобой о твоих недавних поступках. Возможно, мне просто нужно выговориться. Исповедь полезна для души, и все такое.

Смутившись, Нат сложил Сьюзен и смахнул лишнюю воду с ее сбившегося полога.

— Я тоже родом из Кантерлота, Нат.

— Мистер Риддл…

— О, не удивляйся так. Ты не единственный дворянин, который слоняется без дела, пытаясь разобраться в происходящем, Нат. — Лицо мистера Риддла исказилось, словно от боли, а его темные глаза цвета морского льда сузились до тонких как бумага щелей. — У каждого из нас есть свои причины, Нат. Я и мое поколение — мы ответственны за тот беспорядок, в котором мы сейчас находимся. Мы сделали это. О, я уже давно хотел приклонить твое ухо, но все никак не решался, до сих пор. Миссис Олеандр рассказала мне, что произошло.

Нат молча ждал; слушать старших было полезно.

— Дворянам Кантерлота есть за что ответить, но у нас были самые благородные намерения. Да, самые благородные намерения. — Старший единорог вздохнул, бросил косой взгляд на младшего пони рядом с собой и, вздымая бока, как давно износившиеся мехи кузнеца, и снова вздохнул. — Мое поколение создало немало беспорядка, который придется разгребать тебе, Нат. Мой грех заключался в том, что я сбежал, а потом упрямо не принимал в этом участия. Никогда и ни в чем. И вот я здесь, старый, усталый, побитый жизнью, и нахожу себя в компании еще одного кантерлотского беглеца.

Нат не видел себя таким, но ничего не сказал, чтобы поправить мистера Риддла.

— Благие намерения, Нат. Благородные намерения могут испортить жизнь. — Шея старого единорога внезапно обвисла, и он покачал головой из стороны в сторону. — Мое поколение родилось во время последствий Нецивилизованного Конфликта в Эквестрии. Той ужасной размолвки. Мы родились на истерзанной войной земле, опустошенной дефицитом и обнищавшей из-за мер жесткой экономии. Мое поколение видело цену войны — войны, вызванной безрассудными переменами, которые разорвали общество на части.

— А у нас, прекрасных молодых дворян Кантерлота, были благие намерения. Прекрасные намерения. Мы решили, что на нас лежит ответственность за то, чтобы это никогда не повторилось. Отсутствие стабильности разорвало нас на части. Перемены стали нашей гибелью. У нас были все доказательства, чтобы убедить себя, Нат. Гражданская служба стала нашим боевым кличем. Почти все мы откликнулись на призыв. У нас был долг перед Принцессой и Короной.

— Мы наводнили ряды бюрократии и вели упорную борьбу за стабильность. Нашими усилиями была собрана воедино разваливающаяся на части нация. Именно нам удалось совершить невозможный подвиг восстановления. Бюрократия держала все вместе. Но стабильности было недостаточно. Нет, дорогой Нат, была чрезмерная коррекция. Мы подавляли перемены. Даже те хорошие перемены, в которых, возможно, мы нуждались. С самыми лучшими намерениями мы установили железную стабильность.

— И тем самым привели к нынешнему состоянию застоя, Нат.

— Мистер Риддл… — Нат растерялся и не знал, что сказать.

— Я видел, какой вред был причинен, когда был молод, Нат. Видел это ясно, как рассвет. Даже пытался что-то сказать по этому поводу, что мы, возможно, зашли слишком далеко. За это меня заклеймили как агитатора. Я был одним из тех ужасных пони, которые хотели вернуть военное положение. Я пытался быть голосом разума, но все мои усилия были напрасны. Поэтому я сбежал. Я покинул Кантерлот, какое-то время блуждал и, как дрейфующая древесина по берегу, оказался здесь, в этом месте. Представьте себе. Я… выпускник Школы Принцессы Селестии для Одаренных Единорогов… юноша с бесконечным потенциалом… самоизгнанник.

— Мистер Риддл, мне очень жаль.

— Не извиняйся, Нат. Извлеки уроки из всего, что я тебе сейчас рассказал. Не убегай. Прими участие. Мы, дворяне, не плохие… мы просто погрязли. Выполни свою клятву. Восстановите веру в нас. Но сначала, возможно, вам нужно поверить в нас и в себя. Я давно отбросил свою веру, но я хочу, чтобы вы преуспели. — Фиддл Риддл внезапно поднял голову, и его глаза расширились.

— Вместе можно добиться большего, чем порознь, — сказал старший единорог. — Нат, я даю тебе слово дворянина, что буду оберегать твою подопечную, пока она находится в моей компании. Пришло время мне выйти из забвения. Все эти скитания должны закончиться. Я почти снова чувствую себя молодым, Нат. Как будто с моего сердца и разума сняли какой-то огромный груз.

— Хорошо для вас… мистер Риддл?

— Я чувствую себя безрассудным и смелым, Нат. Как будто все возможно.

— Это… хорошо?

— Я помню, как я жил таким образом, правда. Прости меня, Нат… но мне кажется, что я собираюсь пойти и злоупотребить гостеприимством вдовы Олеандр и навестить ее без приглашения. — Повернувшись к младшему единорогу рядом с собой, он спросил: — От меня пахнет вареной капустой и сыром?

Принюхавшись, Нат вежливо ответил:

— Немного, возможно…

— Ну, тут уж ничего не поделаешь. Пора снова быть смелым. Нельзя сдерживаться, если от тебя пахнет вареной капустой и сыром. Ничего не получится. Пойду поболтаю с хорошенькой вдовой, Нат, и подумаю, во что я могу ввязаться. Мы еще поговорим, когда у меня появятся идеи. Когда-то у меня были идеи. Большие идеи. Пришло время их вернуть.

— Отличная идея, мистер Риддл. Миссис Олеандр будет рада вашему обществу.

Мир, казалось, был гораздо более странным, чем представлял себе Нат.

— Прости меня, Нат. Мне пора идти. Мы еще поговорим. Возможно, мы сделаем из этого острова маленький Кантерлот. Мы могли бы сделать еще многое. Я позабочусь о своей вдове… а ты иди и позаботься о своей подопечной. Позже, за пинтой пива, мы обсудим, насколько успешны наши усилия.

— Прекрасная идея, мистер Риддл.

Без лишних слов старший единорог создал вокруг себя щитовой пузырь и зашагал прочь.

Оставшись один под карнизом, Нат смотрел ему вслед. Было сказано так много, и Нат не был уверен, что услышал все. Впрочем, не из-за отсутствия попыток. Мистер Риддл был явно вдохновлен и тронут спасением мисс Блоссом. Был ли это волновой эффект? Что еще может произойти как прямой или косвенный результат этого?

С мисс Блоссом все будет в порядке, решил он. С мистером Риддлом она будет в безопасности. Он не доверял своим коллегам-дворянам, но по непонятным причинам доверял слову мистера Риддла как дворянина. Если он сбрасывал со счетов клятву мистера Риддла как благородного, его священное слово, то Нат знал, что его собственная клятва находится под угрозой потери доверия.

Как же он здесь оказался?

По крайней мере, ему стало легче.

И он действительно чувствовал себя лучше. Его нынешнее состояние беспросветной пустоты стало чем-то другим. Чем именно, оставалось только догадываться. Но он чувствовал себя… хорошо? Как он дошел до такого состояния? Что стало причиной этого? Он был пони, преисполненным благих намерений, и его только что предупредили об опасности этих благих намерений, но даже с учетом того, что страшный урок был свеж в складках его серого вещества, все казалось, что все будет хорошо.

— Я заслужил пинту пива, — сказал он себе, разворачивая Сьюзен. — Пинта была бы прекрасна…

К его облегчению, никаких признаков беды не было. По возвращении его не ждали никакие беды. В общем зале было немного пустыннее, чем обычно. Оно и понятно. Никому не хотелось выходить из дома, когда надвигается буря. Грейс Смуз стояла за стойкой бара и кивнула ему, когда он вошел.

С закрытыми окнами здесь царила другая атмосфера. Здесь было не только темнее, потому что уличные фонари не светили в окна, но и как-то более изолированно. Это была городская крепость, отгороженная от враждебного мира, который существовал прямо за дверями и окнами. Что скажут родители о том, что он часто посещает это место? Предстоял разговор, который, как он надеялся, никогда не состоится.

— Как дела, Грейси? — спросил он, подходя к барной стойке.

— Тихо, Нат, — ответила она. — Как там снаружи? Сообщения немного противоречивы. Одни говорят, что это просто летняя гроза, другие утверждают, что это будет буря века.

— Я подозреваю что-то среднее, Грейси.

— Хорошо, что я открыла гараж для бездомных. Это не так много, но, думаю, лучше, чем ничего.

— Я сплю в гараже, Грейси.

— И ты идиот, что делаешь это, Нат. В постели босса тебе было бы гораздо теплее. Хочешь пинту, Нат?

— О, пожалуйста. Очень прошу. — Стоя в конце бара, он заметил усатый портрет принцессы Селестии. Он вздохнул, внезапно почувствовав усталость, но тут же навострил уши, когда фаянсовая кружка стукнулась о деревянную стойку бара рядом с ним.

— За счет заведения, Нат.

— Я настаиваю на том, чтобы заплатить за свою пинту.

— Нат, ты спишь в гараже. Это практически делает тебя бездомным.

Раздраженный до глубины души, он обратил на Грейс Смуз свой лучший взгляд, но кобыла-единорог за стойкой бара была совершенно не впечатлена. Он на мгновение задумался о ней и о том, что он о ней знал. Она была артисткой с легким намеком на магию харизмы. Иногда она давала концерты, пела, но это случалось нечасто. Работа барменшей позволяла ей оплачивать счета, и она была отличной барменшей. Он задумался о ее счастье, о ее довольстве и о том, что значит устроиться.

— Так скажи мне, Нат… как почти бездомный пони, который спит в гараже, может напоминать другим, что у них есть достоинство? Почему-то кажется, что у тебя есть достоинство, Нат. Неважно, насколько плохи дела. А теперь ты приютил эту беглянку.

Его бесстрастный взгляд подвел его, и он хотел было поправить Грейс, но тут появилась пинта, которую нужно было выпить. Подняв ее, он отсалютовал кобыле за стойкой, а затем сделал первый восхитительный глоток. Не было ничего прекраснее. Что-то в добавлении копченого кленового сиропа. В Кантерлоте ничего подобного не было. Это было слишком сильным ударом по чувствам и вызвало бы обморок среди обеспеченных и воспитанных особ.

— Я буду наверху, — объявил он и на прощание снова поднял свою пинту.

Блэк Мэйпл была там, где он ее оставил, — крепко спала в своем бархатном кресле насыщенного розового цвета. Рот у нее был разинут, и она пускала слюни. Пегасы пускали слюни. У них так принято. Они эволюционировали со специализированными слюнными железами для того, чтобы прихорашиваться. На ее мокром загривке собрался блестящий налет слюны, а ноздри расширялись и сужались при каждом вдохе.

Пока она дремала, она ему нравилась. Сьюзен встала в углу возле двери, и он улучил момент, чтобы раздеться. В тишине он снял твидовый жилет, затем льняную рубашку и, оставшись обнаженным, высушил себя магией. Одежда была изношена, и он пожалел, что не воспользовался ремонтными заклинаниями. Но какой у него был выбор? Он не был портным.

Он не был волшебником, но владел несколькими заклинаниями, которые умел хорошо применять. К его тайному стыду, лучшим заклинанием было заклинание стирки. Почему оно было так необычайно эффективно? Он и сам не знал. Но всего за минуту магических усилий его одежда становилась свежей, чистой и без единого волоска. Даже самые запачканные, самые вонючие, самые грязные предметы одежды он мог сделать чистыми. Испорченные вещи, испачканные такими пакостями, как смола, — он мог сделать невозможное.

Иногда он использовал свое умение, чтобы заработать несколько битов, но боялся репутации, которую мог приобрести. Любая прачечная в городе приняла бы его после демонстрации, но он всегда чувствовал себя плохо, когда брался за работу прачки. Как-то неловко. Дворянин, который был не более чем прославленной стиральной машиной, истребителем пятен, избавителем от пятен на трусах, он боялся будущего в прачечной.

Через несколько секунд его одежда снова была чистой и сухой. Он надел рубашку, поправил воротник-чокер и задумался о своей моде. В Кантерлоте предпочитали большие отвороты и широкие воротники. Ему же больше нравились простые воротники-чокеры, лишенные фривольных излишеств. Нат был многоликим, но его никогда не приняли бы за пижона. Он разгладил рубашку, полюбовался тонким пошивом во всем его выцветшем великолепии, а затем осмотрел твидовый жилет.

Шелковая подкладка выпирала и распускалась.

Вздохнув, он несколько секунд размышлял, что же делать. Еще одно ремонтное заклинание вполне могло стать концом. С тихим фырканьем сожаления он принялся выворачивать карманы и выкладывать их содержимое на ближайший столик. Карманные часы, несколько монет, книга, завернутая в вощеную бумагу и перевязанная розовой ленточкой, несколько дротиков с острыми наконечниками, тонкий метательный нож с лезвием от конца до конца и замечательным балансом, гаррота, которую он использовал для борьбы с твердыми, неподатливыми сырами, и полая стальная трубка с заостренным концом.

— Ты мне больше нравишься без рубашки, Натти.

Как он не почувствовал на себе взгляда?

— Орудия труда, Натти. — Глаза Блэк Мэйпл были открыты, и ее тихий шепот почти не вызывал дрожи. — Мои инструменты — это мензурки, чаны и бочки. И кровати. Много кроватей. У тебя в жилете полно вещей, от которых умирают другие. Для чего, кстати, эта стальная трубка?

— Это кровососущий укол, — ответил он, сохраняя тихий голос. — Заостренный конец вставляется в богатое кровью место, например в шею. Трубка позволяет быстро обескровить тело.

— Ну… это ужасно. Я волнуюсь из-за душегуба, который бегает снаружи. Может, мне стоит беспокоиться о том, кто находится в моем будуаре?

Он заставил себя извиниться:

— Я не хотел вас расстраивать. Я полагал, что вы спите. Уверяю вас, я не представляю для вас никакой опасности.

— Я следила за безопасностью вашей подопечной, — ответила пегаска с двойной ампутацией. — Неужели ты всерьез полагаешь, что мою дверь можно открыть незаметно?

— Восхитительно. Каждый день мы узнаем что-то новое. Вы замечательно изображаете опоссума, мисс Мейпл. На будущее я буду иметь это в виду.

— Никогда не забывай, что я все еще пегас, Нат. — Слова Блэк Мэйпл были теперь твердыми, жесткими, возможно, даже злыми. — На протяжении бесчисленных веков мои сородичи были солдатами. Стражами. Воинами. Что бы ни думали и ни говорили другие, потеря ног не умалила меня. Я дала слово, Нат. Я была готова надрать задницу, как только услышала скрип половиц на полпути по коридору.

— Я ведь тебе доверял, не так ли?

Это, похоже, успокоило сердитую и темпераментную пегаску, и Нат попыталась немного расслабиться.

Виляя правой культей, она размазала слюни по пушистому загривку, сморгнула сонливость и зевнула. Затем она опустилась в кресло, широко расставила ноги, демонстрируя свои щедрые достоинства, и каким-то образом умудрилась почесать задней ногой живот, не выглядя при этом нелепо.

Нат отвел взгляд.

Затем, чувствуя себя более чем неловко, он снял рубашку, перекинул ее через стол, на котором лежали его вещи, и сел на пурпурную бархатную кушетку для отдыха, стоявшую под закрытым ставнями окном. Долго сидеть он не стал, вытянулся во весь рост, не обращая внимания на хищный взгляд мисс Мэйпл.

— Чему же тебя учили в этой вашей школе?

— Мне очень не нравится это обсуждать.

— Но ты будешь это обсуждать, потому что я обеспечила безопасность твоей подопечной. Хочешь взглянуть? Она вон там, крепко спит в моей постели.

Ему не нравилось это выкручивание ног, совсем нет.

— Как она называется? Я не помню.

— Школа Принцессы Селестии для Несоразмерных Ответчиков.

— Да. Это. — Она снова вытерла свой слюнявый загривок, но только еще больше размазала слюну и сделала мокрое пятно еще больше. — Итак… что выпускник Школы Принцессы Селестии для Несоразмерных Ответчиков делает в борделе? Как ты здесь оказался? Со всеми твоими модными инструментами и кровоточащим уколом… Кстати, неплохое имя. Вполне подходящее, даже учитывая акт насильственного проникновения.

Он почувствовал, как его лицо заливает жаркий румянец.

— Почему ты изучаешь биологию?

— Мы все свободны в своем выборе.

— О, да. Я решила впустить в свой будуар убийцу. Со всеми его причудливыми инструментами, оставшимися на моем столе, я уверена, что справлюсь с ним… но у него все еще есть одно оружие, которым он может меня проткнуть. Снова и снова…

— Если я обсужу это с тобой, ты прекратишь эти извращенные намеки, кобыла?

— Я ничего не обещаю, Натти.

Устроившись поудобнее, он поднял кружку с элем, отпил глоток, слегка притопнул задними ногами и постарался не смотреть на Блэк Мэйпл, раскинувшуюся в своем кресле. Бывали моменты, когда он ненавидел ее, как, например, сейчас. Она делала все возможное, чтобы доставить ему неудобства, и, что еще хуже, держала в заложниках его подопечную. Он не мог просто взять и уйти. Точнее, мог, но это означало бы разбудить Татер Блоссом.

Вдалеке загрохотал гром.

— Школа — особое место для жеребят, у которых есть врожденные таланты к применению насилия. — От этих слов у него пересохло во рту, и он отпил еще эля. — Какими бы опасными они ни были, они все равно полезны для общества. Школа — это фабрика по производству солдат. Шпионов. Тайных сотрудников. Агентов. Ассасинов. Принцесса Селестия обычно называет их ремонтными пони…

— Ремонтные пони? — На мгновение показалось, что Блэк Мэйпл может рассмеяться.

— Ну, в каком-то смысле они таковыми и являются. Принцесса Селестия не лжет, когда говорит о них так. — Еще один глоток эля, и на этот раз он насладился дымной сладостью, прежде чем продолжить: — Проблемы случаются. Вещи выходят из строя. Инструменты ломаются. Ремонтные пони приходят и чинят их. Некоторые проблемы требуют специализированного ремонта. Если, скажем, в нашей сети внешнего наблюдения неисправна линия связи, то ее нужно вырезать и заменить. Это просто задача.

Блэк Мэйпл сомкнула ноги, села прямо и наклонила голову вперед:

— Задание, говоришь?

— Неприятная задача. — Он как-то умудрился пожать плечами, откинувшись в расслабленной позе. — Мы — мастера. Наше обучение очень обширно. Я мог бы иметь многообещающее будущее, занимаясь практически чем угодно. Многими вещами, почти все из которых не заслуживают упоминания. Но я выбрал быть мечом в ножнах. Это, пожалуй, высшая степень утонченности для моего уникального таланта. Мой выбор уважали. По крайней мере, принцесса Селестия и принцесса Луна. Я окончил школу с высшими баллами… что, признаться, сложно объяснить. В большинстве школ оценки ставят по академическим заслугам.

— Значит… Принцесса Селестия управляет школой, где готовит убийц…

— Если бы она этого не делала, другие бы непременно использовали таких, как я, обладающих уникальным даром, и, возможно, обратили бы нас против Эквестрии. Мы — ресурсы. Стратегический элемент. Золотая шахта, особенно богатая рудой. Она была бы дурой, если бы не извлекла эту руду и не использовала ее во благо нашей нации. — Все оказалось не так плохо, как он думал, и, расслабившись еще немного, он позволил себе сделать еще один маленький глоток.

— Наше обширное обучение совершенствует нас. Придает нам силы. Закаляет нас. Некоторым из нас, занимающимся тайными иностранными отношениями, приходится приспосабливаться. Вписаться. Влиться в коллектив. Это значит работать, выживать и существовать. Нас с раннего возраста учат трудовой этике и вбивают в голову, что мы не выше любой задачи, какой бы унизительной она ни была.

При мысли о стирке он чуть не скривился, но сдержался.

— Никто не подозревает шпиона, который перемещается среди них, выполняя унизительную работу в качестве домашней прислуги. Убийца, заправляющий постель и чистящий горшки, остается незамеченным. Нас учат быть невидимыми. Сливаться с фоном. Некоторые из нас весьма искусны в этом. Нас учат быть скучными, сухими, занудными. Никто не помнит нас, потому что никто не хочет нас помнить. Вот чему нас учат.

— Но ты стал биологом.

— Я свободен стать биологом. Это моя страсть. Я применяю трудовую этику, которой меня учили в школе, в своей учебе. Я ухожу на задний план и использую свои навыки наблюдения для изучения животных. Благодаря своему образованию я могу попасть в опасную ситуацию и выжить. Мое образование никогда не обязывало меня к чему-либо. Оно лишь оттачивало и совершенствовало мой талант. Я волен быть любым и кем угодно.

Она скрестила ноги, покачиваясь на одной, и Нат увидел, что она изучает его. Блэк Мэйпл была умна до ужаса, и больше всего ему нравилось, когда она размышляла. Конечно, меньше всего она нравилась ему, когда враждовала с ним, в основном потому, что она могла залезть ему под кожу, как никто другой.

— Значит, у принцессы Селестии есть школа для эрудированных пони-ремонтников, и у нее причудливое название.

— Ну, некоторые из них — пони-ремонтники, которые занимаются ремонтом на месте. Нельзя, чтобы хрупкие механизмы снова ломались.

— Это… это действительно не просто так, да? Я имею в виду, ты не морочишь мне голову.

— В Эквестрии в основном царит мир, и у нее прекрасные дипломатические отношения. Как ты думаешь, почему? Как часто ты слышишь о дипломатических перепалках? Почему другие народы хотят быть нашими друзьями и стремятся к дипломатии с нами? Либо ты имеешь дело с нами, либо тебя заставят иметь дело с нами. Мир сохраняется приемлемой ценой. Поломки в деликатном механизме дипломатии быстро устраняются, и он поддерживается в хорошем состоянии с помощью профилактического обслуживания.

Он почувствовал самодовольное удовлетворение, когда увидел, как она нахмурилась.

— Честно говоря, я не знаю, что происходит. Все, на что я могу ориентироваться, — это слухи, сплетни и молва. Это может быть правдой, в полуправдой, а может быть и тайной, намеренной дезинформацией, распространяемой для того, чтобы держать других в узде. Но когда об этом хорошо сказано, это вполне убедительно, не так ли?

— Это часть работы, верно? — Она наклонилась вперед, желая узнать больше. — Подобные вещи. Оставляют пони в неведении, какой может быть правда, но вселяют сомнения. Слухи, превращенные в оружие. Так это и есть шпионаж?

Он позволил себе глотнуть драгоценного эля:

— Это могло бы быть. Может быть. Возможно, так и есть. Что бы это ни было, похоже, оно работает. Многие из нашего числа становятся агентами С.Л.Р.М.Э., а истории, которые о них рассказывают, просто невероятны.

— То, как ты это говоришь, наводит на мысль, что ты веришь в некоторые из них, даже если не хочешь этого. Это то, что ты делаешь, что ты всегда твердишь, как это называется…

— Скептицизм. — Он понюхал свой эль, но не сделал ни глотка, планируя наслаждаться напитком как можно дольше. — Какое-то время я думал о том, чтобы пойти в С.Л.Р.М.Э. По крайней мере, мне кажется, что я думал об этом. Оглядываясь назад, я не знаю. Возможно, на меня повлияли. Множество брошюр, подсунутых в мои книги, и брошюры, спрятанные в моих вещах.

— Зачем отворачиваться от всего этого? Ведь все это звучит так захватывающе.

— Я люблю биологию, — ответил он.

Она покачала бедрами из стороны в сторону:

— Я люблю выпивку. Я люблю выпивку так сильно, что она стала моей кьютимаркой. Но если бы у меня был шанс стать шпионом, я бы это сделала. — Затем, опустившись в кресло, она, казалось, передумала. Тихим, мягким шепотом она добавила: — Что-то мне подсказывает, что у меня не хватит характера. А у тебя есть контроль над импульсами. Думаю, я понимаю, почему.

— Я попал в очень опасную ситуацию в Вдовьем Лесу, — сказал он Блэк Мэйпл, — и вышел оттуда с мисс Блоссом. Никто не пострадал. Кровопролития удалось избежать. Это лучший из возможных результатов.

Блэк Мэйпл пожала плечами:

— Может быть, но я все равно думаю, что тебе следовало бы вырезать предупреждение на лице ее матери, чтобы другие пони знали, с кем имеют дело.

— Мисс Мэйпл… правда.

— Что… серьезно… может быть, слово “сука”, нацарапанное у нее на лбу. Или, может, “пи…”.

— Блэк Мэйпл… правда. Это не мой путь. Достоинство Блауэ и так было сильно уязвлено. Она потеряла ухо и мужа. Ее положение в обществе было полностью подорвано. Эта кобыла потеряла…

— Этого недостаточно. — Шепот Блэк Мэйпл был почти шипящим. — Этого недостаточно, ты, напыщенный осел. Ты просто не можешь поступить так, как она поступила со своей дочерью. А ты… ты просто идиот, раз не разозлился из-за этого.

— О, уверяю тебя, я зол…

— У меня нет доказательств этого. Нецензурное слово не было вырезано на морде этой кобылы.

Ему показалось предосудительным подобное отсутствие благоразумия, и когда он отпил немного эля, по его губам разлилось чуть больше, чем он намеревался. Иногда она выводила из себя, как сейчас. До этого момента разговор был почти милым, приятным, даже разумным. Но теперь ее страсти разгорелись, а разум был отброшен, отвергнут, чтобы она могла беззаботно летать в своем полете фантазии.

— Ты из Школы Несоразмерных Ответчиков, — сказала она горячим, горловым шепотом. — Тебе не кажется, что это заслуживает непропорциональной реакции? Если не это, то что?

— Я не знаю. — У него не нашлось более подходящего ответа. — Я могу быть жестоким… но я решил этого не делать. Какой бы ужасной ни была эта кобыла, она не заслужила всей тяжести моего таланта.

В глубине горла черной пегаски раздалось тихое рычание. Оно совсем не походило на мурлыканье, но Нат подумал именно об этом. Возможно, он не понял, насколько она рассердилась из-за этого. Возможно, это причиняло ей боль, которую он не понимал. Было ли это свойственно пегасам? Проблема кобыл? Он не был уверен, что понимает достаточно, чтобы строить предположения.

Раздался новый раскат грома, и остров Анвил задрожал в ожидании того, что должно произойти.

— Я не понимаю твоей одержимости мной, — сказал он ей.

— Я уже говорила тебе, — ответила она, облокотившись на левую спинку кресла. — Я хочу получать удовольствие, наблюдая за тем, как ты отпускаешь. Я хочу, чтобы ты что-то почувствовал. Что угодно. Даже если это будут мои розовые, нежные внутренности. Я хочу видеть спокойствие на твоем лице и то, о чем пишут поэты, чтобы придать сексу художественность и смысл. Я сделала своей миссией в жизни то, что заставит тебя сойти с ума. Если бы я могла получить вторую кьютимарку, она была бы как-то связана с этим.

— Рискуя быть выброшенным в шторм, я должен сказать, что ты не в моем вкусе.

Она хихикнула. Его это обеспокоило. Она действительно хихикала и прикрывала рот крылом, чтобы сдержать хихиканье. Он терпеть ее не мог, поэтому на виду у нее закатил глаза — хотел, чтобы она знала, что ее поведение достойно презрительного взгляда с его стороны. Но это не возымело желаемого эффекта, совсем нет, и все ее тело заманчиво покачивалось от смеха.

— Что смешного? — спросил он тихим голосом.

Никакого ответа; только еще большее хихиканье.

Он устал, а кушетка для отдыха оказалась гораздо удобнее, чем он предполагал. Голод грыз его внутренности, но он не обращал на него внимания. Это ощущение было для него настолько привычным, что скорее походило на фоновый шум, просто что-то, что было рядом. Когда Блэк Мэйпл раздвинула ноги, он позволил своему взгляду блуждать в другом месте, где угодно, но только не там.

— Оставайся на ночь, — сказала она, больше не хихикая.

Потягивая эль из своей кружки, он ничего не ответил.

— Не ради меня, а ради Татер. Ей нужно немного прийти в себя. Когда ей станет лучше, тогда, возможно, ее можно будет приобщить к тем лишениям, которым подвергаешь себя ты.

— Меня часто обвиняют в многословии, — сказал он резким, обвиняющим шепотом.

— Ты не можешь винить меня за то, что я попробовала новый подход. — Она окинула его взглядом и сделала приглашающий жест обеими своими культями. — Мои пегасьи чувства подсказывают мне, что сегодня ночью будет сильный мороз. У вас нет тепла. Не стоит подвергать ее такому испытанию. Так что… оставайтесь на ночь. Будьте моими гостями. Перекусите. Отведайте моего гостеприимства. Мы заключим перемирие… ради Татер, но не ради нас самих.

— Полагаю, что отказ сделает меня безответственным ослом.

— Сейчас я попридержу язык за зубами. Видишь, ты делаешь это слишком легко. — Она вздохнула, ее грудь поднялась и опустилась, и свела ноги. — Тебе даже не обязательно спать со мной. Я дам тебе простор. Хотя мне бы очень хотелось, чтобы ты спал со мной. Просто спал. Без траха. Никаких шалостей с моей стороны. Ну, почти. На этом диване хватит места для нас обоих.

Это было похоже на поражение.

— Я немного проголодался…

Блэк Мэйпл кивнула:

— Я бы не отказалась от вина, сыра и копченого лосося.

Звучало хорошо, слишком хорошо.

— А еще лучше — у меня внизу есть кувшин с акерглином. Он обозначен как рецепт номер девять. Я коптила кленовый сироп, прежде чем превратить его в медовуху.

От одной мысли об этом слюна хлынула у него изо рта, как вода из брандспойта. Осознав, что его реакция была замечена, он пожалел о случившемся. Блэк Мэйпл, несомненно, использовала бы это против него в будущем. Кто бы ни говорил, что любовь — это не победный марш, он, конечно, ошибался. Хотя Нат и понял, что проиграл битву, он еще не проиграл войну.

— Я имела в виду то, что сказала, Натти. Перемирие. Если ты останешься на ночь, я не дам тебе повода пожалеть об этом. Я могу вести себя хорошо, просто не люблю этого делать. Но ты можешь остаться на ночь и переждать эту бурю. Утром все вернется на круги своя, что бы ни было между нами. Подозреваю, что мы с тобой по-разному оцениваем наше нормальное состояние.

— Очень хорошо, — со вздохом произнес он, сдаваясь, — … ты получишь свое перемирие.

5. Разговор в мастерской

Шум бурного потока отвлекал Ната от работы. Сегодня утром он проснулся с удивительно ясным небом, но долго оно не продержалось. После нескольких часов ласкового, долгожданного солнца последняя внешняя полоса шторма пришла, чтобы испортить удовольствие искателям солнца. После шквала все было в беспорядке. Это было более или менее нормально, и никто не ожидал меньшего от погоды, прожив здесь некоторое время.

Он подумал о Блэк Мэйпл, но чем меньше он думал о ней, тем лучше. Суровая, строгая часть его души очень не любила остальную, и все потому, что он скомпрометировал себя из-за любви к элю. Ничего не случилось, абсолютно ничего не случилось, но он ненавидел себя за то, что сейчас постоянно думал о том, что могло бы случиться.

— Блин, как жжет!

— Не дергайся, глупая кобылка! Удары плетью по твоей спине! Они жгут! Пчелы жалят! Это лекарство! Оно полезно для тебя! А теперь не дергайся! Этими рыданиями и причитаниями ты выражаешь свою благодарность?!

— Но это жжет, как наказующий огонь Тартара!

— Огонь обжигает, глупая девчонка! Я знаю, меня клеймили! А теперь не шевелись!

Нат рассеянно повернул гаечный ключ и вздохнул. Пришлось разобрать всю заднюю часть повозки. Когда ось потерпела катастрофическое фиаско, весь задний узел получил непоправимые повреждения. Задние амортизаторы? Разрушены. Тормозная балка? Практически спичечные палочки. Но ее можно было восстановить. Прочная стальная кузовная часть была цела, но очень сильно помята. Заднюю часть пришлось заменить.

Миссис Олеандр была полна ласки, но не материнской.

Хотя некоторые единороги могли откручивать гайки и болты с помощью телекинеза, Нат был не из их числа. Он методично выполнял процесс разборки, следуя каждому шагу в инструкции. Ни один шаг не был пропущен, ни одна часть работы не была сделана в спешке, и все было сделано именно так. Он не был плотником — нисколько, ни в малейшей степени. Изготовление деталей с нуля было ему не под силу. Но если ему давали подходящие запчасти, он мог разобрать и собрать все достаточно хорошо. Благодаря своему мастерству он обеспечивал себя работой и жильем, что служило достаточным доказательством его компетентности.

Исключительным его делало внимание к деталям, хотя эта деталь ускользнула от его внимания.

— У тебя впереди много работы.

— Повтори, Этельред?

Нат оторвался от своей работы и бросил взгляд на грифона, который с любопытством смотрел на чайку. Хотя грифон был молод, он был хорош в работе, привередлив и прекрасно умел общаться с клиентами. Миссис Олеандр готовила его к новым свершениям. В данный момент Этельред устанавливал новые фонари на старую повозку. Старые фонари уже не соответствовали городским стандартам безопасности, так как не давали достаточно света в ненастную погоду.

— Реконструкция. Это нудная и неблагодарная работа.

— Ах, но это нужно сделать. — Нат пожал плечами.

— Как ты справляешься с нудной работой?

И снова Нат пожал плечами:

— О, я не знаю. Наверное, я просто отключаюсь от всего и делаю свое дело. После утомительного задания я ищу что-нибудь интеллектуально стимулирующее, а после длительного периода скуки умственная стимуляция кажется намного более захватывающей.

— На самом деле... это полезно. Я буду иметь это в виду. Спасибо, Нат. Миссис Олеандр дала мне шанс. Я не хочу ее подвести.

— Никто из нас не хочет ее подвести… она какая-то особенная.

Из задней комнаты Нат слышал, как его подопечная рыдает, но не чувствовал особого беспокойства.

Когда Татер Блоссом пронеслась мимо, Нат не стал отвлекаться от работы, но все же нашел время взглянуть на нее. Ее не только вымыли и привели в порядок, но и подстригли гриву. С собранной в хвост и перевязанной лентой гривой она выглядела не только привлекательней, но и моложе. Как-то более по-жеребячьи. Нат подозревал, что миссис Олеандр сделала это намеренно, и ему было любопытно узнать ее мотивы.

Она опустилась на деревянную скамью, вздохнула и постучала правым передним копытом по затупленному краю плоской поверхности, на которой сидела. Хотя она не выглядела совсем счастливой, но и не казалась особенно печальной. Просто для нее наступил трудный момент, тяжелый момент, и Нат подумал, не подбодрить ли ее.

— Ты выглядишь лучше, — сказал он, надеясь, что его слова прозвучали искренне и со смыслом. — На самом деле ранка на губе, кажется, немного затянулась. Похоже, лекарство действует.

— Жгло, — сказала она, и в ее голосе чувствовалась неизмеримая дистанция, как будто она находилась очень далеко.

— Я слышал.

Она навострила уши, и на ее лице отразилось раздражение:

— Миссис Олеандр назвала меня неблагодарной. Я чувствую себя плохо. Трудно быть благодарной, когда все болит. Она должна быть более нежной.

Он положил на стол немного заржавевший болт и продолжил работу.

— У Блэк Мэйпл нежное прикосновение. Она знает, что такое боль, поэтому мягко относится к вещам. Миссис Олеандр, я думаю, тоже знает, что такое боль, но в ней нет ничего мягкого. Как могут две пони, которые знают одно и то же, быть такими разными?

— Мне приходит в голову, — ответил он, освобождая еще один болт, — … что ты сейчас обладаешь знанием исключительной боли. Ты перенесла немало побоев. Более слабое существо могло бы сломаться от этого. И все же ты здесь. Выдержала. Интересно, что ты можешь сделать с этим знанием? Если ты немного понаблюдаешь за мисс Мэйпл и миссис Олеандр, то увидишь два совершенно разных исхода.

Наконец-то ржавые, покрытые коростой и хлопьями металлические рессоры с правой стороны были освобождены, и Нат помнил о зазубринах, обломанных, острых кусках, которые, пронзив его плоть, потребовали бы прививки от столбняка. Солоноватый воздух здесь не был добр к железу, постоянная, бесконечная сырость была бичом для черных металлов. Именно поэтому он предпочитал латунь — увы, не все можно было сделать из латуни. Не снимая монокля, он собрал испорченный металл и сложил его в аккуратную стопку.

— Глаз не кажется таким опухшим. Кажется, я почти снова могу его открыть. Должно быть, это волшебное средство. Я сказала миссис Олеандр, что очень благодарна, но мне кажется, что я должна делать больше, потому что я суетилась и блеяла, как жеребенок. Колетт подняла бы шум из-за йода… и я тоже, полагаю. Все мы, молодые жеребята, так делали. Это было слишком дорого, чтобы тратиться, а Ма… после рождения стольких других жеребят, я думаю, она устала, когда дело дошло до нас. Она выбирала свои битвы, я думаю. Нам разрешили лечиться естественным путем.

На полу лежала огромная куча ржавых чешуек, и Нат был весьма раздражен ими. Потянувшись мысленно, он достал совок и метлу и принялся наводить порядок на своем рабочем месте, пока его подопечная размышляла о чем-то своем. Пол был чист, но он с сожалением отметил, что очень скоро он снова станет грязным.

— Спасибо за книгу, Нат. Кажется, я еще не говорила этого.

— Не думай об этом, — ответил он, убирая веник и совок. — Жди новых книг в будущем.

Наклонившись, он несколько секунд разглядывал ложе из нержавеющей стали. В трещинах и невидимых местах он обнаружил ржавчину. Ржавчины было немного, и после беглого осмотра он определил, что это не ржавчина, оставшаяся от железных узлов, а поверхностная ржавчина, разъедающая саму сталь. Пассивированный металл окислялся. Поверженный, он вздохнул. Теперь его работа стала немного сложнее, и он задумался, можно ли удалить поверхностную ржавчину. Если бы только у него было заклинание для удаления ржавчины, но это было не в его силах.

Другой работник, возможно, не обратил бы внимания на эту проблему; в конце концов, она была незаметна. Спрятана. Только полная разборка могла ее обнаружить. Внимание Ната к деталям не позволило бы ему проигнорировать это. Со временем болезнь усугублялась. В конце концов ржавчина разъест металл настолько, что произойдет катастрофический отказ. Этого можно было в значительной степени избежать, если приложить усилия и уделить внимание деталям.

Его расстраивало, что такие вещи, как гайки и болты, делались из дешевого, одноразового железа, а повозки — из прочной нержавеющей стали. Иногда ему казалось, что детали сделаны специально для того, чтобы выходить из строя, как будто какой-то гениальный пони решил, что сможет заработать чертово состояние, продавая некачественные детали, которые подвержены воздействию стихии. В конце концов, если бы производители повозок продавали повозки, которые никогда не разваливались, у них не было бы большого числа клиентов.

С отвращением он фыркнул и тихо проклял капитализм.

Обогнув заднюю часть повозки, он подошел к другой стороне и осмотрел, что нужно сделать. Эту сторону тоже придется разобрать, чтобы освободить разрушенную деревянную ось. А почему не стальная ось? Они существовали. Но они стоили дорого. Он увидел, что на вывернутых колесах было много гнили, ржавого железа и грязи. Это было грязно. Все было грязным. В этом городе все гнило.

Подавленный, разъяренный, почти обезумевший от гнева, Нат на мгновение превратился в Гнустанга. Веки дергались, уголки рта подрагивали, и ему очень хотелось пойти и встряхнуть пони, ответственного за это преступление. Но гнев быстро прошел, и уже через несколько секунд он вернул себе пошатнувшееся самообладание. По крайней мере, Блэк Мэйпл не стала свидетелем его мгновенного грехопадения.

В глубине его сознания затаился одичавший Гнустанг…

— Нат… ты какой-то страшный…

— Не думай об этом, — велел он. — Кратковременное помутнение рассудка. Ничего больше.

— Мне кажется, что ты привередливый тип, Нат.

Подняв голову, он взглянул на Татер Блоссом через верх повозки. Она улыбалась — широкой, лучезарной улыбкой. Это, должно быть, причиняло ей боль, учитывая состояние ее лица. Он улыбнулся ей в ответ — это было меньшее, что он мог сделать. Она была такой храброй, такой смелой. Так полна хорошего настроения, даже когда ей противостоит призрак Гнустанга.

— Жаль, что у меня нет стакана воды, — вздохнула она, когда ее улыбка превратилась в нечто иное, не столь жизнерадостное.

— В жизни есть нечто большее, чем вода. — Он подумал о вкусной пинте пива, и этого было почти достаточно, чтобы поднять ему настроение.

— Но мне нравится вода, Нат. Она… водянистая.

— Конечно, очень даже. — Опустив голову, он принялся за работу.

— Мне нравится звук дождя.

— Это очень приятно, не так ли?

— Интересно, что делает Блэк Мэйпл?

На это Нат ничего не ответил: чем меньше сказано, тем лучше.

— Вы оба были просто прелесть на том диване вместе.

Ага. Пора было всерьез приступать к работе. Вооружившись гаечным ключом, Нат направил все свои эмоции на выполнение задания, не позволяя себе думать о том, что проснулся со ртом, набитым гривой Блэк Мэйпл. И уж тем более он не думал о том, как диковинно было ощущать, что ее культи разминают его шею, пока он пребывал в оцепенении на четверть сознания. И ни при каких обстоятельствах он не позволял себе думать о том, как повалил ее на пол, услышав голос Татер Блоссом. Это было несчастное стечение обстоятельств: он был вне себя от ужаса, проснувшись в незнакомой и совершенно нежелательной для него ситуации.

Одна только мысль об извращенном хихиканье Блэк Мэйпл обжигала ему уши.

Конечно, она сочла бы эту комедию ошибок забавной, и он ненавидел ее за это.

— Мама говорит, что незамужним пони грех спать вместе.

Порывшись в своей ментальной картотеке, мозг Ната нашел подходящий формальный ответ:

— А ты спала со своими сестрами?

— Это другое дело.

— Как это?

— Просто так.

— Ты же спала со мной в поезде.

— Не говори так, Нат. Это… грязно. Неправильно и грязно. Это заставляет меня думать, что мы с тобой должны пожениться, чтобы между нами все было просто. А мы не женаты. Поэтому я чувствую себя странно и немного виновато.

— Но, тем не менее, мое утверждение верно. Ты спала рядом со мной. Даже прислонилась ко мне, когда продолжала биться головой о стекло. Разве необходимость спать в неблагоприятных обстоятельствах является грехом? Как церемония может освободить от такого безрассудного, плотского порока, как потребность в сне?

— Я не… я не понимаю, что это значит.

— Это значит, что мистер Нат предпочитает спать и составлять компанию своему тезаурусу, а не мисс Мэйпл.

От звука голоса миссис Олеандр Нат чуть не выронил гаечный ключ.

— Вот, мисс Блоссом, выпейте стакан воды.

— Благодарю вас, миссис Олеандр. Это безопасно пить?

— Эту воду можно пить. Я сама ее наколдовала. Только воду, а не загрязнение. В этом весь фокус.

— А почему, интересно, Нат не может наколдовать воду?

— Все единороги разные. А все земные пони сильные?

Затянувшееся молчание его подопечной заставило Нат улыбнуться.

— Подождите, мисс Блоссом. Сейчас я найду, на что поставить стакан, и принесу вам соломинку.

— Вы очень добры, миссис Олеандр.

Когда он поворачивал гаечный ключ — медленное, уверенное повторяющееся движение, которое, как ему казалось, расслабляло его, — он услышал стук копыт миссис Олеандр, передвигавшейся по полу гаража. Он понял, что потребуется время, чтобы освободить мисс Блоссом из ног ее матери. Их разделили, но ядовитые усики еще не оборвались.

— Есть только один грех, мисс Блоссом, и это воровство. — Из голоса миссис Олеандр исчезли все эмоции, все чувства. Остался лишь ровный, холодный монотон. — Все остальные грехи вытекают из воровства.

Нат был немного удивлен, когда его подопечная, его ученица ничего не сказала.

— Меня украли у родителей, когда я была совсем маленькой. Слишком маленькой, чтобы помнить. Это смутное воспоминание. Скорее кошмар, который преследует меня во сне. — Мягкое цоканье копыт прекратилось, и Нат услышал стук дерева, когда поставили стол. — То, что я говорю тебе, — суровая правда, кобылка, и тебе стоит прислушаться к моим словам.

— Если ты воруешь другого и отдаешь его в рабство, ты отнимаешь у него свободу. А это и есть воровство. Убийство — это воровство жизни, грабеж, за который нет компенсации. Это худший вид воровства, но не ошибись, это воровство. Однако оно может быть усугублено. Когда вы воруете чужую жизнь, вы лишаете жену мужа или мужа жены. Вы забираете родителей у жеребят. Вы отнимаете сестру у брата или брата у сестры. То, что вы берете, очень ценно.

Когда вы лжете, вы лишаете другого права на правду, а мы все рождаемся с правом знать, что правда, а что нет. Коварство, мошенничество и обман — это воровство справедливости и веры в справедливость. Вы лишаете другого веры в своих собратьев-пони, а это страшный грех. Вы понимаете, мисс Блоссом?

— Вообще-то да. И когда я думаю об этом, я не могу найти ничего неправильного в том, что вы сказали. Все очевидно и здраво. В этих словах есть доказательство истины, и против этого было бы очень трудно спорить. В них… что-то есть, но мне трудно подобрать слова.

— Самоочевидность? — предположила миссис Олеандр.

— Может быть?

— Эти утверждения подтверждают сами себя. — В голос миссис Олеандр вернулось немного тепла. — Обладая лишь малой толикой разума, лишь малой толикой рациональности, мы можем взвесить эти слова на весах нашего разума, поразмыслить над ними и понять, что они истинны. Они неопровержимы. Неоспоримы. Они выходят за рамки простого мнения и верны для всех, кто их слышит.

Поморщившись, Нат согласился.

— Чтобы быть хорошим пони, свободным от греха, нужно никогда не воровать. — После паузы миссис Олеандр продолжила: — В этом вся суть. Не совершайте воровства. Ничего не берите. Достаточно стремиться делать добро. А вы, мисс Блоссом, хорошее создание, с добрым сердцем. Но ваша мать — воровка.

— Я… ну… наверное, да.

— Мы не терпим воров. А теперь наслаждайтесь своим стаканом воды, мисс Блоссом. И если вы захотите еще, вам стоит только попросить. С вашего позволения, мне нужно заняться записями. Следите за тем, чтобы Нат выполнял задания, и контролируйте каждое его действие. Это ваша работа, по крайней мере пока. Не пренебрегайте этим.

Когда босс рысью удалилась, Нат позволил себе малейшую досаду.

— Нат, я все время думаю об этом и никак не могу придумать грех, который не был бы воровством.

Вооружившись метлой и совком, Нат кивнул в знак того, что услышал ее, и принялся подметать пол. Теперь, когда он полностью снял заднюю часть повозки, его рабочее место нуждалось в уборке. Задняя часть повозки была поднята на домкратах и готова к установке нового заднего узла.

Не решаясь поднимать этот вопрос, он сменил тему.

— Ты стала моим учебным проектом, — сказал он Татер Блоссом, которая покорно наблюдала за его работой. — Мой профессор хочет, чтобы я написал о твоей интеграции в сложное общество. Это будет сведено в научные статьи и помещено в газету. Я согласился, но если тебе не нравится эта идея, я все равно могу сказать ему — нет.

— А я смогу читать о себе в газете?

— Я бы предпочел, чтобы ты вообще не читала газет, — поспешил ответить он. — Эти помои разлагают твой мозг. Но я не буду мешать тебе читать их. Я могу попытаться достать для тебя материал получше, чтобы отвлечь тебя от этой дребедени.

— Могу я прочитать ваши заметки обо мне?

Он пожал плечами:

— Почему бы и нет?

— Я не против.

Ему стало интересно, как много она понимает в этом, и он решил попытаться все объяснить, но тут его охватил небольшой кризис совести. Это вполне могло быть одним из аспектов ее адаптации к сложному обществу, и отговаривать ее может быть вредно. Он не был уверен и не мог сказать. Опасаясь, что у него легкое замешательство, Нат на мгновение погрузился в напряженное раздумье, а затем пришел к выводу, что об этом можно написать. Открытие было сделано. Его первая статья будет посвящена его колебаниям, вопросам морали и этики.

— Моя новая помощница. О боже, как она блестит.

Нат положил метлу и совок:

— Мисс Блоссом, это мистер Риддл. Мистер Риддл, моя подопечная, мисс Блоссом.

— Рада встрече.

— О… о… деревенские словечки. Как очаровательно. Вы мне уже нравитесь.

— Отлично… ты говоришь прямо как Нат.

— Она просто подстрекательница, Нат.

— Так и есть, мистер Риддл.

Другой единорог захихикал:

— Представьте себе мир, если бы в моду вошло брать подопечных.

Поразмыслив несколько секунд, Нат решил не соглашаться. Некоторые вещи делаются не для того, чтобы быть модными. Если подопечные станут модой или причудой, Нат не видел ничего хорошего, не видел достойного конечного результата, и ему очень не нравилась сама идея. Если говорить о плохих идеях, то это было наравне с игрой в покер с принцем Блюбладом или развязыванием войны в Мидриче. Ни из того, ни из другого нельзя было выйти невредимым.

Старший единорог в черной одежде огляделся по сторонам, изучил частично разобранную повозку, а затем сосредоточил все свое внимание на Татер Блоссом, которая сидела на скамейке. Татер Блоссом невозмутимо смотрела на старшего джентлькольта одним открытым глазом, и в ее искреннем, честном лице было что-то приятно-доброе.

— Она говорит, как деревенщина. — Голос миссис Олеандр раздался из ниоткуда и отовсюду, заставив Татер Блоссом оглянуться. — Надеюсь, это можно исправить. Это будет исправлено.

— Вы умеете тянуть повозку, мисс? — спросил мистер Риддл.

— Эта деревенщина может тянуть повозку целый день, — ответила она. — Я занимаюсь этим почти всю свою жизнь. Вожу урожай и перевожу тяжелое оборудование по ферме. Я не такая сильная, как некоторые из моих сородичей, но мне нравится думать, что я могу постоять за себя.

— Мы должны получить для вас права, мисс. Я немедленно подам документы на получение разрешения на вождение от вашего имени, поскольку вы будете работать у меня. Вам нужно будет выучить правила дорожного движения, а по прошествии некоторого времени вы должны будете сдать длительный экзамен, чтобы определить вашу готовность к вождению. — Мистер Риддл достал очки в серебряной оправе и водрузил их на свой тонкий нос. — Милосердные аликорны, вас избили.

— Я старалась отдать столько же, сколько получила, но их было слишком много.

— Отвратительно. — Старый единорог вздрогнул, нахохлился, а затем обратил свое внимание на Ната. — Вчера вечером, когда я наслаждался обществом вдовы Олеандр, мне пришла в голову фантастическая идея. Она требует доработки, но я собираюсь использовать библиотеку как своего рода центр образования для взрослых. Он будет обслуживать иммигрантов. Принимать новоприбывших в наш прекрасный город, оценивать их, тщательно тестировать и определять, какая помощь им может понадобиться. Полагаю, мы сможем использовать эту информацию и для того, чтобы помочь им найти достойную работу. Если подумать, ничто не мешает нам помогать всему обществу, так что мы так и сделаем… но и иммигрантов тоже включим. Я не могу отделаться от чувства, что нужно сделать больше, чтобы помочь им.

— Это была моя идея. — Голос миссис Олеандр словно выплыл из ящика с инструментами.

Мистер Риддл надулся:

— Мадам, я поделился с вами своими идеями…

— Я взяла ваш рассеянный подход и сделала его разумным, — ответил ящик с инструментами голосом миссис Олеандр. — Ты говорил с ртом набитым чайным тортом. Отвратительно.

— Ну, с этим не поспоришь, я полагаю. Если честно, мне просто пришла в голову идея, и я поделился ею в довольно возбужденном состоянии. В конце концов, я бы ее доработал.

Наклонившись, Татер Блоссом попыталась заглянуть в глубины ящика с инструментами.

— Что-то не так, мисс Блоссом? — спросил мистер Риддл.

— Ящик с инструментами только что сказал что-то о запахе, я думаю, — ответила она.

— О нет, моя дорогая. Отвратительно. Омерзительно. Отталкивающе. Исключительная непривлекательность.

— Не очень-то приятно, когда ящик с инструментами так говорит.

— Ну, — мистер Риддл сделал паузу, когда Нат захихикал и бросил на младшего единорога мрачный взгляд, — иногда кто-то действует, не подумав. Они торопятся и говорят, попивая чай, в компании привлекательной, умной вдовы. А такой…

— Льстец.

Эти слова эхом отразились от ящика с инструментами, и мистер Риддл, весьма встревоженный ими, имел наглость захлопнуть крышку, которая протестующе заскрипела. Но это не помогло, так как через мгновение контейнер, полный шурупов, принялся ворчать и цокать языком. Мистер Риддл вздохнул, и стало видно, как его холка поникла под пиджаком, а голова качнулась из стороны в сторону.

— Я так и не смог до конца овладеть искусством чревовещания.

— Я тоже, мистер Риддл, — сказал Нат старшему единорогу.

— В библиотеке есть все необходимое для обучения основам. — Мистер Риддл бросил косой взгляд на контейнер с шурупами, словно ожидая, что тот скажет свое слово. — Чтение, письмо, арифметика. Не все, кто прибывает на наши берега, владеют этими базовыми навыками. Мы должны что-то с этим сделать. Если они достаточно смелы, чтобы совершить путешествие, то я бы сказал, что мы должны дать им честный шанс на успех.

Они приехали сюда не для того, чтобы занимать место, а для того, чтобы жить. Мы могли бы сделать больше, чтобы помочь их начинаниям.

Контейнеру с винтами нечего было сказать, и он продолжал молчать.

— Более того, — продолжил мистер Риддл, — нужно что-то делать с необразованными, неграмотными взрослыми. Библиотека могла бы сделать больше. Я собираюсь напечатать листовки, чтобы раздавать их, когда буду совершать обход с библиотечной тележкой.

— Пони, которые не умеют читать, мало что могут сделать с бумагой. — Татер Блоссом скорчилась на скамейке, и ее следующие слова были извиняющимися. — И они не будут брать книги из библиотечного фургона. Я не хочу показаться умной. Просто указываю на то, что, по-моему, должно быть очевидно.

— Но вы очень точно подметили. — Пошарив вокруг себя, мистер Риддл погрузился в задумчивое молчание.

— Фабрики в районах сильно зависят от неуспеваемости, — сказал Нат. Наконец-то он почувствовал, что ему есть чем поделиться. — Районы устроены таким образом, что школы испытывают острую нехватку средств. На самом деле это не школы, а место, где бедняков готовят к жизни на фабрике. Если бы они получили хорошее образование, то, возможно, решили бы зарабатывать на жизнь не на фабрике. Мистер Риддл, это нарушит установленную повестку.

— К черту устоявшуюся повестку, — пробормотал старый единорог.

Нат попытался сделать предупреждение:

— Вы столкнетесь с сопротивлением…

— Проклятое сопротивление. — Сняв очки, Фиддл Риддл окинул Ната злобным взглядом. — Мы с тобой вчера разговаривали. Ты знаешь, что я чувствую. Думаю, мы сможем пережить небольшую нестабильность, пока будут происходить изменения. — Он поправил свой черный пиджак, подтянул шарф, и его хвост взволнованно затрепетал. — Город даже не разрешает передвижным библиотекам передвигаться по районам. Не дают разрешений. Они говорят, что это для нашей же безопасности, потому что обитатели приютов будут грабить нас вслепую. Я молчу об этом уже много лет.

— Ну, устраивать скандалы — это так неприлично…

— Сарказм. — Тон мистера Риддла стал бесстрастным. — Мы, дворяне Кантерлота, обожаем свой сарказм. Почти так же, как любим звук своих красноречивых голосов. Мы устроим сцену, Нат.

— Подождите, меня втягивают в это?

— Мы дворяне, Нат. У нас есть обязательства. Если не мы, то кто? Этот город преступно неуправляем. Город не должен быть фабрикой самовоспроизводящейся нищеты.

— И что же нам делать?

— Пока не знаю, Нат. Но устроить скандал — хорошее начало. Мне надоело молчать.

— Что я сделал? — спросил Нат тихим, приглушенным, кротким тоном, который казался очень усталым.

— То, что мне следовало сделать давным-давно, когда я был еще достаточно молод, чтобы что-то изменить. — На мгновение лицо мистера Риддла перекосилось от напряжения, а по тому, как он завилял хвостом, можно было подумать, что его осаждают мухи.

— Теперь с ним не будет никакой жизни, — сказал контейнер с винтами. — Кто хочет пообедать?

Нат бросил взгляд на коробку с бутербродами, которую мистер Риддл положил на стол. Он заметил, что Этельред делает то же самое, и Татер Блоссом тоже. Миссис Олеандр поставила чашки на грубый, потертый и немного поцарапанный стол, который использовался для всего, даже для ужина в редких случаях.

Но, как ни старался, Нат не мог припомнить, чтобы он ел за этим столом вместе с кем-то еще. Что-то здесь было не так, хотя как и почему, он сказать не мог. Что-то изменилось в отношениях с Фиддл Риддл и вдовой Олеандр, хотя что именно — неизвестно. Он не мог не думать о Блэк Мэйпл, и когда он это делал, то испытывал нарастающее чувство досады, которое очень его беспокоило.

— Жареные бутерброды с творожным сыром — единственное известное лекарство для здоровья и благополучия артерий, — сказал мистер Риддл, открывая коробку, из которой исходил восхитительный аромат. — Мисс Блоссом, приготовьтесь к знакомству с городской жизнью. Этельред, будь добр, подай хорошую коричневую подливку. Я заказал побольше, чтобы сэндвичи можно было обмакнуть, как положено.

Миссис Олеандр закатила глаза, но не проронила ни слова.

— А теперь, мисс Блоссом, не стесняйтесь. Конечно, у вас нет ни магии, ни когтей, но у вас есть энтузиазм юности. Это будет грязно, ничего не поделаешь. Никто не будет думать о вас плохо. — Мистер Риддл склонил голову и достал небольшой кленовый пирог, который понюхал и положил на стол. — Никто не получит десерт, пока не закончит свой сэндвич. Я не собираюсь выслушивать жалобы на подтянутые фигуры.

Прозвенел звонок. Сердце Ната екнуло, но это нельзя было игнорировать, и он не собирался позволить испортить этот чудесный момент. Прежде чем миссис Олеандр успела уйти, он нежно потрепал ее по хорошо сидящему пальто и сказал:

— Позвольте мне.

— Пообедай, Нат.

— О нет, я настаиваю. Присядьте. Уверяю вас, при необходимости я могу справиться даже с самыми привередливыми клиентами. Если мы будем стоять здесь и спорить, они заставят себя ждать.

— Нат…

— Надеюсь, им нравится ждать, — заметил он с сухой непринужденностью.

— Позаботься о клиенте, Нат. Но не думай, что я скоро забуду об этом.

— Извините, — обратился он к остальным, — пожалуйста, дождитесь моего возвращения, но, во что бы то ни стало, поешьте.

И, не сказав больше ни слова, он выскользнул за дверь, чтобы разобраться с клиентом.

Молодая кобыла ждала у стойки. Она была примерно его возраста, может быть, трудно сказать. Нат некоторое время изучал ее, отмечая ее рабочую манеру поведения, то, как она стояла и ждала, но он также обратил внимание на ее пальто из тонкой шерсти, которое было явно сшито на заказ, а не сдернуто с вешалки. Если ее пальто было куплено в магазине, значит, ей крупно повезло.

Он обратился к ней не слишком официально, чтобы она чувствовала себя непринужденно.

— Приветствую вас. Чем могу быть полезен, мисс? Вы пришли поинтересоваться арендой или вам нужен ремонт?

— Мне нужен катафалк, — ответила она.

— Примите мои соболезнования, — предложил он.

— Спасибо, — сказала она и быстро качнула головой.

— Я Нат. У нас есть катафалк в аренду.

— Для меня это все в новинку. Моя мать уже хоронила других, но сейчас она вне себя от горя. Я не знаю, что мне делать.

— Не волнуйтесь, мисс. Я знаю, что делаю, и уверяю вас, я могу провести вас через весь процесс шаг за шагом. Вон там, в деревянной корзине у кассы, есть распечатанные списки. Что-то вроде контрольного списка. В состоянии эмоционального смятения легко потерять счет вещам.

— Мой отец живет здесь, — сказала молодая кобыла, — а его могила находится недалеко от района Стены. Она нахмурилась. — Я Марджорам.

— Мисс Марджорам, вам нужно заказать грузовой лифт. Не подъемник, катафалк не поместится на подъемник. Обязательно свяжитесь с прекрасными грифонами на грузовом подъемнике. Вам нужно будет запланировать подъем и спуск. У них разумные расценки на похороны.

— У вас есть бригада? — спросила она.

— У нас нет собственной бригады, — ответил он. — Но мы можем познакомить вас с профессионалами. У большинства клиентов есть своя бригада… члены семьи, сослуживцы, друзья и так далее. — Он позволил себе искреннее выражение озабоченности и стал ждать.

— Все это — головная боль, — сказала Марджорам на грани слез. — Мой отец всю жизнь экономил и выкраивал деньги, чтобы купить дом в Верхнем Городе, но расходы все время росли. Перед смертью он купил два участка под могилы: один для себя, другой для моей матери. Ему было уже за сорок. Мой отец работал до смерти, пытаясь купить дом, на который у него не было ни малейшей надежды. И вот теперь мне приходится разбираться со всем этим, а ему пришлось все усложнить. Даже могилы были дорогими, и нам приходится брать кредиты, чтобы все это сделать.

— Мне ужасно жаль.

— Спасибо. — Марджорам отвернулась, а затем стала рассматривать стены, увешанные табличками с перечнем различных услуг и расценками.

— Сколько пони нужно, чтобы тянуть катафалк? — спросила она.

— Обычно шесть. — Нат сделал паузу, увидев выражение лица Марджорам, а затем пояснил: — Это очень большой катафалк. Иногда их требуется целых девять. Катафалк рассчитан на двенадцать пони-транспортировщиков и способен вместить два гроба. Это и катафалк, и лимузин. Он совершенно уникален и является единственным подобным во всем городе.

— Отцу бы это понравилось. Он обожал единственные в своем роде вещи. Как и моей матери. Или как и мне... — На губах Марджорам заиграла дрожащая улыбка, но по ее глазам было видно, что в любой момент на глаза могут навернуться слезы.

— Чтобы зарезервировать катафалк, нам нужно внести залог. Приношу свои извинения, но таковы правила. Нам потребуется полная оплата до или в день аренды. Чтобы облегчить задачу, у нас есть холодное хранилище для усопших, так что они могут быть здесь в ожидании, готовые к своему знаменательному дню.

Мы имеем лицензию и свидетельство о регистрации, поэтому вы можете быть уверены, что вашим любимым покойникам будет обеспечена должная забота, внимание и достоинство. После того как наши услуги будут оплачены, мы организуем перевозку тела из морга в наш пункт, что, полагаю, избавит вас от лишних забот.

— Это бремя с моей спины, — сказала молодая кобыла, почти вздохнув. — Я пойду и принесу банковский вексель для полной оплаты. Не знаю, сколько времени это займет. Не знаю, хватит ли дня, чтобы все сделать.

— Я немедленно приступлю к подготовке контракта на оказание услуг. — Приняв самую величественную, самую чопорную позу, он продолжил: — Я сделаю все возможное, чтобы упростить дело. Вам понадобятся услуги бригады?

— Обязательно, — ответила она.

— Тогда я все организую и обеспечу их услуги для вас. Бесплатно. Конечно, вам все равно придется заплатить им за оказанные услуги, но я ничего не прошу за свои старания. — Обед, похоже, придется отложить, но холодный обед был ему не чужд.

— Я понимаю, спасибо. — Слезы Марджорам больше не могли сдерживаться, и первая из них упала. — Это очень мило с вашей стороны.

— Могу я поинтересоваться, чем зарабатывал на жизнь ваш отец?

— Он был корабельным мастером. — Она слегка фыркнула и сделала храброе лицо. — Переезжать в Верхний Город не имело смысла. Его работа была здесь, внизу.

Его жизнь была здесь. Все в его жизни было здесь, прямо здесь, и, черт возьми, я не понимаю, почему он хотел сбежать отсюда. Он постоянно твердил о необходимости побега. Его мечта не давала нам покоя.

Подумав о собственных планах, Нат на мгновение кивнул:

— Иногда мы многим жертвуем ради своей мечты. Похоже, ваш отец был страстным индивидуумом.

— Больше страсти, чем здравого смысла. — Выражение лица Марджорам из плаксивого превратилось в гневное. — Он мог бы вложить деньги в собственное дело.

Мы могли бы жить в хорошем доме здесь, внизу, в этом месте, которое нам принадлежало, но мы жили над его мастерской, чтобы он мог экономить деньги. Каждый день мы обходились без всего, и все ради мечты. Его мечты. И вот в конце жизни он берет все свои сбережения, все, что мы могли бы использовать, чтобы добиться успеха, и покупает два участка земли, которые он даже не мог себе позволить. Он заложил свою мастерскую, чтобы покрыть стоимость склепа. Перед смертью он говорил о том, что наконец-то получит свой особняк. Почему я делаю все это ради него? Он все так испортил.

— Если можно без упрека сказать очевидное, то, очевидно, потому, что вы его любили. — Нат позволил себе искренне нахмуриться и покачал головой. — Его мечты были его собственными. Возможно, все можно было сделать по-другому. В конце концов, он жил своей мечтой. Будет большая похоронная процессия, которая пройдет от Нижнего Города до Верхнего, и его старые усталые кости будут упокоены. Скажите, мисс Марджорам, у вас есть мечта?

— Есть, — поспешила ответить она. — Навести порядок в делах отца, а потом жить дальше.

По какой-то причине Нат счел этот ответ неудовлетворительным, но осуждать его было не за что, поэтому он придержал язык за зубами. Однако это заставило его задуматься о собственных планах, и по какой-то причине он вспомнил о том, что Блэк Мэйпл хотела сказать. Сама мысль о ней разжигала пламя его неприязни к ней, и он почувствовал зуд под кожей.

— Я только что вышла замуж… Это было желание моего отца, но и мое тоже. Мой муж станет владельцем мастерской моего отца и всех его долгов. У него есть план, как вытащить нас из долгов, и тогда я мечтаю дать моей матери такую жизнь, какой не было с моим отцом.

Нат заметил, что она употребила слово “не было”, а не “не могло бы”. Это заставило его вздрогнуть.

— Вы мне очень помогли. Спасибо. Вообще-то с вами было приятно поговорить. Похоже, вы хороший слушатель. В наше время это редкость, знаете ли. Все пони слишком заняты, чтобы слушать других. По крайней мере, так кажется. — Затем, когда по ее щекам побежали слезы, она добавила: — Я готова похоронить все это и покончить с этим. Чем быстрее с этим будет покончено, тем быстрее я смогу жить дальше. Вы правы. Я люблю своего отца. К лучшему или худшему. И он любил меня. Я никогда в этом не сомневалась.

Стоя на месте, пассивно слушая, Нат думал о Татер Блоссом и Гикори.

— Я вернусь с требуемым банковским векселем, — сказала она.

— И я все подготовлю к вашему возвращению, — ответил он.

Повернувшись, Марджорам покачала головой из стороны в сторону, а затем ушла.

Оставшись один, Нат подумал о Галлопагосе и почувствовал приступ сожаления, которого не испытывал раньше.

6. Пара уколов

Вечное, стойкое, неугасимо палящее солнце осмелилось пробить пелену мрака и удушающего серого дождя, нависшего над городом Ванхувером; и вот солнечный свет, яркий, блестящий, драгоценный солнечный свет, озарил городские улицы, и все промокшие, продрогшие, залитые водой горожане ликовали в эту минуту великолепной передышки.

Татер Блоссом шлепала по лужам, а Нат ждал сурового упрека миссис Олеандр.

Он восхищался заразительным энтузиазмом юности, ее бодростью, энергией, неразумным изобилием. Татер Блоссом существовала в том странном месте, где она еще не была взрослой, но и жеребенком ее назвать было нельзя. Хотя наблюдение за ее беготней и стук копыт по булыжникам неопровержимо свидетельствовали о ее юном возрасте.

Телеграммы пока не было.

Но она придет. Его терпение будет вознаграждено. Но он нервничал из-за всего этого, или, по крайней мере, ему так казалось. Так ли это? Как он ни старался, ему было трудно определить, как он относится ко всей этой грязной заварушке. Его вера и доверие к родителям были абсолютными. Они помогут ему — его родители всегда помогали ему.

Принцесса Селестия может поднять солнце, а его родители всегда придут ему на помощь. Это было неизменным. Он скучал по своей матери, и что-то в неудачных отношениях Татер Блоссом с ее матерью заставляло его скучать по собственной матери еще больше. Что касается отца, то их отношения изменились, и Нат так до конца и не разобрался во всем. Теперь они с отцом были собутыльниками, а это уже совсем другие отношения. Они говорили о разных вещах, обсуждали их совершенно по-взрослому, и не обязательно как отец и сын.

Часть его души жалела, что не разделяет безудержного энтузиазма Татер Блоссом.

Она была красива, по-своему привлекательна, на нее было приятно смотреть. Даже если она была избита, в ней было что-то глубокое и доброе. Она была счастливой пони, даже несмотря на свои проблемы, даже несмотря на свою боль, и по причинам, которые он не мог объяснить, это его вдохновляло. Стоя и наблюдая за ее весельем, он думал о том, что можно было бы написать о ней, что можно было бы сказать. Его словарный запас должен был пополниться словами, обозначающими счастье, радость, веселье.

Если бы он был таким же несчастным, как она, то, как он знал, у него была бы сильная диспепсия.

— Она ведет себя как дикая.

— Нет, миссис Олеандр, позволю себе не согласиться… она ведет себя как кобылка.

— Грязь. — Суровая пожилая вдова произнесла это слово так, словно оно было ругательством.

— Есть такое, — сухо согласился он. — Мы с вами более сдержанны. Мы не понимаем ее поведения, не так ли?

— У меня никогда не было детства. — Миссис Олеандр прочистила горло и издала странный звук, похожий на придушенный клекот. — Но у вас, конечно, оно было.

— О, еще какое. Однажды я с криком бегал по библиотеке…

Когда вдова захихикала, это было неожиданным сюрпризом.

— Вскоре после свадьбы, когда мои мать и отец были молоды… моложе, чем сейчас мисс Блоссом, они с размахом попрощались со своим жеребячеством. Вместе они улизнули из школы, украли большое количество мыла, а затем вылили его в фонтан перед школой. Директриса Селестия была сурова к ним, и, если верить их рассказам, она даже устроила погоню, когда эти двое негодяев скрылись и совершили побег.

— Сколько лет было твоим родителям, Нат, когда они поженились?

— Десять и одиннадцать, — ответил он. — Моя мама была старше. Она должна была быть взрослой. А еще она та, кто набила чесноком вентиляцию системы отопления в школе. По ее словам, она пыталась сделать так, чтобы в школе лучше пахло.

— Как ты думаешь, Нат, хорошо ли выходить замуж молодым?

— О, помилуйте… Я не знаю. Сейчас столько всего наворочено. Современные общественные нравы и все такое. Если мы скажем, что брак в молодости — это неправильно, тогда большая часть нашего прошлого, нашей истории, тоже станет неправильной, и тогда история превратится в запретную тему, которую не обсуждают в вежливой компании. Рискованно подгонять историю под наши современные стандарты. Я считаю, что мисс Блоссом было бы неправильно выходить замуж молодой, и, пожалуй, я оставлю это на потом.

— Хм, — хмыкнула вдова.

— Обстоятельства брака моих родителей совсем другие. Их свела вместе сваха. Их союз был заключен по полностью обоюдному согласию. К браку относились как к опыту обучения. За ними зорко следили и учили, как сделать так, чтобы все получилось. Первые несколько лет брака они были просто товарищами по играм, связанными друг с другом узами брака. Это было время обучения… а не время создания домашнего хозяйства и семьи. Это пришло позже.

— В идеале все браки должны начинаться именно так, — сказала миссис Олеандр. — Я считаю, что это помогло бы справиться со многими бедами общества.

— Однако этому мешают бедность и невежество, — ответил он. — Мои родители были дворянами. У них были все условия. Они были обеспечены всем необходимым. Они не были голодранцами. Никакие ужасные обстоятельства не давили на нашу семью, чтобы вытолкнуть моих родителей за дверь и отправить их в путь. Обстоятельства их брака оказались бы невозможными для большинства. Этому я учусь только сейчас, живя среди простолюдинов.

Кивнув головой, вдова согласилась:

— Мисс Блоссом находится в том возрасте, когда она потребляет огромное количество пищи. Беднякам такие расходы в тягость. Однако даже зажиточные пони по разным причинам используют это в качестве оправдания.

— Несомненно. — Он бросил взгляд на миссис Олеандр. — Сложные обстоятельства должны диктовать не совершеннолетие, а развитие. Традиция не должна устанавливать зрелость в каком-то определенном возрасте, а, скорее, измерять ее уровень. К сожалению, разум по-прежнему расходится с традициями, и обстоятельства продолжают быть тяжелыми для большинства.

— Брак освободил меня от уз, которые меня сковывали, — сказала вдова голосом, в котором теперь слышалась печаль. — Мой муж был добр ко мне. Добрым. Любящим. Брак, по крайней мере в моем понимании, доказал, что я желанна. Что я по-прежнему ценнее рабыни. Некоторые мужья относятся к своим женам как к домашней прислуге или даже как к рабам, но мой не относился. Он был немного похож на тебя, Нат. Осторожный, медлительный, сдержанный… и добрый. Он мог быть и суровым, но нельзя отрицать, что в нем была доброта.

— Но он мог быть и вспыльчивым. Я никогда не забуду, как он зарубил алмазных собак, которые держали меня и остальных в плену. Было так много крови… так много жестокости. Поначалу я боялась его. Но его добрая натура покорила меня. Он завоевал доверие всех нас.

— Значит, он немного занимался авантюризмом?

— Это грязное слово, Нат, и ты это знаешь. Не говори так о моем покойном муже.

— Мои извинения.

— Он немного повидал мир и решил, что ему не нравится то, что он видит. — Голос Олеандр стал намного, намного мягче, он был потрясенным, печальным и дрожащим. — Это беспокоило его, Нат. Осознание того, что мир — ужасное место. Что он наполнен ужасными вещами. Чувство вины не покидало его, Нат. Он осознавал всю убогость и ужас происходящего, но не мог спасти всех, кто страдал. Он часто говорил, что единственное, что сохраняет его рассудок, — это то, что он спас хотя бы одну. А потом он целовал меня и на какое-то время становился очень тихим.

Хотя ему очень хотелось быть источником утешения, Нат не знал, что сказать.

— Присмотри за своей подопечной, Нат. У меня есть дела, которые требуют внимания. Я буду в своем кабинете.

Солнечный свет, как и молоко, долго не хранится. Сейчас погода была очень похожа на то, что наливают в кофе, — что-то вроде половину на половину. Наползал туман, на город надвигались грозовые тучи, и все же солнце пыталось светить. Если в пасмурную погоду можно было ожидать, что глаза будут слезиться, то на улице было совсем наоборот: ослепительно ярко, и туман, застилающий сетчатку, не знал пощады.

Общий эффект был ослепительным, и Нат был рад, что находится в помещении.

Все его труды и старания вот-вот окупятся: повозка снова стала почти повозкой. Он нашел бригаду и оформил все необходимые бумаги для передачи негласного клиента, отца Марджорам. Она заплатила сполна, так что все причитающиеся услуги были оказаны. Миссис Олеандр, похоже, была довольна тем, как он ведет это дело, так что все было хорошо. Даже несмотря на утомительную работу и погоду, это был приятный день.

— Простите, но я пришла к мисс Потато Блоссом.

Обернувшись, Нат положил гаечный ключ на верстак и с удивлением увидел доктора Догвуд. Она была тихой, сдержанной, милосердной и часто ухаживала за работниками Блэк Мэйпл. Покеберри Догвуд была иммигранткой на пороге получения гражданства и была в целом хорошей пони.

— Миссис Олеандр прибегла к моим услугам вчера. Я бы пришла раньше, но мне нужно было помочь рыбаку искалеченному когтем.

— О боже! — Нат пришел в восторг от ее акцента, старинного и аристократического, но при упоминании изуродованной плоти у него зашевелились волосы. — Скажите, вы спасли своего пациента?

— Ничего не потеряно, но на заживление потребуется время, — ответила доктор, взваливая на плечи свой холщовый саквояж. — Теперь о мисс Потато Блоссом… У вас есть записи о прививках?

— Увы, нет. Подозреваю, что за такими вещами не следили. — Когда доктор нахмурилась, он нахмурился вместе с ней в знак воспитанной солидарности. — Я планировал зайти к вам в кабинет, но, похоже, миссис Олеандр взяла дело в свои копыта.

— Да, это так. Легко откладывать решение подобных вопросов. — Глаза доктора, словно гончие, ищущие добычу, метались туда-сюда, останавливаясь лишь для того, чтобы осмотреть груды ржавого металла, оставшиеся на полу. — Вы работаете в опасной среде, мистер Нат.

— Просто Нат, если можно.

— Хорошо, Нат. Вы работаете в опасной среде. Когда вы в последний раз делали прививку от столбняка?

— Не могу сказать, что помню точную дату, но какое-то время назад…

— Вы получите ее сегодня. Приготовьте свой крестец.

Он не видел смысла спорить, но подумывал о побеге:

— Очень хорошо.

— Унция профилактики стоит фунта лечения, — сказала доктор Догвуд.

— О, это так, это так, — согласился он пассивным, полусерьезным тоном, лишенным всякого энтузиазма.

Ему очень повезло, что его работа предусматривала медицинские льготы. Многие не имели такой удачи и не получали безжалостных уколов от врача, который избегал современного одноразового медицинского оборудования, а предпочитал утилитарные, практичные и долговечные инструменты, которые, без сомнения, будут существовать и после гибели цивилизации. Инструменты, которые, несомненно, будут раскопаны следующими разумными археологами.

Она предпочитала одну модель шприца для всех, с иглами, способными пробить даже драконью шкуру.

— Миссис Олеандр — образцовый работодатель, — заметила доктор Догвуд.

— О, да, это так. — Нат перешел в режим вежливого, пассивного ответа.

— Учащенное сердцебиение, высокий пульс, потеря контроля над зрачками и внезапное потоотделение. Нат, ты находишь меня привлекательной?

— О, очень даже. — Это была любезность, льстивое общение, и как таковое оно не считалось обманом, двуличием, обманчивой нечестностью. Доктор отвечала всем стандартным требованиям привлекательности в биологическом смысле, поскольку была самкой, единорогом и находилась в возрасте, подходящем для активного деторождения с целью продолжения рода.

Такое вероломство было недостойно; он заслужил все несчастья, которые выпали на его долю.

— Я предпочитаю преданное гнездовое поведение пони-пегасов, — нейтральным тоном сказала доктор. — На самом деле один из них ухаживает за мной прямо сейчас. Довольно интересный опыт. Он прыгает в воду, чтобы ворковать и заигрывать со мной. Очаровательные существа, пегасы. Как мы, но совсем не такие, как мы.

— О, действительно, действительно. — Он изо всех сил старался не думать о Блэк Мэйпл, и ему это не удалось.

— Пони-пегасы обладают экзотической привлекательностью, хотя они и пони. Хотя они и пони, они заметно отличаются от единорогов и земных пони. Привнесение птичьих черт и признаков радикально меняет их природу. — Почти улыбнувшись, она вздохнула. — Давайте сделаем то, что должно быть сделано, — предложила доктор. — Где я могу найти мисс Потато Блоссом?

— О, она сейчас в комнате отдыха, читает. Надо пойти и застать ее врасплох.

— Отличная идея, Нат. Мне нравится, как вы мыслите.

Татер Блоссом, как оказалось, была поглощена новой для нее книгой — подержанным экземпляром — Фундамент Семейной Дружбы. Книга лежала на столе перед ней, а карандаш свисал изо рта, чтобы она могла перелистывать страницы с помощью ухватистого ластика. У него потеплело на сердце, когда он увидел, что она читает, и делает это с таким усердием. Она охотно училась, и он был рад быть ее учителем.

Ему было неприятно, что он предает ее, но это было для ее же блага.

— Мисс Блоссом, это доктор Догвуд. — Он отошел в сторону и жестом указал на кобылу-единорога рядом с собой. — Доктор Догвуд, это моя подопечная, мисс Блоссом.

— О, бедная девочка! — Внезапным движением доктор Догвуд отпихнул Ната в сторону и бросился к пострадавшей земной пони, которая была немало напугана внезапным вниманием. — Миссис Олеандр сказала мне, что у тебя есть травмы, но это гораздо хуже, чем я предполагала!

Карандаш соскользнул с вялых губ Татер Блоссом, когда доктор начала бешеный осмотр. Нат был немало удивлен неожиданным проявлением эмоций со стороны Покеберри Догвуд, которая всегда казалась ему довольно холодной и клинической. Значит, в добром докторе и вправду есть что-то более мягкое и нежное, отчего предстоящие уколы становились еще страшнее.

Не успела книга закрыться, как доктор Догвуд сунула в нее замысловатый клочок бумаги в качестве закладки. О, она была хороша. Отличный врач, о чем свидетельствовала ее быстрота мышления. Ужасно потерять свое место в книге, а добрая, внимательная докторша как раз предотвратила такое разочарование. Она стала нравиться Нату еще больше, но он по-прежнему боялся обещанных, тревожных, предначертанных неприятностей.

Татер Блоссом послушно позволила доктору осмотреть ее, и Нат не мог не испытывать гордости. Она была послушной, не суетилась и не ерзала, не плакала и не хныкала, когда доктор тыкала и прощупывала ее. Но все изменится, и он знал это. Предвкушение было хуже, чем сам акт, и он это тоже знал. Это ожидание было пыткой.

— Констебли предупреждены? — спросила доктор.

— Это случилось в другом месте, — ответил Нат. — Ситуация была решена с применением местных традиций и обычаев и имела глубоко неудовлетворительный исход. Чем меньше об этом говорится, тем лучше.

В горле доктора послышался тоненький рык, но ее тон оставался доброжелательным:

— Все эти раны должны затянуться достаточно хорошо. Несколько рваных ран, несколько царапин и множество синяков. Земные пони — прочные существа, но как бы они ни были прочны, они все равно чувствуют боль. Бедная ты моя.

— Миссис Олеандр дала мне немного лекарства. Зебровое. Это помогло.

— Травник Джата — замечательный целитель. Мы с ним часто работаем вместе. Хотя иногда меня беспокоит его доверие к необъяснимой мистике, он добивается результатов. — Положив сумку на стол, доктор Догвуд достала аурископ и сказала: — Я собираюсь заглянуть тебе в уши, дорогая.

— Мистицизм зебр и применение ими астральных лечебных практик могли бы стать наукой, если бы они позволили нам изучать их, — заметил Нат, когда доктор заглянула в правое ухо его подопечной. — Насколько я понимаю, по причинам традиций и наследия они предпочитают хранить это как вопрос веры, а не науки. Они боятся, что, поняв это, они уничтожат то, что делает его особенным.

— М-м-м, м-м-м… — Доктор Догвуд некоторое время покачивала головой вверх-вниз в знак согласия, а затем заглянула в левое ухо Татер Блоссом.

— Есть волшебники, которые предпочитают, чтобы их искусство оставалось волшебством, а не наукой. Я никогда не пойму этого стремления сохранять тайну ради традиции. Это сбивает с толку. Глупое сопротивление логике и разуму. — Он позволил себе вежливо фыркнуть, подошел к столу и аккуратно положил карандаш на книгу, чтобы он не скатился со стола.

— Дорогая, у тебя очень грязные уши. Это меня беспокоит.

— Я держу голову под водой, что еще я могу сделать? — спросила Татер Блоссом.

— Это распространенная проблема со здоровьем среди земных пони. Вам придется либо обращаться за помощью во время купания, либо регулярно посещать ушного гигиениста. Я предлагаю партнера по купанию, так как это гораздо дешевле. Доктор на мгновение замолчала, поморщилась и завиляла хвостом.

— Я не знаю, кого спросить.

— Заведи друзей, — ответила доктор.

— Но я… — Татер Блоссом глубоко втянула воздух, задержала его на некоторое время, а затем с силой выдохнула.

— Послушайте, я понимаю, что это не так просто, как я говорю. — Доктор Догвуд сделала шаг назад, убрала аурископ и устремила свой суровый взгляд на Татер Блоссом. — Я обязана сказать вам, что нужно сделать. Вы обязаны найти средства для этого. Хорошее здоровье — это то, ради чего вы трудитесь. Если оно для вас достаточно важно, вы найдете способ.

Уши Татер Блоссом раздвинулись в стороны, но она ничего не сказала.

— Примените немного трудовой этики земных пони, и все будет как по маслу.

Сделав шаг назад, Нат устранился от происходящего. Он хотел что-то сказать, но что именно — оставалось непонятным, неизвестным. Хотя он был согласен со всем, что сказала доктор, — ее слова действительно были правдивы, — он был не согласен с тем, как она это сказала. Это беспокоило его, хотя ему и не хватало средств, чтобы выразить свою точку зрения словами. Впрочем, отвлекая добрую докторшу от ее работы, он ничего не добьется.

— Когда у вас была последняя течка? — спросила доктор.

— Почему все пони должны об этом знать? — ответила покрасневшая кобылка.

— Это показатель здоровья. Теперь доктор говорила монотонно, и она ждала.

— У меня это начинается в последние дни весны и в начале лета, — сказала Татер Блоссом, продолжая краснеть.

— Это нормально?

— Что нормально? — Уши Татер Блоссом встали дыбом, и она окинула доктора нейтральным, пустым взглядом. — Мы не говорили об этом. Разве что когда моя мама хотела накричать на меня, что я уже должна быть замужем. Я ничего не знаю о своем теле, о том, как оно работает и что делает. Всему, что мне говорили о себе, я больше не верю. Так скажите мне, что является нормальным?

Доктор Догвуд ничего не сказала, но достала из сумки тонкую бумажную брошюру и положила ее на книгу, которую читала Татер Блоссом.

— О… спасибо вам. Вы избавили меня от лишних хлопот. Я вам очень благодарна.

— Прочитайте. Перечитайте. Прочтите еще раз. Когда закончите, прочтите еще раз. Если у вас возникнут вопросы, любые, какие бы неудобные они ни были, приходите и поговорите со мной. Этот визит не будет стоить вам ничего. Будет открытый и честный разговор, без лишних подробностей… то есть если вам это нужно. Понимание того, как работает ваше тело, расширяет возможности. Нет никакой великой тайны, никакого непостижимого чуда, есть только факты и основы биологии. Будьте наделены силой..

— Точно. А моя мама всегда говорила о тайнах и чудесах. Так что, думаю, это еще одна вещь, с которой мне нужно разобраться. Отлично.

— Это трудно, но не отчаивайтесь, мисс Блоссом. Затем, совершенно неожиданно, она обратилась к Нату: — Не могли бы вы выйти на минутку, мне нужно провести один осмотр. Я не займу много времени.

— Ну что ж, — пробормотала Татер Блоссом, — сейчас я покажу свою жеребячью пушку и свою дуду.

— О… о, cкажу я. Извините, я буду за дверью, если понадоблюсь. — С этими словами Нат вышел, стараясь, чтобы новое словечко не засело в его памяти.

Вновь войдя в комнату, Нат остановился, чтобы оценить ситуацию. Мисс Блоссом выглядела нормально, так почему же он беспокоился? Еще за дверью он забеспокоился, как она отнесется к такому вторжению в ее личную жизнь — ведь никому не нравятся такие осмотры, — и с облегчением обнаружил, что она, похоже, в полном порядке.

В комнате было тепло, за стеклами окон виднелся солнечный туман. Нат знал, что его ждет, он боялся этого, но понимал, что бессилен перед неизбежным. Он заставлял себя думать о приятных вещах: о тонком льне, блестящей латуни и колючем комфорте исключительного твида. Щенки, котята, очаровательная бродяжка-грифон, которая теперь стала наследницей книжного магазина, — все это были хорошие и полезные вещи, о которых можно думать.

— Полагаю, все так, как должно быть, — сказал он несколько натянутым, но в то же время невероятно сухим голосом, лишенным каких-либо эмоций.

— Кажется, она в добром здравии, — сказала доктор Догвуд, заглядывая в сумку. — Однако ей не помешало бы быть почище.

— Чище? — Нат навострил уши.

— Я же говорила… — голос Татер Блоссом дрогнул от неловкого стыда, — мне сказали, что не стоит слишком часто прикасаться к ним, потому что это наводит на греховные мысли.

— Нелепость! — Покеберри Догвуд потеряла все следы своего профессионального поведения. — Совершенно нелепо. Абсурдно. Совершенно неразумно. Суеверия не оправдывают отсутствие гигиены.

— Я так и поняла, но не могли бы вы быть повежливее, чтобы мне не было так стыдно?

Это застало доктора врасплох, и ее настроение снова резко изменилось:

— Дорогая девочка, простите меня. Я… я не умею справляться с такими ситуациями. Меня это раздражает. Некоторое время она стояла молча, мышцы на шее вздрагивали, и, когда прошло много секунд, она прерывисто выдохнула.

Дальше произошло самое неловкое объятие, которое Нат когда-либо видел.

Две кобылы оказались как бы прижаты друг к другу: старшая прижалась к младшей, и обе пытались пережить этот странный момент. Первой сдалась Татер Блоссом, в мгновение ока превратившись из жесткой в цепкую. Этот трогательный момент близости должен был сделать предстоящий момент предательства намного хуже.

— Я благодарна, что у меня есть друг, который поможет мне разобраться в себе.

— Я помогу тебе, обещаю. Мы поговорим позже. При более благоприятных обстоятельствах. Мы разберемся во всем вместе.

— Мне бы этого хотелось.

Когда пони отстранились друг от друга, раздалось несколько фырканий, и Нат не преминул выглянуть в окно, хотя от диковинной яркости у него щипало глаза. Новая жизнь в городе означала необходимость учиться, узнавать новые пути и приспосабливаться. Он подозревал, что со временем напишет об этом не только ради науки, но и для того, чтобы распространить столь необходимую правду. Наверняка среди читателей есть и те, кто оказался в схожих обстоятельствах с мисс Блоссом. Если он будет объективен и преодолеет свои сомнения, то, возможно, сможет достучаться до других — но сначала он тщательно обсудит это со своей подопечной, прежде чем приступить к написанию.

Борьба за то, чтобы стать способным, стать нормальным — после того, как его сдерживало невежество.

Доктор Догвуд достала из сумки деревянную шкатулку — настоящее произведение искусства, украшенное множеством мелких деталей, сердечками, цветами и прочими милыми штучками, которые предпочитают женщины. Затем она достала из сумки пакет поменьше, и Нат понял, он понял, что наступил конец всех времен, конец всего сущего надвигается на него. Он глотнул, но что-то пошло не так, и то, что он надеялся проглотить, осталось у него в горле.

Он начал что-то говорить, но поплатился преждевременным разглагольствованием. Это заставило его почувствовать себя менее жеребцом, как будто он как-то уменьшился. Отец рассказывал ему, что преждевременные выступления случаются; иногда все заканчивается, не успев начаться. Иногда слова, побуждающие к мужеству, не действовали, и пони страдал от неловкого преждевременного разглагольствования. Слегка вспотев, он на мгновение поправил воротник-чокер, пока разбирался со своим тайным стыдом.

Коробка с тихим стуком опустилась на стол, и Нат напомнил себе, что у него еще есть время для изящного отступления. Он… он может чихнуть и пострадать от катастрофической слабости сфинктера. Внезапное воспоминание о том, что у него есть неотложные дела в другом месте. В этот самый момент он мог совершить какую-нибудь невероятную глупость, например, внезапно сбежать с Блэк Мэйпл — она согласилась бы без колебаний, он это точно знал. Это была небольшая, но достойная цена за поспешный, внезапный отъезд.

О чем он думал? Боже, нет, минутный дискомфорт того не стоил. Или все же стоил? Он запутался во внутренних спорах, в которых не хотел победить, но и проигрыш не казался слишком привлекательным. Победа или поражение — все равно все закончится болезненным уколом в крестец, что не слишком устраивало его в качестве условия победы и было неприемлемым условием капитуляции в случае поражения.

Когда добрая доктор открыла шкатулку, из петель раздался тихий скрип, и он увидел вспышку блестящего серебристого металла внутри. Кто-то вздрогнул — именно он вздрогнул, — и теперь доктор Догвуд впервые обратила внимание на то, что что-то не так. Когда крышка поднялась — казалось, в замедленном темпе, — добродушная, но довольная своим положением доктор повернулась, чтобы посмотреть на него, и он увидел в ее глазах холодную, клиническую жестокость.

Неужели именно это видели другие пони, когда смотрели на него?

Он был ужасающим.

— Что за тартар, это такое? — потребовала Татер Блоссом.

В этот момент он любил ее. Это была идеальная любовь, совершенная любовь, невинная, непреходящая любовь, такая, какую принцесса Кейденс хотела, чтобы все существа испытывали друг к другу. Это была объединяющая любовь, любовь, преодолевающая огромные расстояния. Такие вещи, как социальный класс, были ничтожными препятствиями для этой любви, и именно этой любви суждено было покорить мир.

— Планируете немного поработать на железной дороге, доктор?

— Не понимаю, о чем вы.

— Зачем вам хранить железнодорожный шип в коробке?

— О, не будьте так глупы. Это универсальный всевидовой шприц. Это упрощает дело.

Прижав уши, Татер Блоссом отступила, но деваться было некуда.

Открыв сумку поменьше, можно было увидеть ампулы, каждая из которых была четко обозначена легко читаемым символом, позволяющим эффективно распределять их по категориям. Пони любили свои пиктоглифы, заменявшие им письменность. Их общество зависело от знаков судьбы — его был зонтик, — и их письменность отражала это.

Одна из пиктограмм была четкой и любопытной: голова пони в профиль с висячим замком над челюстью.

На первый взгляд, это выглядело нелепо, но все же передавало состояние. Для любого разумного пони это был столбняк. Сам не зная почему, Нат понял, что предпочел бы, чтобы его лекарства и прививки были четко и правильно обозначены, но так уж сложились обстоятельства. Какая у него надежда изменить их?

— Я умру от этого…

— Глупости. Я еще не потеряла ни одного пациента. — Улыбку доктора Догвуда в лучшем случае можно было назвать тревожной.

По крайней мере, Нат так считал.

— Нет. — В отказе Татер Блоссом не было ни капли осмысленной убежденности.

— О, да ладно…

— Нет. Вы только что сказали мне, что я имею право сказать — нет.

— Не в этом случае, — сказала доктор. — Это необходимо. И для вашего здоровья. Это ваш гражданский долг. Нат, скажи ей.

Хотя горло было сжато, он нашел в себе силы заговорить:

— Это правда. Это вопрос общественного договора. Общественный долг. Мы должны терпеть этот дискомфорт ради безопасности и блага всех.

— Пожалуй, я рискну заболеть. — Забившись в угол, Татер Блоссом заметно вспотела.

Что касается Ната, то он тоже вспотел, но для успокоения прибегнул к помощи разума:

— Проблема как раз в том, что, подхватив заразную болезнь, вы станете носителем заразной инфекции, чтобы она могла развиваться, адаптироваться и, возможно, преодолевать различные виды устойчивости тех, кто вас окружает. Чтобы прививки работали, каждый пони, каждое существо должно быть привито. Это единое усилие. Даже одно больное существо представляет большую опасность для всех. Все, что нужно для распространения следующей чумы, — это подходящая возможность, идеальное стечение обстоятельств.

— Мы не можем ничего сделать с магическими недугами, но мы можем предотвратить обычные болезни, которые нас мучают. — Доктор вставила ампулу с противостолбнячным препаратом в всевидовой шприц, с удовлетворенным щелчком зафиксировала ее, а затем направила орудие плотоядного ужаса прямо на Нат. — Сначала ты. Покажи пример.

Татер Блоссом смирилась со своей участью:

— Полагаю, я справлюсь с одним уколом, если мне придется…

— О нет, глупая кобылка… Я могу зарядить только одну ампулу за раз. Требуется серия из четырнадцати уколов, а через несколько недель и того больше.

— Но у меня не такой уж большой крестец. Берегись, Нат, она идет прямо на тебя.

— Я тоже заметил, мисс Блоссом. — Комната была слишком маленькой, а всевидовой шприц — слишком дальнобойным; Нат оказался в невыгодных условиях.

— О, не будьте жеребенком. — Тонкая струйка жидкости вырвалась из металлического острия, когда доктор Догвуд шагнула вперед. — Держитесь очень спокойно… если вы не будете сдерживаться, то можно проткнуть кость…

— Мадам, ваша прикроватные манеры ужасны. — Нат почувствовал, что настало время для резких слов. Короткая, лаконичная фраза как нельзя лучше подходила для того, чтобы выразить свое недовольство сложившейся ситуацией.

— Я не вижу кроватей, — ответила доктор Догвуд.

— О, туше, я бы сказал.

— Я бы отложила свою рапиру, чтобы мы могли обсудить это, как принято у разумных пони, но это не приведет к желаемому результату.

— Добрый доктор красноречив, мисс Блоссом. Примите к сведению. Я столкнулся с достойным противником.

— Сдавайтесь, и я сделаю это быстро.

— Мадам, я безоружен. Я нахожусь в невыгодном положении. Как насчет чести, могу я спросить?

— У меня ее нет, — ответила доктор Догвуд, поднося к глазам шприц. — А теперь повернись лицом к стене, не двигайся и думай о принцессе Селестии.

— В городе все пони такие? — спросила Татер Блоссом.

— Только некоторые из нас, — ответил Нат, послушно повернувшись лицом к стене и размышляя о том, что принцесса Селестия в целом приятна.

— Я недавно делала прививку дракону, и она сказала, что ничего не почувствовала, — заметила доктор Догвуд, готовясь к процедуре.

— Мадам, вы лукавите!

— Я не лгала; дракон почти ничего не почувствовала.

— Ах, но вы пытаетесь обмануть меня такими словами, ибо я непременно почувствую… о злодейка, мать вашу так!

— Какой образцовый словарный запас. — Доктор Догвуд хихикнула, а затем добавила: — Это было не так уж плохо, не так ли?

Татер Блоссом оказалась совершенно не в состоянии сесть, и каждое ее движение, каким бы легким оно ни было, вызывало у нее шипение от боли. Нат жалел ее, но и себя тоже, хотя бы в малой степени. Его укололи всего один раз, и это было достаточно больно, чтобы он почувствовал боль. Ее же укололи многократно, в общей сложности четырнадцать раз.

Как выяснилось, Татер Блоссом владела колоритными деревенскими словечками, метафорами и вульгарным, простонародным лексиконом, который прославили писатели и поэты. На короткое время она стала мастером, а он — учеником. Обогатил ли его этот опыт? Скорее всего, но если бы он повторил что-нибудь из того, что слышал среди благородных и зажиточных дворян своего родного города, Кантерлота, у него бы снова начались приступы одышки, а то и вовсе обморок.

Она была золотой жилой для описательных метафор, связанных с блудодеянием на скотном дворе.

— Мне кажется, что стены нужно вымыть, — заметила миссис Олеандр.

Вздохнув, Нат ничего не ответил. Что касается Татер Блоссом, которая в данный момент терпела пристальный взгляд миссис Олеандр, то она, похоже, исчерпала запас слов. Когда миссис Олеандр вскинула бровь, Татер Блоссом вздрогнула, но внезапное напряжение в ее теле заставило ее зашипеть, как неожиданно вымокшую уличную кошку, которую застали врасплох, когда над ней опорожнили горшок.

— Между прочим, я не сержусь. — Дуга бровей миссис Олеандр усилилась до уровня, который Нат считал невозможным. — Но я в полном отвращении и боюсь, что эти стены больше никогда не узнают чистоты. Теперь мое заведение так же испорчено, как и притон разврата в соседнем переулке. Были сказаны вещи, которые никогда не смогут быть не сказаны. Я боюсь, что эти стены будут хранить память.

— Я даже не могу ничего сказать, потому что с тобой поступали и похуже. — Голос Татер Блоссом был как у кобылки, которую отправили спать без ужина.

— Бывало! — ответила миссис Олеандр, — И я не могу припомнить, чтобы когда-нибудь говорила такие… гадости.

— Очень жаль.

— Не сомневаюсь. — Немного расслабив брови, миссис Олеандр вздохнула. — Нат, у меня есть для тебя задание.

— И что же это может быть? — спросил он самым нейтральным тоном, на который только был способен.

— Сходи с мисс Блоссом за мороженым. Я возьму кое-что из средств на мелкие нужды. Убирайтесь отсюда и не возвращайтесь до тех пор, пока не наступит время, когда можно будет поддерживать вежливый разговор. Это место нуждается в проветривании, а это невозможно сделать, пока остается виновник этого гнусного преступления.

— А мне дадут мороженое? — осмелился спросить он.

Миссис Олеандр ответила не сразу, нет. Сузив глаза, она буравила психику Ната своим пристальным взглядом, пока наконец не пришла к решению:

— Ты веришь, что заслуживаешь мороженого? Я слышала, что вы говорили о матери доктора Догвуд.

— О, я очень не заслуживаю мороженого, но я был бы очень признателен, если бы мне его дали, несмотря на мою беспредельную грубость. В свое оправдание скажу, что я позволил одной даме проткнуть мою задницу, и она сделала это без угрозы жестокой физической расправы.

Татер Блоссом начала хихикать, но внезапное движение заставило ее зашипеть.

— Иногда, Нат, легко забыть, что ты молод.

— Прошу прощения…

— Девятнадцать, Нат.

— Очень зрелые девятнадцать. Трудно найти более респектабельного, более зрелого, более надежного девятнадцатилетнего пони.

— Иди и будь молодым, Нат. Убирайся отсюда.

— Я не люблю, когда меня осуждают за мою молодость.

Ухмыляясь, миссис Олеандр удалилась, чтобы взять немного денег на мелкие расходы.

7. Природа против воспитания

Дождь, барабанящий в окно, создавал успокаивающий, ровный стук. Черные чернила, похожие на блестящий ихор древних головоногих мерзостей, стекали с испачканного серебряного наконечника чернильного пера, корпус которого был сделан из лучшего палисандра. Невидимая рука, мягкая, но настойчивая сила самого шторма, раскачивала корабль, как колыбель, пока он прокладывал себе путь сквозь волны.

Как обычно, Нат обстоятельно писал о своей подопечной.

Все эти годы она была его спутницей, помощницей и другом. Она уже давно влилась в сложное общество; умная мисс Блоссом нашла свое место в мире. Но он по-прежнему писал о ней, ее успехах и часто приукрашивал ее сообразительность, хотя и не очень сильно. Она часто была источником лучших идей, тех самых идей, которые были нужны ему для осуществления его собственных мечтаний. Эта поездка на Галлопагос — ее заслуга. Она была тем общительным существом, которое обворожило стольких пони и сделало эту поездку возможной.

Остроумная, ценимая, любимая всеми, она была любимицей всего Ванхувера — и Кантерлота тоже.

Его перо царапало по бумаге слоновой кости переплетенной в книгу, оставляя за собой петляющий, плавный, красивый почерк, который был почти слишком совершенен. Благодаря такому совершенству написанные слова казались невероятными, как бы предполагали невозможность, поэтому их было трудно читать. Глаза отвлекались от такого совершенства, чтобы не впасть в отчаяние от собственных недостатков.

Громкий стук в деревянную дверь крошечной каюты отвлек его от работы, и на бумаге появились чернильные кляксы. Этот огрех можно было бы устранить с помощью магии, но не сейчас. Когда Нат оторвался от работы и устремил взгляд на тяжелую, прочную дверь из твердого дерева, она открылась.

— Мы недалеко от внешних островов. Дела идут неважно. Капитан просит вас быть наверху.

Грифон, доставивший это сообщение, выглядел весьма извиняющимся.

— Я поднимусь через минуту, — ответил Нат. — Передайте капитану, что я скоро буду.

Вдалеке сверкали молнии тошнотворного зеленого цвета колдовского огня, а ночное небо приобрело тревожный неприятный переливчатый оттенок, отражаясь от грозовых туч. На залитой дождем палубе толпились фигуры в ярко-желтых дождевых комбинезонах. Они покачивались вверх-вниз, а горизонт, окружавший их со всех сторон, никак не хотел успокаиваться.

Ничто не казалось правильным, но в такой близости от Галлопагосских островов это было само собой разумеющимся.

Выглянув из-под навеса Сьюзен, Нат сказал:

— Капитан.

— Не думаю, что контрмеры сработают, — ответил бриллиантовый пес. — Корабль ощущается неправильно. Мы должны повернуть назад.

Сузив глаза и покачивая головой из стороны в сторону, Нат выразил свое неодобрение одним резким слогом:

— Нет.

— Нет? — Капитан застыл на месте, и дождь струйками стекал по его плащу.

— Вы говорите, что корабль ощущается неправильно. Объясните.

— Это просто неправильно. Все кажется неправильным.

— Какие есть доказательства проблем? — спросил Нат.

— Приборы и манометры ведут себя неадекватно. Считыватель тауматона пожелтел.

— Все это ожидаемо. Продолжаем действовать по плану.

Укрывшись от ливня под Сьюзен, Нат изучал экипаж и опасался мятежа. Если понадобится, он их урезонит. Сейчас он был слишком близко, чтобы повернуть назад. Этим риском можно было управлять. Предчувствия можно игнорировать. Многие годы его жизни были потрачены в погоне за этой несбыточной мечтой. Целые состояния были потрачены на необходимые разработки, чтобы сделать это возможным.

— Нам следует отступить… по крайней мере, пока не утихнет буря.

— Мисс Блоссом, бури случаются. Почему мы не изучаем это явление прямо сейчас, чтобы понять, какое влияние оказывает дикая магия на нашу физиологию? А как же образцы внизу, в вольерах?

Раздался сильный стук дерева о дерево, и вперед вышла Блэк Мэйпл:

— Все поднялись на палубу, чтобы убедить вас повернуть назад. Но я думаю, что тебе стоит продолжить путь. Просто чтобы посмотреть, что произойдет. Укрывшись от шторма, кобыла-пегас подошла к Нату, и ее деревянные протезы тук-тук-тук ударились о деревянную палубу.

— Я всю жизнь ждал этого момента… обратного пути не будет.

— Мы связали наши судьбы с твоей, Нат. Под широкополой ярко-желтой шляпой Блэк Мэйпл виднелась ухмылка. — Мы все знали, во что ввязываемся, когда отправлялись в это путешествие.

— Конечно, знали, — согласилась Потато Блоссом, и было слышно, как она вздохнула. — Я ушла из дома и последовала за тобой. Это привело меня сюда. Какой смысл заходить так далеко, если я не доведу дело до конца?

Через несколько секунд после слов земной пони, покрытой дождевыми пятнами, палуба вздыбилась. Дерево начало деформироваться, искривляться, а затем появились новые наросты. Выросли ветви. Проросли зеленые листья. Старая мертвая древесина теперь была очень живой, а металлический корпус скрипел, как киты поющие в хоре. Защитные плащи начали растворяться, когда дождь, пропитанный магией, вступал во взаимодействие с инертным, прорезиненным материалом. Даже Сьюзен проявляла признаки необычной странности, и казалось, что она теперь дышит.

С каждой секундой странности становились все сильнее и необъяснимее.

Логика умерла с почти слышимым вздохом, а вскоре за ней последовала и пропорция. Нат обнаружил, что его больше не волнуют ни знания, ни ответы. Значение имело только место назначения. Он достигнет своих островов — Галлопагос будет его, несмотря ни на что. Никакая цена не была слишком велика. Корабль вокруг него преображался, превращаясь в нечто иное.

Какая-то огромная невидимая сила потянула его за собой, и он почувствовал, как в его сознании что-то зашевелилось, что-то очень похожее на осколок. Его глаза изменились, он моргнул, и через мгновение мир приобрел голубоватый оттенок, резко контрастировавший с зеленью колдовского огня.

— Не все сны имеют благоприятный исход, — услышал он знакомый голос, звучавший как внутри его головы, так и снаружи.

Корабль то поднимался, то опускался, становясь жертвой волн, а палуба продолжала свою странную трансмутацию. Яростные силы были в действии, и Нат чувствовал хаос. На протяжении большей части его жизни хаос беспокоил его. Он раздражал его. Он был существом порядка, гармонии. Но теперь, когда его путешествие близилось к концу, а реальность начала рассыпаться, он был вынужден принять хаос. Стать единым целым с ним.

Грифон оступился, потерял равновесие и упал на Ната. Они не отскочили друг от друга, что было странно, но каким-то странным образом остались связанными вместе. Он чувствовал, как трещина в его сознании уходит все глубже, и только благодаря огромному усилию воли удержался на ногах, когда они с грифоном растаяли друг в друге. Его плоть стала похожа на кипящий воск, и плоть грифона тоже. Их биомасса каким-то образом слилась воедино, и он стал осознавать мысли грифона в своем собственном разуме.

Прошло несколько секунд, а может, и часов, и грифон исчез, но это было не так. Нат уставился на свою левую переднюю ногу, которая теперь была похожа на грифонью, и одно крыло теперь хлопало у его левого бока. Его тело казалось каким-то неправильным, незавершенным, а сам он становился все длиннее и длиннее. Да, он стал более лапшеобразным благодаря хаосу, и это было прекрасно.

Хаос придал ему гравитацию.

Остальные на палубе стали натыкаться на него, и их тела сливались и соединялись с его собственными. Биомасса начала трансмогрифицироваться, а их мысли стали мелькать в его сознании — непрошеные гости, которые наделали немало шума. Они кричали, великие и чудовищные крики, которые оглушали и тревожили его. Но крики были внутри его головы, а не снаружи, и реальность растягивалась, как тягучий кусок сырной пиццы, готовая вот-вот рвануть на свободу.

К своему сожалению и ужасу, он заметил, что Потато Блоссом постепенно теряет себя, растворяясь в нем. Он чувствовал, как ее интеллект, сила и харизма становятся его. Она почти не сопротивлялась, делая лишь символические усилия, возможно, скорее от ужаса, чем от реального желания вырваться и убежать.

— Мы следовали за твоей мечтой. Ты заставил нас поверить в свою мечту, и мы поверили тебе. Ты сделал это с нами.

Это были ее последние напутственные слова, когда он поглотил ее, и она стала с ним единым целым.

Все они теперь кричали, пронзая его слух, и он чувствовал, что его рассудок серьезно пострадал. Одна лишь Блэк Мэйпл как-то сопротивлялась его притяжению, но не более. Она бросилась к нему, до конца ощущая его. Он почувствовал, как ее крылья обхватили его шею, а на деревянных ногах проросли новые плоды — крошечные латунные плоды.

— Это не тот секс, о котором я мечтала, но все в порядке, — сказала она, когда правое крыло отделилось от ее тела.

Оно проследовало по шее Ната, спустилось по его холке, а затем укоренилось в его позвоночнике. Оно пустило корни, и теперь у него было пегасье крыло, как и крыло грифона с другой стороны. Он был длинным, слишком длинным, и впитал в себя слишком много биомассы. Даже древесина корабля слилась с ним, когда он частично поглотил ноги Блэк Мэйпл.

Он стал частью растения; возможно, он приобретет черты тролля.

Блэк Мэйпл поцеловала его, ее язык раздвинул его губы, и с тошнотворным хлюпаньем он почувствовал, как он рвется на свободу. Словно змея, он скользнул по его языку, извиваясь и болтаясь, а затем, извиваясь, пробралась в горло, в неизведанную страну кишок. Губы Блэк Мэйпл слились с его губами, и он больше никогда не сможет оторваться от нее. Она теряла себя в его объятьях, и по мере того как безумие усиливалось, он чувствовал, как ее язык проникает в глубокие тайные места.

— Когда Черная Звезда упала из Бесконечной Ночи, темного пространства за звездами, ее части откололись, когда она вошла в нашу атмосферу. Часть ее осталась здесь, в этом месте, застряв, как шип, вросший в плоть земли. Разумные существа не могут существовать здесь, поскольку здесь есть только безумие. Ты этого хотел?

Так много голосов кричало сейчас, хор потерянных вопил у него в ушах. Ни одна из его конечностей не соответствовала другой. Коготь грифона. Лапа алмазного пса. Лапа абиссинца. Одна нога, как ни странно, была сделана из живого дерева и сейчас обрастала корой, которая служила ей кожей. Его новые крылья трепетали, и с каждым взмахом они обретали новую силу.

— Кем ты стал? — спросил голос.

— Я — Природа, — ответил он, — и мне нравится не иметь смысла. Я — противоположность управляемого хаоса. Все будут развиваться по моей прихоти и наблюдать за моим безумным величием.

О, он становился все более и более неотразимым, и его пушистый кошачий хвост изогнулся в любопытный завиток.

Язык Блэк Мэйпл наконец-то впился в его сердце, он почувствовал, как последние остатки рассудка лопнули, словно мыльный пузырь. Он рассмеялся, и ему стало приятно смеяться. Это действительно было лучшим лекарством. Формы жизни, содержащиеся под палубой, теперь втягивались в него, представляя собой прекрасную коллекцию генов и случайных кусочков дезоксирибонуклеиновой кислоты, с которыми он мог играть. А почему бы и нет? Он мог менять все по своей прихоти. Эволюционировать, превращаясь в то, что подходит ему в данный момент. А что, если у него появится подходящее настроение, и он больше не захочет быть теплокровным? У него были варианты.

— Ты никогда не сможешь покинуть это место, — сказал голос, теперь уже печальный. — Если ты покинешь магию это места, то станешь кем-то другим, и неизвестно, что это может быть. Наслаждайся своим предназначением, Природа, ибо оно стало твоей тюрьмой. Наконец-то Галлопагосские острова в твоем распоряжении. Все, чего тебе это стоило…

ВСЕГО!

Хихикая, он позволил себе опуститься под волны, чтобы посмотреть, во что он может превратиться.

— Нат, проснись, мне холодно. Слишком холодно, чтобы спать.

Чувства притупились, Нат вынырнул из глубин и попытался разобраться в окружающем мире. Он был… каким-то лапшеобразным, хотя не мог сказать, почему и как. Когда глаза открылись, он понял, что видел сон, хотя что именно — неизвестно. Один за другим его органы чувств возвращались к работе, и он с ужасом осознал, что нос Татер Блоссом находится в нескольких сантиметрах от его собственного.

— От моих одеял нет никакого толку, Нат. У меня под ногами холодно. Я не могу перестать дрожать, и все болит. Помоги. Потом, почти хныча, она добавила: — Мне никак не согреться, Нат, и кажется, что я умираю. Неужели от всех этих уколов мне стало плохо?

Когда она заговорила, Нат отчетливо услышал, как она сказала — “всего”. Это было по-своему очаровательно, часть того, что делало ее особенной, и, борясь с бодрствованием, он обнаружил, что находится в состоянии лапшеобразности. Что именно это означало, было неизвестно; это было просто общее состояние лапшеобразности, от которого нельзя было легко отделаться.

Почему здесь был свет?

Она включила свет.

Ужасно.

— Я проснулся. — Это не было ложью, но не совсем. Технически он не спал, но его сознание страдало. — В чем дело, мисс Блоссом? С каждым морганием синева в его глазах понемногу отступала, а смутное осознание сновидений отступало, чтобы бодрствующий разум мог функционировать. — Вы здоровы?

— Нет, я не в порядке. Я замерзаю. Помоги!

— Подождите, дайте мне время прийти в себя…

В комнате мисс Блоссом он быстро разобрался с проблемой. С его стороны это был провал, по крайней мере, он так считал. Борясь с желанием зевнуть, он сложил одно одеяло втрое, а затем положил это сложенное одеяло на гамак. Он подогнул его то так, то эдак и постарался немного разгладить, чтобы не было ужасных складок, давящих на нежную плоть.

— Под вами ничего не было, мисс Блоссом. Вам нужен слой утеплителя… вот так. Видите, как я сложил одеяло? Это создает изолирующие воздушные карманы. А теперь осторожно забирайтесь в постель.

Она была сонной, но сделала все, что ей сказали, и он помог ей придержать сложенное одеяло, чтобы оно не слишком сбилось. Устроившись в гамаке, она немного потянулась, зевнула и прислонилась головой к одеялу. Он подобрал оставшиеся одеяла, поднял их с пола, сложил пополам, как одно целое, и уложил поверх мисс Блоссом.

— Дайте им немного времени, чтобы прогреться, — сказал он ей. — Удобно?

Он увидел, как она кивнула.

Было холодно настолько, что можно было различить пар от дыхания, и он боролся с желанием задрожать. Он оставил свою теплую постель, чтобы сделать это. К сожалению, его постель больше не будет теплой, и потребуется время, чтобы согреть ее после его возвращения — если он вернется. Не думая о том, что делает, он рассеянно подоткнул одеяла своей подопечной и подтянул углы, чтобы все было как надо.

— Так гораздо приятнее, — услышал он ее слова. — Веревки гамака словно резали мне кожу.

На что он кивнул и ответил:

— Да, эти гамаки немного грубоваты. Царапаются. Они были сделаны для того, чтобы прослужить долго, а не для комфорта. Но сейчас все лучше?

И снова он увидел, как она кивнула.

Эта кровать не подходила для королевских особ. Не годилась она и для знати. На самом деле, большинство пони вообще отказались бы от такого спального места, гамак был предназначен для моряков и им подобных, потому что он идеально подходил для раскачивающихся кораблей. Похоже, их можно было найти и в комнатах над гаражами — дешевое решение, которое было не только функциональным, но и предотвращало появление клопов.

— Я скучаю по Па. — Она вздохнула, и ее голос смягчился до того, что стал почти неслышным. — И по Ма тоже. Она сделала мне плохо… она сделала мне много плохого, но я все равно люблю ее. Но меня это раздражает.

— Нет ничего плохого в том, чтобы любить свою мать. Даже если она тебя обидела.

— Мне стало легче, но я не знаю, почему.

Она лежала в кровати неподвижно, больше не ерзала. Несомненно, ей становилось теплее — то ли от тепла тела, то ли от ободряющего разговора. Он послушно стоял у ее кровати, у ее гамака, не зная, возвращаться ли ему в свой. Теперь, когда он проснулся, вернуться в состояние сна было бы непросто, а работу сделать можно. Всегда есть работа, которую можно сделать.

— Все пони кажутся такими милыми, даже если вы все странно разговариваете. Я не ожидала ничего подобного. Миссис Олеандр — она замечательная. Я думала, она будет злой, но она не такая. Доктор Догвуд — милая и забавная. Я с нетерпением жду начала работы с мистером Риддлом и думаю, что чувствую себя рядом с ним в безопасности. Он немного похож на тебя, Нат. Но больше всего мне нравится Блэк Мэйпл. Она самая лучшая.

Выражение лица Нат стало более безучастным.

— Мне нравится город, и я жду не дождусь, когда смогу увидеть его побольше. Но здесь холоднее, и все мокрое, и сырое, и прохладное, и промозглое, и все такое большое, такое высокое, и так много пони и других существ теснятся в таком ограниченном пространстве. А еще там есть мороженое — вкусная штука. Я читала о нем в книге Пинки Пай… она называет его замороженным счастьем, и я понимаю, почему. Но… но мне кажется, что в этом кафе-мороженое было больше пони и существ, чем в том месте, где я родилась, и мне казалось, что все давит на меня, когда я была там.

Ее оранжевый язык высунулся и облизал губы.

— В этом месте все было таким чистым и белым. Полы, потолок, стены… никогда не видела ничего подобного. Вся эта сталь и стекло. Когда я стояла в очереди вместе с тобой, я не могла не думать, что все вокруг должно стоить дороже, чем все, что я знала в своем родном городе. Все это стекло и сталь, и пол, и потолок, и все эти причудливые столы и стулья из блестящей стали, в которых можно было увидеть себя… и все это в одном здании. А еще там были электрические лампы и теплый воздух, вырывавшийся из вентиляционных отверстий в потолке.

— Ах да, — упомянул он, — радиатор с принудительной подачей воздуха. Фантастическое изобретение. Какому-то гениальному пони пришла в голову прекрасная идея использовать вентилятор для перемещения тепла, выделяемого радиатором. Я верю, что это изменит мир. Цивилизация — это бесконечный парад чудес.

— А тот продуктовый магазин… видя все эти продукты… значит, продукты, которые мы выращиваем во Вдовьем Лесе, собирают, перерабатывают, помещают в поезд и привозят в такие города, как этот… и попадают в такие продуктовые магазины, как этот. Здесь было так много света, Нат… и еще больше стали и стекла. Плюс вся эта белая плитка.

— Да, все это завораживает, но ты не должна играть с автоматическими дверями. Это оживленное место, и клиенты должны входить и выходить. А они не могут этого сделать, пока какая-то очарованная фермерская кобылка играет с дверьми.

— Да, да, прости. Но это было как по волшебству, Нат.

— Не волшебство… паровые приводы и немного электричества. Нажимные пластины. Собственно, в этом и заключается смысл всей этой штуки… технология как замена магии. Двери открываются и приглашают покупателей войти внутрь. — Он позволил себе мягкую улыбку. — Мне придется показать вам эскалатор.

— Что это такое? — спросила она.

— Движущаяся лестница.

— Ну вот, ты просто морочишь мне голову, Нат. Зачем лестнице двигаться?

— Потому что, честно говоря, мы существа ленивые. Мы эволюционировали, чтобы экономить энергию, когда это возможно. Но уверяю тебя, лестницы двигаются. Достаточно встать на одну из них, и она переместит тебя вверх или вниз. В универмаге есть большая движущаяся лестница, а по обеим сторонам — витрины с рекламой. Видишь ли, покупатели движутся в темпе эскалатора, который довольно медленный, и руководство магазина довольно умно, чтобы соблазнить плененную публику.

— Но… но зачем заставлять лестницу двигаться? — спросила она.

— Конечно, — ответил он, — потому что они могут. Наглядная демонстрация технологического процветания. Различные универмаги хотят показать покупателям, насколько они успешны, и, в свою очередь, покупатели чувствуют себя немного эксклюзивными. Все бедняки делают покупки в одном месте, если вообще делают, рабочий класс посещает другое, а богатые и обеспеченные посещают храмы гедонистического потребительства, где устраивают оргии пышных возлияний, которые они называют розничной терапией.

Татер Блоссом зевнула, и ее оранжевый язык высунулся наружу.

— Город — это живой организм, мисс Блоссом. Он становится все более сложным. Как и мы, он развивается, адаптируется и меняется. Наша прекрасная электрическая сеть, как бы сомнительна она ни была, очень похожа на центральную нервную систему. Благодаря ей наш прекрасный город функционирует как большой сложный организм. У нас есть телеграфная сеть и телефонные будки, где можно щелкнуть выключателем, чтобы вызвать констеблей или скорую помощь. И это лишь одна из многих чудесных технологий, которые позволяют городу функционировать и процветать, продолжая расти.

— Расскажите мне об этом завтра… Я хочу спать.

— Спокойной ночи, мисс Блоссом. Ваше совершенствование продолжится на следующий день.

Из рассеянных облаков, которые часто расходились, чтобы показать манящие проблески луны, сыпался туманный дождь. Было холодно, но не морозно. Нат, сидя на крыше, наблюдал за своим любимым бессонным городом — организмом, не знающим сна. Рыбацкие лодки возвращались и уходили. Грузовые корабли доставляли товары, чтобы пополнить пустые полки к утренней суете. С нижних улиц доносился ровный стук копыт, когда повозки с товаром и мусором проезжали по узким, извилистым улочкам.

Если облака позволяли, можно было увидеть звезды, и Нат наслаждался красотой, открывающейся прямо над ним. Клиффсайд представлял собой вертикальное море огней, простирающееся за пределы видимости. Окна светились теплыми, яркими цветами желтого и оранжевого. Ночной воздух был особенно солоноватым, влажным и пах городом, как приятным, так и неприятным.

Здесь, на острове Анвил, большинство уличных фонарей были газовыми, что создавало приглушенную теплую атмосферу, хотя некоторые районы острова были несколько более модернизированы. Он жил в роговой части острова Анвил, наименее привлекательной, а у подножия острова электрические фонари светили ярче всего. Когда он стоял и смотрел на звезды и огни вокруг, дирижабль заходил на безопасную стоянку.

Город был диким и цивилизованным местом, и он был безумно влюблен в него.

Солнце Селестии грозило залить город своим полезным оранжевым светом, и облака спешили защитить горожан от внезапного натиска рассвета. Нат выглянул в открытую дверь гаража, задумчивый и немного усталый. Он закончил замену оси на мусоровозе, вычистил всю мастерскую, смазал механизмы гаражных ворот и тщательно натер катафалк.

Теперь он был голоден и нуждался в завтраке.

Завтрак, однако, стоил денег.

Деньги, к сожалению, были в дефиците.

Ему предстояло получить немалые комиссионные за ремонт мусорного фургона.

Работа за комиссию была в опасности, под угрозой из-за планов различных представителей рабочих. Об этом он размышлял всю долгую ночь. Некоторые пони, например он сам, оставались на работе благодаря комиссионным. С миссис Олеандр у него был отличный договор, который его вполне устраивал, и он не чувствовал себя эксплуатируемым. Она приютила его, предоставила жилье, а он выполнял разные работы, чтобы заработать на комнату.

Но оплата шла за счет комиссионных — щедрых комиссионных. Например, за ремонт мусорного фургона. Но все это было под угрозой, поскольку на город оказывалось сильное давление, чтобы принять закон, согласно которому все рабочие и служащие должны получать почасовую зарплату или оклад, и Нат подозревал, что это положит конец его дружескому соглашению с миссис Олеандр.

О, он понимал необходимость всего этого: трудовые реформы были нужны и необходимы. Крыша над головой тоже была под угрозой, поскольку одним из вопросов, которые горячо обсуждались, было служебное жилье. А оно, по сути, было весьма эксплуататорским. Достаточно взглянуть на районы и округа, чтобы убедиться в этом. Если бы вдруг что-то удалось сделать, миссис Олеандр больше не смогла бы его поселить. Последствия были далеко идущими и немного тревожными.

Мистер Риддл жил в своей собственной библиотеке.

Прислонившись к кирпичам, он достал из кармана часы, открыл их и внимательно посмотрел на родителей. Они никогда не знали проблем с жильем, трудовых споров и прочих трудностей, которые он сам считал такими ужасными. Его родители работали не потому, что были вынуждены — им не нужны были деньги, — а потому, что это было их страстью. Никто из них даже не получал зарплату, по крайней мере, насколько он знал.

Мимо прогрохотала повозка, накрытая брезентом, которую тянули четыре крепких земных пони.

С тихим щелчком латуни он защелкнул часы и вернул их в карман. Он чувствовал, что стал лучшим пони, зная о борьбе простолюдинов, и немного жалел, что попросил помощи у родителей, хотя до сих пор не знал, как относится к этому вопросу. Некоторые сожаления, конечно, были, но больше ничего не проявлялось. Это был грандиозный социальный эксперимент, теперь разрушенный его собственной честностью.

Он гадал, когда придет телеграмма.

— Ты не называл ее мисс, Нат. В чем дело?

Вопрос застал его врасплох и заставил задуматься о своих действиях. Он посмотрел на свою подопечную, а затем, повернув голову, проследил, как Грейс Смуз исчезает в двери, ведущей на кухню. Мисс Блоссом была наблюдательна, умна и, как ему казалось, хорошо разбиралась в деталях. Это была правда; он называл ее — Грейси.

— Мы с ней друзья, — сказал он наконец.

— Но Блэк Мэйпл называют мисс Мэйпл.

— Да, наверное. Большую часть времени. — Нат пожал плечами, не осознавая, что делает это. — Мы с ней друзья, — он скривился, осознав, что повторился, — и у нас более непринужденные отношения.

— Так что же делает дружбу непринужденной? — спросила Татер Блоссом.

К своему ужасу, Нат обнаружил, что не знает. Грейс Смуз была симпатичной. Она обладала магией харизмы, которая располагала окружающих к себе. Он понял, что не знает, почему называет ее — Грейси и почему испытывает к ней такие теплые чувства. Это была просто дружба, но дружба, основанная на взаимном уважении. Впрочем, все дружеские отношения должны быть основаны на взаимном уважении, так что он и сам не знал о своих мотивах.

— На самом деле я не знаю, — признался он.

— И ты сказал это без лишних слов, которых хватило бы на целую книгу. Невероятно.

— Фантастика, мисс Блоссом. Похоже, вы уже адаптируетесь и вписываетесь в общество.

— Ну, — она растянула слово, пока оно не стало слишком длинным, — я научилась согреваться в гамаке прошлой ночью, так что спасибо. Я проснулась в тепле, что, должна сказать, меня удивило.

Грейс вышла из кухни, неся две кружки горячего яблочного сидра со специями. Она вернулась к столу, поставила их на стол и сказала:

— Овсянка будет готова через некоторое время. Завтрак задержался. Извините за это. Затем, без лишних слов, занятая кобыла снова отправилась обслуживать других клиентов.

Татер Блоссом нащупала фаянсовую кружку, подтянула ее поближе, обхватила копытами и, наклонив голову, вдохнула ароматный пряный пар. Нат придвинул свою кружку поближе и тоже с удовольствием выпил напиток с корицей. Это был идеальный вид алкоголя для завтрака, отличный способ начать день. Ничего такого, что могло бы вызвать головокружение, но пони чувствовал себя легко и пружинисто.

— Значит, в здешних домах нет кухонь?

Он на мгновение задумался, прежде чем ответить:

— Кухни занимают место. В больших и богатых домах есть кухни и даже столовые. В маленьких домах и квартирах от кухонь полностью отказываются, чтобы выкроить немного больше жизненного пространства.

— Мне это кажется таким странным. Я не могу представить себе дом без кухни.

— У многих пони нет времени на готовку. Городские пони — занятые пони. Приготовление пищи и уборка требуют значительных временных затрат, даже с появлением приборов, экономящих время. Большинство питается в общественных заведениях, как мы с вами сейчас. Он наблюдал, как она отпила глоток горячего сидра, а потом отхлебнул немного пены из своего.

Странно было завтракать. Обычно он этого не делал. Как прием пищи, он его пропускал, а иногда и обед. Многие пони пропускают прием пищи, рассуждал он, а он хотел быть таким же, как типичные пони, поэтому пропуск приема пищи был для него средством стать нормальным. Однако даже мысль о том, что его подопечная останется без еды, приводила его в уныние, наполняя колючим страхом, с которым он не решался встретиться. Он уже почти заказал для нее завтрак и сам бы обошелся без него, но знал, что она что-нибудь скажет или, того хуже, откажется есть.

Что именно означало выживать?

Времени на ответ и размышления не было, потому что он услышал слишком знакомый стук дерева о дерево. Когда на лестнице появилась Блэк Мэйпл, все эмоции улетучились. Он сгорбился над своим напитком, а затем изо всех сил притворился, что его не существует. Приятное утро закончилось.

— Татер… как ты?

— Я в порядке, а как ты, Блэки?

О, это было даже хуже, чем он себе представлял, и он почувствовал, как у него свело шею, когда Блэк Мэйпл присела рядом с Татер Блоссом. Обе кобылы склонились друг к другу, и старшая погладила младшую крылом. У его подопечной появился друг, доверенное лицо, что должно было бы стать поводом для радости, но этот друг был пони, которая раздражала его как никто другой. Его беспокоило, что он должен был что-то сказать, как-то поприветствовать, как-то отреагировать.

Как раз в тот момент, когда он собирался сказать “привет”.

— Ну что, Татер, скучаешь по моей постели?

Нат чуть не фыркнул в свою кружку с сидром.

— Скучаю… Прошлой ночью точно скучала. Мне было холодно. Но Нат показал мне один трюк, и потом мне было довольно тепло и даже удобно, так что все было неплохо.

Когда Блэк Мэйпл прислонила свои протезы к столу, раздался стук дерева о дерево. Она безрассудно ухмыльнулась — эта ухмылка была опасной, слишком безрассудной и угрожающей для пони, только что вставшего с постели, — и Нат позволил своему отвращению к себе разбушеваться, потому что не мог смириться с тем, насколько привлекательной она была в этот момент. Никакого груминга не проводилось, вообще ничего. У Блэк Мэйпл была взъерошенная голова с взъерошенными перьями, и если присмотреться, то можно было заметить морщины от наволочки, прижатой к лицу.

Конечно, она пришла сюда в таком растрепанном виде, ведь это был ее дом.

— Мне приснился сон, что ты, Нат и я сама живем в одном доме.

— Правда?

Он понял, что это последствия того, что она приютила бродяг.

— Да. Там было хорошо. Но у нас почему-то не было кухни, и это меня беспокоило.

Не было смысла беспокоиться о приветствии.

— Я бы с удовольствием поселилась у вас с Натом, — сказала Блэк Мэйпл, наклоняясь еще ближе к Татер Блоссом. — Кстати, о кухне: как хорошо ты умеешь готовить, Татер?

— Не очень. — Земная пони покачала головой. — На кухне от меня одни проблемы. Я бесполезна.

— О, я в этом сомневаюсь. Что-то мне подсказывает, что ты никогда не была на кухне с правильным учителем. — Блэк Мэйпл обвила шею Татер Блоссом одним черным, как ночь, крылом и ласково потискала кобылку. — Как ты смотришь на то, чтобы заработать себе на еду на сегодня? И Нату тоже. И даже заработать несколько монет. И все это не работая наверху? Мне нужен кто-то, кто поможет мне в подвале. Кто-то крепкий и сильный. Кто-то, кто разбирается в картошке.

— Я разбираюсь в картошке…

— Мисс Мэйпл, что за нехорошие дела вы затеяли? — потребовал Нат.

— Мы скатываемся в состояние войны…

— А при чем тут это? — Нат, насторожившись, окинул кобылу-пегаску настороженным, недоверчивым взглядом.

— Не груби, Нат. — Блэк Мэйпл держала свое крыло на шее Татер Блоссом, не сводя глаз с Ната. — Мы погружаемся в состояние войны. Нас, трактирщиков, предупредили, что в будущем нас могут ждать продовольственные затруднения. Кукуруза, ячмень, пшеница — все, как обычно. Я планирую опередить события, и встреча с Татер подала мне блестящую идею использовать картофель…

— Картофель, — вставил Нат, — для приготовления пива?

— Это можно сделать, — ответила Блэк Мэйпл, ничуть не обеспокоенная случайным вмешательством Ната. — Картофель на семьдесят пять-восемьдесят процентов состоит из воды, на шестнадцать-восемнадцать процентов — из крахмала, причем процентное содержание амилозы и амилопектина примерно такое же, как и в ячмене. — Ее глаза стали яркими и веселыми, а уши повернулись вперед, чтобы посмотреть на Ната. — Я хочу уже сейчас начать делать ошибки и разобраться с рецептом. Если дело дойдет до дефицита, а я подозреваю, что так и будет, я не хочу оказаться застигнутой врасплох. Я планирую действовать на опережение.

Ему не нравилось, что она гениальна. Сейчас он возмущался ею и всем, что с ней связано. Было бы гораздо проще вычеркнуть ее из своей жизни, если бы она была туповата. Но нет, Блэк Мэйпл должна была быть гениальной. Интересной. Остроумной. Она просто должна была обладать интеллектом уровня гения. Он ненавидел ее, ненавидел в этот момент, ненавидел с горячей, ужасной страстью. Это было ужасно, ужасно, потому что в этот самый момент он продолжал думать о разговорных выражениях о половом акте, вызванных ненавистью.

Это выводило его из себя.

— Ого, какой-то пони недовольно-ворчливый. — Прикрыв рот другим крылом, Блэк Мэйпл захихикала, устремив на Нат знойный взгляд поверх крыла. Когда она отдернула крыло, ее оранжевый язык высунулся наружу, поманил Нат, как рыбацкая приманка, а затем исчез с влажным чмоканьем. — Я уже подумываю оттащить тебя наверх и разобраться с тобой…

— Ты полоумная, и точка, — проворчал Нат.

Когда Татер Блоссом перестала хихикать, Блэк Мэйпл повернулась к ней и спросила:

— Готова зарабатывать на жизнь, Татер Блоссом? Мне нужна сильная и достаточно умная пони, чтобы следовать сложным инструкциям. Нужно сварить и сделать пюре из нескольких десятков килограммов картофеля. Это будет тяжелая работа, но я думаю, ты справишься. Если справишься, я буду нанимать тебя на будущую работу. Ты станешь моим основным помощником по картофелю.

Охваченный внезапным напряжением, Нат глотнул горячего сидра с пряностями. Это было решение его подопечной, ее выбор. Он не мог отрицать, что это хорошая возможность. Это не только оплачиваемая работа, но он не сомневался, что Блэк Мэйпл сделает ее еще и обучающей. Это могло привести и к другим вещам, например, к обретению призвания, появлению долгожданного знака судьбы, чувству собственного достоинства и удовлетворению от того, что она зарабатывает на еду.

Хотя он хотел, чтобы она училась в школе, немного работы летом не помешает.

— Можно мне к овсянке жареные яйца и гренки? — спросила Татер Блоссом.

Очевидно, что эта леди была пони с практичными взглядами, и Нат не мог не улыбнуться, когда она выторговала для себя более выгодную сделку. Блэк Мэйпл ответила не сразу: она дразнила его, затягивала разговор и заставляла подопечную волноваться. Почему она должна быть такой? Когда она дразнилась, то сводила его с ума. Это было легкомысленно, пустая трата времени и повод для раздражения. Блэк Мэйпл была эмоциональным провокатором, когда дразнила, и это было лишь одной из многих вещей, которые его в ней возмущали.

— Смотря какие, — наконец ответила Блэк Мэйпл. — Хочешь, чтобы тосты были намазаны маслом?

Это казалось глупым, пустяковым моментом, из-за которого стоит торговаться.

— Конечно, хочется. А джем есть?

— У нас действительно есть джем.

— Я хочу, чтобы Нат тоже получил яичницу и гренки. С маслом и джемом. Он худой.

Фыркать или увещевать? Его подопечная торговалась ради него. Хотя все это было раздражающе глупо, он все равно был тронут ее заботой. Однако он не осмеливался проявить ни малейших эмоций, потому что, если он отреагирует, если он ответит, это легкомыслие может стать обычным делом. Тогда жизнь превратится в нескончаемый поток постоянного раздражения.

— Проблема в том, чтобы заставить его съесть это. Видишь ли, Татер, Нат гордый. У него есть это чувство собственного достоинства. Хуже того, это достоинство заразно, и он распространяет его на всех окружающих пони. Я думаю, он распространяет свое гнусное благородство с помощью своего монокля…

— Не вмешивай сюда мои корригирующие окуляры, — потребовал он.

— Ты получишь яичницу, гренки, масло и джем. — Блэк Мэйпл ухмыльнулась от уха до уха, облизала языком щели между зубами и сделала жест крылом в сторону Ната. — Он тоже.

— Тогда это сделаю я. — Татер Блоссом потянулась и уперлась левым передним копытом в правую деревянную конечность Блэк Мэйпл. — Он и я, мы с ним заодно.

Не сидр согрел сердце Ната и не румянец на его щеках.

8. Красный и Черный

Кислотный дождь прорезал борозды чистоты в грязных, облезлых, покрытых копотью окнах. Пока Нат рассеянно смотрел в окно, короткая, но сильная гроза подошла к концу, и непокорное солнце проявило мужественную готовность светить еще раз. Погрузившись в размышления, он не уделял должного внимания учебным заданиям, потому что его ум никак не мог остановиться на каком-то одном предмете.

В этом читальном зале библиотеки было тихо, и он был один, что его вполне устраивало. Этот зал был доступен только для студентов университета, и хотя сейчас здесь было тихо, бывали моменты, когда здесь было оживленно и немного шумно. Не то чтобы его сокурсники были грубыми, отнюдь нет, но звук переворачиваемых страниц, царапающих карандашей, а также смещение и усаживание тел значительно усиливались, когда в комнате было много посетителей.

Но сейчас и в обозримом будущем он был один: все-таки лето.

Университетский читальный зал представлял собой странную смесь индустриального и научного. Грубые кирпичные стены соседствовали с хорошо отполированными книжными полками из темного дерева. Над ними возвышались опорные стойки, стальные балки, слегка покрытые ржавчиной, паровые трубы, промышленный радиатор, поддерживавший в помещении умеренную температуру, воздуховоды и вентиляционные отверстия, а также змеевидные сегменты электропроводов. Старый заводской пол был потертым, с тонкой патиной, а в местах с большой проходимостью лежали нитяные, выцветшие и немного рваные ковры. Все столы были фабричными — огромные массивные плиты из твердого дерева, предназначенные для того, чтобы выдержать издевательства и никогда не нуждаться в замене. Что касается стульев, то они представляли собой ветхий, эклектичный набор слишком старых, слишком вышедших из моды и слишком побитых вещей, чтобы их можно было продавать в магазинах для экономных.

В целом комната Нату понравилась: она показалась ему удобной и подходящей для учебы.

Латунные петли предупреждающе скрипнули, когда тяжелые двойные двери открылись. Нат не отвлекся от созерцания окна, но его уши дернулись, когда в читальный зал вошел еще один студент. Он был несколько удивлен, увидев сокурсника, но предполагал, что есть и другие, кто использует драгоценные летние месяцы для накопления дополнительных баллов. Конечно, он был не одинок в своих амбициях.

Увидев ее краем глаза, он узнал ее: она была Виридиан, и имя ей подходило. Она была причудливого голубовато-зеленоватого цвета, и благодаря ее насыщенному окрасу было легко запомнить ее имя. Как и он, она изучала биологию, но пока не выбрала специализацию. Ее шерсть имела почти металлический блеск, очень похожий на мерцание, маслянистое, скользкое, перенасыщенное радужными переливами стрекоз. Он был почти уверен, что она уехала домой на лето.

Хотя она и не заявляла о своей специализации, у нее была склонность к хищничеству: укусы, когти, она хорошо знала хищников, изучая повреждения, которые они оставляли на своей добыче. Это резко контрастировало с ее меткой — пипеткой для глаз и аптекарским пузырьком. Учитывая ее нынешние интересы, он подозревал что-то более… кусачее.

Голос у нее был сильно гнусавый:

— Привет, Нат.

— Приветствую вас, мисс Виридиан. Присоединитесь ко мне в учебе?

— Вроде того, — ответила она, усаживаясь в другое кресло у окна. — Насколько я понимаю, вы недавно изучали необычных троллей.

— Да, это так. — Слегка повернув голову, он обратил на нее внимание.

— Я посмотрела на образцы, которые вы вернули сегодня утром. На костях есть следы зубов тролля, только крошечных… очень крошечных. Тупые, дробящие зубы. Значит, они принимали облик овощей?

— Да.

— Вы изучаете мимиков, — сказала она; это был не вопрос.

— Мимики, в какой бы форме они ни проявлялись, — это фантастические примеры эволюционной гонки вооружений. Я как раз изучал отчет о чейнджлингах, когда вы вошли.

— О, я думала, вы смотрите в окно. — Ее широкая улыбка демонстрировала зубы, слишком идеальные, чтобы быть естественными, а растянутые губы говорили о том, что она долго-долго носила брекеты или фиксатор. На переносице виднелась слабая залысина, где терлись очки, которые она в данный момент не носила.

— Я был занят своими мыслями.

— Ты действительно любишь имитировать. — Было очевидно, что она пытается разжечь разговор. — Так о чем был доклад?

Да, она носила брекеты или какие-то зубные приспособления, и то, как она оттягивала губы от зубов, отвлекало внимание. Нат позволил своему взгляду устремиться в окно, чтобы не отвлекаться на каждое ее слово. Исправили ли ей какой-нибудь ужасный прикус или недокус? Кривые зубы? Несомненно, на это было потрачено целое состояние.

— Чейнджлингам грозит вымирание, — сказал он, вспоминая прочитанное. — Кризалис, их бывшая королева, изменила их, чтобы они стали лучшими рабами, и сделала их полностью зависимыми от нее. Они не могут размножаться обычным путем — каждый из них интригующе несовместим друг с другом — но в некоторых редких случаях они все же могут скрещиваться с другими существами и создавать гибриды.

— Таким образом, они рискуют вымереть из-за неспособности к размножению или, потенциально, размножение само по себе может прекратить существование. В любом случае они будут уничтожены. Вот… даже не знаю, что сказать.

— Принцесса Селестия поклялась помочь им вернуть свободу размножения.

— Она очень милая, принцесса Селестия. Много ли принцесс, кроме принцессы Кейденс, готовы помочь целому виду обрести свой трах?

— О, конечно. — Немного расслабившись, он устроился в кресле и решил, что ему нравится общество Виридиан, даже если ее лицо несколько отвлекает. Но это всего лишь причуда, и на нее можно не обращать внимания, подумал он.

— Ваша любовь к мимикам, должно быть, приводит к увлекательной работе в полевых условиях, — сказала она, все еще пытаясь завязать разговор с какой-то долей смысла. — Я не очень хорошо переношу волнение. Лабораторная работа — идеальный вариант.

— Каждому свое, — ответил он, не зная, что еще сказать.

— Это действительно ужасно, что такие маленькие существа продемонстрировали такую поразительную силу укуса. Следы, оставленные зубами, говорят о том, что они совсем маленькие, но тот факт, что они все еще могут дробить кости, чтобы добраться до костного мозга… — Оставшееся незаконченным предложение она прервала, покачав головой из стороны в сторону.

Теперь мяч был в его копытах, и он был обязан вернуть его:

— При своем маленьком росте они проявляли исключительную свирепость. — Затем, вспомнив о сделанных им фотографиях, он задался вопросом: — Интересно, проявлена ли пленка?

— Не знаю. — Ее пожатие плечами как-то сразу сделало все еще более неловким. — У растений нет мышечной структуры, как у нас. У них должны быть удивительные специализированные клеточные структуры. Интересно, используют ли они электрическую энергию и тургорное давление для облегчения укуса, как это делают мухоловки?

— Электрофизиологию я изучал самостоятельно. Однако осенью у меня будет урок по ней. Есть теория, что некоторые растения могут проводить электрические сигналы через специальную флоэму…

— Это так удивительно, что растения могут делать. Даже без магии… просто с помощью обычных физиологических средств. — Она стукнула передними копытами, резко вдохнула, откинулась в кресле и обмякла. — Когда я была маленькой кобылкой, я выиграла школьную научную ярмарку со своими телеграфными растениями и создала подробную диораму, показывающую, как листья подстраиваются под углы солнца, когда оно движется над головой. Она была электрической, и созданные мной искусственные растения имитировали движения настоящих, когда верхний светильник над диорамой перемещался.

— Впечатляет.

— Спасибо. Это очень мило с вашей стороны. — Постучав передними копытами, она добавила: — Хотя мне нравятся растения, я больше люблю головоломки. Разгадывать их. Например, пытаться определить, кто откусил от чего-то кусочек… и понять, как что-то кусается, ведь существует так много способов укусить, и каждый из них может быть настолько специализированным… как, например, выдвижные челюсти некоторых угрей. Иногда мне кажется, что я детектив, и мне это нравится. Нужно выпустить серию книг о детективе-биологе, который раскрывает преступления с помощью биологии. Больше жеребят могли бы активно интересоваться биологией, если бы это произошло, вы согласны?

— Полагаю, это возможно, — ответил он, хотя и не был уверен, что отвечает.

— Все пони занимаются археологией из-за Дэринг Ду, а биологией пренебрегают.

— Действительно, похоже, что так и есть. — По крайней мере, его ответ был вежливым, и он как-то удержался от того, чтобы привести старый и надоевший аргумент о корреляции и причинно-следственной связи. Биология не казалась особенно заброшенной; она просто была скучной для большинства пони, и в большинстве случаев в ней было очень мало действий. Биология — не материал для субботних утренних сериалов.

Если, конечно, кто-то не оказывался в архиве, полном голодных мимиков.

Тогда она становилась материалом для субботних полуночных показов двухсерийных фильмов ужасов.

— Ты просто дрожишь, — сказала она, вторгаясь в интроспективные размышления Нат.

— Я? — Странно, должно быть, он непроизвольно отреагировал на это.

— Да, — настаивала она.

— Хотел бы я изучать эволюцию в мире без магии, — неожиданно резко сказал он. — Без мимиков. Без фантастических существ. Такие миры существуют, ты знаешь. Я бы отдал почти все, чтобы изучать биологию в мире, где нет магии, способной все испортить. — Он был настолько поглощен собственными мыслями, что не заметил круглого “О” ужаса на лице Виридиан.

— Моя семья изучала выживших из такого мира. Они уничтожили себя чумой. Самые лучшие и умные из них вмешались в саму жизнь. В конце концов, они оказались слишком успешными. Они уничтожили не то меньшинство форм жизни среди них, от которого хотели избавиться, а весь свой вид. Как я понимаю, они вступили в войну из-за цвета кожи… целый вид исчез из-за цвета кожи.

Он устало вздохнул.

— Но не все они погибли. Были и выжившие. Когда их осталось совсем немного, может быть, сотня или около того, вмешалась принцесса Селестия. Она отправила в их мир эмиссаров, которые разыскали выживших и привезли их сюда. Они были приматами, но, попав сюда, стали эквиноидами. Я не знаю точно, почему. Мой дед, Гештальт, и моя бабушка, Лямбда, изучали приматов и пришли к выводу, что они могут интегрироваться. Я познакомился с несколькими из них, когда был совсем маленьким и юным. Из того немногого, что я знаю, их мир все еще является живой планетой, которая сейчас восстанавливается после всех тех ужасных вещей, которые сделали с ней приматы.

На мгновение он подумал о Галлопагосе и вздрогнул. Задумчивый, потерянный в собственных мыслях, рассеянный, он был почти наедине с собой. Изучать эволюцию без магии было почти так же невозможно, как и с магией. Но оказаться в другом мире, наполненном обычными, привычными видами, и выяснить, как все эти формы жизни привели друг к другу, — это было бы идеально. Но принцесса Селестия ограничила доступ в другие миры, и на то были веские причины.

— Цвет кожи? — спросила Виридиан.

Он сделал круговой жест копытом и задумался над ответом, прежде чем сказать:

— Они считали, что такая банальная вещь, как цвет кожи, делает их разными видами. Это была причуда их биологии. Конечно, у них был разный цвет кожи, но все они принадлежали к одному виду. Каким-то образом они не увидели этого, не поняли и не приняли, прежде чем выпустить чуму, которая стала их погибелью. Из того немногого, что я знаю, они были очень глупыми существами. Они были уверены в том, что магии не существует, просто потому, что в их собственном мире ее не было ни в каком виде.

— О, это глупо. Все пони знают, что магия существует. Просто в некоторые места она добирается с трудом. — Копыта Виридиан продолжали постукивать друг о друга, издавая мягкий приглушенный щелчок, почти как механические часы. — Значит, ты откажешься от своей магии, чтобы изучать биологию в мире, лишенном магии?

— Да, я бы отказался. — В его ответе прозвучала какая-то любопытная решимость, и он понял, понял, что поступит именно так, как сказал. Конечно, это было бы проще, чем запланированное путешествие на Галлопагос, но от этого не менее невозможно, не менее сложно. Он даже не представлял, как можно незаметно покинуть свой родной мир и попасть в другой.

Но идея, словно семя, засевшее в его сознании, прорастала.

— Мир без магии был бы миром без хищников-мимиков, — сказала она.

На что он ответил:

— Ты говоришь так, будто это плохо…

Когда он вошел в гараж, миссис Олеандр протянула ему сложенный и помятый лист бумаги с фирменной печатью Королевской Телеграфной Компании. На самом деле эта компания не была предпочтительной телеграфной конторой Короны, как можно было бы предположить, и Нат всегда считал ее название несколько обманчивым. На логотипе была изображена корона с двумя стилизованными крыльями, растущими с каждой стороны, и девиз компании: — A solis ortu usque ad occasum, что, пожалуй, было самым честным в их деятельности, поскольку они действительно охватывали всю страну с востока на запад.

МЕСТНЫЙ ДИРИЖАБЛЬ ТЧК ВТОРАЯ ВОСЕМЬ ТЧК ВЕРНИСЬ ДОМОЙ ТЧК.

Он бросил извиняющийся взгляд на миссис Олеандр, поправляя загиб на хрустящей, хотя и немного волокнистой бумаге. Выражение ее лица было нейтральным, поэтому трудно было сказать, как она к этому отнесется. Он уходит. Снова. Бросает свой пост. И все из-за того, что он усложнил свою жизнь. Такова цена благородства и клятвы, основанной на том, что пони по счастливому стечению обстоятельств выиграл в лотерею при рождении. Самоуничижение оставило жар в его тонкой шее, и ему вдруг стало очень стыдно за себя.

— Прекрати это, — приказала суровая вдова.

— Что прекратить? — осмелился спросить он.

— Это. То, что ты сейчас делаешь. Ты похож на жеребенка, которого ждет пожизненное заключение в колонии за кражу печенья.

— Что…?

— Мы с мистером Риддлом все подробно обсудили. Все будет хорошо. Иди домой, Нат. Пока тебя не будет, конец света не наступит. А если и наступит, то, по крайней мере, ты будешь дома, с семьей. Только не уходи надолго.

Огорченный, но по причинам, которые он не мог объяснить, он знал, что не может уехать надолго. Блэк Мэйпл не очень-то заботилась о себе и пренебрегала уходом за своими культями. Она спала, не снимая протезов. Горячая обида на самого себя разгоралась и превращалась в пламя, которое грозило поглотить его изнутри. Почему бы этой кобыле не позаботиться о себе?

— Прошу прощения, миссис Олеандр, но мне пришло в голову, что я должен многое успеть сделать до восьми часов вечера. Мне нужно связаться с местной курьерской службой. Я должен кое-что сделать. Что-то ужасное.

— Приятно провести время дома, Нат. Постарайся не волноваться. — Миссис Олеандр позволила себе редкую мягкую улыбку. — Ваши комнаты будут здесь, когда вы вернетесь. А сейчас, если позволите, я должна оформить разрешения и формы, чтобы соответствовать новым городским правилам. Веселись дома, Нат.

— Спасибо, миссис Олеандр, и еще раз спасибо за понимание.

— Не думай об этом, Нат. Ты поступал со мной правильно, так что я буду поступать с тобой правильно.

Теперь Нат с чувством самодовольства наслаждался кружкой ароматного Эля Блэк Мэйпл. Перед ним лежали какие-то ученические задания, чтобы скоротать время, ведь скоро начнется шоу. Как скоро — неизвестно, но он был уверен, что оно начнется. Он был ловким боксером, так оно и было, и, боже мой, этот эль никогда не был таким вкусным.

Это стоило ему нескольких драгоценных монет, но сейчас его это уже не волновало: Блэк Мэйпл должна была получить по заслугам. Он поступил так, как поступил бы в такой ситуации любой разумный и ответственный пони, а именно — пошел и рассказал все ее матери. О, не лично, не лицом к лицу, но он заплатил курьеру, чтобы тот отправился в Клиффсайд и передал записку Рэд Мэйпл.

Пони-пегасы держатся вместе, и он на это рассчитывал.

В данный момент Блэк Мэйпл находилась в подвале с Татер Блоссом, и пони-пегаска не подозревала о грядущих неприятностях. И от этого… от этого Нат чувствовал себя хорошо. Высокий бокал Эля Блэк Мэйпл, поданный со вкусом сытного и приятного возмездия. Он искренне желал, чтобы Блэк Мэйпл пожалела… в общем, о том, что между ними было, ибо жалеть, несомненно, было о чем, даже если он не мог точно сказать, о чем именно.

Он не был злопамятным, и это было его первое знакомство с сожалением, так что это была прекрасная возможность поучиться. Если Блэк Мэйпл была должным образом облагодетельствована, разве он был груб? Это вполне можно расценить как грубость, ведь невежливо оставлять пони без внимания. Это может стать причиной вражды. Он мог оказаться отвергнутым — риск, которому подвергались пони, когда грубили и пытались оставить другого без внимания, с потенциальной враждой или без нее, которая могла возникнуть в зависимости от того, как были истолкованы их действия.

Или, что еще хуже, вражды может и не быть; если Блэк Мэйпл не будет грубить, она может оказаться оскорбительно непристойной. Эта пегаска может быть очень грубой. Так может ли она враждовать? Нат был ханжой и обижался на разврат, который считал довольно грубым. Как оказалось, он был плохо подготовлен к этой вражде, как бы ее ни истолковывали, и, потягивая эль, он больше всего жалел о своих грубых поступках.

Это подточило его стойкость.

Было ли это моральным уродством?

Увы, времени на размышления о своих грехах не оставалось, потому что в дверь вошла красная кобыла. Сказать, что она была красной, значит преуменьшить. Она была красной, красной, как красный бархатный торт. Не яркий, насыщенный красный, а сумрачный, почти дымчатый, темный, глубокий и тревожный оттенок красного. Она была красной от засохшей, покрытой струпьями крови, смешанной с опилками на полу в баре. Миссис Мэйпл была цветом пережитого насилия и двигалась, как нож, отточенный слишком остро, чтобы резать торт, — то есть она никогда не встречала сопротивления.

Эта кобыла умела входить в комнату так же, как и ее дочь.

Она не шла, а прохаживалась. Ее движения напоминали самое шелковистое тесто для пирога, которое когда-либо замешивалось во всем мире, а затем выливалось на дымящуюся горячую железную плиту. Один только взгляд в ее сторону обжигал глаза. Нат внезапно обнаружил, что ему необходимо сделать большой глоток эля, и он сделал это до того, как она подошла слишком близко. Рэд Мэйпл была солнцем Селестии на четырех ногах и с крыльями.

— Привет, Нат, — сказала она голосом, слишком похожим на голос ее отпрыска. — Ты уже трахнул мою дочь?

Ах да, уже наступил сезон сожалений. Зачем он снова попросил о помощи? Большинство матерей поспешили бы защитить добродетель своей дочери, но только не Рэд Мэйпл, о нет. Он находил это весьма обескураживающим. На самом деле пегасы вообще казались ему весьма обескураживающими. Чтобы мать и дочь были так похожи друг на друга. Миссис Мэйпл села, и это само по себе было настоящим спектаклем, практически шоу-стоппером, и несколько посетителей бара чуть не свалились со своих табуретов.

— Нет, — сказал он со всей убежденностью, на какую только был способен.

— А почему бы и нет? — потребовала Рэд Мэйпл. — Я создала эту маленькую распутницу. Она почти уничтожила мою фигуру. Много труда ушло на ее создание… много энтузиазма…

— Это больше, чем мне нужно знать!

Миссис Мэйпл хихикнула, и от этого ее грудь задергалась вверх-вниз. Она уперлась передними ногами в стол точно так же, как и ее дочь, наклонилась вперед и, сверкнув глазами, сказала:

— Я просто хочу знать, что мой труд оценили. Не слишком ли многого я прошу? Тебе нужно разрешение? Если да, то оно у тебя есть. Расти Дасти не рассердится, у тебя тоже есть его разрешение. Тебе разрешено это делать.

Нат почувствовал, что у него пересохло во рту.

Еще немного эля придало ему смелости:

— Нам нужно поговорить о твоей дочери…

— О чем? — спросила Рэд Мэйпл.

От этого вопроса у Ната опустились уши.

— Нат, мне бы очень хотелось, чтобы ты постучал мою дочь по заднице. Я не могу придумать ничего более лестного для себя… а ты ведь хочешь мне польстить, не так ли? Моя самооценка зависит от того, что ты ценишь то, что я принесла в этот мир. Я имею в виду, что она — маленькая версия меня, и не хочу хвастаться или бахвалиться, но я совершенна.

— Рэд Мэйпл, пожалуйста… это важно и серьезно. Я должен поговорить с тобой о Блэк Мэйпл.

— Хорошо… если ты настаиваешь на том, чтобы быть скучным, я слушаю.

Еще один глоток эля увлажнил его огрубевший язык, но смелости не прибавил. Он вспотел, ему было слишком жарко под твидом, и что-то в том, как Рэд Мэйпл ерзала на своем месте, показалось ему слишком отвлекающим. Как и у ее дочери, грива у нее была цвета кленового сиропа, взбитого в облака, а глаза — оттенка светлого эля. Если бы Блэк Мэйпл старела так же, как ее мать…

Он чуть не поперхнулся элем, отчего закашлялся и зашипел.

Отзывчивая Рэд Мэйпл похлопала его по спине и чуть не сломала позвоночник, как зубочистку. Целая жизнь, проведенная среди бочек с элем и пивоварения, превратила ее в нечто ужасающее, в нечто почти неземное. Он еще немного покашлял, перевел дыхание и повернулся к ней лицом — возможно, это было ошибкой, но связываться с Блэк Мэйпл было уже грубейшей ошибкой, о которой он глубоко сожалел.

— Ваша дочь, — начал он тихим, приглушенным голосом, — не очень-то хорошо о себе заботится. — Еще немного эля увлажнило его губы, но горло оставалось сухим. — Она не хочет просить о помощи… все дело в ее культях. Деревянные протезы натирают их. Она спит в них, ходит в них под дождем, и ей трудно их снимать и надевать. Все это довольно сложно, и я не знаю, с чего начать. Она не может попросить о помощи, или, по крайней мере, ей так кажется, потому что она не может показать себя слабой. Возможно, это правда. Ее репутация обеспечивает безопасность этого места. Но это еще не все.

— Честно говоря, я думаю, что отчасти она делает это, чтобы манипулировать мной. Я уезжаю на несколько дней и возвращаюсь в полный беспорядок. Она не сняла протезы, не нанесла мазь, и у нее есть раны от трения. Мне не хочется строить догадки и обвинения, но я подозреваю, что она намеренно ухудшает ситуацию, чтобы заманить меня и заставить уделить ей внимание. Я же не говорю ей — нет. Но этот самосаботаж очень сильно портит ей жизнь. Я связался с вами, потому что собираюсь уехать домой на несколько дней, а может, и дольше, не знаю, и я не хочу возвращаться домой к зараженному, вонючему кризису, нуждающемуся в срочном уходе.

— О… дерьмо. — Рэд Мэйпл как будто укололи булавкой. Она обмякла, все обвисло, она терла свои пушистые щеки обоими передними копытами и делала тугие круги. Копыта ходили туда-сюда, потирая щеки, а уши покачивались вверх-вниз, как два бархатистых семафорных флажка. — Дерьмо.

— Я… прошу прощения за прямоту, миссис Мейпл. Похоже, вы тяжело это восприняли.

— Все в порядке, — пробормотала она, скорее выдохнув, чем произнеся слова.

Нужно было сказать что-то еще, но что?

Когда миссис Мейпл вздохнула, она стала казаться старше, а ее восхитительная сексуальность исчезла. Возможно, дело было в том, как она терла лицо, отчего на нем оставались морщинки. А может быть, дело во внезапной усталости в ее глазах. Она казалась более материнской, нет, не просто материнской, а пегасо-материнской, а это совсем другое дело.

Ни один вид не обладал монополией на исключительное материнство, но пегаски-матери были известными созданиями. Свирепые брутальные существа, которые, не задумываясь, могли вступить в схватку с виверной. О пегасах-матерях ходили легенды, истории, сказки, мифы — целые сборники рассказов, которые только и ждали, чтобы их почитать перед сном.

Нат однажды вальсировал в целой колонии василисков, но тогда он не испытывал того липкого ужаса, который ощущал сейчас. Как биолог, он знал и понимал, что некоторые виды по своей природе опаснее других. Самки вида Pegasus Pegasos Equus издавна считались небесными Ursus Arctos Horribilis.

Перья Рэд Мэйпл были взъерошены.

— Ты любишь мою дочь, Нат?

Он не знал, как ответить на этот вопрос, и, что еще хуже, боялся собственной откровенности.

— Послушай, ты мне нравишься. Поэтому ты можешь рассказать мне все. Все, что угодно, Нат.

— У нас с мисс Мейпл сложные отношения, — ответил он. — Мы друзья, но и враги. Из-за этого трудно любить ее.

— Например, из-за того дерьма, которое она сейчас делает. — Рэд Мэйпл закрыла глаза, оторвала копыта от щек, и ее уши повисли над опущенной мордой. — Я буду честна с тобой, Нат. Я хочу, чтобы она была с тобой, потому что ты пробуждаешь в ней все самое лучшее. Ну, кроме нынешнего момента… она лучше, чем это. Эта тупая касатка не просто украла у моей девочки ноги… эта большая рыба-ублюдок украла ее достоинство.

Понимая, что сейчас не самое подходящее время, Нат не стал поправлять Рэд Мэйпл.

— Она встретила тебя и вдруг стала той маленькой кобылкой, которую я помню до касатки. К ней вернулась часть самоуважения. Не хочу сказать, что я отказалась от нее, но, честно говоря, я думала, что потеряла ее. В то время я была занята тем, что пыталась смириться со всем, что произошло в тот день. Но ты… ты пришел, и вдруг она снова стала похожа на себя прежнюю, и у меня снова появилась надежда. Нат, я надеюсь, ты никогда не узнаешь, как больно быть родителем покалеченного жеребенка. Все не может стать как прежде, но, конечно, приятно видеть маленькие проблески той кобылки, которую я помню.

Во всем мире просто не хватало эля.

Он глотнул содержимое своей кружки, но жажда не была утолена. Что-то затаилось, что-то надвигалось — что-то, очень похожее на обреченность. Прямо сейчас он был опасно близок к тому, чтобы почувствовать то, к чему совсем не был готов. Он не хотел дружить с матерью Блэк Мэйпл — это было опасно и неблагоприятно. И все же он не мог отрицать, что между ними есть что-то общее, чего не было всего несколько секунд назад.

— У нас с ней… сложные отношения. — Уставившись в свою теперь уже пустую кружку, он слизнул пену с губ. Глубоко в носовых пазухах щекотался призрачный дым, а послевкусие эля оставалось сильным в его все еще першащем горле. — Я не хочу этого признавать, но между нами что-то есть.

— Но, судя по тому, как она сейчас себя ведет, ты не хочешь, чтобы это было так. И это понятно. Это неприемлемо. Если бы она немного повзрослела, она могла бы получить то, что хочет. — Рэд Мэйпл, казалось, немного пришла в себя, но что бы она ни чувствовала, в данный момент это было неизвестно.

Не желая отвечать на этот вопрос, он пожал плечами.

— Я выкинула ее из гнезда и ожидала, что она полетит правильно. Пока что я разочарована. — Рэд Мэйпл вздохнула, покачала головой и перекинула алое крыло через холку Ната. — Не в борделе дело. На рынке была потребность, спрос, и она взялась за дело, чтобы оказать услугу. Я бы так не поступила… Я отделяю туристов от их денег. Кровати и завтраки сейчас популярны как никогда. Но Блэки молодец, она обеспечивает безопасность своих работников и предоставляет им надежное место для совершения сделок.

Она отдернула крыло и прижала его к боку.

— Но Блэки могла бы добиться большего успеха. И вот этим дерьмом она занимается прямо сейчас. И эти ее протезы… антиквариат. Сколько я ни пытаюсь уговорить ее купить что-нибудь получше, ничего не получается. Блэки, она неплохо справляется, но могла бы и лучше. Я ее мать, и как бы мне ни хотелось, чтобы моя дочь была идеальной, я знаю, что это не так. И если быть до конца честной, то я даже злюсь на нее, потому что у нее есть аристократ, который находится в пределах досягаемости, а она позволяет ему ускользнуть. Прости, Нат, но у матери есть стремления.

— О, понимаю, — согласился он.

— Видишь ли, дело в том, что я знаю, что права… У меня была такая дочь, которая достойна внимания аристократа. У нее есть весь этот потенциал. Блэки — это полный набор, мозги и красота. Ну, минус две ноги. Но это можно не замечать, если найти подходящего парня. Я привнесла в этот мир совершенство, а она, черт возьми, все пытается доказать, что я ошибаюсь, и я ненавижу ее за это.

Чем меньше он говорил в этот момент, тем лучше. Пегасы — тщеславные существа, так говорили, а миссис Мейпл определенно была о себе высокого мнения. Хуже того, в ее словах была доля правды, некая почти правдоподобность, придававшая вес ее словам. Блэк Мэйпл обладала умом и красотой. Иногда она привлекала его внимание. Отсутствие ног его не беспокоило, за исключением тех случаев, когда она пыталась манипулировать им, как сейчас. Но была ли она идеальной?

Нет, Нат не собирался туда соваться; ему нравилось жить.

— Извини, Нат… но я собираюсь поссориться со своей дочерью.

Тут же Нат поднял и помахал передней ногой:

— Грейси… эль… я выпью еще!

Утешение в кружке не принесло успокоения. Его отношения с Блэк Мэйпл теперь казались еще более запутанными, чем когда-либо. Как жеребенок, он настучал на нее. Он в буквальном смысле слова пошел и рассказал ее матери, что она делает. Сейчас, сгорбившись над своей кружкой и стоя спиной к углу, он не чувствовал себя взрослым, ни в малейшей степени. Отношения с Блэк Мэйпл стали еще более туманными, как и его связь с ее матерью, Рэд Мэйпл.

Он не хотел этих отношений, но вот он оказался втянут в них еще глубже.

Но если это правда, то почему он ввязался в это? Зачем связался с Рэд Мэйпл и предупредил ее о проблеме? Потому что, говорил тихий, но отчетливый голос в его голове, ты хочешь реализовать с ней первобытные биологические императивы. Жестокий и внезапный обмен генетическим материалом, за которым следует ожидание, что произойдет дальше.

— Нет, не хочу, — пробормотал он вслух.

А вот и хочешь, — подсказал кроткий голос. У тебя есть тяга к нападению с дружественным оружием…

Прервав свои мысли, он сказал себе:

— Нет. Кроме того, я не жажду. Это ниже моего достоинства.

Ты хочешь, чтобы мисс Мэйпл была под тобой… чтобы ты мог врезаться своей кремовой тележкой в ее хлюпающий клапан.

Уголок его глаза тревожно дернулся, и он почувствовал, как внутри поднимается Гнустанг. Стресс влияет на разных пони по-разному, и Нат начал задумываться о том, какой стресс испытывает он сам. Он ждал дальнейших антагонистических реплик, но пространство прямо за его глазными яблоками затихло. Хорошее избавление.

Этот неприятный эпизод скоро забудется, если выпить еще немного эля.

ТУК-ТУК!

Он поднял глаза от эля, его кровь теперь имела консистенцию гладкого заварного крема.

ТУК-ТУК!

Он доносился с лестницы, этот ужасный стук сердца.

ТУК-ТУК!

Блэк Мэйпл может быстро подняться по лестнице…

ТУК-ТУК!

… Поэтому было очевидно, что она хочет, чтобы он знал о ее приходе.

ТУК-ТУК!

Поскольку у него было свободное время, он выпил немного эля.

ТУК-ТУК!

Вот и она…

ТУК-ТУК!

Она пришла. Блэк Мэйпл вошла в общий зал, фыркнула и направилась за барную стойку. Нат с опаской поглядывал на нее поверх своей фарфоровой кружки, но она, казалось, не обращала на него внимания. Возможно, между ними все будет хорошо. Она была взрослой, зрелой кобылой, и, хотя ей не хватало решительности и иногда не хватало рассудительности, Блэк Мэйпл была неплохой особой.

— АХ ТЫ, СУКИН СЫН!

Она метнула кружку, которая по удивительной дуге пролетела прямо в голову Ната. Она попала бы и в него, но он был пони с необыкновенными рефлексами. С небольшой магической помощью он выдернул из-под себя стул и нырнул под стол, за которым сидел. Меньше чем через секунду кружка разбилась вдребезги о стену, как раз в том месте, где находилась его голова.

Когда он осмелился выглянуть из-за стола, то увидел, что она приготовила еще одну кружку и держит ее в крыле. Нужно было что-то делать. Где была Рэд Мэйпл? И, если уж на то пошло, где его подопечная? В подвале? Поскольку подкрепления не было, ему предстояло разрядить обстановку, пока она не переросла в нечто, разрушающее дружбу.

Если, конечно, от этой дружбы еще что-то осталось.

— Мисс Мэйпл, вы ведете себя неприлично и неразумно. — Пока все хорошо. Нат увидел, что она оскалила зубы, но кружку не бросила. — Мы можем обсудить это как взрослые пони, мисс Мейпл?

— Конечно, — ответила она сквозь стиснутые зубы.

Он встал, поправил воротник, прищурился, чтобы вернуть монокль на место, и чуть запоздало понял, что она бросила в него кружку, взмахнув крылом. Когда он упал на пол и укрылся за столом, кружка коснулась его уха. В шоке от прикосновения он едва успел заметить, как кружка разбилась о стену прямо за его спиной.

— Мадам, вы задели мое ухо!

— Я целилась тебе в лицо! — с презрением выплюнула Блэк Мэйпл, вооружаясь еще одной фарфоровой кружкой. — Выходи, Нат… разве ты не хочешь поговорить об этом?

— Одурачь меня хоть раз, — осмелился ответить он.

Попивая свои напитки, остальные посетители с интересом наблюдали за всем этим. Это была драма. Бесплатная драма. Может быть, не самая лучшая, но уж точно дешевле, чем театральный утренник. Нат понимал, что все это должно продолжаться за закрытыми дверями, потому что некоторые вещи должны быть сказаны. Она была вооружена, но с этим он мог справиться. Однако если ее усмирить, это унизит ее, а если она потеряет лицо перед своими клиентами — он даже не представлял, как она это воспримет.

В трудные времена Нат прибегал к — Скольжению. Это был его фирменный прием. Оно позволяло ему преодолевать расстояния с огромной скоростью, причем без ходьбы. Неподвижный, как статуя, с негнущимися ногами, он как бы скользил по полу. Пони и существа, наблюдавшие за этим, обычно были очень обеспокоены, поскольку это было довольно неестественно. Непостижимо. Он делал это без видимого использования магии, потому что магия исходила не из его рога. Это был секрет, который он ревностно оберегал.

Словно конькобежец, он пронесся по полу. Она швырнула кружку, но он поймал ее в воздухе, остановил движение и поставил на стол, проносясь мимо. Он ничуть не замедлился и сбил Блэк Мэйпл с ног. Прежде чем она успела упасть на пол, он поднял ее своей магией, прижал к себе, опасаясь, что она может его укусить, и скрылся в кухне, намереваясь отступить в кладовую.

Прежде чем бросить ее на груду джутовых мешков, он обезножил Блэк Мэйпл. То есть Нат обезоружил ее, лишив протезов. Она зарычала, бросилась на него, и он мягко оттолкнул ее магией. Когда она снова бросилась на него, он толкнул ее во второй раз, а потом и в третий. Деревянные ноги были поставлены в угол, вне пределов ее досягаемости, и он взял паузу, чтобы успокоиться.

Когда она попыталась подняться, он уперся правым передним копытом ей в нос и толкнул ее. От этого она опрокинулась на спину и уперлась в него опасными задними ногами. Не зная, что делать, ведь он не мог допустить, чтобы она его пинала, он с помощью магии отпихнул ее в угол, чтобы между ними сохранилось расстояние.

— Если хочешь, трахай меня, но не заблуждайся, я тебя укушу!

Зарычав, оскалив зубы, она снова сделала выпад, и Нат был вынужден оттолкнуть ее.

— Я не собираюсь ничего делать, кроме…

— Тогда зачем тащить меня сюда? — прошипела она, пытаясь подтянуть под себя задние ноги. — Давай! Молоти в мою щель! Но жди, что тебя укусят.

Нат, терпение которого было на исходе, положил конец борьбе. Сначала, чтобы она замолчала, он засунул ей в рот изрядную часть пустого джутового мешка, засунув его как можно плотнее, и, пока она брыкалась, барахталась и визжала, засунул ее в большой джутовый мешок, от которого несло рожью. Затем, когда она все еще продолжала биться в истерике, он затянул шнурок и швырнул мешок в угол.

Ему было не по себе… но что он мог поделать?

— Теперь послушай, — сказал он приглушенным, размеренным тоном. — Ты сделала это с собой. Какой у меня был выбор? Я должен уехать… уехать… и я не могу провести все свое время вдали от дома, беспокоясь и гадая, позаботишься ли ты о себе… позаботишься ли о своих нуждах.

Джутовый мешок перевернулся, Блэк Мэйпл ударилась головой о каменную стену, а потом затихла. Нат ничем не помог ей; насколько он знал, это была хитрая уловка. Она вполне могла попытаться напасть на него, если бы он подошел поближе. Ему пришло в голову, что она, возможно, получает от этого какое-то нездоровое удовольствие, и это его несколько обеспокоило.

На данный момент, возможно, страдая от головной боли, она оставалась неподвижной.

— Я не позволю тебе манипулировать моими эмоциями. — Ему было приятно сказать это вслух, так как это было необходимо. — Когда ты так поступаешь, я думаю, что ты делаешь это, чтобы заставить меня уделить тебе внимание. Я больше не буду участвовать в этом самосаботаже. Особенно не сейчас, не после твоей жеребячьей истерики.

— Кроме того, раз уж мы прояснили ситуацию… твои протезы — антиквариат. Мы с твоей матерью это обсуждали. Они плохо сидят, их сложно надевать и снимать. Они тяжелые и устаревшие. Ты хочешь наказать себя ими? Ты специально хочешь причинить себе боль? Ты все еще злая маленькая кобылка, которая потеряла ноги, и теперь пытаешься самобичевать себя своими протезами? Потому что именно так я и думаю. Тебе не нужно преодолевать эти ужасные, отвратительные штуки. Я не вижу ни одной логической причины, почему ты их носишь.

Джутовый мешок лежал молча.

— Дружба не терпит ультиматумов, — сказал он, и голос его надломился так, что он сам себя осознал. — Но это не может продолжаться. Пока меня нет, я хочу, чтобы ты подумала о нашей дружбе. Когда я вернусь, все должно измениться, или наши отношения должны измениться. Одно или другое. Это если наша дружба переживет это. Я не буду сидеть сложа копыта и смотреть, как ты мучаешь себя и занимается саморазрушением. Позволь мне сказать прямо: ты мне нравишься. Иногда. Но когда ты швырнула кружку мне в голову, это перешло черту. Это переходит черту. Ты и твои низменные манипуляции переходят черту. Я нахожу слишком много пересеченных границ… так что дело дошло до этого.

Джутовый мешок молчал, даже не хныкал.

— Я не могу допустить, чтобы ты стала плохим примером для юной мисс Блоссом. Пожалуйста, умоляю тебя, не заставляй меня выбирать между вами двумя. Я обязался сделать для нее все, что в моих силах. Если ты станешь ей вредить, — он попытался сглотнуть и обнаружил, что не может, — … я без колебаний сделаю то, что будет лучше для нее. О тебе даже думать не стану.

Больше ему нечего было сказать, он повернулся и вышел из кладовой.

9. Паника

Словно незваный, непрошеный гость, ветер проникал внутрь, когда открывалась дверь, увлажняя пол, а затем снова затихал, когда дверь закрывалась. Серый солнечный свет — цвет оптимистической депрессии — проникал в окна, холодный и невеселый. Вошедший грифон улучил момент, чтобы слегка отряхнуться у двери, а затем молча направился к барной стойке, где уселся с привычной кошачьей грацией.

С почти неестественным спокойствием Нат позволил своей подопечной прижаться к нему. Она дрожала, задыхалась и находилась в довольно тяжелом состоянии. Ее подбитый глаз был открыт почти наполовину, и оба глаза слезились. Нат беспокоился, что она может вытереть об него нос — так поступают земные пони, и он не будет испытывать к ней зла, если это случится, но он будет раздражен, о да. Это было само собой разумеющимся.

— Мне показалось, что мир вот-вот рухнет, — прошептала она, вздрогнув. Потянувшись, она тисками вцепилась в переднюю ногу Ната. — Они дрались и кричали, и мне казалось, что что-то сжимает мое сердце. И было ощущение, что мир вот-вот рухнет.

Он был слишком неподвижен, чтобы двигаться или реагировать.

— Внезапно я почувствовала, что больше не могу дышать, и, как ни старалась, не могла втянуть в себя воздух. Это было страшно, Нат… очень страшно. Все до сих пор кажется тесным.

Прежде чем он успел ответить, сзади неожиданно раздался голос Рэд Мэйпл:

— У тебя был приступ паники. Не волнуйся, все в порядке.

Быстрым пинком она отправила стул на пол, и когда он остановился рядом со стулом Татер Блоссом, она сдвинула его еще на несколько сантиметров, пока оба стула не соприкоснулись. Она села, и прежде чем Татер Блоссом успела запротестовать, пегаска сняла земную пони с Ната. После минутного нежелания Татер Блоссом растаяла в объятиях Рэд Мэйпл, закрыла глаза и затихла.

— Блэки сейчас в своей комнате, остывает. Она возбуждена и расстроена.

Сжав зубы до боли в челюсти, Нат отвернулся. Хотя часть его души испытывала облегчение, зная, что с Блэк Мэйпл все в порядке после пережитых ею потрясений, он хотел бы, чтобы Рэд Мэйпл избавила его от ненужных подробностей. Он слышал, как она тихонько укачивает Татер Блоссом, а в воздухе раздавались звуки, похожие на кудахтанье, что навело его на мысль о цыплятах.

— Вы дрались…

— Милая, это то, что мы делаем. Мы — пегасы. Мы с дочкой ссоримся. Но сколько бы мы ни ссорились, мы все равно очень любим друг друга.

— Было ощущение, что мир вот-вот рухнет.

— Это паническая атака. У Расти Дасти они случаются каждый раз, когда он видит глубокую открытую воду. Это очень плохо. Даже изнурительно. Он даже не может летать и борется за дыхание. — Рэд Мэйпл погладила крылом шею Татер Блоссом и, повернувшись к Нату, сказала: — Я отослала Блэки, чтобы успокоить Татер. Если бы я знала, что она поднимется наверх и сделает то, что сделала, я бы поставила ее в угол.

— Спасибо, что присмотрели за мисс Блоссом, — ответил Нат.

— А можно я заберу ее к себе домой? — спросила Рэд Мэйпл самым искренним тоном, какой только можно себе представить.

Он понимал, что она делает, или, по крайней мере, подозревал, что понимает:

— Боюсь, что она мне очень понравилась.

— Конечно, ты можешь поделиться. Не нужно быть эгоистом.

— Я отправился на ферму, кишащую троллями, чтобы найти ее. Сам вытащил ее прямо из корзины с овощами.

— Это делает ее особенной, — сказал Рэд Мэйпл, — может быть, даже единственной в своем роде, но я все равно думаю, что ты можешь поделиться.

Немного ненавидя себя, Нат высказал все, что у него на душе, и спросил:

— С Блэк Мэйпл все в порядке? Сможет ли наша дружба, какой бы она ни была, пережить это?

С печальными глазами Рэд Мэйпл притянула Татер Блоссом чуть ближе, заключив ее в похожие на крепость объятия, и прижала уши. В абсолютной тишине добрая материнская кобыла ритмично, медленно и методично поглаживала шею расстроенной кобылки, и Нат гадал, ответит ли она вообще.

— Ты говоришь, что кажется, будто наступил конец света… А Расти Дасти говорит, что его раздавило небо. — Рэд Мэйпл обхватила голову Татер Блоссом обеими крыльями, а ее взгляд задержался на лестнице, ведущей наверх. — Мы, пегасы, иногда бываем немного не в ладу со своими крыльями. Об этом много шутят, но у нас действительно есть своя иерархия. Мы с дочерью открыты в своих спорах и просто говорим все, что нас беспокоит. Мы доверяем друг другу, и какими бы плохими ни казались наши ссоры окружающим, впоследствии мы все равно остаемся друзьями.

Наступила пауза, она вздохнула, а затем сказала Нату:

— Если хочешь знать, что я думаю, то я думаю, что моя дочь показала свою задницу и устроила с тобой скандал, как и со мной, чтобы проверить границы. Так мы работаем. Это то, что мы делаем. Возможно, тебе сейчас не хочется это слышать, но если ты дашь ей шанс и останешься другом, или кем вы там еще являетесь, это обязательно повторится. Это проверка на доверие. Я не жду, что ты поймешь это, но таков наш путь.

Рэд Мэйпл, безусловно, была права: Нат сейчас меньше всего хотел это слышать. Хотя он не принимал поспешных решений, он все же задумался, хочет ли он иметь дело с этим в будущем. Хуже того, в этом был смысл, а он этого терпеть не мог. Это были страстные пони, темпераментные, и у них явно был свой путь. Рациональность и разум были отброшены ради безрассудных проявлений темперамента.

— Я могу ошибаться. Всегда есть шанс, что я ошибаюсь. Она сказала мне, что ее возбуждает мысль о том, что ты наконец-то выйдешь из себя. Я знаю, она хотела, чтобы ты вышел из себя. Запихивание в мешок было для нее новым и необычным опытом, и я не сомневаюсь, что ей это понравилось, потому что она такая странная. Получила это от отца. Когда я вернусь домой, я, пожалуй, засуну его в мешок, чтобы посмотреть, что он будет делать.

— Когда я поссорилась с мамой, меня стали сторониться.

— Ну, это невежество в действии.

Нат прикусил язык. В буквальном смысле. Он уже собирался высказать свой протест, но решил довериться доброте Рэд Мэйпл. В данный момент пегаска-мать прекрасно справлялась с задачей успокоить Татер Блоссом, гораздо лучше, чем это мог бы сделать он. Сейчас было не время для жарких споров. Ему было интересно, что еще можно сказать.

— У меня достаточно толстая кожа, чтобы пережить ошибку. Из того, что ты рассказала мне внизу, следует, что твоя мать не могла смириться с потерей контроля. Ты выставила ее в дурацком свете перед всеми пони, а для контролирующих, манипулирующих типов это худшая вещь на свете. На самом деле я не знаю, потому что я не такая. Твоей матери пришлось избить тебя и заклеймить как порочную, чтобы сохранить лицо… и я не могу смириться с мыслью, что мать может так поступить. Если бы мне пришлось выбирать между моей дочерью и тем, чтобы быть правой, я бы всегда выбирала Блэки. Она мне очень дорога. С ней весело спорить.

Татер Блоссом немного поёрзала, стул под ней заскрипел, а потом она улеглась на Рэд Мэйпл. Несколько ошеломленный всем произошедшим, Нат боялся, что никогда не сможет понять пегасов, и переживал, что его недостатки делают его трайбалистом. Непонимание заставляло его чувствовать себя неудачником как биолог, ведь от него ожидали знаний. По крайней мере, так казалось.

— Ссоры не должны быть веселыми, — сказала Татер Блоссом Рэд Мэйпл. — По-моему, вообще не стоит ссориться. Раздор — это зло.

— Но мы должны ссориться, — ответила Рэд Мэйпл. — Это полезно. Как еще мы можем разрядить обстановку? Выпустить пар? Если мы с дочерью не поспорим, то прибегнем к подлому пассивно-агрессивному подрезанию крыльев, а это просто невежливо, потому что у нее это получается лучше, чем у меня. Затем, совершенно неожиданно для себя, она добавила: — Боже, как мило, что она добавляет “а” к случайным глаголам. Это как посыпать еду перцем. Я обожаю это. Нат, пожалуйста, позволь мне забрать ее домой.

— Миссис Мейпл? — Нат обратил на пегаса всю силу своего недоверчивого взгляда.

— О, не удивляйся, Нат. В юности у меня был период, когда я твердо решила нарушить семейные традиции. Я собиралась стать школьной учительницей, а не трактирщицей. А потом я еще немного подросла и подумала, что, может быть, у меня будет трактир, и я стану учительницей для жеребят, которые там останавливаются. Потом я еще немного повзрослела и поняла, как глупо это звучит. Наконец я одумалась. Правда, я не знаю точно, из-за чего появилась моя кьютимарка… Примерно в то время я встретила Расти Дасти, и, возможно, он имеет к этому какое-то отношение.

Медленно, с трудом моргнув — на самом деле это было больше похоже на перетягивание безвольных век через глазные яблоки, — Нат вспомнил, что метка Рэд Мэйпл — это кровать. Он снова моргнул, потом в третий раз, а после четвертого так и не пришел в себя. Для трактирщика кровать была вполне разумной меткой — это была положительная, обнадеживающая реклама, которую все могли видеть.

Но чтобы кровать появлялась по другим причинам…

Нат снова отвернулся, не в силах больше смотреть на Рэд Мэйпл.

— Быть трактирщиком — благородная пегасья традиция… Для нас важно делить свое гнездо с другими. Гостеприимство означало безопасность. Разделять наше гнездо означало, что ты находишься под нашей защитой. Когда Эквестрия была еще дикой, я полагаю, это значило больше. Теперь, когда я думаю об этом, я очень горжусь своей дочерью. Она защищает других от злобных сутенеров и банд, которые могут на них напасть. Это достойно уважения, я думаю. Полагаю, мне нужно подумать об этом.

— Некоторое время назад к нам зашел довольно устрашающий парень с довольно грубыми сообщниками, — сказал Нат Рэд Мэйпл, глядя в сторону. — Он подошел к бару и сказал Блэк Мэйпл, как все будет. Она должна была заплатить за защиту… или пожалеет.

— О боже… что случилось?

— Мне сказали, что бедняга получил двадцать девять переломов челюсти. Я даже заработал свой эль. Блэк Мэйпл сказала мне, что отправила его зубы обратно по почте, приложив записку, в которой говорилось, что за оказанные услуги полагается оплата. Мы все еще ждем от него ответа, но, возможно, потребуется год, чтобы его челюсть полностью зажила.

Затем, почти ухмыляясь, он добавил:

— Сидеть в баре опасно. Иногда табуретка выскальзывает из-под ног, и ты падаешь. Честно говоря, в этом виновата Блэк Мэйпл. Барная стойка должна быть мягкой для безопасности и комфорта.

Крепко прижавшись к Татер Блоссом, Рэд Мэйпл фыркнула, а затем некоторое время хихикала.

— Не могу отрицать, мисс Мэйпл — мой друг. — Его почти ухмылка исчезла и сменилась чем-то более торжественным. — У нее есть дух. Я восхищаюсь тем, что она здесь делает, даже если не согласен с этим по своим собственным причинам. В обществе есть неприятные или, по крайней мере, нежелательные элементы, — он сделал паузу, — возможно, не мне судить. Мы, существа, должны делать все, чтобы выжить. Некоторые охотно идут на это, и мисс Мэйпл предоставляет им убежище, чтобы они могли совершать свои сделки в безопасности. В свете урока истории о пегасах и трактирах это, конечно, выставляет действия мисс Мэйпл в гораздо более благородном свете. Это, несомненно, меняет мое отношение к ней.

— Ты уже успокоилась, дорогая? — спросила Рэд Мэйпл у Татер Блоссом.

— Продолжай говорить, — ответила кобылка, — это помогает.

— Ну, а теперь, когда ты успокоилась, дорогая, мы с тобой поговорим о матерях и дочерях. Если ты расстроишься, скажи мне, и мы прекратим. Но если ты думаешь, что сможешь продолжать, это будет замечательно. Потому что тебе нужно разобраться. Тебе нужна честность, даже если она будет жесткой, как Блэки нуждалась в жесткой честности.

— Хорошо, я слушаю.

— О, она снова это сделала… это так очаровательно.

— Что я сделала?

— О, не бери в голову, дорогая. В общем, о матерях и дочерях…

В общем, Татер Блоссом снова выглядела бодрой, и Нат восхищался ее неукротимым духом. Приступ паники — он доверял мнению Рэд Мэйпл — сильно беспокоил его, в основном потому, что он не был уверен, что можно сделать с этим или с будущими приступами. Если речь шла о травме, то будущие приступы казались несомненными, и он надеялся, что она оправится от них.

Возможно, следовало бы побеседовать с дедушкой Гештальтом и бабушкой Лямбдой.

Гештальт вместе с Лямбдой стал пионером Мыслелогии — радикального и иного подхода к психологии, который постепенно вытеснил старые модели. Он теоретизировал, что психика состоит из множества частей, которые он называл шестеренками, и что психика как целое не зависит от своих частей, являясь чем-то совершенно иным. Конечно, Гештальт хотел назвать новую модель Мыслеведение, но Лямбда опустила копыто и, говорят, сурово погрозила ему бровью, о чем, видимо, и по сей день шепчутся в Кантерлоте.

Гештальт с удовлетворением доказал, что большинство старых моделей ошибочны, и теперь, с принцессой Кейденс во главе, новая модель процветала. Жизни менялись. Это было тихое достижение, такое, о котором обычные пони никогда не узнают, но именно так обстояли дела с многочисленными достижениями Дома Эксцентрика. Их многочисленные тихие успехи сделали их Эксцентриками.

— Ты давно не двигаешься, Нат. Ты даже почти не моргал. Ты в порядке?

Любопытная доморощенная грамматика Татер Блоссом вывела его из состояния отрешенности. Ее слова лишь вызвали лавину дальнейших мыслей, все его тревоги, страхи и заботы. Он думал о своих неудачах, которые, казалось, в данный момент складывались в одну кучу. Его грандиозный социальный эксперимент был мертв. Дружба, которой он дорожил больше, чем осознавал или признавал, теперь находилась в серьезной опасности.

Кроме того, у него была подопечная, и она смотрела прямо на него с обеспокоенным, а может, и испуганным выражением лица. Однако она была не неудачницей, а достижением. Или станет им, если он сделает все правильно. Поступать правильно оказалось сложнее, чем он думал, и сегодняшний взрыв резко контрастировал со всем происходящим. Если бы потребовалось, он, конечно, ушел бы от Блэк Мэйпл, но сама мысль об этом засела в его сердце сосулькой.

— Перо у тебя наготове, дневник открыт, но ты ничего не написал.

Он опустил взгляд и убедился, что страница пуста, только в том месте, где он прижал перо, осталась чернильная клякса. Что же он начал писать, да так и бросил? Как он ни старался, ему не удалось вспомнить, какие мысли он пытался изложить на бумаге. Татер Блоссом все еще смотрела на него, и ее полуоткрытый опухший подбитый глаз придавал ей любопытный, прищуренный вид.

— Если хочешь знать, что я думаю, то я думаю, что ты влюблен. Вот что я думаю.

— Нелепо. — Скорость, с которой он выплюнул это слово, была поразительной. Татер Блоссом ошибалась, и одного слова, сколько бы слогов в нем ни было, было достаточно, чтобы донести эту мысль до сознания. — Что за рискованное, фарсовое, нелепое представление. Сама идея безумна. — Внезапно почувствовав неприятный привкус во рту, он пришел к выводу, что — безумие — слишком короткое слово, и ему очень захотелось отругать себя.

— Угу… — Она кивнула, отчего ее уши довольно мило подрагивали. — Итак, о поездке в Кантерлот. Сколько времени она займет?

— От десяти до двенадцати часов, — ответил он, — в зависимости от условий. Кантерлот, по-моему, находится примерно в тысяче или около того километров отсюда? Не совсем уверен. Наш рейс отправляется в восемь утра и прибудет примерно на рассвете. — Все еще недовольный обвинением своей подопечной, он обдумывал все возможные способы сказать мисс Блоссом, что она ошибается.

— А Вдовий Лес находится между нами и Кантерлотом.

— Верно.

— Ты не можешь порвать с Блэки.

— Почему?

Ноздри Татер Блоссом раздулись:

— Ну, потому что она мне нравится. И ее мама тоже. Они были добры ко мне. Они мне нужны… нужны… и это значит, что ты не можешь отменить отношения с Блэки.

— Твои доводы весьма подозрительны и сомнительны.

Она наклонила голову то в одну, то в другую сторону, пока не фыркнула в сторону Ната.

В ее защиту можно сказать, что это было довольно красноречивое фырканье, выразительное, свойственное только пони и близким к ним видам. В этом фырканье было многое: правильный угол наклона головы, выразительные глаза, расположение ушей в нужном положении, а также внутреннее акустическое управление для достижения максимальной громкости. В общем, это было внятное фырканье. Он поставил ему проходной балл.

— Рэд сказала мне некоторые вещи, которые я должна была услышать. Это как миссис Олеандр говорила, что единственный грех — это воровство… а я до сих пор не могу придумать грех, который не был бы воровством, как бы я ни старалась… но все, что сказала мне Рэд, в той же мере похоже на правду. После стольких незнаний и откровенной лжи в моей жизни мне нужны вещи, которые дают благословенную уверенность. То, чему я могу доверять. Честные слова, которые я могу разобрать на части и знать, что они правдивы. — Затем, прижав уши, она добавила: — И ты должен обеспечить меня такими вещами. Я доверяю тебе в этом.

В ее словах прозвучала искренность и серьезность, что заставило Ната задуматься. Он не почувствовал в них никакой манипуляции, просто прямое выражение желания и стремления. Она доверяла ему всю свою жизнь. Он подумал о ее ранах и о том, какой уход ей нужен, и в свете случившегося ранее приступа паники понял, что не все раны можно увидеть. Его подопечной требовалась помощь, и он решил, что таким образом она просит о ней.

— Мы с Блэки много болтали, пока все не пошло прахом. — Сгорбившись в кресле, Татер Блоссом выглядела скорее жеребенком, чем молодой кобылой. — Я и на кухне неплохо справлялась… ну, это не совсем кухня, но что-то вроде нее. Но у меня все получалось. Она показывала мне, что нужно делать, а не просто говорила, и это значительно облегчало работу. Пока мы работали, мы говорили, говорили и еще раз говорили.

— Расскажи, что вы обсуждали?

— Все.

Прозвучало так, словно она сказала — все это, и Нат позволил себе мягко улыбнуться, сказав:

— Это мало о чем мне говорит.

— Мы говорили о тебе, потом обо мне, потом о тебе, потом обо мне, потом о Всемогущей Селестии, а потом я рассказала, как скучаю по Па и остальным, и Блэки сказала, что однажды я вернусь туда, когда стану слишком большой и хорошо говорящей, чтобы меня игнорировать. Она сказала, что поедет со мной, и что ты тоже будешь там… Так что, чтобы это случилось, мне нужно, чтобы вы с Блэки уладили свои разногласия, если можно. Потому что вы оба мне очень, очень нужны. Я никогда не встречала таких, как Блэки… или ты, если уж на то пошло. Как и большинство пони, с которыми я встречаюсь. Это как выпить воды, только для души. Меня мучила жажда. А ты знаешь, как я люблю воду.

— Тебя никто не принижал, не оскорблял и не презирал за то, что ты умная.

— Нет, и мне это приятно. Ну, разве что сейчас я немного волнуюсь, что кажусь тупой, и это вызывает у меня сильное беспокойство.

— Не все пони в городе интеллектуалы, но тебе посчастливилось оказаться в моем окружении. Мне нравится думать, что у меня исключительная компания.

— В общем-то, так оно и есть… Именно таких пони мне не хватало в жизни.

Комната отдыха для сотрудников вдруг стала казаться тесной; слишком маленькое помещение для слишком сильных эмоций. Что-то в идее интеллектуального голода нашло отклик в Нате, и после сегодняшних событий он почувствовал себя не в своей тарелке. Не в себе. Подавленным. Он возвращался домой, чтобы встретиться с родителями — и со своим провалом. Его мысли перенеслись в прошлое, к тому моменту, когда он ждал возвращения Татер Блоссом, не зная ее судьбы. Он подвергся сильному стрессу и до сих пор не разобрался в себе. Конечно, долгая прогулка к железнодорожной платформе тоже оказалась довольно томительной — в течение нескольких напряженных мгновений единственным исходом казалось кровопролитие.

Со стрессом он справлялся плохо, и он все накапливался.

Ему нужен был период без стресса, но в обозримом будущем стресса не будет. Что, если подумать, вызывало у него небольшой стресс. Напряжение нарастало. Тревога затаилась в глубинах его сознания, в темных, разрозненных, неспокойных местах, куда он не решался заглянуть из страха перед тем, что может предстать перед ним. Ему нужно было немного отдохнуть, побаловать себя, но будущее не сулило ничего, кроме длительного напряжения.

— Итак, сегодняшняя поездка… она будет похожа на поезд?

— Подозреваю, что мои родители заказали нам отдельную каюту. По крайней мере, я так думаю. Узнаем, когда прибудем на станцию. Приготовься к ужасному греху — спать вместе в одной комнате.

Она снова фыркнула, и это было так же красноречиво, как и предыдущее.

— Ты взволнована? — спросил он.

— Да, — ответила она, — но мне также страшно.

Он не был готов к такому ответу.

— Боишься летать? — Он надеялся разобраться во всем с помощью логики и разума.

— Боюсь всего.

Как оказалось, он не был готов и к этому ответу.

В соседней комнате зашумела пишущая машинка. Нат наблюдал, как уши Татер Блоссом подергиваются и подрагивают от металлического звука — клик-клак. Миссис Олеандр была занята — впрочем, так было почти всегда. Бизнес — это как организм, где только сильнейшие продолжают существование, а миссис Олеандр была прирожденным выживальщиком.

В свете недавнего приступа паники ее страх еще больше беспокоил Ната.

Она была красива, но беспокойна — он заметил это, когда обратил внимание. Что это была за красота, он так и не понял. Она призналась, что боится, но как-нибудь справится. Хотя он только сейчас начал узнавать ее, он уже знал это о ней. Она была очень мужественным существом, даже если ее собственные тревоги нависали над ней, как какая-то страшная тень.

— Пойдемте, мисс Блоссом. Пойдемте прогуляемся… Нам будет полезно размять ноги перед отъездом.

В чайной заварилась настоящая буря. Снаружи солнце пыталось светить, но слабый свет, проникавший в окна, лишь подчеркивал убогость города. Чайная была тихим, респектабельным местом, где пахло чаем и сухим, интеллектуальным остроумием. Нат предпочитал пинты эля чашкам чая, но его любимое место для эля сейчас было недоступно.

— Я люблю чай. — В глазах Татер Блоссом кипела и готовилась разразиться буря.

— Тебе, конечно, нравятся сахар и сливки, — сухо ответил Нат.

Он надеялся, что его остроумие развлечет его подопечную.

Она рассмеялась, но сердце ее было не на месте. Это было видно. Ее неискренний смех отдавался эхом в его ушах и оставлял пустоту где-то в районе сердца, которую он жаждал заполнить. Хотя он знал ее совсем недолго, она была ему очень дорога, и он дорожил ею как своим другом. Она была чем-то особенным, яркой звездой, застывшей в бархатной ночи, которая требовала внимания.

Он был подавлен, как существо сдержанное. Она была любопытным существом с большим остроумием, которое наслаждалась окружающим миром, даже если не понимала его. Он был застывшей глыбой латуни, то есть холодным, твердым, непреклонным и лишенным чувств. Она же была корзинкой с котятами, чем-то слишком манящим, слишком теплым и привлекательным, чтобы игнорировать ее, ведь корзинкой с котятами просто нельзя пренебречь.

Даже медный сгусток обратил на нее внимание…

— Кобыла — это то, что она есть, — начала она, — … и вы можете определить ее меру по тому, что она делает. Голова ее низко склонилась над широкой чашкой с чаем, пригодной для лакания, а уши поднимались и опускались при каждом вздохе. — Мне говорили это с самого раннего детства. Это вбили мне в голову. Кобыла — это ее хозяйство, счастье ее мужа, и ее ценность измеряется тем, сколько у нее жеребят.

Глядя, как бледный солнечный свет пробивается сквозь грязную пленку на окнах, Нат сидел и ждал.

— Сегодня я встретила кобылу, у которой был только один жеребенок… и она была более сильной кобылой, чем моя мать. Я пытаюсь понять, почему, и, кажется, могу сказать, почему. Ма, у нее было много нас… очень много. И где-то на полпути, я думаю, она устала. Она перестала нас воспитывать и позволила нам воспитывать друг друга. Мама стала ленивой.

— Но у Рэд был один жеребенок… Блэки… и тогда она вложила в него все, что у нее было, и даже больше. Судя по всему, у нее есть муж, который любит ее до безумия. Мне очень тяжело это воспринимать, и это трудно выразить словами, Нат. Все больше и больше я вижу доказательства того, что моя мать была сплошной ложью. Каждое ее слово было ложью… и от этого у меня болит сердце. К тому же та книга, которую ты мне купил, разрывает мои внутренности.

В каком-то смысле он понимал его. Когда он покинул Кантерлот, то обнаружил, что Эквестрия не была тем ярким, сияющим маяком цивилизации, о котором ему подробно рассказывали в годы становления. Это не была процветающая страна изобилия, где даже бедняки жили как короли. Радужная картинка, нарисованная о смелых бедняках, которые питались из рога изобилия, которым была Эквестрия, была разорвана в клочья вскоре после его прибытия в Ванхувер.

Но… он выжил, и он не сомневался, что Потато Блоссом выдержит и это.

Как-то так.

— Я происхожу от своей матери, Нат. Кем это делает меня?

— В тебе тоже есть отец, и он мне нравится.

Его слова не привели к желаемому результату, и ее внезапный вздох оставил его без сил. Нат знал это, и ему было известно, что его подопечная тоже об этом знает. Хотя он не знал, как исправить ситуацию, у него была идея, что делать. Он напишет об этом. Это была интеграция мисс Блоссом в общество: примирение с ее воспитанием в изолированном, замкнутом сообществе. Контролирующая, манипулирующая мать. Ложь и фальшь. Его подопечной предстояло столкнуться со всем этим, как-то преодолеть, а затем выжить в совершенно незнакомом для нее мире.

Он понимал, как полезно документировать такой процесс, ведь, несомненно, это будет полезно и другим, не так ли?

— Все, что я думала о кобылах, теперь пошатнулось. В руинах. Все кажется беспорядочным, и я не знаю, кем я стала. Я не знаю, кто я. Мне нравятся Блэк Мэйпл и Рэд Мэйпл… нравятся… но знакомство с ними как-то сломало меня, такое ощущение. Ничто не кажется правильным, и все кажется таким неопределенным. Теперь я не знаю, кем мне быть, как мне расти и чего от меня ждут. Еще до того, как я уехала из дома, я сильно запуталась в своей жизни, а теперь все стало еще хуже.

— Все станет хуже, прежде чем станет лучше, — сказал Нат, сам не зная, почему он это сказал. Честность здесь была важна, но и утешение тоже. — Я забрал вас из дома, который был для вас вреден. У вас есть время на выздоровление, мисс Блоссом. — Он подумал о другой пони, которая нуждалась в исцелении, и почувствовал ужасную тревогу за нее. — Это только начало. Всё должно рухнуть… всё старое должно исчезнуть, чтобы на его месте появилось новое.

— Этот приступ паники напугал меня, Нат.

— С этим что-то будет сделано, даю вам слово. — Он наклонился над столом и тихим голосом попытался успокоить. — До сих пор вы мне доверяли. Я проводил вас из дома, и, надо сказать, без проблем, и делаю все, что в моих силах, чтобы обеспечить вас. — Он подумал о том, как поборол собственную гордость, но ничего не сказал по этому поводу. — Я не могу изменить мир, но я могу изменить жизнь. И именно это я и сделаю.

— Мне казалось, что наступил конец света. И как будто все в моей голове разваливается на части.

По-прежнему склонившись над столом, он слушал.

— Я думала, что мое сердце перестанет биться, но оно билось так быстро, что было больно. В ушах звенело, и мне было очень страшно. Все болело… все мое тело болело. Все мои мышцы напряглись, а за глазами появилось давление. Потом я вся вспотела и почувствовала, что меня сейчас стошнит. Когда мне стало казаться, что я задохнусь, до меня добралась Рэд. Я чувствовала, что не могу дышать. Думала, что умру.

Почему счастливые развязки так сложны? — задавался вопросом Нат, размышляя о текущей ситуации. Угнетенная кобылка покидает ферму, чтобы найти свое место в мире, добивается успеха и живет долго и счастливо. Только это было не так. Татер Блоссом была в полном беспорядке. Сейчас она была на грани слез, и он боялся, что у нее может случиться очередной приступ паники. Она уехала из дома, чтобы стать лучше, а не хуже.

Бедную девушку вырвали с корнем, как в прямом, так и в переносном смысле.

Она склонила голову, тихонько вдохнула и стала прихлебывать остывший чай. Нат наблюдал за ней — медный комок, который чувствовал слишком многое, и его самого охватывала паника. Он ехал домой, и ему предстояло столько всего объяснить, разобраться. Будет нескончаемый поток вопросов, и все они потребуют тщательных ответов. Это почти парализовало его.

Его льняная рубашка и твидовый жилет теперь казались колючими, как одеяние из шиповника, а обивка кресла под ним стала какой-то грубой и непривлекательной, словно изменилась по волшебству. Что-то в его воротнике-чокере теперь казалось слишком тесным, и тогда, в момент растерянности, он подумал, не случится ли с ним приступ паники.

Расстояние стало искаженным; посетители чайной были уже далеко, и отдаленный рокот их голосов заставлял его уши дико вращаться во всех возможных направлениях. Кресло под ним было не совсем твердым, он чувствовал, что оно как-то проседает, кренится из стороны в сторону, а стол казался не совсем настоящим. Как будто он был кораблем, возможно, кораблем, который раскачивался, глупо шлепаемый бессердечными волнами, которые ненавидели высокие корабли мореходов-эквестрийцев.

Нат был карманными часами, слишком туго заведенными.

Затем, с той же внезапностью, что и в момент появления, он снова был в порядке. Его белье было успокаивающим, а твид — утешительным. Стул под ним снова стал твердым, а стол перестал тревожно покачиваться. Мир каким-то образом не искажался, и он слегка подергал воротник своей магией, возвращая себе строгое спокойствие.

Конечно, бесконечные часы разговоров, чтобы удовлетворить многочисленные запросы его родителей, не могут быть так уж плохи. Его родители были приятными пони, общительными собеседниками. Интеллектуалы. А еще лучше — интеллектуалами Кантерлота. Все было спокойно, все было правильно. Когда он отпил чай, то был разочарован тем, что это не эль. Он не пенился, не был кремовым, не имел вкуса солода и хмеля. Скорее, это был вкус садовой травы, которую заварили в воде и оставили остывать.

Чай, решил он, был тоскливым.

Когда Татер Блоссом подняла голову, бледно-коричневый чай капал с ее все еще вытянутого языка и пропитывал пушистый подбородок. Она облизнула мордочку, оранжевый язык задвигался против часовой стрелки, и беспорядок исчез, остались только влажные губы как свидетельство ее прегрешений против чистоты. Впервые он заметил, какие у нее большие уши, в форме листьев, полные и раскидистые. Возможно, это свидетельство исключительного слуха, и позже он найдет способ проверить это.

В данный момент в ней не было ничего от зрелой кобылы; она была совсем кобылкой.

— Я люблю чай, — объявила она во второй раз.

— У тебя есть определенное пристрастие к сливкам и сахару, — ответил он, повторяя свое предыдущее высказывание.

Она улыбнулась; это было похоже на солнце, пробившееся сквозь тучи, чтобы согреть и развеселить бледных жителей Ванхувера:

— Я люблю чай примерно так же, как и воду. Кофе был горьким и противным, а чай — приятным.

— Очевидно, вы не добавили в кофе достаточно сливок и сахара.

— А Кантерлот — священный город? — спросила она.

Он на мгновение задумался, прежде чем ответить:

— Только когда его захватывают чейнджлинги.

Она была озадачена, он был очарован.

— В Кантерлоте есть храмы, часовни и святилища, — сказал он, забавляясь ее прямым вопросом. — Но их можно найти и в Ванхувере. Нет, что делает Кантерлот особенным, так это Королевская Академия Наук. Это здание с богатой историей, место, где хранятся древние знания, и туда приезжают учиться существа со всего мира. Моя семья заложила его фундамент как дар миру. Никогда не заходи туда в одиночку. Она опасна, как никакое другое место во всем мире.

— Я думаю, ты меня разыгрываешь.

Он сменил тему:

— Кантерлот — тесный город. Ванхувер разбросан по всей территории, а Кантерлот — крошечный город, построенный на вершине горы. Большая часть города расположена вертикально. Ты найдешь множество лестниц и лифтов. Кроме того, в нем много межмерных и гипермерных пространств, которые могут дезориентировать тех, кто сталкивается с ними впервые. Башня, в которой живет моя семья, снаружи довольно тонкая и величественная, но внутри она огромна. Это обескураживает. Библиотека занимает почти полгектара. Это огромное пространство. В библиотечном лабиринте можно легко заблудиться.

Затем, в качестве предупреждения, он добавил:

— Полки иногда двигаются, и лабиринт меняет конфигурацию. Это помогает уму оставаться острым и помогает осознавать происходящее. Каким-то образом, даже при движущихся полках, книги сохраняют свой порядок, и ты можешь найти то, что ищешь, если знаешь, где искать. Но добраться туда может быть проблемой.

Они были двумя пони в переполненной чайной, наедине друг с другом.

10. Ты никогда не сможешь вернуться домой

Капли дождя сверкали на гондоле корабля, как бриллианты. Это была странная ночь, ночь предчувствий, когда теплые, приятные бризы дули с океана и сталкивались с холодными ветрами, дующими сверху. Дирижабль покачивался на швартовых, и Нат с нетерпением ждал, когда же он отчалит, потому что знал о непостоянстве переменчивых ветров. Какие бы необычные погодные катаклизмы ни происходили в этот раз, у него не было желания быть их свидетелем.

Татер Блоссом на мгновение застыла в нерешительности, когда под ней покачнулся трап. Не имея выбора, Нат легонько подтолкнул ее, потому что она задерживала остальных в очереди на посадку. Когда она воспротивилась, он толкнул ее чуть сильнее, но не менее мягко, и она заскулила, соглашаясь двигаться вперед.

Он разделял ее опасения: структурная целостность трапа была, в лучшем случае, сомнительной.

Оказавшись на палубе, Татер Блоссом немного расслабилась, но выглядела довольно нервной. Это был обычный корабль, ничем не примечательный, ничем не выделяющийся. Это было практичное судно, предназначенное для обслуживания деловых пони и туристов без излишеств. На нем не было первого класса, зато имелся неплохой буфет и бар. Бар был довольно привлекательным, и Нат был благодарен, что практичные деловые пони требовали свою выпивку.

Чайки шумели, носясь вдоль перил, и Нат на мгновение забеспокоился, опасаясь, что его подопечная может помчаться за ними. Но она этого не сделала: она была слишком занята осмотром верхней гондолы, которая представляла собой полужесткую модель. Палуба была деревянной, а киль — из современной стали и алюминия, с небольшими иллюминаторами из матового стекла по бокам. В дизайне отсутствовал какой-либо шик, и Нат был скорее поклонником утилитарного стиля.

Выглянув из-за поручней, облепленных чайками, Нат увидел остров Анвил. Если прищуриться, то можно было разглядеть слабые очертания дома, каретного домика и библиотеки. Миссис Олеандр была дома, в своем уютном узком домике. Нат поймал себя на том, что думает о доме… о доме. О каком-то жилище. Он не мог вечно жить над гаражом. Но на острове, где места было в обрез, дома стоили дорого. Квартиры стоили дорого. Существовали лодки-дома, которые он считал идеальным вариантом, но тогда нужно было арендовать причал, а здешние расценки были равносильны грабежу на дорогах.

К тому же лодки были довольно опасны, когда налетал шквал.

— Сколько будет стоить ужин? — спросила Татер Блоссом.

— Он входит в стоимость нашей каюты, — ответил он. — Ты хочешь есть?

— Всегда.

— О боже… Я скажу… Полагаю, нам следует немедленно пойти и поесть.

— Просто интересно, Нат… а что значит — немедленно?

— Поспешно, — ответил он, для краткости. — Сегодня, однако, он чувствовал себя щедрым и поэтому предложил второе определение. — Безотлагательно.

— Слово „поспеши“ заставило бы тебя заткнуться? — спросила она.

— Несомненно, — поспешил ответить он и подмигнул. — Мне так нравится игра слов.

— А мне нравится набивать себе рот… так что пошли, сделаем это.

Это было умное слово и блестящий маркетинговый ход… флотель. Увидев его, Нат сразу догадался, в чем дело. Дирижабль был, по сути, плавучим отелем. Наслаждайтесь пребыванием в нашем хорошо оборудованном флотеле. Время от времени, от случая к случаю, и часто неожиданно, Нат обнаруживал, что его впечатлила реклама. Иногда в ней проявлялся проблеск интеллекта.

Столовая была добротной, но безвкусной. Все было из обтекаемого пластика, отлитого с мягкими изгибами, легко моющегося и вечно прочного. Нат не любил пластик, но ничего не мог с этим поделать: он жил в век пластика, и оскорбительный, безвкусный материал наверняка распространится, как злокачественная раковая опухоль.

Его беспокоило то, что его подопечная была в полном восторге от этого материала.

Особенно обидно было за обои на стенах, которые, несомненно, должны были быть гладкими и современными, но выглядели дешево и безвкусно. Обои были испещрены всевозможными мелочами, напечатанными умопомрачительно крошечными буквами, которые трудно было прочитать. Что, собственно, и было хуже всего. С такими крошечными буквами игнорировать стены было сложно, ведь нужно было просто понять, о чем идет речь.

В общем, столовая была просто атакой на чувства.

Но буфет-бар впечатлял. Здесь можно было найти все и на любой вкус. За барной стойкой стояли сервировщики, чтобы помочь тем, кто не может помочь себе сам, например земным пони, у которых были проблемы с некоторыми блюдами. Оторвать сыр и крекеры или витиеватые закуски от подогреваемого подноса оказалось для земных пони непростой задачей.

Еще несколько лет назад этой столовой не существовало бы. Она была бы вся из дерева твердых пород, с латунью и бархатной парчой. Все было бы тяжелым, величественным, неподвластным времени. Летающий дворец. Но времена стремительно менялись. Богатые твердые породы дерева и латунь уступили место пластику и блестящему хрому. Облицовка стен уступила место обоям, украшенным умопомрачительным визуальным беспорядком, который трудно игнорировать. Успокаивающий комфорт темного дерева отступил перед ярким будущим сверкающего, ослепительно белого пластика. Там, где когда-то возвышались напольные часы, величественно стоящие на страже в углу, теперь были настенные часы из черного пластика, хрома и стекла.

Это был конец Эквестрии, какой её знал Нат.

Даже еда изменилась. Несмотря на то, что в буфете были и более изысканные блюда, в большинстве своем это была нездоровая пища, или дешевые, ультра переработанные продукты, которые можно было назвать едой лишь в том техническом смысле, что они были съедобны примерно так же, как можно проглотить монету. Особенно оскорбительными были пшенично-мучные наггетсы и диковинные студенистые продукты с растительным белком, маскирующиеся под мясо.

Будучи Ванхуверцем, Нат ел мясо. Но в меру. Похлебка из моллюсков была в городе повсеместной, как и похлебка из лосося. Она была дешевой, обильной и содержала необходимые белки. Идеальный вариант для тех, кто не может позволить себе быть разборчивым. Он даже иногда ел бекон, сладкий бекон, выдержанный на дыму и кленовой эссенции. Но бекон на шведском столе был мерзостью, преступлением против природы, непростительным грехом против вкусовых рецепторов.

— Мисс Блоссом… могу ли я поинтересоваться, сколько чизбургеров с черными бобами вы съели? — Опасаясь ответа, он выгнул одну бровь, ожидая ее ответа.

— Не знаю, — как-то умудрилась сказать она, набивая рот едой. — Я сбилась со счета.

— Нам придется жить в одной каюте… — Его протест угас, когда до него дошло, что попытки отговорить ее ни к чему хорошему не приведут. Если еды будет в избытке, она наестся до отвала, и последствия будут гарантированы. Куда делась вся эта еда, которую она поглощала, осталось загадкой, но он был абсолютно уверен, что она съела стоимость обоих их посадочных билетов.

Она продолжит, не стоит сомневаться.

Он проследит, чтобы ее поселили на верхней койке. В конце концов, горячий воздух поднимается вверх. Но спасет ли его наука? Сомнительно. Это были даже не хорошие чизбургеры с черной фасолью, а замороженные продукты массового производства, разогретые в пароварке. Впрочем, это не имело значения, поскольку его подопечная находила их просто неотразимыми. Его ужасало то, как много она ест, и он понимал, что при нынешних финансовых возможностях не надеется прокормить ее в достатке.

Шум голосов и звуки еды вокруг привели Ната в любопытное состояние. Он был задумчив, возможно, немного меланхоличен, но в то же время пребывал в приподнятом настроении. Почему? Причина была неизвестна. По большому счету, ему больше нравился шум дождя, чем приглушенные звуки слишком громких разговоров. Дело было даже не в интроверсии — он просто ценил тишину.

— Я возьму еще, пока есть возможность, — объявила его спутница. — Это все можно съесть, а я могу очистить кладовую. Они не поймут, что их поразило.

Его щеки напряглись, а уголки рта искривились.

Ночь была бесконечным морем, усыпанным сверкающими драгоценными камнями. Татер Блоссом уговорили выйти на палубу, и, переполненная желанием узнать больше об окружающем мире, она встала у поручней, чтобы лучше видеть. Она застыла в тихом благоговении, с чуть отвисшей челюстью, и ее удивленное выражение лица говорило больше, чем могли бы сказать целые библиотеки словарей.

В какой-то момент Нат забыл о чудесах воздушных путешествий. Каким-то образом они стали для него скучным средством достижения цели, способом добраться из одного места в другое. В какой момент они перестали быть особенными? Как может что-то настолько волшебное стать обыденным? Просто нахождение рядом с Татер Блоссом каким-то образом позволило ему вновь ощутить магию, и он обнаружил, что совершенно потрясен всем этим.

— Как получилось, что мы не падаем? — спросила она.

Прежде чем Нат успел ответить, ответила другая:

— Много науки, немного магии. Может быть, еще и удача.

Подошла абиссинка — высокое стройное существо в длинном лоскутном пальто, которое развевалось на ветру. На голове у нее была лоскутная шапочка, а на плече висел лоскутный ранец. Ее смуглое лицо было скрыто в темноте, что придавало ей некоторую загадочность. Конечно, Татер Блоссом уставилась на нее, и Нат почувствовал себя неловко из-за поведения своей подопечной.

— Я никогда не видела подобных тебе. Я Татер Блоссом. Можно на тебя взглянуть?

Абиссинка эффектно поклонилась, взмахнула хвостом и, подняв одну лапу, ответила:

— Я польщена. Смотрите, сколько хотите. Я Бастет, та, кто смешивает мази. Я врач, хотя в настоящее время у меня нет лицензии на практику в Эквестрии. Ты храбрая и любопытная маленькая пони, не так ли? Большинство боится меня. Она присела, легко сохраняя равновесие, чтобы смотреть Татер Блоссом в глаза.

Когда Татер Блоссом подвинулась, чтобы посмотреть поближе, кошачье создание ткнуло ее в нос. Нат позволил себе улыбнуться и был благодарен за доброту милосердных, нежных существ. Не все абиссинцы были дружелюбными — некоторые из них были довольно ехидными, — но эта алхимик казалась общительной.

Буп ничуть не помешал Татер Блоссом осмотреть кошку в лоскутном одеянии. Нат тоже присмотрелся и заметил необычную выпуклость, скрывающую жезл, скрытый в лоскутном пояске Бастет. Действительно, любопытно. Еще более любопытными были кинжал в ее рукаве и шпилька, запрятанная в плащ. Он не был встревожен, но был слегка удивлен.

— Недавно я была в Сомнамбуле, но агенты Грогара сделали это место слишком опасным, чтобы мне нравиться. Они пытались призвать меня в армию. Я им отказала, и случилась беда. И вот я приехала в Эквестрию, чтобы немного осмотреть достопримечательности. Недавно я исследовала Луна-Бей в Ванхувере.

— Я постоянно слышу это имя… — слова Татер Блоссом были едва слышны из-за ветра.

— Грогар? Он приближается. Набирает силу. Война придет в Эквестрию, если уже не пришла. Пантера поглощена, как и Сиам, Таббитаун, и скоро остальные тоже сдадутся. Дом потерян. Но надежда — нет. — Затем, совершенно без предупреждения, Бастет сменила тему. — Любопытный город Ванхувер. Город интеллектуалов. Не то что Кантерлот. Практичных интеллектуалов. Город изобретений и инноваций. Во всех моих путешествиях я никогда не видела ничего подобного.

— Ты действительно думаешь, что этот Грогар представляет угрозу? — спросила Татер Блоссом.

Бастет ответила не сразу. Присев на корточки, опираясь локтями на колени с легкой, гибкой, кошачьей непринужденностью, она немного подумала, прежде чем ответить:

— Грогар не представляет угрозы для Двух Сестер, пока они едины. Если они останутся единым целым, с одним разумом и одним видением, мир выживет. Но если Две Сестры снова станут двумя, мы обречены. У нас нет надежды.

Как восхитительно загадочно и неясно. В этой абиссинке было что-то странное, но не что-то плохое. Нат не мог почувствовать ни злого умысла, ни зла, ни даже опасности, а его уникальный талант умел распознавать скрытые угрозы. Бастет была больше, чем говорила, или, возможно, он был параноиком. Или же она просто обладала исключительным драматическим чутьем, что было вполне вероятно. От жезла пахло магией, как и от кинжала и стилета, да и от нее самой тоже. И вообще, что-то в ее наряде было не так, потому что сейчас он впервые заметил, что заплатки непонятным образом меняют местоположение. Такое очаровательное отвлечение.

Но она была добра. В данный момент она гладила одной лапой уши Татер Блоссом, а другой поглаживала ее шею. Поскольку его подопечной, похоже, это нравилось, он не стал возражать, хотя его тихо раздражало, что более крупным двуногим нравится гладить маленьких пони. В этом было что-то отталкивающее, хотя он не мог выразить, что именно.

— Кто тебя обидел, маленькая лошадка?

— Моя семья, — ответила она, ее голос был напряжен до предела. — Родные, которые, как я думала, любят меня.

— А что с рыцарем, который стоит с тобой? — спросила Бастет.

— Прошу прощения, госпожа, но я не рыцарь, — поспешил сказать он.

— Пф… — Бастет пренебрежительно махнула хвостом и полностью проигнорировала Ната. Наклонившись чуть ближе к Татер Блоссом, она спросила: — Расскажите мне побольше о вашем попутчике. Он спас тебя, маленькая лошадка?

— Нат… он скорее мой учитель. А я — его подопечная.

— А, ты видишь мое затруднение. Учитель, рыцарь — нет разницы, правда. Цивилизацию защищают и те, и другие. — Бастет взяла голову Татер Блоссом в свои лапы, нежно обхватив ее щеки, и гораздо более крупная абиссинка заглянула в широкие, полные недоумения глаза кобылки. — Я вижу две заплатки. Их связывает множество нитей. Две заплатки с большим потенциалом. Заплатки — это лоскуты. Остатки. Вещи, выброшенные на помойку. Иногда некогда великие вещи становятся лоскутами. Великие гобелены иногда приходят в негодность и превращаются в лоскуты. Но не стоит заблуждаться… Если взять лоскуты некогда великих вещей и скрепить их вместе, великие вещи обретут новую жизнь.

Отведя одну лапу от морды Татер Блоссом, Бастет жестом указала на Ната, стоявшего в ярде от нее:

— Этот — обрывок давно забытого гобелена. Он отвалился от старой, сгнившей вещи. Но сам он — еще не испорченный кусок, уголок, не заросший паутиной и разрухой. Этот, рыцарь-учитель, он помнит. Он знает. Гобелен — это напоминание о былой славе. История в стежках и история, рассказанная в узлах.

— Кто ты на самом деле? — спросил Нат.

— Сказочница. Та, кто рассказывает сказки. Бастет, я. Путешественница. — Отвечая, она потрепала Татер Блоссом по круглым щекам. Затем, убрав лапы, она встала. — Я сонная кошечка. — Потянувшись вниз, она напоследок погладила земную пони по голове и сказала: — Ты учишь своего учителя. Помоги ему вспомнить.

— Что вспомнить? — Подняв голову вверх, Татер Блоссом изобразила на лице недоумение.

— Он поймет. — И, ничего больше не сказав, высокая худая абиссинка зашагала прочь, рассекая хвостом воздух.

Нат в недоумении смотрел, как она уходит, и сделал шаг к Татер Блоссом. Как странно, подумал он про себя. Волшебники… неважно, какого они вида, — все они были со странностями, чрезмерно увлекавшимися всем, что предлагал мир. Ничто в волшебниках не имело смысла, особенно их загадочные изречения, которые простодушные могли принять за пророчество. Он не отрицал, что прорицание — искусство, но это было искусство, которое шло вразрез с наукой и слишком часто использовалось для эксплуатации легковерных.

Он не был легковерным, но все же оказался заинтригован.

— Ты рыцарь, Нат?

— Нет. — Он решительно покачал головой. — Ни в коем случае. Я хочу стать биологом.

— У тебя есть зонтик…

— Не будьте смешны, мисс Блоссом. Рыцари не были вооружены зонтиками. Послушайте, их больше не существует. Это пережитки нашего прошлого. Они не пережили перехода в современность. Слишком романтизированные миротворцы, которые бродили по краям наших феодальных границ. Которых у нас больше нет. Эквестрия больше не является ветхой коллекцией вотчин. Мы скорее… собрание городов-государств, объединенных верховной властью наших монархов. Честно говоря… я даже не знаю, кто мы теперь. Мы не те, кем были раньше, и я не думаю, что мы стали теми, кем пытаемся быть.

— Значит, Эквестрия находится в том же неловком возрасте, в котором застряла я?

Он фыркнул, но аналогия была достаточно подходящей:

— Да, мисс Блоссом. Эквестрия находится на той странной промежуточной стадии. Она — подросток.

— Мне стало легче, Нат.

— Ну… — его пауза затянулась на время, — это меня радует. Пойдем… ты начинаешь дрожать. Пора идти внутрь. Мы должны подумать о том, чтобы лечь спать, утро наверняка будет тяжелым испытанием.

— Холодно… но ночь прекрасна. Наверное, я пойду внутрь и немного почитаю.

— Это звучит идеально, мисс Блоссом. В нашей каюте есть восхитительно удобные кресла. Это очень приятный сюрприз, учитывая остальную обстановку на корабле.

Когда Татер Блоссом повернулась, чтобы уйти, он последовал за ней, всегда послушно сопровождая ее.

Последние слова, которые произнесла Татер Блоссом перед тем, как задремать, были:

— Я чувствую себя голодной. Как ты думаешь, Нат, они еще подают ужин? — Теперь она лежала в блаженном покое, погрузившись в дремоту. Нат наблюдал за ее сном, иногда поднимая глаза от блокнота, в котором записывал все, что мог вспомнить о первых днях ее пребывания в городе.

Он не жалел ни одной детали, какой бы неприятной или неудобной она ни была. Она настояла на том, чтобы он рассказал обо всем, что с ней случилось, — от необходимости изучать работу туалета до болезненной панической атаки. Теперь слова приходили легко, они выходили из-под его пера почти без раздумий. Иногда он писал теплым языком, например, когда говорил о дружбе, а иногда — холодным, клиническим, например, когда сравнивал свою подопечную со стадным животным, вливающимся в новое стадо.

Потому что именно это она и делала: древняя биологическая драма ухода из одного стада и присоединения к другому. Конечно, сейчас все было по-другому, но не настолько. Это были говорящие животные со сложной социальной структурой и порой запутанными социальными ритуалами — но все же животные. Целые страницы заполнялись, как по волшебству, и он обнаружил, что ему есть что рассказать.

Он написал о матриархах в структуре стада, упомянул миссис Олеандр и миссис Мэйпл. Это были важные материнские фигуры, и мисс Блоссом стала для них желанной гостьей. До этого момента Нат даже не задумывался о том, что его социальная сеть на самом деле представляет собой сложную структуру стада, состоящую из межкопытных отношений.

А потом, в середине хода его пера, это случилось: он не знал, где находится в своей собственной структуре стада. Он покинул свой благородный табун и присоединился к общему стаду, но не властвовал над ним. Большинство его ранних попыток было направлено на то, чтобы просто вписаться в стадо, что, если оглянуться назад, было довольно сложно. Он научился общаться с простолюдинами, но сам не очень-то вписывался. Впрочем, это не имело значения, ему не нужно было вписываться — его принимали. Этого было достаточно. Принятие — это хорошо.

Но знать, что его приняли, было не то же самое, что знать, где он находится.

Не зная, где он находится и каково его место, чернила перестали течь. Внезапно челюсть свело судорогой, и он попытался расслабить лицо. В какой-то момент он скорчил гримасу, а потом его лицо так и застыло. Когда? Как давно? Вспомнив о чернильных кляксах, он убрал перо и просто сидел, уставившись в стену.

Студенту, решил он, не нужно место. Он был молод, еще не разобрался во всем. У него было время, чтобы утвердиться. Учеба закончится, и, получив докторскую степень, он сможет начать великую работу по созданию себе имени — все это будет лишь средством достижения цели, чтобы он мог добраться до конечного пункта назначения. Галлопагосов.

Это означало, что любая должность, которую он занимал, была временной.

Он поднял перо, но тут же опустил глаза, пытаясь сфокусироваться на кончике, что из-за его дальнозоркости ему не удалось. Самостоятельное изгнание не слишком привлекало его. Знать, где он находится, было неважно, казалось, если каждая точка стояния была промежуточным звеном для чего-то другого, убегающим горизонтом, вечно удаляющимся.

Все ли дружеские отношения по своей сути были мимолетными?

Была ли его молодость вредной? Все ли пони сталкивались с его проблемой, с мыслью о том, что жизнь — это череда перемен, все вещи мимолетны, непостоянны и что движение вперед неизбежно? Ради достижения своих целей приходилось идти на жертвы. Даже неприятные. Но ради чего? Ради какой цели? Если вся жизнь — это краткосрочные отношения, преходящие впечатления, зачем вообще отвлекаться на такие мелочи?

Его беспокоило то, что у него не было ответа.

Опустив перо, он разлепил глаза, сфокусировался на дальней стене и достал карманные часы. Была почти полночь. Они находились в воздухе уже почти четыре часа. Озадаченный, в голове у него все перепуталось, он убрал перо, закрыл блокнот и сунул часы обратно в карман. Это был слишком длинный день, слишком беспокойный, слишком трудный.

Черная пегаска пронеслась мимо его мыслей, и на мгновение ему показалось, что он слышит воркование.

Пора было ложиться спать.

В тонкую стальную дверь ударили три раза, после чего раздался голос:

— Министерство Чумы, Морока, Болезней и Магических Заболеваний проводит проверку! Нас берут на абордаж! Проснись и пой! — Через несколько секунд в дверь постучали еще раз, а затем раздалось: — Проснитесь, сони! Министерство Чумы, Морока, Болезней и Магических Заболеваний на борту! Добро пожаловать в Кантерлот! Приятного вам пребывания и берегитесь крыс!

Крысы?

В сознании Ната промелькнуло что-то от газетного заголовка.

В его нынешнем состоянии осмыслить мир было непросто. В дверь стукнули еще раз, и снова прозвучало предупреждение о предстоящей проверке. На койке над ним зашумела Татер Блоссом. Она выпуталась из одеял, перевернулась, и через секунду ее твердые копыта с ужасным грохотом стукнулись об пол.

— Мне нужно немного размяться! — объявила она. — Если я поспешу и уйду прямо сейчас, то смогу избежать толпы!

Прежде чем он успел что-то сказать, она исчезла, и ему осталось только удивляться тому, как быстро она поднялась с постели. Впечатляет, правда. Ему было не до того. Сколько времени он пролежал в своей койке прошлой ночью, не в силах заснуть? А когда он все-таки заснул… что-то в его снах беспокоило его, и даже сейчас, когда он боролся за осознание, ему приходили в голову тревожные мысли о лапше.

Почему лапша?

В Кантерлоте было кафе, куда он часто заходил, где подавали гречневую лапшу, но оно не шло ни в какое сравнение с лапшичными Ванхувера. В полусонном состоянии он понял, что Кантерлот — не дом; он здесь гость. Дом… был в другом месте. В Ванхувере. Он лежал в постели, мысли его разбегались, и страшные, пугающие мимолетные образы лапши, проносящиеся в его голове, заставляли его дрожать.

— Иммигрантов и посетителей просим сюда, и будьте готовы к опросу. — По палубе расхаживала пегаска в желтом одеянии с приятной, дружелюбной улыбкой. — Никого не задерживают, только проводят опрос. Вам не о чем беспокоиться и нечего бояться. Спасибо, что посетили наш прекрасный город.

Нат чувствовал, как Татер Блоссом прижимается к нему, пока путешественников распределяли по группам. Еще не рассвело, было довольно холодно, и на палубе корабля было немало существ. Он заметил Бастет: добродушная кошачья леди пыталась успокоить окружающих. Что же произошло с тех пор, как он уехал? После того как он отсутствовал около года, он чувствовал себя чужим в городе своего рождения.

— Простите, — обратился он к другому пегасу в желтой одежде, жеребцу, — но с какой целью вы задерживаете иммигрантов? Наверняка это причиняет им лишние страдания.

— Не знаю, — ответил пегас, его манера была дружелюбной, хотя и немного неуверенной. — Это как-то связано с попытками отследить, откуда берутся болезни, как они распространяются и откуда попадают в Эквестрию. Послушайте, я просто выполняю свою работу. Я сажусь на корабли и разбираюсь с толпой.

Что случилось в Кантерлоте?

— Чтобы компенсировать ваши неудобства, каждый из вас получит талон на бесплатный завтрак в кафе рядом с гаванью. Там есть вывеска. Вы не сможете его пропустить. Пожалуйста, сотрудничайте, так будет проще, и вы получите полноценный бесплатный завтрак. Пожалуйста, формируйте небольшие, упорядоченные группы. Иммигранты и гости — сюда, пожалуйста. Деловые путешественники — вон там. Граждане, возвращающиеся в Кантерлот, пожалуйста, соберитесь у входа. Если у вас есть вопросы, пожалуйста, задайте их офицеру безопасности в желтой форме. Мы здесь, чтобы служить.

— Идемте, мисс Блоссом. Я считаю, что наше место впереди, на носу. Конечно, все уладится. Я не знаю, что происходит, но мы скоро узнаем, если будем терпеливы.

Облаченный в черное ловец крыс взошел на борт корабля, появившись в ливне телепортационных искр. Широкополая шляпа, странная птицеподобная маска, легкие доспехи и струящийся прорезиненный плащ. Маска была, пожалуй, самой пугающей деталью в ловце крыс: белая, как кость, и тревожно жуткая.

— Я — Доктор Нидл, — произнесла кошмарная фигура голосом механического локомотива-тирана. — Доктор Кактус Нидл. Меня можно назвать паразитологом. Когда мы причалим, вы познакомитесь с моей коллегой, доктором Берти Бансен. Она патологоанатом, жульничает в скраббл, не умеет готовить, но в остальном отличная жена. Думаю, она вам понравится. Вы окажете ей полное содействие, и я знаю, что вы сделаете то, о чем я прошу, из уважения. Вы все кажетесь хорошими, порядочными типами, готовыми к сотрудничеству.

— Кто-то болен? — спросила какая-то пони.

— Мы не уверены, — ответил Доктор Нидл. — Именно это мы и пытаемся выяснить. Это случайный осмотр. Увы, у нас нет ни ресурсов, ни сил, чтобы проверять каждый корабль, прибывающий в Кантерлот и покидающий его. Это рутина. Бояться нечего.

Звук механического респиратора доктора был, мягко говоря, тревожным.

— Доктор Бансен может попросить у вас образцы. Она и ее ассистенты захотят взять у вас мазок изо рта. Пожалуйста, окажите ей любезность и содействие. Вы получаете значительную компенсацию. Ваше сотрудничество обеспечивает безопасность и здоровье всех. У вас много прав, но отказ или несогласие — не одно из них. Пожалуйста, приготовьтесь к организованной высадке.

Гавань внизу была странной, незнакомой для Ната, и в данный момент находилась в состоянии строительства. Реконструкции? Ремонта? Что произошло, пока его не было? С каких это пор Министерство Чумы, Морока, Болезней и Магических Заболеваний появилось? Как ни старался, он не мог вспомнить ни одного упоминания о нем, когда еще жил здесь.

После нашествия чейнджлингов Кантерлот так и не смог оправиться и был уже совсем не тот…

Доктор Нидл бродил по палубе, его маска и механический респиратор не на шутку пугали пассажиров. Они сторонились его, прижимались друг к другу и испытывали явное облегчение, когда он проходил мимо них. Нат разделил свое внимание, пытаясь получше рассмотреть Кантерлот и не спуская глаз с крысолова.

— Нат, мне страшно.

— Не бойся, — ответил он. — Помни, мы достойные пони и ходим с гордо поднятой головой.

— Мы достойные пони, — сказала Татер Блоссом. — Страх нам не присущ. Будучи достойными пони, мы встретим опасность с умом и мужеством.

— Отлично, мисс Блоссом. Я награжу вас мороженым при первой же возможности. — Став немного выше, Нат позволил себе минутку гордого, самодовольного превосходства. — Ты вспомнила.

— Не думала, что вспомню. Спасибо.

— Ветры сильные, — заметил доктор Нидл. — Стыковка может быть ухабистой. Пожалуйста, не паникуйте. Все в порядке. Нет причин для беспокойства. Добро пожаловать в Кантерлот… пожалуйста, наслаждайтесь своим пребыванием.

Кантерлот стал странным, необычным местом, и Нат не чувствовал себя как дома. Что же здесь произошло? Возможно, ему стоило почитать газеты — даже если они были по большей части ерундой. Наверняка во всей этой печатной лжи можно было найти хоть крупицу правды. Агенты Министерства кишмя кишели на корабле, в доке и во всей гавани. Другой корабль, похоже, находился на карантине и теперь представлял собой плавучую тюрьму. Нат не завидовал этим бедным пассажирам.

— Вот вы, — обратился пегас в желтой жилетке к нетерпеливому и чванливому единорогу. — У вас недавно были блохи или клопы? Жили ли вы в непосредственной близости от крыс? Недавно болели?

Почему-то Нат подумал о крысиной тушке, которую он видел, о той, над которой бились чайки.

— О, избавь меня от этой мысли, — огрызнулся единорог. — Сама мысль о том, что… я подвергся такому воздействию? Вы, должно быть, шутите.

— Просто выполняю свою работу, сэр. — Теперь пегас в желтой жилетке казался немного взволнованным. — Так вы подвергались воздействию чего-нибудь из этого?

— Нет. — Покачав головой из стороны в сторону, единорог дал четкий ответ. — Я не помню, чтобы я был рядом с такими вещами, хотя я предполагаю, что в Ванхувере были крысы, скрывающиеся от посторонних глаз. Это отвратительный, грязный, мутный город, в котором царят грязь и слизь. Все покрыто плесенью, и город ужасно пахнет. Все время моего путешествия шел дождь. Казалось бы, дождь должен смыть грязь, но нет. Дождь сам по себе грязный и оскверненный.

Нат хотел оспорить это утверждение, но не смог, и, смирившись, вздохнул.

— Очень хорошо, сэр. Пойдемте. Пожалуйста, будьте терпеливы.

— Мне просто сделали целую кучу уколов. У меня до сих пор болит заднее место. — Татер Блоссом держала голову высоко, но перед лицом ловца крыс в маске она дрожала. — Доктор сделал мне кучу уколов, и я вернусь к нему через несколько недель.

Маска доктора Бансен покачивалась вверх-вниз, когда она кивала головой:

— Спасибо. Теперь откройте рот, глубоко вдохните и не двигайтесь. — Доктор взяла тампон и контейнер для образцов. — Не бойтесь, мисс. Это не больно.

— У вас страшный вид. Вы похожи на птицу.

— Да, может быть, немного. А теперь, пожалуйста, откройте рот. Мы должны сделать это быстро.

Нат, у которого уже взяли мазок, наблюдал и ждал, пока его подопечная выполняла все указания. Все закончилось в считанные секунды, но она все равно дрожала. Для нее это должно быть странно, да и для него, по правде говоря, тоже. Казалось, Кантерлот — город на осадном положении, и тревожные истории в газетах подтвердились. В общем, узнать правду было довольно тревожно.

— Спасибо. Проходите. Не задерживайте очередь. Следующий!

Прежде чем Татер Блоссом успела что-то сказать, Нат потянул ее за собой через пропускной пункт. Она была озадачена, ошеломлена и крутила головой во все стороны, чтобы получше разглядеть окружающее. Из-за невнимательности она споткнулась, но не упала. Нат поддерживал ее в вертикальном положении, пока они приближались к следующей остановке на контрольно-пропускном пункте.

— Пожалуйста, встаньте в стороне, — сказала кобыла. — Встаньте перед белым фоном и ждите, пока вас сфотографируют. Ваша фотография будет использована для создания визуального реестра тех, кто вошел в порт Кантерлота. Пожалуйста, поторопитесь. За вами уже выстроилась длинная очередь.

— Делайте, что она говорит, мисс Блоссом.

— Нас разлучат…

— Нет, не разлучат. Я буду рядом. Теперь делайте, как она говорит. Все будет хорошо.

Поколебавшись, Татер Блоссом на мгновение застыла на месте, а затем двинулась к белому фону. Нат сделал то же самое, и остальные тоже встали так, чтобы их можно было сфотографировать. На земле мелом были нарисованы четыре копыта, указывающие, где стоять, и Нат почувствовал себя странно, увидев эти метки. А как же грифоны? Другие путешественники? Абиссинцы?

В тот момент, когда его фотографировали, произошла ослепительная вспышка.

— Проходите, — сказал голос. — Пожалуйста, не останавливайте очередь. Приносим извинения за причиненные неудобства.

Наконец-то все закончилось. Татер Блоссом, как бы ни была потрясена, все же не отказалась от бесплатного завтрака. Это был не потрясающий завтрак, не роскошное пиршество, но для бесплатного завтрака он превосходил все ожидания. Кафе было переполнено встревоженными путешественниками, многие из которых обсуждали все произошедшее.

— Не унывайте, — сказала пожилая официантка, наливая кофе. — Все это — из кошелька принцессы Селестии. Добро пожаловать в Кантерлот.

— Я здесь родился, — ответил Нат. — За время моего отсутствия этот город стал странным. Что случилось?

— Темный Шпиль был разрушен, и крысы нападают на город почти ежедневно. — Официантка приостановила выполнение своих обязанностей, наклонилась над столом и одарила Татер Блоссом теплой, искренней, официантской улыбкой. — Как тебе яйца, детка?

— Отлично, спасибо, — умудрилась сказать Татер Блоссом, набивая рот яичницей.

— Темный Шпиль уничтожен… А что с Дарками?

— Большинство из них мертвы, и славно. Предали Эквестрию. — Официантка закатила глаза и вздохнула.

— Что случилось, пока меня не было? — спросил Нат, не ожидая ответа. — Интересно, что стало с Калигинусом Дарком, моим учителем этикета. Он был прекрасным другом. Очень воспитанный. Не могу представить, чтобы он и проступок существовали в одном предложении.

— Не могу знать, — сказала официантка, уходя с кофейником.

Нат оказался в странном месте — и не только в городе своего рождения. Его отвращение к газетам каким-то образом вышло боком, и теперь он ничего не знал о текущих событиях в Кантерлоте, даже не подозревал о них. О, он слышал некоторые истории о крысах, но отмахнулся от них. Такие истории казались слишком причудливыми, слишком неправдоподобными, чтобы быть правдой. Кантерлот был слишком хорошо защищенным городом, и все же он оказался здесь, перед лицом ужасной правды.

Как ужасно возвращаться домой.

Он откусил кусочек еды, но ничего не распробовал. Когда он жевал, не было никакого энтузиазма, только необходимость действовать, а когда проглотил, не было ни удовлетворения, ни удовольствия. Второй укус постигла та же участь, и в оцепенении он съел свою порцию в вялой манере, лишенной удовольствия. Он чувствовал себя так, словно покинул дом и отправился жить в другую страну — другого способа описать свои ощущения он не мог.

Проглотив, он поднял глаза от еды и сказал своей подопечной:

— Добро пожаловать в Кантерлот… я полагаю. Мы отправимся в путь как можно скорее.

Плакаты на стенах домов и вывешенные вдоль городских тротуаров. Предупреждения о необходимости позвать на помощь или связаться с районной стражей. Лозунги, призывающие к бдительности, броские, ёмкие фразы, которые ничего не значили, но всё равно как-то вдохновляли. Ура-патриотический тоска, призывы к оружию и националистическое рвение. Еще хуже были подразумеваемые предположения, что те, кто не выполняет свою часть работы, являются врагами Эквестрии.

В Кантерлоте, как и в Ванхувере, теперь были телефонные будки. Достаточно было щелкнуть выключателем, чтобы вызвать помощь и вызвать дозор. Казалось, город переживает переходный период. Там, где раньше были величественные, изящные, богато украшенные ворота и заборы, теперь стояли укрепленные защитные сооружения, которые, как знал Нат, не принесут никакой пользы. Безопасность была плацебо, сахарной таблеткой, а все эти дорогие укрепления — лишь показное потребление, средство продемонстрировать богатство.

За год город превратился в нечто неузнаваемое.

Возможно, вторжение чейнджлингов повлияло на город больше, чем он предполагал, больше, чем он хотел признать. Ведь, конечно, все эти перемены не могли произойти только из-за нескольких крыс. Для такого количества паранойи, страха и сомнений семена должны были быть уже посажены в плодородную почву и ждать подходящих условий, чтобы прорасти. Он прошел мимо изгороди, заросшей колючими, злобными кустарниками, и не мог отделаться от ощущения, что увиденное отражает весь город в целом.

Надежда, как и летние птицы, улетела вместе с метафорической осенью.

Кантерлот казался мрачным, но Нат догадывался, что, возможно, он слишком остро реагирует на происходящее. Он был ошеломлен, шокирован и, конечно, сейчас был сам не свой. Мисс Блоссом, похоже, наслаждалась собой: она смотрела на все с широко раскрытыми глазами и выражением восторженной радости. Она проводила время своей юной жизни, а он… он хандрил.

— Приветствую вас, граждане! — сказал пегас, возглавлявший отряд, когда они приблизились. — Вы видели проблемы? Кому-нибудь нужна помощь?

— Могу ли я спросить, кто вы и какова ваша цель? Я только недавно вернулся домой и не знаю обо всем, что изменилось. — Нат был заинтригован отрядом молодых пони, на каждом из которых были серебряные пояса и ярко-синие шапочки.

Жеребенок шел впереди своих товарищей, нахохлившись, и его короткие крылья виляли по бокам:

— Мы — Скауты Осознанности, и мы делаем обход перед школой. Мы выполняем свою часть работы! Каждое утро перед школой мы патрулируем наш район и предлагаем свою помощь всем, кому она может понадобиться. Наш отряд спонсирует принцесса Луна, и если мы хорошо себя ведем, она дарит нам конфеты и ободряющие слова.

По крайней мере, теперь ярко-синие шапочки имели смысл.

— А как, позвольте спросить, вы поступаете в случае неприятностей? — спросил Нат.

— Мы держимся вместе любой ценой, — ответила земная кобылка. — Как единое целое, мы двигаемся к ближайшей телефонной будке и вызываем помощь. Мы едины! Одно целое! — Когда она топнула одним копытцем по булыжникам, остальные члены отряда сделали то же самое.

Хотя Нат не мог сказать, как и почему, ситуация уже не казалась такой плохой. Отряд представлял собой сплоченную группу, в которой были представлены все три племени. Эти жеребята на собственном опыте познали, что такое гражданский долг. Они были активны, вовлечены и, осмелился бы он это подумать… увлечены. Почему-то Нат подумал о мистере Риддле, и ему стало интересно, что может подумать старый библиотекарь.

Возможно, пришло время и Фиддлу Риддлу вернуться домой.

Нетерпеливый, ясноглазый жеребенок-пегас стоял в ожидании, и его крошечные крылышки подрагивали от нетерпения.

— Ты отлично справляешься со своей работой, — сказал Нат самым властным тоном, на какой только был способен. — Дом Эксцентрика благодарит вас за службу.

Как один, отряд снова топнул копытами. У пегаса-жеребенка были слишком короткие крылья, чтобы отдать честь, но он поднял одно копыто, привлекая внимание. Остальные члены отряда сделали то же самое, хотя и с меньшим рвением и мастерством, чем их предводитель. Татер Блоссом помахала им вслед, и Нат, хотя и замешкался, ответил на почтительное приветствие.

— Идите и делайте добро, — приказал Нат. — И хорошо учитесь в школе.

— Так точно! — рявкнул жеребенок с более чем необходимой бодростью и энергией. — Идем делать добро. Вперед… марш!

Когда отряд отчалил, кобылка-единоржка, шедшая сзади, помахала на прощание…

Когда они вместе спешили по улицам, окруженным величественными домами, Татер Блоссом спросила:

— А что, если эти жеребята попадут в какую-нибудь беду? Ведь некоторые из них совсем маленькие… примерно в возрасте Колетт. Это ведь небезопасно, верно?

— Ты не понимаешь, что представляет собой средний жеребенок Кантерлота, — ответил он. — Если бы такой отряд существовал, когда я был жеребенком, я был бы в их числе. Несомненно, в их рядах был вундеркинд или два… земная пони с исключительной силой или единорог, одаренный опасной, поражающей воображение магией. Что же касается тех, кто нормален, а нормальность — это разнообразный и удивительный диапазон, то они, несомненно, учатся доверять тем, кто способен их защитить.

— Как я, с тобой.

— Мисс Блоссом, в вас нет ничего нормального. Все в вас необычно.

— Очень мило с твоей стороны, Нат.

В этой части Кантерлота, самой старой части города, было не так уж много пони. Высокие, тонкие, изящные, стройные башни вздымались ввысь, а в воздухе ощущался легкий гул магии. У каждой башни был огороженный стеной сад — крошечный, похожий на жетон дворик, за которым ухаживали ловкие садовники, используя все доступное пространство. У него были приятные воспоминания о своем собственном маленьком садике, который был идеальным местом для чтения.

— Смотрите, мисс Блоссом. Вон там. Вон та башня… вон та… там выросли Твайлайт Спаркл и Шайнинг Армор. — Он указал Сьюзен на поразительную семигранную башню в форме звезды. — Когда солнце светит на нее под правильным углом, белый мрамор становится розовым. Красиво, не правда ли?

— Она огромная, — только и смогла сказать Татер Блоссом.

— Держите себя в копытах, мисс Блоссом. Улицы здесь становятся все более узкими, а стены садов — все более высокими. В конце концов, это будет похоже на лабиринт из узких коридоров. В них не пролезет даже повозка, а в некоторых местах двум пони почти невозможно идти в ногу. По мере того как город распространялся от эпицентра, все большая часть Кантерхорна была высечена. Первые построенные башни были тесно прижаты друг к другу.

Он глубоко вздохнул, а затем добавил:

— Почти дома. Осталось совсем немного…

Примечание автора:

Приготовьтесь к встрече с целой кавалькадой безумных чудаков. Чокнутых. Психопатов. Высокофункциональных безумцев.

11. Дом — это место, где вы практикуете твердые согласные

На севере и западе, прямо над Кантерлотом, собирались грозовые тучи. Водопад, изливающийся на город, был не просто декоративным, он давал тонкий туман и водяной пар, необходимые для того, чтобы вызвать бурю и полить городскую зелень в нужный момент. Эти грозовые тучи были скучными, унылыми и довольно занудными, в них не было ничего интересного. Даже на грозу они не походили, и Нат заподозрил, что это школьный проект.

Нат решил, что ему больше по душе дикие грозы, такие, как в Ванхувере.

— Ну вот, — сказал он своей спутнице, которая рысила рядом с ним, — вот и все. Дом. Агатовая Башня. Вон та большая оранжевая башня. Раньше она была просто унылым мрамором, как и все остальные башни в округе, но один из моих дальних родственников оказался могущественным камнерезом, и он намазал мраморную башню огненно-оранжевым агатом, как масло на тост.

— Это… — на мгновение Татер Блоссом замолчала, — так красиво.

— Несомненно. Очень мило с вашей стороны. — Повернув Сьюзен, он указал на свой дом. — Агат служит своего рода магическим проводником. Вы можете чувствовать себя странно внутри: кто-то чувствует, а кто-то нет. — Он на мгновение задумался о магии своего родового дома — одного дома из многих, — и ему пришло в голову, что самые старые и величественные дома Кантерлота, вероятно, хорошо защищены от грызунов.

Это был вопрос пространственных расширений. Если норовистые паразиты попытаются пробить стену, в которой находится внепространство, дела у них пойдут плохо. Старым семьям крысы не досаждали, а вот бедняки и те, кто не владел магией, страдали бы неимоверно. Агатовая башня была старой. Магия единорогов веками пропитывала ее внутреннее убранство. Это было похоже на то, как шляпа волшебника со временем впитывает магию, только с разницей в общем эффекте.

В доме его предков были целые километры коридоров и слишком много комнат.

За коваными воротами сад был гораздо меньше, чем он помнил. Конечно, когда-то он был намного меньше, еще жеребенком, и поэтому пространство, вероятно, казалось ему большим. Пространство между башней и стенами сада было не больше метра в ширину, квадратные стены окружали круглую башню. В углах, где было больше всего места, росли деревья, и их листья ласкали ярко-оранжевую агатовую кожу башни.

Когда он подошел к воротам, они открылись сами собой… а почему бы и нет? Он был дома. Но каким-то непостижимым образом это место казалось ему чужим. Если он теперь чужак, почему же тогда ворота открылись перед ним? Этот вопрос метался в его голове, как метафорические летучие мыши на пресловутой колокольне. Он на мгновение замер в проеме, неуверенный, растерянный, но не успел разобраться в себе, как входная дверь распахнулась.

— Под, — сказал он, увидев выходящую приятного горохового цвета кобылу.

— Нат.

— Слишком большое ударение на последнюю согласную, Под.

— Это твердая согласная, — возразила она. — Я в полном праве.

— Может, и так, но ты произносишь ее гортанно. Даже грубо. — Подняв левое копыто, он жестом указал на свою подопечную: — Это мисс Потато Блоссом. Мисс…

Не успел он закончить, как Под плавно вклинилась:

— Приветствую вас, мисс Блоссом. Я мисс Под. Вы можете называть меня Под.

Когда Татер Блоссом заговорила, ее голос звучал немного ошеломленно:

— Привет…

— Под, что ты здесь делаешь?

— Это моя резиденция. Место, где я отрабатываю свои твердые согласные перед величественным и грандиозным зеркалом. — Затем, отвернувшись от Ната, она посмотрела Татер Блоссом прямо в глаза. — Мы с Натом будем продолжать в том же духе весь день. Нам не хватает экономии слогов. Скажи, Блоссом, не хочешь ли ты зайти к нам на чай? И остаться, конечно.

— Я бы очень хотела, спасибо.

— Заходите, — сказала Под, жестом указывая на дверь позади себя. — Клов в своей лаборатории, и ее нельзя беспокоить ни в коем случае. Балб в замке, присматривает за тюльпанами, которые он модифицировал, чтобы они служили дистанционными подслушивающими устройствами. Довольно умно, согласитесь? Дедушка Гештальт где-то здесь, а бабушка Лямбда в Кристальной Империи, помогает императрице Кейденс с каким-то грандиозным проектом по психиатрии. Нат… Я скучала по тебе. От встречи с тобой у меня учащается сердцебиение.

— Сходи к врачу, Под, — предложил он.

— Уже сходила, — ответила кобыла. — Правда она еще не врач. Станет когда-нибудь, и, скорее всего, с моей помощью.

Заинтригованный, Нат последовал за Под внутрь, а его подопечная шла рядом с ним.

Татер Блоссом растерялась, но, пройдя через дверной проем, пришла в себя. Нат тоже почувствовал некоторую дезориентацию, но она была недолгой, и он уже привык к этому ощущению. Ощущение было странным: его растягивали — от этого он чувствовал себя липким, — и телу требовалось время, чтобы привыкнуть к внепространственному переходу. Реальность здесь была немного растянута, как скупо намазанный джем на слишком большой булочке.

Он был дома. Его жеребячье детство прошло в этих залах из тонкого, мутного мрамора. Ничего не изменилось, да и с чего бы? Входная комната была точно такой же, какой он ее помнил, и костюм из литых пластинчатых доспехов по-прежнему стоял на страже у двери. Непрошеные гости, каким-то образом пробравшиеся внутрь, столкнулись бы с ужасающим врагом, почти невосприимчивым к магии. Когда он был жеребенком, обсидиановый рыцарь вызывал у него дрожь.

Теперь это было не так страшно.

Вздохнув, он поставил чемодан и повесил Сьюзен на крючок возле двери. Мраморный пол под ним был каким-то успокаивающим и странным одновременно. Вот уже почти год он стоял и ходил по совершенно обыденным поверхностям — полам, не растянутым до невозможности магией, — и это ощущение больше не было ему знакомо.

Застигнув его врасплох, Под поцеловала его в щеку — теплый, ласковый поцелуй, к которому он оказался совершенно не готов. Ее глаза были теплыми, добрыми и полными озорства — точь-в-точь такими, какой он ее помнил. Если бы все сложилось иначе, они могли бы уже быть женаты. Даже почти десять лет. У Под, возможно, был бы жеребенок, или они могли бы подождать до окончания университета. Глядя ей в глаза, он не знал, что ответить, и был совершенно поглощен своими мыслями.

— Нат, — сказала она, ее морда была в нескольких сантиметрах от его морды. — Возможно, для тебя это будет шоком, но я помолвлена. Я волновалась, Нат. Даже больше, чем немного. Я нашла кобылу, и меня беспокоит, как ты это воспримешь. Есть пони, которые могут обидеться, если их бывший избранник сойдется с кобылой.

— Признаюсь, это немного шокирует. — Глядя в ее глаза, он вспомнил, как любил ее. — Но я вполне уверен в своей мужественности, уверяю тебя. Так или иначе, я приду в себя. Честно говоря, я удивлен, что твои вкусы стали лесбийскими, Под.

— В том-то и дело… Я не лесбиянка, хотя мой невеста действительно вкусная.

Нат нахмурил брови, заметив, что Татер Блоссом внимательно слушает.

— У нас нет никаких физически ощутимых факторов притяжения, Нат. Это так необычно. Как же мне объяснить? Меня привлекает ее интеллект. Настолько, что я готова заглянуть за контейнер, в котором хранится такой прекрасный, исключительный ум. Я нахожусь в странном месте, Нат. Она — неизведанная страна, странная земля, которую я жажду исследовать. Ее зовут Твайлайт Таффета, и да, прежде чем ты спросишь, она двоюродная сестра Твайлайт Вельвет и Твайлайт Спаркл.

— Под, я рад за тебя.

— Спасибо, Нат. — Она снова поцеловала его, и этот поцелуй был как-то теплее, чем первый. Наклонившись, она прошептала ему на ухо: — Когда мы создадим семью, а если я буду так рассуждать, это произойдет скорее рано, чем поздно, я потребую от тебя определенный вклад. Ты мой должник, Нат. Я была готова выйти за тебя замуж, прожить с тобой всю жизнь, а ты, ты разбил мне сердце.

Хотя он задумался об этом лишь на мгновение, ее просьба показалась ему разумной. Как он мог отказать?

— Просто дай мне знать, Под. Мы же семья. Твоя просьба не слишком обременительна.

— Чай! — Копыта Под зашаркали по полу, когда она отступила от Ната. — За чаем я познакомлю тебя со своим предназначением. Великолепная идея. Блоссом, извини за этот момент семейной драмы, но я не могла уснуть прошлой ночью, потому что знала, что Нат возвращается домой, и у меня было много забот.

— Зови меня Татер.

— О. — Под пришлось несколько секунд приходить в себя, но она пришла. — Значит, Татер. Ты — Татер, я — Пеа Под, и у нас есть Нат. Получается салат.

Все тело Татер Блоссом затряслось от ее задорного хихиканья.

— Перестань слишком выделять последнюю согласную в моем имени, это сводит меня с ума.

— Нат, тат-тат!

— Немедленно прекрати! — Он увидел озорство в ее глазах, и его чуть не захлестнули воспоминания. — Ты делала это, когда мы были жеребятами.

— О, это великолепно! — воскликнула она. — У меня и сейчас есть средства, чтобы задеть тебя. Бедный Нат, тат-тат…

Прежде чем он успел ответить, Под бросилась прочь — конечно, не бегом, ведь она была в помещении.

— Это моя ненаглядная, Твайлайт Таффета. — Под не могла усидеть на месте, и возбужденное сопение как-то само собой вырвалось на свободу, отчего ее глаза заблестели. — Твайлайт, это Нат, будущий отец наших жеребят, как мы и договаривались, а его спутница — Потато Блоссом… но мы можем называть ее Татер. Бунтарка. Славная! Гм.

— Я рада познакомиться с вами обоими. — Твайлайт Таффета была гораздо более сдержанной, чем Под, настолько, что резко выделялась на фоне своей подруги. — Вы должны извинить Под. Она не спала всю ночь, а когда наконец рассвело, выпила целую кастрюлю чая “Небесная слава”. Нат… Я слышала о тебе столько историй. И вот наконец-то я встречаюсь с тобой лично.

— Надеюсь, это хорошие истории.

— Все. — Твайлайт Таффета, сумрачного оттенка ночной синевы, немного сократила расстояние и придвинулась ближе к Нату. — Иногда я ревную, и мне кажется, что я соперничаю с тобой за ее привязанность. Но она любит меня, и я это знаю. — Затем она отвернулась от Ната и повернулась лицом к Татер Блоссом. — Садись. Не стесняйся.

— Все так шикарно… Я боюсь садиться. Все так чисто и идеально.

— Это чайный салон. — Мягким голосом Твайлайт Таффета попыталась успокоить Татер Блоссом. — Пожалуйста, присаживайся. Устраивайся поудобнее. Все в порядке. Садись со мной, вот сюда. Я придвину столик, и ты сможешь пить чай с комфортом и без неловкости.

— Это очень мило с твоей стороны.

— Она потрясающая! — Под пробормотала эти слова так, что их мог видеть только Нат.

Татер Блоссом позволила подвести себя к дивану и уселась вместе с Твайлайт Таффетой. Увы, диванчик был рассчитан на двоих, и Под тоскливо вздохнула. Однако Под с пониманием отнеслась к этому и придвинула к нему высокий столик из резного дерева, чтобы Татер Блоссом могла выпить чаю.

Поставив столик на место, Под сказала:

— Я вернусь с чаем. Я сама его подам. Это так неприлично — быть домохозяйкой. Когда я веду домашнее хозяйство, у Таффи слабеют колени…

— Под, уйди и успокойся. Прочь! Возвращайся, когда у тебя будут хорошие манеры.

— Конечно, Таффи. Болтушка!

Когда Под проскользнула в дверь, взволнованная кобыла обмахивала лицо одним копытом и говорила:

— Она зовет меня Таффи. Когда она так делает, в комнате становится слишком тепло. Или это только мне кажется? Если так пойдет и дальше, у меня начнется тепловая сыпь. Одной из тех немыслимых тропических разновидностей. — Затем, продолжая обмахивать себя, она уделила все свое внимание Татер Блоссом.

— Итак, расскажи мне о себе. Мне бы очень хотелось знать о тебе все. Не жалей подробностей…

Татер Блоссом и Таффи (это имя, к его большому разочарованию, засело в голове Ната, к его же огорчению), — вели себя так, словно знали друг друга всю жизнь. Таффи успокоила младшую кобылку, умиротворила ее, а затем каким-то образом пробудила в ней самые лучшие качества. Он не чувствовал никакого осуждения со стороны Таффи по поводу полного отсутствия манер у его подопечной, не было ни снисходительности, ни скрытой злобы под тонкой оболочкой вежливости.

Таффи была, возможно, самой искренней пони из всех, кого он когда-либо встречал, и он мог сказать это, зная ее совсем недолго. Она была совсем не похожа на Под, пожалуй, чуть более серьезная и слишком искренняя для сарказма, которого у Под было в избытке. Из разных обрывков разговоров, которые ему удавалось уловить, он находил ее очаровательной.

Она была специалистом по развитию жеребят и училась у Гештальта. Хотя она была всего лишь ученицей, она работала с Твайлайт Вельвет и помогала разбираться с проблемными жеребятами, спасенными из плохих ситуаций. И он видел, как она это делает. Таффи, конечно же, успокоила Татер Блоссом и разобралась с ней в считанные мгновения. Да, у Таффи был талант, и она обязательно добьется своего. Она была олицетворением материнской доброты.

Взглянув на Под, он увидел, что она пускает пузыри в чай. Вздохнув, он отвернулся, но ничего не сказал. Очевидно, Под была опьянена любовью. Опьянена влюбленностью. Часть его завидовала ей, а сам он думал о Блэк Мэйпл. Он мог бы влюбиться — если бы только позволил этому случиться. Но Блэк Мэйпл нужно было разобраться в себе. Ей нужно было взять себя в копыта. Блэк Мэйпл не была Твайлайт Таффета.

— Ты замечательная пони, — сказала Таффи Татер Блоссом. — Приступ паники — это не повод для стыда. Ты поправишься. Когда Гештальт выйдет из укрытия, мы с тобой поговорим с ним. Я буду твоей поддержкой. Ты такая храбрая… это греет мне сердце. Миру нужны такие храбрые пони, как ты.

— Вот почему я влюблена, — певучим шепотом сказала Под, обращаясь к Нату.

Он прошептал в ответ:

— Я скажу… она необыкновенная.

— Ты такая милая… — На мгновение показалось, что Татер Блоссом может сказать что-то еще, но вместо этого она вздохнула и с расслабленной улыбкой прислонилась к Таффи.

— Я хотела бы расспросить тебя, если можно. Для моей учебы. Но только если ты разрешишь. Если тебе неприятна эта идея, просто скажи мне. Тебе нечего бояться, так как я не буду разгневана твоим отказом. Ты очень особенная пони, и я буду рада любому твоему выбору.

— У меня такое чувство, будто я таю внутри.

— Таять — это прекрасно. Ты чувствуешь себя так, если это делает тебя счастливой. Я соберу тебя в чашку и буду присматривать за тобой.

— Теперь я таю изнутри, — прошептала Под.

Теперь, в этот момент, Нат понимал, как Под может не быть лесбиянкой, но при этом любить. Некоторые пони были особенными. Уникальными. Единственные в своем роде. Таффи явно была одной из таких пони, и он понимал, что для такого редкого, эксклюзивного, неуловимого существа нужно делать поблажки. Упустить такой шанс, такой подарок, такую возможность из-за половой принадлежности — это было бы преступлением против самой любви. Наклонившись, он слегка подтолкнул кузину и каким-то образом разогнал ее приглушенное хихиканье.

Да, Под была по-настоящему влюблена, и тело Таффи не было помехой.

— Нат.

Звук его имени заставил его вздрогнуть, почти испугаться.

— Мама.

Она стояла в дверях, на ней был безупречный лабораторный халат, надетый поверх скромной накидки.

— Нат…

— Мама. — В комнате пахло чесноком, и Нат понял, что он действительно дома.

— Немедленно прекрати эти глупости, Нат. У меня есть имя. Я — Клов. Ты уже не жеребенок, а взрослый. Веди себя соответственно своему возрасту.

— Мои самые искренние извинения, мама. — Она вздохнула, и Нат почувствовал небольшое удовлетворение. Настолько, что он ухмыльнулся. — Рад тебя видеть, мама.

— Очень хорошо. Продолжай эти глупости, если хочешь. Нат. Будь легкомысленным.

— О, я так и сделаю. — Он еще раз подтолкнул Под, и она хихикнула.

— Должна сказать, Нат. Она… молодая. Моложе, чем я ожидала. Твоя телеграмма была воплощением краткости, но я понимаю причину. Словоохотливость, твоя врожденная пространность, которая увеличила бы стоимость в геометрической прогрессии... — Клов перевела взгляд, пахнущий чесноком, на Татер Блоссом, прижавшуюся к Таффи. — Нат, я всегда буду поддерживать тебя и твои начинания и никогда не стану осуждать любовь, в какой бы форме она ни проявлялась, но я очень удивлена, что твоя избранница не ближе к твоему возрасту.

Так наступила пресловутая тишина, в которой можно было услышать падение булавки.

Он попробовал эту тишину, насладился ею, но не был уверен, что она пришлась ему по вкусу. У Татер Блоссом сейчас было потрясающее выражение лица: ее опухший глаз был полуоткрыт, а другой глаз — широко распахнут. Можно сказать, что второй глаз зевал и, если сильно прищуриться, можно было заглянуть в душу. Таффи, всегда такая вежливая и предупредительная, потянулась и легким прикосновением своего натренированного копытца закрыла Татер Блоссом открытый рот, избавив ее от необходимости казаться безмозглой простушкой.

За это он был не только рад, но и благодарен.

Нужно было что-то сказать, но он понятия не имел, что это было или могло быть. На самом деле, вполне возможно, что он никогда больше не сможет заговорить, потому что он был ошарашен. Тонкие уши его матери трепетали, несомненно, ожидая какого-то объяснения, но такового не последовало. В данный момент ему хотелось перейти в жидкое состояние, чтобы раствориться в диване и исчезнуть.

— Я уверена, что ты должна быть чем-то исключительной, чтобы Нат тебя заметил, — сказала Клов голосом, полным спокойного, строгого эмпиризма. — Возможно, живой калькулятор. Я не из тех, кто судит по внешности. Может, ты и выглядишь так, будто тебя только что вырвали с картофельной грядки, но у Ната есть глаз на сокровища, которые многие не заметят. При всей своей многословной несерьезности мой сын прекрасно разбирается в характере. Говори за себя, девочка, и дай мне услышать звучание твоего голоса.

— Мама! — Нат был в полном ужасе от звука собственного голоса. Как будто он снова был жеребенком, попавшим в беду за то, что скакал и галдел в библиотеке. — Мама, нет. Ты пришла к ошибочному выводу. Она не моя избранница, а моя подопечная. Я дал ее отцу слово благородного дворянина, что позабочусь о ней. Именно поэтому я здесь, дома, прямо сейчас, в эту самую минуту, чтобы официально попросить о помощи, дабы сдержать свое слово.

— О. — Клов ненадолго замолчала, а затем, шаркая, подошла к дивану, на котором сидел Нат, и опустилась рядом с ним. — О, сынок… это… это очень серьезно.

— Это действительно так, мама. Мне поручено следить за тем, чтобы она полностью реализовала свой потенциал… и не меньше. Я дал клятву. На кону честь нашей семьи.

— Простите, мне нужно время, чтобы собраться с мыслями. — Клов налила себе чашку чая, ничего не добавила, а затем левитировала чашку в нескольких сантиметрах от своего носа. С каждым вдохом она заставляла маленькие завитки пара разлетаться во все стороны.

Нат пожалел, что его чашка чая не была кружкой эля.

Теперь Татер Блоссом была спокойна и прихлебывала чай. Таффи была рядом с ней, занятая тем же самым. Нат был благодарен Таффи за ее присутствие и с каждой минутой находил все больше причин обожать ее. Что касается Под, то она была сдержанной, но нервной. Весь ее сарказм и остроумие покинули ее, поэтому она сидела молча. Каждый раз, когда Нат по какой-либо причине шевелился, она дергалась.

— Называя ее своей подопечной, ты мало чего добьешься, — сказала Клов. После короткого обсуждения, обмена фактами она замолчала, но теперь, казалось, была готова заговорить снова. — Ты не ее отец, Нат. И не ее семья. Как бы ужасно это ни было, но она уже достаточно взрослая, чтобы считаться совершеннолетней. Ты не сможешь законно выступать в роли ее опекуна, ее попечителя. Твой авторитет как дворянина простирается так далеко… особенно за пределами Кантерлота.

— Тогда что же мне делать, мама? — Нат, придя в себя, излил маме душу. — Ей нужно обучение. Мне нужно как-то обеспечить ее. Чтобы у меня были полномочия принимать за нее решения и подписывать за нее контракты в качестве опекуна. Что мне делать?

К разочарованию Ната, мать ничего не ответила.

Чайный салон представлял собой небольшую комнату, в которой почти не было цветов. Нат заметил это только сейчас. Он вырос в этой башне и много времени проводил в этой самой комнате. Облачный мрамор, скорее молочного, сероватого цвета с вкраплениями голубого. Вся мебель была добротной и уже несколько сотен лет как вышла из моды. Вся она была обтянута нейтральными тканями, ничего яркого, ничего пестрого, ничего отдаленно напоминающего цвета. Помещение можно было назвать суровым. Это было холодное место, почти как больница. Или музей. В данный момент чайный салон был довольно квадратным, но бывало, что он становился круглым — башня была настолько старой, что у нее было свое настроение.

— У тебя есть только один выход, сынок.

— И какой же, мама? Расскажи.

— Попросить мисс Блоссом стать твоей ученицей.

— Мама, могу ли я отметить очевидное, а именно тот факт, что мисс Блоссом не единорог? — Когда мама вздохнула, Нат забеспокоился, что мама восприняла его слова как сарказм, и приготовил искренние извинения. Но прежде чем он успел заговорить…

— У меня в кабинете есть копия устава единорогов. Уставы земных пони и пегасов тоже. Так получилось, что большинство из них я запомнила. Там нет ни единого упоминания о том, что ученик должен быть единорогом.

— Я не волшебник…

— Также нет упоминания о том, что мастер должен быть волшебником. Единороги сохраняли право на отношения между мастером и учеником по своему усмотрению. Смарт Куки признала это как нечто священное и выступила за его защиту во время интеграции. У тебя, мой сын, есть прямая, прослеживаемая родословная, которая восходит к Смарт Куки. Сейчас твой отец — один из двенадцати Эрцгерцогов племени земных пони, что является уникальным положением благодаря тому, что мы — единороги.

— Когда-то их было тринадцать. Да, я внимательно изучал свою историю. Тринадцатый добровольно отказался от своего титула, чтобы принцесса Селестия могла стать решающим фактором в случае спора. — Он не упомянул о том, что Эрцгерцоги созывались только во время войны или кризиса, и что теперь титул стал реликвией, считающейся в основном церемониальной вещью. Не стоило обижать мать, ведь она была приверженцем традиций.

— В конце концов, нравится тебе это или нет, но титул твоего отца перейдет к тебе, сын. Либо когда он отойдет от дел, либо когда погибнет. — Клов на мгновение замолчала, и ее неловкость заметили все присутствующие. — Было бы справедливо и уместно, если бы у тебя был ученик из земных пони. Более того… ученица земная пони, которую ты будешь обучать по примеру ее племени. Она должна знать свою гордую культуру, ее традиции. Она могла бы стать эмиссаром своего племени. Голосом. Они так нужны сейчас, как никогда.

— Могу я спросить, что это значит?

— Понимаешь, Нат? Она не знает. Пожалуйста, Сын мой. Научи бедную девочку.

Когда он услышал просьбу матери, у него пересохло во рту:

— Эрцгерцогство… совет верховной власти в военное время… также известный как Эржерзог и Эржерзогин. Они были признаны чем-то сродни королевским особам земных пони. Племя земных пони было в основном демократическим, с системой вождей и кланов, а также сложной иерархией. В мирное время у них был канцлер, который управлял вождями, но когда случалась война, как часто бывало в те времена, вождям нельзя было позволять спорить и ссориться, как они часто делали. Поэтому Эрцгерцог брал на себя командование. Несмотря на то что Эрцгерцоги обладали верховной исполнительной властью, они все же были демократическим органом, который голосовал за все действия.

Татер Блоссом покачала головой и сказала:

— Во время сходки было много препирательств, когда меня отвергли.

— Патриархи, матриархи, вожди и старейшины действительно склонны спорить. Сильные духом особы стремятся к власти, и хотя это упрямство может быть преимуществом, если его правильно использовать, оно также может сильно навредить в кризисные времена. — Нат чувствовал себя довольно странно, говоря об этом, и не мог не задаваться вопросом, почему. Быть может, это боязнь предвзятого отношения к земным пони? Затаившийся страх прослыть трайбалистом? Он не знал.

— Хорошее начало. — Клов подтолкнула сына и одобрительно кивнула ему. — Но это только начало. Нам еще многое предстоит сказать. Когда она станет твоей ученицей, у тебя будет столько времени, сколько нужно, чтобы поделиться всем, что ты знаешь. Это необходимо сделать, сын мой.

Он понял, что не может не согласиться.

— Ты согласна стать моей ученицей, мисс Блоссом?

— Думаю, что я уже стала, — ответила она, а чай тем временем стекал по ее подбородку бледно-коричневыми струйками и падал в чашку. — Ты мой учитель. Я твоя ученица. Я не вижу ни малейшей разницы или как что-то изменится, если имена подменить.

Подмена. Это слово засело у него в голове, и он задумался над ним. Какое значение имеют имена? Он вспомнил долгую прогулку к железнодорожной платформе, когда на пути попадались сердитые горожане. Она была его, даже тогда. Даже если кровопролития удалось избежать, оно оставалось возможным. Священный долг мастера — защищать своего ученика, если потребуется, собственной жизнью. Окруженный со всех сторон враждебными, полными ненависти лицами, он поклялся Гикори, что поступит с Потато Блоссом правильно. Клятва есть клятва, так почему же так важно, если названия меняются?

Может, это вопрос лексической семантики?

Нет, понял Нат, это не так.

Ярлыки в их отношениях ничего не значили. Она стала его ученицей с того момента, как они отправились в путь вместе, а он — ее мастером. Священное положение доверия и власти. Это был долг, задание, в котором один готовил другого к большему. Быть более великим. Мастер был успешен только тогда, когда его ученик превосходил его. Странная мера успеха.

— Это ничего не меняет в наших отношениях, — сказал он наконец. — Ты по-прежнему моя подопечная. Я постараюсь заслужить твое доверие.

— Я тебе доверяю. — Татер Блоссом подняла голову чуть выше, и что-то в ее лице показалось ему более взрослым. — Ты еще ни разу не обидел меня… если не считать того случая с доктором Догвудом, которая застала меня врасплох. Если бы я знала, что меня четырнадцать раз уколют в задницу, я бы сбежала.

— Мне жаль, что так вышло с Блэк Мэйпл.

— Ты никак не мог знать, что это случится. И я тоже не знала. Эта паническая атака возникла внезапно. Ты не виноват. Но я многому научилась и надеюсь, что у меня будет второй шанс сделать это снова.

— Ну что ж, похоже, мы договорились.

Он был совершенно не готов к поцелую, который мать оставила на его щеке, и она задержалась рядом с ним, ее глаза были влажными. Когда она была так близко, воздух благоухал чесноком, и это успокаивало его. Он смотрел на нее, а она на него, и не нужно было говорить никаких слов. Он скучал по матери; он уехал, покинул дом и не возвращался около года.

— Добро пожаловать домой, Нат, — сказала ему мать. — Устраивайся. Твоя комната в точности такая же, как ты ее оставил. Я скажу служанкам, чтобы они приготовили комнату для твоей ученицы, и эта комната всегда будет ее комнатой, отныне и навсегда. Я горжусь тобой, Нат. Но если будешь носится по библиотеке, ты ни в коем случае не останешься безнаказанным. Это постоянная черная метка в твоем послужном списке, Нат.

Не удержавшись, он рассмеялся.

— Остерегайся фонтана в конце зала. Не играй в нем. Это ледоватор, который создает колонну льда, переносящую пони с этажа на этаж. Он непрактичен, но его живописность нельзя отрицать. — Клов позволила своему сосредоточенному взгляду задержаться на Татер Блоссом. — Если ты будешь резвиться в нем, а его вызовут на этаж, твои травмы вполне могут оказаться смертельными. Будь внимательна, ведь я пытаюсь тебе помочь.

— Хорошо. — Татер Блоссом, казалось, с трудом держалась на месте.

— У тебя блохи?

— Как я и говорила пони в птичьей маске, нет.

— Тогда почему ты не можешь стоять спокойно? — потребовала Клов.

— Это никак не может быть связано с многочисленными чашками чая — небесная слава…

— Под, следи за языком. — Клов бросила взгляд в сторону Под.

— У меня есть способы занять язык Под, — объявила Таффи.

Не успел Нат осознать предательство своего рта, как сказал:

— Рот занятый Таффи помогает молчать.

Он почувствовал наступление тишины еще до того, как она наступила. Теперь он чувствовал на себе авторитарный взгляд матери, и ему хотелось оказаться где-нибудь в другом месте, где угодно. Может быть, снова заняться изучением выводка василисков. Под хихикнула, явно не понимая, что к чему, и, когда глаза Клов метнулись в ее сторону, Под принялась изо всех сил сдерживать свой пыл, но фырканье все равно вырывалось наружу.

— Котя! — неожиданно воскликнула Татер Блоссом, заметив кошку, прогуливающуюся по коридору.

— Да, дорогая девочка, у нас есть кошки. — Клов перевела взгляд на Татер Блоссом, но кобылка ничего не заметила. — Мы сосуществуем с ними. Со своей стороны, мы предоставляем им пропитание, а также воду, и время от времени кошки одаривают нас снисходительной ухмылкой за наши старания.

Белая кошка, на которую теперь обратили внимание, мяукнула, причем довольно осторожно.

Животные всегда узнают первыми, так говорили.

— Котя!

Татер Блоссом, подпитавшись чаем — небесная слава, пришла в движение. На мгновение ее копыта заскрежетали по мраморному полу, на котором она никак не могла закрепиться, а затем она резко ускорилась, когда копыта наконец обрели сцепление с поверхностью. На огромной скорости она помчалась прямо на кошку, которая запаниковала, и кто мог ее в этом винить? Лошадка, одурманенная кофеином, бегала по коридорам. Безупречный лабораторный халат Клов задрался от мощного порыва, оставленного Татер Блоссом, и суровая кобыла обратила на сына всю разрушительную силу своего обвиняющего материнского взгляда.

Мраморный пол был как лед, а Татер Блоссом, словно пушечное ядро с копытами, понеслась вслед за убегающей кошкой. Нат стоял неподвижно, опасаясь, что его мать в любой момент может взорваться. Ее брови вздымались, как волосатые фитильки, изрыгающие предупреждения о надвигающейся опасности. Вонь чеснока как-то усилилась, как всегда, когда мамин нрав приближался к точке кипения.

— Она просто прелесть, мама.

— Таффи, иди и поймай нашу прелесть. — Под взяла инициативу в свои копыта, и хотя ее голос был нейтральным, в ее глазах читалось веселье. — Мы будем наряжаться. Что касается тебя, Нат… сделай что-нибудь со своим гардеробом. Ты выглядишь и пахнешь как бродяга без бита в кармане. Клов, не волнуйся, я наведу порядок.

С невозмутимым выражением лица Клов удалилась, несомненно, чтобы вернуться в свою лабораторию.

Хотя ничего не изменилось, все ощущалось по-другому. Нат бродил по коридорам, не зная, куда себя деть. Душ помог, и в его старой комнате нашлась одежда, довольно свежая и новая. В какой-то момент ему предстоял долгий разговор с родителями и официальная просьба о финансовой помощи.

Свернув за угол, он оказался там, откуда начал свой путь, — в шахте ледоватора.

В Ванхувере были эскалаторы и лифты, работающие на пару. В Кантерлоте было внепространственные измерения, и все казалось немного менее реальным. Направляясь по коридору, он снова попытался заблудиться. Бесполезная попытка, конечно, но идти было приятно. Столько сил было потрачено на то, чтобы выжить за счет собственных достоинств, стать пони в себе, но, похоже, от того, кем или чем он был, никуда не деться. Его родовое право таилось прямо за ним, и от этого никуда не деться. Прежде чем он успел заблудиться, он развернулся и вызвал ледоватор.

Если бы ему предстояло бесцельно бродить, библиотека была бы идеальным местом для этого.

12. Бесцеремонное поведение

Иллюзия дождя брызнула на несуществующее окно. Визуальное украшение с искусной иллюзией, окно было спроектировано так, чтобы показывать то, что в данный момент видно снаружи: солнечный свет, лунный свет или любую другую погоду. Конечно, это можно было изменить, и несуществующее окно всегда показывало солнце, луну или даже просто приятную галерею популярного искусства.

Кантерлот был во многом искусственным.

Нат сидел в уютном уголке, в мягком кресле, и процеживал свои многочисленные домыслы через острие пера. Цветущий чеснок окружал его, и его резкий аромат напоминал ему, что он дома. В результате росчерков пера рождались предположения, предсказания, прогнозы. Теперь, когда он писал об интеграции Потато Блоссом в общество, он писал о своей ученице, и это… это было правильно. Хотя он все еще колебался, это было связано скорее с присущим ему чувством осторожности.

Немного тишины было как раз то, что ему нужно.

Отрывая перо от бумаги, он позволил себе сделать паузу. В кабинете его матери была выставлена любопытнейшая коллекция книг. Эмпусы, Ламии и Стриксы: Компендиум. Книга выглядела так, словно частично сгорела во время пожара или какого-то катастрофического события. Она явно пережила лучшие времена, как и книга на столе его матери под названием — Веталы и Ты: Всеобъемлющее руководство по уничтожению.

У нее едва уцелел корешок.

В стеклянном футляре лежал роман в деревянном переплете под названием — Первые Племена и Алука: История плотины Мотец. Как и две другие, эта книга сгорела, опаленная каким-то инферно. К счастью, эти произведения уцелели, хотя Нат не мог не задаваться вопросом, что его мать делает с такими любопытными материалами для чтения.

Одна книга была совсем новой, и ее темно-синяя обложка выделялась на фоне остальных. Сангвинарная Порфирия: Что о ней известно. Автор Фэнси Фиаско. Нат порылся в памяти, но не нашел ничего общего с этим заболеванием. Должно быть, это какой-то магический недуг. Небольшой обзор не повредит, правда? Он мысленно потянулся к книге, поднял ее и приказал ей прийти к нему, а сам сел за свой дневник.

Пришло время проверить мамины материалы для чтения.

— Как и ожидалось.

Нат чуть не выронил книгу, и так бы и случилось, если бы мама не поймала ее. Он увидел ее в дверях, ухмыляющуюся в своей особой материнской манере. Книга с треском закрылась, и он пожалел, что не заложил свое место в книге. Вполне подходящее наказание за то, что он позволил себе испугаться. Клов положила книгу на стол, а затем с ухмылкой посмотрела на сына.

— Ты приходишь в мой кабинет только тогда, когда тебя что-то беспокоит, Нат. — Его мать с величайшей быстротой пересекла комнату и уселась в кресло за своим столом. Она сидела с невероятно жесткой осанкой, такой, что позавидовала бы стальная балка, а ее ухмылка оставалась железной. — Я оставила несколько книг, чтобы посмотреть, как ты поступишь. Чтобы узнать, клюнешь ли ты на приманку.

— Эта книга… это ведь не шутка, правда? Крысы Кантерлота… они такие?

— Это не шутка, и да, это так. Это то, с чем мы столкнулись. Дарк Десире воскресила старую чуму и переработала ее. Изменила ее каким-то странным образом. — Ее голова качалась из стороны в сторону, словно расшатанная ставня, которую оставили колыхаться на ветру. — Они не просто пьют кровь, но и питаются страхом и негативными эмоциями. Эмопрожорливые вампиры. Раттус Носфератус. Так получилось, что один из них оказался у меня в лаборатории. Он довольно мерзкий, гнусный, болтливый и у него сильная аллергия на чеснок. Мне доставляет огромное удовольствие мучить его и делать каждую минуту его существования необычайно болезненной.

— Мама, этика требует…

— Нат, он не живое существо. К черту этику.

— О. — Хотя он старался не делать этого в присутствии матери, он ерзал на своем стуле.

— Тебе нужна финансовая помощь. То, как она это сформулировала, не было вопросом. — Тебе надоело жить в трущобах, Нат?

Он снова скривился. Значит, долгожданный разговор состоялся, не так ли?

— Нат, что ты делаешь в своей жизни? Кроме благородного спасения заблудших крестьян, то есть. Это я одобряю. Но во всем остальном, как у твоей матери, у меня есть опасения. Серьезные опасения. Ты… ты практически скелет, Нат…

— Все не так уж плохо, — сказал он и тут же сморщился, осознав, что перебил.

— Ты прощен, Нат, — поспешила сказать его мать.

Он взял свой монокль, сунул его в карман, разгладил складки своего плохо сидящего жилета, а затем попытался успокоиться. Кобыла за столом все еще была его другом, и если он хорошенько сосредоточится, то сможет вспомнить, как мать играла с ним, в какие глупые игры играли мать и сын.

— К настоящему времени ты мог бы получить докторскую степень, если бы учился в университете здесь, в Кантерлоте. Хуже того, ты заразил Под своим образом мышления.

— Мама… год учебы еще не значит, что ты врач. Я хочу заработать свою степень.

— Но ты справишься, Нат. Твой успех практически гарантирован. У тебя есть желание и стремление. То, что ты делаешь сейчас, — легкомысленно, расточительно и нерационально. Время дорого, Нат. Ты мог бы уже получить докторскую степень и заниматься великими делами.

— Мне кажется, это неправильно, — запротестовал он, — получать степень до того, как я ее заработаю.

— Но ты ее заслужишь, — ответила его мать. — Нат… Это как если бы у тебя была отличная кредитная история и ты взял бы кредит. Ты получаешь деньги вперед, а потом выплачиваешь их со временем. Программа ускоренного получения степени ничем не отличается. Ты получаешь степень заранее… у тебя есть все необходимые документы. Но ты получаешь степень и начинаешь свои великие дела. Со временем ты станешь достойным.

— Это не должно работать таким образом.

— Нат. Ты невозможен. И Под теперь чувствует то же самое.

— Ну, она должна. — Он тут же пожалел о своих словах, потому что увидел, как его мать разъярилась.

За своим столом Клов сложила одно копыто на другое и застыла с каменным лицом. Теперь она даже не сердилась, а может, и сердилась, но определить это было невозможно. Как ни старался Нат, он не мог найти ни малейшего следа эмоций, никаких чувств — его мать могла бы сойти за мраморный бюст, выставленный на всеобщее обозрение. Невозможно было определить, дышит ли она вообще. Как она не моргала?

Магия матери, вот как; так и должно быть.

— Великая работа, которую ты начнешь, сделает тебя достойным дарованной тебе докторской степени. Ты будешь учиться, твой разум расширится, и твое величие проявится. Если ты не можешь думать о ней как о кредите, который выплачивается со временем, думай о ней как о ключе, открывающем дверь к успеху. Просто постарайся быть благоразумным, Нат. Твоя гениальность пропадает зря, и меня, как твою мать, это раздражает.

— Мама… иногда пони пропускают платежи по кредитам.

— Но не ты, Нат. Я не могу вынести, как неразумно ты себя ведешь в этом вопросе.

— Мама, есть много гениальных пони. Я встречал нескольких. Но им приходится работать, чтобы их гениальность была признана. Они не получают степень после года обучения в университете. Случайное рождение не открывает перед ними двери успеха. Они должны работать для этого.

К его удивлению, мать сидела молча.

— Я бы предпочел сам открывать двери успеха, чтобы в своем сознании знать, что я достоин. Мама, я уверен в своей гениальности. Она меня не подведет. Когда я получу диплом, это произойдет благодаря моим собственным усилиям, а не обстоятельствам, связанным с моим рождением.

— Ты превратил свои мысли в заразную болезнь, Нат. Разум Под опустошен заразой, которую ты ей подсунул. Твоя самоуверенность раздражает, но то, что вы вдвоем ведете себя подобным образом, доводит меня почти до бешенства. Вы отказываете миру в лучшем, что можете дать за то короткое время, которое вам отведено.

— Возможно, это правда. — Он кивнул, соглашаясь с тем, что его мать, возможно, права. — Но в конечном итоге я действительно верю, что даю миру лучшую версию себя, если борюсь за это.

— Нат, ты для меня прекрасная тайна, даже если твои поступки вызывают у меня раздражение.

— Спасибо, мама?

— Не за что, Нат. И перестань называть меня так, ради Селестии. Ты уже взрослый. Говори как взрослый. Я потакаю твоим эксцентричностям, но мое терпение на этот счет иссякает.

— Мама… приготовься к тому, что твое терпение будет продолжать истощаться.

— Нат, что мне с тобой делать?

Он пожал плечами, уверенный, что мать будет любить его и после того, как его холка поднялась и опустилась.

Она немного расслабилась, ее бесстрастное выражение лица смягчилось, и он увидел, как потеплели ее глаза. Ему хотелось, чтобы Татер Блоссом была здесь, чтобы увидеть это, стать свидетелем этого, узнать, как мать может не соглашаться со своим потомством и все равно любить его — беззаветно. Он не сомневался: мать потакала ему, терпела его причуды, и даже если они в корне расходились во мнениях, ее неизменная привязанность была гарантирована.

— Итак, полагаю, нам нужно решить вопрос с финансами, — сказала она, и выражение ее лица смягчилось, словно печенье, оставленное надолго в горячем чае. — Я чувствую облегчение, Нат. Ты слишком худой. Когда я тебя увидела, то почти не узнала. Ты… мой сын. Моя плоть и кровь. Я едва смогла тебя узнать. Я знаю только, что твои ребра видны под одеждой.

— Мама, это обычное состояние. Многие так живут.

— Но это не значит, что ты должен. Нат… что ты пытаешься сделать? Доказать? В чем смысл всего этого? Есть ли что-то, что ты надеешься получить? — Клов наклонилась вперед, но совсем немного, не настолько, чтобы испортить ее прекрасную, чопорную осанку.

— Ты предъявляла мне более высокие требования, мама. Теперь я стараюсь соответствовать этому стандарту. Я держу себя в огне. Когда я был маленьким, ты говорила мне, что я лучше, что я могу быть лучше, и я верил тебе. Теперь я стремлюсь быть лучшим пони, каким только могу быть.

— Значит, я слышу, что ты говоришь, что это моя вина? — спросила она.

На что он ответил:

— Наверное, да, мама. Нравится мне это или нет, но я — результат своего воспитания.

— Твое умение льстить не имеет себе равных. — Ее голос был твердым, но глаза — теплыми. — Нат… Я прошу прощения за то, что была так строга с тобой… но сейчас мы живем в трудные времена. Сейчас все изменилось, хотя я не могу сказать, как именно. Мир уже не тот, что был, когда я была кобылкой. Найтмер Мун вернулась. Чейнджлинги вторглись в Кантерлот. Теперь крысы осаждают нас. Тень Грогара нависла над Эквестрией. Наши чемпионы, самые решительные защитники Эквестрии, Дарки предали нас. Теперь каждый миг кажется гораздо более ценным, Нат. Вот почему я хочу, чтобы ты поскорее приступил к делу и избавился от этого легкомыслия.

— Мама… Если бы я остался в Кантерлоте, моя подопечная, — поправил он себя, — моя ученица не была бы спасена. Что бы я ни предложил миру, мне кажется, что я уже делаю это. Он увидел, как мать улыбнулась, и с его шеи словно сняли тяжесть.

Она откинулась в кресле, ее поза стала расслабленной, а передние копыта остались сложенными друг на друга. Ее улыбка была безмятежной, у его матери была прекрасная улыбка, и было легко понять, почему его отец по-прежнему влюблен в нее. Хотя их разногласия могли сохраниться в обозримом будущем, он подозревал, что завоевал ее. Иногда заставить пони изменить свое мнение было невозможно. Но можно переубедить их и просто согласиться не соглашаясь, и это прекрасно.

— Когда ты родился, — начала она, ее голос стал почти сахарным, — ты был маленьким, крошечным и совершенным во всех мыслимых отношениях. Что еще важнее, ты был моим товарищем по играм. Мой последний шанс быть молодой, играть и наслаждаться миром таким, какой он есть. Я скучаю по тем дням. Чего бы я только не отдала за их возвращение.

— Мама… ты мягко намекаешь на то, что я должен одарить тебя жеребятами?

— Да, Нат. Да.

— Я очень занят в университете, мама.

Она кивнула.

Он думал о своих планах, о своем будущем и не был уверен, что создание семьи возможно.

— Галлопагос, — сказала она.

— Мама, я ничего не сказал.

— В этом не было необходимости, Нат. Это было написано на твоем лице. В твоих глазах. Что за страшное очарование ты испытываешь к этому месту? Это похоже на манию. Одержимость.

Он хотел возразить, но слова подвели его. Если у него не будет жеребят, не будет потомства, род его родителей закончится вместе с ним. Он был единственным сосудом, на который возлагались все их надежды — если, конечно, он не внесет свой вклад в дело Под и Таффи. Но от него ждали потомства, чтобы продолжить нелепую родовую лотерею. Победитель должен был родиться со всеми мыслимыми привилегиями. Это беспокоило его каким-то смутным образом, который он не мог выразить ни словами, ни даже связными мыслями на эту тему.

— Нат, не спеши любить ради любви или от отчаяния. Если можно дать совет, ищи дружбу, а не любовь. Видишь ли, Нат, легче выйти замуж за лучшего друга и позволить этому перейти в любовь по взаимному согласию, чем жениться на своей любви и надеяться на дружбу по счастливой случайности. По моему опыту, любовь более эфемерна, чем дружба. В хороших отношениях дружба длится долго, в то время как любовь может быть и горячей, и холодной.

От слов матери ему стало не по себе, и он не мог перестать думать о Блэк Мэйпл. Да, их отношения, какими бы они ни были, то накалялись, то остывали. Бывали моменты, когда он не мог ее выносить — даже находиться с ней в одной комнате было невыносимо, — но, ерзая на стуле, беспокоясь о ней и думая о ней, он не мог отрицать, что они были друзьями.

— Женитьба по любви — все еще несколько новое понятие, — сказала его мать, расфокусировав взгляд. — Ну, здесь, в Кантерлоте. Как я понимаю, простолюдины уже давно наслаждаются этой новой модой. Кто-то женится по долгу службы, кто-то — по обязательствам, а кто-то — в политических целях. Многие браки заключаются из-за контрактов… кровные линии должны быть продолжены… как, например, наша собственная, и уникальное положение, которое мы занимаем в обществе, по крайней мере, в отношении племени земных пони. Мы с твоим отцом… мы играли в романтику, когда были молоды… и это было приятно.

— Мама, я должен воспринимать это как блестящую рекомендацию…

— Какая наглость. — Ее глаза стали жесткими, но выражение лица оставалось мягким и добрым. — Думаю, ты получил это от меня. Так что мне остается винить только себя. Твой отец, почему бы и нет, одно из его любимых развлечений — отчитывать меня за нахальство. А мне самой так нравится давать ему повод для ворчания.

Немного расслабившись, Нат устроился в кресле, наслаждаясь этим забавным моментом.

— Полагаю, нужно купить дом в Ванхувере и нанять подходящий персонал.

— Мама, нет. — Нат прочистил горло, прежде чем продолжить: — Это не та помощь, которую я ищу.

— Тогда зачем просить о помощи? — потребовала его мать, хотя голос ее оставался мягким. — Разве тебе не нужно жилье? Зачем ты здесь, Нат?

— Я просто хочу, чтобы моя подопечная не голодала. Со всем остальным я справлюсь сам. У меня есть работа, за которую платят… хотя, возможно, на двоих не хватит.

— Нат… как ты можешь выкладываться на полную в учебу, пока работаешь, чтобы прокормиться и покрыть свои расходы? Каждый час, проведенный за работой, как у простолюдина, — это час, не потраченный на учебу. В сутках только столько часов, Нат, в неделе слишком мало дней, в месяце не так много недель, а каждый месяц драгоценен. Пони дано лишь некоторое количество чередований времен года, Нат. Я хочу помочь тебе, но я не хочу помогать тебе тратить время впустую. Я нахожу твои действия иррациональными и нелогичными.

— Мы уже обсуждали это, — сказал он.

— Ты прав, обсуждали, — ответила она. — И даже после логичного изложения фактов ты так и не опомнился. Ты пони с исключительным потенциалом. При наличии необходимых ресурсов ты мог бы спасти десятки Мисс Блоссом, но из-за того, что ты по глупости цепляешься за свои идеалы, ты пытаешься спасти одну-единственную. Ты должен миру больше, Нат. Прямо сейчас ты мог бы продвигаться вперед в великой неизведанной области науки, но вместо этого ты работаешь в каком-то гараже. Ты рожден для великих дел, исключительных дел, а сам коротаешь часы, крутя гаечный ключ. Обычные пони рождены для таких дел. Позволь им! С момента твоего рождения все доступные ресурсы были предоставлены тебе, и твои горизонты безграничны.

Рациональность и логика его матери оставались неприступной крепостью, стены которой он не мог преодолеть. Хуже того, мать была права: его действия вполне могли быть истолкованы как нелогичные и нерациональные, по крайней мере с ее точки зрения. Конечно, со своего места он видел все несколько иначе, но столкновение перспектив не позволило бы им с матерью встретиться взглядами. Она оставалась здесь, в Кантерлоте, городе над облаками, в безопасности и защищенности в своей башне из сверкающего оранжевого агата. Его мать даже не получала денег за свою работу, по крайней мере, насколько он знал, как и его отец. Они просто работали, чтобы выполнить какую-то цель.

Им, конечно, не требовалась денежная компенсация за часы, проведенные с пользой.

Работать за зарплату было вульгарно; пони работал, чтобы приносить пользу обществу.

Хотя Нат понимал точку зрения матери, хотя бы в некоторой степени, он считал, что нельзя приносить пользу обществу, если не понимать его. Это сводилось к его философии выживания сильнейших. Общество — это экология с множеством переменных. Нат был полевым исследователем. Что касается его матери, то она довольствовалась тем, что сидела за своим столом и время от времени читала отчеты о проделанной работе.

Он не мог придумать, как объясниться с ней.

— Ты мог бы сделать Ванхувер лучшим городом, — сказала его мать. — Я почти уверена, что принцесса Селестия передала бы тебе управление городом, если бы я попросила ее об этом в качестве одолжения. У тебя есть силы и средства. Нат… ты мог бы сделать больше. Растраченный потенциал — это ужасно.

Ему хотелось возразить, но это было бы бессмысленно. И все же он решил бросить осторожность на ветер, ответив:

— Знаешь, мама, если бы я взял на себя управление Ванхувером, я был бы гораздо более эффективным правителем, если бы понимал участь простых пони. Знал бы их трудности. Разделял бы их тяготы, когда они пытаются выжить. Менее знающий правитель, несомненно, ухудшит ситуацию.

— Управление — это наука, Нат. Экономика. Эквинология. Политология. Это математические формулы. Статистика. Средние показатели. В расчет берутся не отдельные личности, а город в целом. Если увлечься мелочами, то можно пренебречь всем организмом. Город выживает, Нат. Жители — в лучшем случае временные существа, выполняющие жизненно важные функции. Хотя к ним и следует проявлять некоторое сострадание, оно никогда не должно идти в ущерб общему выживанию города.

Хотя ему было что сказать, он придержал язык.

— Как я понимаю, тебе нужны средства на случай чрезвычайных обстоятельств, когда ты не сможешь выжить собственными силами, — обратилась Клов к сыну. — Ты и твоя ученица будете страдать без нужды, но, по крайней мере, не будете голодать.

— В борьбе есть своя красота, — ответил он матери. Ум можно найти в изучении книг, а мудрость — в борьбе. Потато Блоссом будет великой, потому что она страдает. Уже сейчас она демонстрирует такой потенциал. Я едва знаю ее, но меня поражает глубина ее характера. Она подает надежды.

— Это обещание могло бы полностью реализоваться в более благоприятных условиях, Нат. Растения в теплице дают больший урожай, чем те, что растут на полях.

— Ах, но тут ты ошибаешься, мама. Растение в поле развивается. Оно приспосабливается к трудностям. Тепличной зелени не нужно совершенствоваться, становиться лучше. Она просто существует в идеальных, совершенных условиях. В теплице ничего не меняется. Изменения происходят из-за трудностей. В поле мы получаем более крепкие и выносливые растения… и если продолжить эту метафору еще дальше… что происходит, когда что-то случается с теплицей? Полевым растениям не чуждо сопротивление, в то время как тепличные цветы вянут от первого шального ветерка.

Его мать… задумалась, и он счел это маленькой, но необходимой победой.

— Ты вышел из теплицы, Нат, и не погиб сразу. Теперь об этой аналогии…

— Мама, я Нат, а не орхидея. Я крепкий орешек, который сложно расколоть.

Он увидел, как мать поморщилась, но не почувствовал стыда за грязную борьбу.

— О, это было отвратительно, — проворчала его мать. — Я подумываю о том, чтобы изгнать тебя из своего кабинета до тех пор, пока твое нахальство не утихнет. Правда, Нат… это граничит со злодейством.

— Ты хочешь, чтобы мы стали лучшими незнакомцами?

Приподняв брови, она ответила:

— Не искушай слишком сильно ненависть моего духа, ибо мне плохо, когда я смотрю на тебя. Ты — трухлявый орешек без ядра.

— Такая игра слов, несомненно, напрягает самые узы наших привязанностей. Я говорю как хозяин, а ты — как слуга.

В ответ мать бросила на него взгляд и пренебрежительно махнула копытом:

— Ты не годишься ни для какого другого места, кроме Тартара! Прочь, заплесневелый негодяй, прочь! Еще один твой разговор заразит мой мозг! Прочь из моего кабинета, негодник! Уходи! Убирайся!

Потато Блоссом была преображенной пони. Таффи и Под что-то сделали с ней, что-то удивительное и впечатляющее. Она была не просто чистой, она блестела. Ее грива и хвост были расчесаны до блеска. Теперь она была такой гладкой, что Нат потерял дар речи от увиденного.

— Я милая?

Нат услышал, как она произносит слово — милая, которое она произнесла как — милла. Каким-то образом в слове, состоящем из трех слогов, теперь стало два. Казалось, он таращится на незнакомку. Даже ее румяный красновато-коричневый цвет как-то изменился, словно она была свежей картофелиной, а не только что вырванной из земли. Помолчав, он достал из кармана монокль и прищурил левый глаз.

— Нам все равно нужно ее во что-нибудь одеть, — заметила Под вкрадчивым тоном. — Не знаю, во что именно. Она говорит, что в Ванхувере ей холодно. Мы скоро уйдем за покупками. Извини, Нат. Только мы, девочки.

— Она не хочет, чтобы мы помогали ей одеваться, Под. — Таффи — теперь уже совсем строгая — стояла, постукивая правым задним копытом по полу. — Идеальным вариантом будет облегающий шерстяной жилет, отделанный овчиной. Возможно, не модный, но практичный и удобный для надевания и снятия.

Закатив глаза, Под величественно фыркнула в ответ.

— Что-то с накидкой от дождя, которая свисает с обеих сторон… хм… — Таффи немного поворчала про себя, а потом добавила: — Мы должны быть практичными. Может быть, пончо бурро?

— Таффи, нет! Это одеяло с дыркой.

— Но, Под, они практичны. И то, как они свисают вниз с обеих сторон, ничем не отличается от накидки от дождя, не так ли? К тому же, она может использовать его как одеяло. У нее нет магии, Под. Мы должны подумать об удобстве ношения для нее, а что может быть лучше пончо бурро? Бурро носят их…

— Но они такие простые. И скучные. И совсем не модные. А как насчет... Как насчет корсетного платья для авантюристов?

— Кто поможет ей закрепить ремни, Под?

— Конечно, Нат.

— Не-а. — Нат покачал головой из стороны в сторону. — Я ни за что не затяну ее в корсет.

— А что такое корсет? — спросила Татер Блоссом.

Первым ответила Под:

— Это очень модно…

Но тут его перебила Таффи:

— Это жестокий предмет одежды, который используется для пыток кобыл. А иногда и жеребцов, желающих казаться худыми.

Однако именно ответ Нат заставил зал замолчать:

— Я видел, как она съела больше дюжины сенобургеров с черными бобами. Если затянуть корсет, она превратится в какой-нибудь музыкальный инструмент, а конечным результатом будет трубафикация. Никаких корсетов!

— С учетом этого я готова выносить жеребенка Нат…

— О, заткнись, Таффи.

Когда Таффи высунула язык, Нат был потрясен: это было последнее, что можно было ожидать от благородной пони прекрасного воспитания, но вот она здесь, язык полностью вытянут, и, что еще хуже, Таффи прикрыла глаза. Это было великолепное зрелище, но оно будоражило чувства. Естественно, Татер Блоссом расхохоталась, хи-хи-хи-хи, а Нат и Под хранили ошеломленное молчание.

— Ну, а поведение принцессы досталось твоей кузине, Таффи.

В ответ Таффи показала язык в сторону Под.

Как раз в тот момент, когда Таффи откинула голову назад и завыла от смеха, в комнату шаркающей походкой вошел древний пони. Его брови были такими кустистыми, такими заросшими, что создавалось впечатление, будто они имеют такой большой вес, что провисают над глазами, придавая ему сонный, наполовину проснувшийся вид. Гештальт был не просто стар, он был долгожителем.

— Неужели я заполучил еще одну внучку? — спросил он.

— Мисс Блоссом, это мой пра-пра-пра-прадедушка, Гештальт. — Затем, повернувшись к деду, он сказал: — Дедушка, это моя подопечная, э-э, моя ученица, Потато Блоссом.

Когда старый единорог моргнул, его глаза полностью исчезли, погребенные под лавиной снежных бровей, и ему потребовалось немало усилий, чтобы откопать их. Он моргнул, напрягаясь, и посмотрел на земную пони: Под и Таффи прижались друг к другу.

— Ты родилась осенью, — сказал Гештальт, разглядывая Татер Блоссом с ног до головы. — У вас неплохая мозговая коробка, мисс. Расположение глаз и ушей говорит о развитых чувствах. Удлиненный нос-ноздри. Очаровательно.

— Я родилась в последний день осени. Откуда ты знаешь? — Татер Блоссом бесстрашно вернула Гештальту пристальный взгляд.

— Просто чутье, — ответил он. — Подмастерье, да? — Старый пони стоял, слабо хрипя при каждом вдохе, и его острые глаза смотрели из-под бровей-гусениц. — Мне нравится, как это звучит. — Высказав свое мнение, он зашаркал к самому удобному из диванов — тому, что стоял в дальнем углу. — У меня была прекрасная беседа с принцессой Луной.

— Ты выглядишь так, будто дремал…

— Конечно, я дремал, Под. Как еще, по-твоему, я разговаривал с принцессой Луной? Она тоже спит. Дрема — самый простой способ связаться с принцессой Луной. Просто засни и хорошенько подумай о ней. Ясновидение. Она скоро появится. В наше время жеребята. Никакого здравого смысла. — Он опустился на диван и замолчал.

— О чем вы говорили с принцессой Луной, Гештальт?

Древний морщинистый единорог поднял свой свинцовый взгляд на Под и ответил:

— Дружба. Психология. Психология дружбы. Проделки Луны. Она переправляет копии некоторых своих книг в другие миры. Видимо, она убедила кучу претенциозных обезьянок, что она какой-то таинственный драматург, и никто из них не может понять, кто же является их любимым писателем-призраком. Коварно.

— У меня появилось много новых друзей. — Татер Блоссом придвинулась поближе к Нату, высоко подняла голову и сказала: — У меня никогда не было такого друга, как Нат. Он спас меня.

Гештальт хмыкнул, переведя взгляд на нее.

— Я покинула дом и наконец-то встретила пони, которых не раздражало, что я умная.

— Нас раздражают пони, которые не умны…

— Гештальт, это некрасиво.

— Отвали, Под. Ты тоже так делаешь.

— Я никогда…

— О, я полагаю, ты это делала. Я слышал вас с Таффи, когда проходил мимо двери.

Насмешливое негодование Под пропало, и она разразилась фыркающим хихиканьем. Нат позволил себе тихонько хихикнуть, а что касается Таффи, то ее сумрачное голубое лицо приобрело приглушенный фиолетовый оттенок, а копыта зашаркали по мраморному полу. А вот Татер Блоссом, казалось, благоговела перед древним единорогом и смотрела на него широкими, преданными глазами.

Она осторожно подошла к нему и, когда он не стал возражать, села рядом. Он похлопал копытом по подушке, приглашая ее подойти ближе, и Татер Блоссом, преодолев свою застенчивость, подчинилась. Она придвинулась, он посмотрел на нее, она на него, и Нат не мог не почувствовать надежду на эти отношения. Надо будет поговорить с Гештальтом о панических атаках Татер Блоссом.

— Ты уважаешь старших? — спросил Гештальт.

— Конечно, — ответила Татер Блоссом.

— Потому что они старые? — спросил древний единорог.

— Ага. — Молодая кобылка кивнула.

— Ну, хватит! — Гештальт сделал титаническое усилие, чтобы поднять брови так, что глаза стали полностью видны. — Большинство старых пони — это простаки, глупышка. Мы застряли в прошлом. Будь вежлива и не забывай время от времени кивать, чтобы показать, что ты слушаешь.

— А ты что, простак? — От искренности Татер Блоссом просто захватывало дух.

— Возможно. — Гештальт пожал плечами. — Так скажи мне, девочка… ты хотела бы услышать несколько мудрых слов о дружбе?

— Да, я бы хотела.

— Ну тогда… — Его брови сошлись над глазами, как две снежные штольни. — Друзья — это те, на кого мы натыкаемся случайно, моя дорогая, но остаемся с ними по собственному желанию. Ни один пони не может быть достаточно сильным, чтобы противостоять судьбе, но друзья, друзья могут создать свою собственную общую цель. Судьбу можно переиграть и добиться своего. — Его короткая речь, казалось, утомила его. Старый протак закашлялся, а затем стал стучать по груди шишковатой ногой, пытаясь перевести дыхание.

Татер Блоссом прижала левое копыто к подбородку, ее опущенные брови образовали глубокие борозды чуть ниже гривы, а глаза стали серьезными. Несомненно, она перебирала в уме слова, взвешивала их, проверяла на истинность. Нат почувствовал гордость за нее и порадовался, что его дед был общительным.

— Мне нужна еда, — объявил Гештальт, вставая, и его шаткие колени подкашивались при каждом движении. — Я как-то отвлекся по дороге на кухню. Это все твоя вина. А теперь, если вы меня извините, я собираюсь пристать к нашему повару с просьбой приготовить еду вне расписания.

Без лишних слов Гештальт удалился.

13. Погашение старых долгов

Сад, недавно промокший, блестел от дождя и пах теплой, влажной зеленью. Несомненно, запланированные осадки в Кантерлоте были благом для садоводов. Нат стоял на том месте, где он провел много часов своего жеребячьего детства, причем некоторые из этих часов он провел вместе с Под. А сколько часов было проведено в тихой учебе и играх? Игра в доктора была любимой, в немалой степени благодаря их общей любви к биологии.

Здесь же произошел их первый поцелуй.

В углу, под деревом, стоял обелиск, и на этом небольшом памятнике было высечено множество имен. Их с Под имена были хорошо видны: высеченная в камне договоренность, обещание грядущих событий — и все же их союз был расторгнут. Ему было больно видеть этот обелиск, этот памятник, свидетельствующий о нарушенном обещании. Здесь можно было увидеть имена его родителей, а также Гештальта и Лямбды.

Нат разорвал цепь и теперь глубоко сожалел об этом.

Он все еще любил Под — очень сильно, — и это еще больше осложняло отношения с Блэк Мэйпл. Сейчас, стоя в крошечном саду, Нат чувствовал лишь тоскливую боль раскаяния: его преследовала неудача. Хотя ему говорили, что отказ — это нормально, он не влечет за собой никаких последствий, что он волен говорить — нет, он не мог не заметить, что длинная цепочка успеха закончилась на нем и Под. По крайней мере, для этой ветви семьи. Их имена были связаны вместе, но в камне не было выгравировано сердце в знак брака.

Вид этого вызвал острую боль, яд которой обжег его сердце.

В этом месте не было ни радости, ни эйфорической ностальгии — только напоминание о нарушенном обещании. Нат вздохнул, бросил последний взгляд на камень, свидетельствующий о его неудаче, и попытался понять, во что превратилась его жизнь. Возможно, его мать была права. Может быть, он был просто растраченным потенциалом. Ее слова определенно запали ему в душу.

— Под… Мне жаль… Ты заслуживаешь лучшего, и ты нашла это с Таффи. Рад за тебя.

Глаза заслезились, внезапно помутнели, он отвернулся, но задержался еще немного.

Улицы Кантерлота казались широкими по сравнению с узкими коридорами Ванхувера. Ну, по крайней мере, некоторые из них. В зависимости от того, где находился пони. Нат оказался в новой, старой части города, где башни уступали место рядовым домам, стоящим друг за другом, как идеально выровненные зубы. Экономия и места, и конструкции зданий — общая боковая стена. Вполне практичное решение.

Нат ненавидел их так же сильно, как и восхищался их практичностью.

Было приятно снова надеть фрак, пусть и довольно старый. Его старая одежда была в гораздо лучшем состоянии, чем его нынешний гардероб, который, если честно, был настоящим рваньем. Он был бледно-зеленым с различными вкраплениями оранжевого, желтого и розового. Двойная горловина от горла до груди, а затем более разумная одинарная горловина по бокам и вдоль живота. К большому сожалению Ната, его фрак сильно вышел из моды.

Конечно, такая вечная одежда еще вернется в моду.

На переулке и на кольцевой дороге было оживленное движение, но Ната это не волновало. У него были четыре добрые ноги и желание их использовать. Не было необходимости нанимать такси или карету. В какой-то момент ходить пешком с места на место перестало быть стильным, и каждый пони просто обязан был иметь какое-нибудь средство передвижения, запряженное пони.

Оглядевшись по сторонам, он обнаружил, что находится там, где ему нужно. Ряды домов были фасадами, фальшивыми фасадами. Здешние дома были вырезаны прямо в Кантерхорне, что делало их довольно большими и просторными, но фасады позволяли им вписываться в тематику района. В действительности же это были особняки, и некоторые из них уходили вглубь горы.

Увы, искомый дом увидеть не удалось. Мощные заклинания отвода глаз оберегали его, что, в общем-то, было вполне объяснимо. Это была конспиративная квартира Дарков, убежище. Во время вторжения чейнджлингов в Кантерлот Калигинус Дарк приютил в своем доме множество беспомощных пони и других существ. Нат живо помнил тот день, когда он помогал проводить группу за группой в убежище Дарков, которое оставалось свободным от чейнджлингов. Калигинус был могущественным волшебником, и с ним нельзя было шутить.

— Теперь посмотрим, — сказал себе Нат. — Что это было? Как надо?

Он прищурился, но это не принесло ему никакой пользы, и попытался вспомнить пароль, который, как он надеялся, не был изменен

— Хм… Treue Dunkelheit^[1]. — Странные слова.

Через секунду стал виден дом, которого не было минуту назад. Он все еще стоял, и Нат почувствовал облегчение, увидев его. Ухмыляясь, он рысью подбежал к двери, на мгновение привел себя в приличный вид, разгладил фрак, поправил лацканы, начистил латунные пуговицы, а затем постучал в дверь крючком Сьюзен.

Серебряная голова горгульи на двери ожила, и ее злобный взгляд устремился на Ната:

— Как ты нашел это место? Уходи! Никаких посетителей! Не заставляй меня защищаться!

— Профессор Дарк, — обратился Нат к серебряной голове горгульи на двери. — Это я, Нат. Ваш ученик.

— Ты можешь быть кем угодно. — Какое свирепое лицо было у серебряной горгульи: блестящие обсидиановые глаза сужены, зубы оскалены. — Уходи, или я буду вынужден с тобой разобраться.

— Пожалуйста, профессор Дарк… Я беспокоюсь за вас. Я ваш ученик, Нат. Я могу это доказать.

— О, я в этом сомневаюсь.

Наклонившись поближе к горгулье, Нат прошептал:

— Манеры делают пони.

— Ты помнишь пароль от двери, мой мальчик? Если ты попытаешься пройти без него, то будешь уничтожен. — На посеребренном лице горгульи появилось множество морщин.

— Fidelis Tenebris^[2]. — Как только слова покинули губы Ната, от двери раздался щелчок. — Veritas est in obumbratio^[3]. — Раздался второй щелчок, на этот раз гораздо более громкий. Казалось, его приветствуют, но на мгновение он замешкался, когда толкнул дверь, и на него хлынул поток сильного жара.

За дверью стоял незнакомец, которого Нат почти не узнал. Калигинус Дарк заметно постарел. Его некогда аспидно-черная грива теперь была скорее серебристо-белой, чем черной. Непохожие друг на друга глаза — один тускло-оранжевый, другой приглушенно-розовый — казались впалыми. Его великолепная шерсть мышастой масти была в основном серой, но все это было ужасно само по себе, но еще хуже было то, что Калигинус был средних лет.

— Я был предан… — Скрипучая речь, доносившаяся из развалин профессора, не была суровым и властным голосом горгульи. Это был скорее ломаный, сиплый, носовой звук, слишком хриплый, чтобы понравиться Нату. — Я был верен… Я и сейчас остаюсь ее преданным слугой. Она отвергла меня, Нат.

— Профессор?

— Я не питаю к ней ни злобы, ни недоброжелательства. Она должна была отвергнуть меня. Я был ядом. Никто не доверял нам, и кто может их винить? Они вышли из тени, Нат. Надзиратели. Их так много. Чтобы заглянуть в мою голову. И я позволил им также. Мне нечего было скрывать. Я был предан. Я был предан. — Эти сиплые, хриплые, тягучие слова сопровождались кашлем.

Без предупреждения Ната схватили за шиворот и дернули вперед.

— Как я и боялся, Нат, они все испортились. Дистанцироваться от них было недостаточно. Недостаточно! Я все еще под подозрением. Нет доверия. Нет доверия. Принцесса Селестия хотела оставить меня в качестве учителя, хотела, хотела. Но ей пришлось отстранить меня. Для ее же блага. Она должна была отдалиться от меня, чтобы моя тень не падала на нее. Но я все еще здесь… все еще верен. Всегда верен.

— Профессор… может быть, мы присядем и выпьем чаю? У вас ужасный голос. — Хуже того, это был совсем не тот пони, которого Нат помнил. На смену спокойной, красноречивой, вдумчивой, нежной душе пришло… что-то другое. Чем-то неизвестное. В общем, это было довольно тревожно.

— Ты все еще веришь в мою доброту, Нат? — умоляюще спросил профессор.

— Конечно, верю, профессор Дарк. Я ни на секунду в этом не сомневаюсь. — Нат вспомнил день вторжения чейнджлингов и выражение бешеной мании на лице своего преподавателя. Страх, что может погибнуть хотя бы одна жизнь. Именно в тот момент Нат захотел стать хорошим и соответствовать более высоким стандартам.

Профессор Дарк многому его научил.

Калигинус хрипло застонал, а затем сказал:

— Я должен был обеспечить безопасность своих учеников. В безопасности от тени, которую я отбрасываю. Имя Дарк стало ядом, и не зря. Мы чуть не разрушили Эквестрию изнутри. Сначала с помощью мистера Маринера, а затем из-за подлого предательства Дарк Десире. Будь они оба прокляты! Будь они прокляты!

Затем он рявкнул:

— Вермилион! Я буду пить полуденный чай пораньше!

Калигинус стоял и моргал — странно, несинхронно, потому что его веки не двигались в унисон. Нат напрягся, надеясь хоть мельком увидеть пони, которого он когда-то знал, но любимого профессора не было видно, только незнакомец, удивительно похожий на него. Нат положил Сьюзен на кованую стойку для зонтов возле двери и стал ждать, что Калигинус Дарк предпримет, что угодно.

Нат был слишком хорошо воспитан, чтобы сопровождать профессора в его собственном доме.

— Вермилион! Я буду пить чай в библиотеке! В подвальной библиотеке рядом с мастерской!

Мягкий желтый свет свечей отбрасывал мерцающие удлиненные тени на каменные книжные полки. Полки нуждались в небольшом уходе, так как многие из них были похожи на щербатые улыбки, а многих книг не хватало. Конечно, на самом деле книги не пропадали, они были свалены на столах, тумбочках, стульях и всех доступных поверхностях.

Нат задался вопросом, скорбит ли его любимый профессор о своей потерянной семье или презирает ее.

— Все еще можно сделать что-то хорошее, Нат… всегда можно сделать что-то хорошее. Никогда не забывай об этом. — Калигинус со вздохом откинулся в кресле. Его брови цвета соли и перца низко нависали над непохожими друг на друга глазами, а странные изогнутые заостренные уши были направлены не в потолок, а в разные стороны. — Мы, Дарки, работаем с неизвестностью и странностями. С тех пор как у меня появилось столько свободного времени, я пытаюсь разобраться в том, что натворила Дарк Десире. Принцесса Селестия по-прежнему доверяет мне, когда это важно. Она присылает мне секретные материалы, и я пытаюсь разобраться в них. Всегда можно найти что-то полезное.

Нат растерялся и не знал, что ответить.

— Нат… чему я тебя научил? Чему ты научился у меня за то время, что мы провели вместе?

— Профессор?

— Что запомнилось?

Задумавшись, нет ли в этом урока, Нат взял паузу, чтобы подумать:

— Ну, в некотором роде, вы были моим профессором по этикету. Но… но это было нечто большее. После того как я поступил в школу… да что там, вы были везде. Учили всему. Когда случалась какая-то ситуация, вы пользовались ею, чтобы преподать урок. Вы ждали любого шанса, любой возможности, любого момента, который мог бы послужить уроком. — Прижав передние копыта, Нат добавил: — Думаю, можно сказать, что вы научили меня жить. Теперь, когда я оглядываюсь назад, я не уверен, что речь шла о манерах.

Голова дрожала, уши подергивались, но на лице Калигинуса Дарка появилось нечто, похожее на улыбку.

— Когда чейнджлинги вторглись в Кантерлот, даже посреди всего этого хаоса, вы воспользовались ситуацией и преподали урок мне и остальным. Хотя я не могу определить, что это был за урок, могу сказать, что он был в некотором роде жизненно важным. Необходимым. События того дня сделали из меня взрослого пони, которым я являюсь сейчас. Сказать, что вы научили меня тому, что каждая жизнь имеет значение, было бы большой ошибкой, но я никак не могу объяснить ни широту этого урока, ни его глубину.

Теперь Калигинус Дарк был немного спокойнее, возможно. А может быть, ему было комфортнее. Нат изучал его, размышляя о том, что некоторые уроки становятся очевидными только в ретроспективе. Сколько времени должно пройти, чтобы он смог оглянуться на этот момент и увидеть в нем урок? Видение и ретроспектива менялись с возрастом. Калигинус Дарк научил его благородству. Не таким благородным, который властвует над другими, а благородным, с характером и честностью.

Его профессор принял свою незаслуженную судьбу с достоинством и апломбом ради всеобщего блага. Даже в ущерб себе, ведь Калигинус, несомненно, страдал. Более слабый пони мог бы полностью сломаться. Или, что еще хуже, стал бы нелояльным. Предателем. Изменником. Злобным. Однако в Калигинусе не было ничего из этого. Он поступил так, как было лучше для всех пони, в первую очередь для принцессы Селестии, и все это ценой собственного достоинства.

Это был благородный поступок, и его нельзя было отрицать.

Нат задался вопросом, выдержит ли его собственная честность при таких обстоятельствах.

— Ты всегда был мыслителем, Нат. Некоторые из твоих учителей высмеивали тебя за невнимательность, но только не я. Никогда. Ты был лучшим учеником, на которого только мог рассчитывать учитель, Нат.

— Спасибо, профессор Дарк.

— Я умираю, Нат.

— Профессор?

— Если у нас, Дарков, и есть слабость, то это наши легкие. Мои полны рака. Сколько бы времени мне ни осталось, оно будет потрачено в служении.

— Конечно, вы могли бы получить исцеление в Кристальной Империи…

— Нет. — Калигинус слабо покачал головой из стороны в сторону, а затем некоторое время пытался отдышаться. Когда напряженный момент борьбы прошел, он откинул голову на спинку кресла и слабо улыбнулся Нату. — Не то чтобы я не хотел оставаться здесь… хотел бы… но я уверен, что оставил свой след в этом мире. Такие пони, как ты, подхватят то, на чем я остановился. Я боюсь, что пришло время мне уйти со сцены. Так что я ухожу, уверенный, что другие придут мне на смену. Я рад, что ты пришел сегодня, Нат. Из всех моих учеников ты всегда казался мне самым перспективным, и я часто думал о тебе.

— Надеюсь, это приятные мысли.

— О, действительно.

Все это было более чем уничижительно.

— Вы научили меня, что благородство — это состояние души, а не право по рождению. Возможно, я неудачно выразился. Благодаря вам я научился осознавать свои мысли, поступки и то, как они отражают меня как пони. Благодаря вашей терпеливой опеке я благороден в мыслях и поступках. Я чувствую, что хочу сказать больше, но нужные слова ускользают от меня.

— Когда-то мы, Дарки, были благородным домом. — Калигинус вздохнул, и в его груди послышался страшный скрежет. — Но теперь это не так. Я рад, что с нами разобрались. Облегчение. В оставшееся время я планирую навести порядок в том беспорядке, который устроила моя семья. — Снова раздался вздох, кашель, а затем его голова покачнулась, когда он с трудом удержался на ногах. — Итак, расскажи мне, Нат… что привело тебя обратно в Кантерлот? Не жалей подробностей, а то останешься после уроков.

— Ну — мысль о том, чтобы остаться после уроков, вызвала у Нат улыбку — Я взял себе ученицу. Вся эта череда событий была довольно тревожной. В ней есть нечто весьма примечательное. Я нашел ее в буквальном смысле на картофельной грядке…

— Нат… что я тебе говорил о том, что нельзя пересыпать предложения словом — буквальный? — Калигинус вперил в Нат суровый взгляд опытного педагога.

— Нет, я буквально нашел ее на картофельной грядке. На ферме, принадлежащей Соланумам. Ее зовут Потато Блоссом. Я могу свободно использовать здесь слово — буквально без каких-либо последствий. — Он втайне наслаждался своей победой, но старался не показывать этого. Профессор Дарк был известен своей раздражительностью.

— Она… земная пони?

— Это проблема?

Калигинус быстро ответил:

— Нет. Но это сюрприз. Я чувствую здесь влияние твоей матери. Ты не настолько умен, чтобы самостоятельно додуматься до такой причуды.

Улыбка Нат превратилась в прямую линию, а губы плотно сжались.

— Можете смеяться над этим, если хотите, это не изменит того, что это правда.

Прямая линия почти превратилась в нечто похожее на хмурый взгляд.

— Буквальный симптом буквального мышления, без сомнения.

Теперь почти хмурый взгляд превратился в почти улыбку, и Нат не удержался от усмешки.

— Моя мать не одобряет моих попыток выжить собственными силами, — неожиданно сказал Нат. — Уверен, что и отец не одобряет, но у него пока не было возможности высказать свое мнение. Мой грандиозный эксперимент провалился… Мне пришлось вернуться домой и обратиться за финансовой помощью. Моя подопечная, — он снова поправил себя, — моя ученица — отъявленная обжора. Я дал как дворянин слово ее отцу, что буду заботиться о ней. Она не должна страдать из-за моих экспериментов.

— Отлично, наконец-то ты повзрослел и, возможно, бунтарство немного утихло.

— Никогда, — твердо ответил Нат. — Я все еще придерживаюсь своих идеалов.

Калигинус слегка кашлянул, все его тело задрожало, а затем, когда он с трудом сдержал желание кашлянуть, в его груди послышались приглушенные хрипы. Однако он поднял копыто и после еще нескольких хрипов сказал:

— Важно помнить, мой мальчик, что когда твои обстоятельства изменились, изменился и ты. Некоторым гордость мешает поступить правильно. Ты заслуживаешь похвалы и уважения хотя бы за отсутствие жесткости. Позвоночник должен быть жестким для осанки и здоровья, но шеи созданы для того, чтобы их гнуть.

— Освобождение мисс Блоссом из ее дома было довольно тяжелым. У меня до сих пор нервы не в порядке, когда я думаю об этом. Бывали моменты, когда я был уверен, что все закончится кровопролитием. Такое невежество… такое умышленное невежество. Думаю, они были готовы умереть за него. Это повлияло на меня так, что я еще не разобрался.

— В день вторжения, — упомянул Калигинус, — ты помнишь, что я тебе рассказывал?

— Конечно, профессор. Никогда не бери то, что не сможешь вернуть. Ваши слова — эти слова сделали меня тем пони, которым я являюсь. Вот почему я переживал… Я боялся, что у меня не останется другого выбора, кроме как взять то, что я не смогу отдать. Когда жизнь отнята… — Нат запнулся, и остаток фразы вырвался в виде тихого, протяжного вздоха.

— Это, мой мальчик, мой самый важный урок этикета. Не бери того, что не можешь вернуть. Если ты сможешь следовать этому единственному правилу, то мир станет лучше от того, что ты его осчастливил.

— Манеры делают пони.

— Действительно. — Губы Калигинуса снова скривились в ухмылке. — В тот день ты был готов забирать жизни, Нат. Я считаю одним из своих великих достижений то, что остановил тебя. Ты слишком стремился отделить несколько голов от незаслуженных шей. И за что? Потому что они не похожи на нас? Это было бы поспешной ошибкой. Нат, я искренне надеюсь, что тебе никогда не придется жить с грузом ответственности за то, что ты лишил жизни разумного, мыслящего, чувствующего существа. Это повредит твоему позвоночнику, Нат. Это бремя давит и раздавливает. Некоторые из нас переносят его лучше, чем другие. Я бы предпочел, чтобы ты не узнал, как жить с этим грузом.

Появилась Вермилион, толкая небольшую тележку, нагруженную всем необходимым для полноценного чаепития. Судя по всему, она была пони отличного воспитания, с хорошей осанкой и достойной позой, и ходила легким, быстрым шагом, который можно было назвать только юношеским. Для кобылы средних лет, как она сама, это было достоинством.

В Кантерлоте даже служанки имели изысканные родословные.

— А что, Вермилион, — Калигинус прочистил горло, издав влажный хриплый звук, — не выпьешь ли ты с нами чаю? Пожалуйста?

— Ой, я не уверена в этом, ваша светлость.

— Нат, это Вермилион. Она осталась со мной. Одна, она осталась верной.

— Не надо говорить о верности. — Служанка закатила глаза, поцокала языком и издала гнусавый вздох. — Вы хорошо мне платите, вы никогда не подкрадывались ко мне сзади, чтобы неожиданно попрыгать на моих костях, и вы ни разу не обращались со мной плохо. Я не вижу причин уходить.

Калигинус обменялся взглядом с Натом, и в нем прозвучало множество невысказанных слов.

— Девушка могла бы натворить и похуже, — сказала Вермилион. — Я здесь, чтобы остаться.

— Нат… будь хорошим мальчиком и расскажи Вермилион свою шутку. Знаешь, ту.

— О нет, я не могу…

— Я настаиваю. — Твердый тон Калигинуса не оставлял места для разногласий.

— Очень хорошо. — Опустив глаза, Нат смирился со своей ужасной участью и рассказал анекдот, который любил рассказывать, когда был молодым жеребенком, не знавшим лучшего. — Почему принцесса Селестия — самый большой вандал в мире?

— Понятия не имею… — Вермилион изо всех сил старалась выглядеть озадаченной.

— Потому что, — Нат теперь чувствовал стыд за свои слова, — … по всему миру рассвет просто не прекращается.

Вермилион издала взрывной фырк, затем еще один, а на третий раз разразилась пронзительным, носовым смехом. Ничто не сдерживалось, и раскаты смеха эхом разносились по просторам библиотеки. Казалось, этому смеху не будет конца, и с каждым новым взрывом уши Ната опускались все ниже, как два корабля, исчезающие за горизонтом.

Даже Калигинус захихикал — возможно, впервые в жизни он смеялся над шуткой. Оглядываясь назад, Нат понятия не имел, почему ему понравилась эта шутка, когда он был жеребенком, почему она показалась ему такой смешной и почему он постоянно ее повторял. Хуже того, однажды он рассказал эту шутку в присутствии принцессы Селестии — только он не знал об этом до тех пор, пока не стало слишком поздно. После этого шутка закончилась. Бесстрастное выражение лица огромного алебастрового исполина оказалось слишком тяжелым для него.

— Ай, как вы смешны, ваша светлость. Пожалуй, я останусь на чай, раз уж меня пригласили.

— О, мы будем рады видеть вас, — сказал Калигинус своей служанке. — Присаживайтесь. Устраивайтесь поудобнее. — Он чмокнул губами, возможно, в предвкушении предстоящего чая и лакомств. — Я так надеюсь, что у нас есть те черные булочки, которые вы печете.

Нат навострил уши и позволил себе вежливый смех.

Теперь, когда Нат рысил по улице, он делал это гораздо легче. Конечно, он все еще был встревожен, особенно судьбой своего любимого профессора, но долгий разговор обо всем на свете поднял ему настроение. Да, сейчас он был в хорошем настроении, и цоканье копыт по булыжникам служило тому подтверждением. Он был шикарным скачущим пони, и ему было все равно, кто об этом узнает. Время для оговорок прошло, и теперь настало время щеголять.

Все тучи исчезли, светило солнце, было тепло, по крайней мере, по кантерлотским меркам, и все было хорошо. Нат подумал, как поживают Под, Таффи и Татер. Несмотря на то что он блуждал, его путь лежал в сторону дома. Возможно, он попробует еще раз поговорить с матерью. Может быть, этот разговор пройдет лучше. Даже если он потерпит неудачу, все будет не так ужасно, как могло бы быть.

Ведь могло быть и хуже.

Прибыв в дом своей семьи, Нат обнаружил, что его ждут гости, что показалось ему немного странным. Он только что вернулся в Кантерлот, и как кто-то мог узнать, что он здесь? Как слухи распространяются с такой быстротой? Он был не столько обеспокоен, сколько любопытен. Но гость был бы приятен, возможно, старый друг, возможно, кто-то из школы, возможно, кто-то вроде…

— Секундус. — Нат стоял в дверях чайного салона, где его ждал гость.

— Нат. — Секундус сложил газету, которую читал, и положил ее на стол прямо перед собой. — Я столкнулся с Под и Таффи в центре города. Имел удовольствие быть представленным вашей ученице. Думаю, эти отношения вам подходят.

— Спасибо. Это очень любезно с вашей стороны. — Нат вошел в комнату, позволил двери закрыться за ним и сел в кресло с высокой спинкой напротив того, где сидел Секундус. — Как поживаешь, Секундус? Давно не виделись, не так ли?

— Действительно, слишком долго, но, опять же, я был занят, как и вы, несомненно.

— Как проходит подготовка офицеров? — спросил Нат у своего старого товарища по школе.

— Подходит к преждевременному концу, — ответил Секундус. — Я буду завершать обучение в полевых условиях.

Услышав это, Нат нахмурился:

— Секундус…

— Не будем ссориться, Нат. — На мгновение лицо Секундуса показало, что он расстроен, но его нейтральное выражение быстро восстановилось. — Я Секундус, второй по рождению. Мой брат, Праймус, родился первым. Он унаследует титул моего отца, поместье и множество наших обязанностей. Моя задача — защищать все, что нам дорого. Я не буду тем, кто разорвет цепь. Традиция сохранится.

И снова Нат сказал:

— Секундус…

— Я вижу, ты все еще бунтуешь против первородства. — На морде Секундуса расплылось что-то, что было почти, но не совсем, улыбкой. — От того, кто мы есть, никуда не деться, Нат. Некоторые из нас рождаются с долгом…

— Так не должно быть, — огрызнулся Нат. — Это пережиток ушедшей эпохи. Второго брата отправляли умирать на чужую землю, чтобы он не угрожал наследству первенца. Это неправильно, и вы поступаете неправильно.

— Мы иногда платим свои долги.

— Долг вообще не должен существовать. — Нат обнаружил, что почти умоляет своего дорогого старого друга. — Нарушь традицию, Секундус, умоляю тебя. Эта война не похожа на те, что были в нашем прошлом.

— Нет, она хуже. Хуже, чем кто-либо из нас знает. — Раздался тихий вздох, а затем Секундус мягко кивнул головой. — Ты все еще тот пони, которого я помню. Мой идеальный соперник.

— Секундус?

— Так и есть, Нат. Я никогда не смогу победить тебя в дуэли. — Полуулыбка Секундуса сменилась широкой, зубастой ухмылкой, которая переходила от уха к уху. — Раньше мы сражались часами. Я так и не нашел способа пробить твою защиту. Это приводило меня в ярость.

— У тебя есть то, чего мне не хватает, — магия. Примени магию, и ты с легкостью одолеешь меня, Секундус. Боюсь, у меня не будет шансов против волшебника, поскольку у меня нет средств защиты от магии.

— Мне кажется, ты мало себя ценишь, друг. — Все еще ухмыляясь, его глаза весело блестели, Секундус на мгновение замялся. — Ты все еще делаешь эту свою штуку со скольжением?

— Конечно, — без колебаний ответил Нат. — И нет, я не буду рассказывать, как я это делаю.

— Это жутко, знаешь ли. Видеть, как ты так двигаешься. То, что ты совершенно неподвижен, но скользишь по полу, словно по льду. И без видимого использования магии. Это очень неестественно, и от одной мысли об этом меня бросает в дрожь. — Ухмылка исчезла, и лицо Секундуса стало суровым. — Как ты это делаешь? Я должен знать. Правда, я должен знать.

— Приготовься жить с разочарованием, Секундус.

— Я бы вызвал тебя на дуэль, Нат, но мы оба знаем, что она закончится вничью. — Откинувшись на подушку, Секундус вздохнул, и на мгновение его добродушная маска сломалась. На его лице отчетливо проступила печаль, но она была быстро исправлена. — Иногда мы платим свои долги.

— Похоже, эти слова засели у вас в голове, — заметил Нат.

— Они наполняют мою жизнь смыслом, — ответил Секундус. — Нравится тебе это или нет, но у тебя тоже есть долг.

— Долг или нет, но я не стану рассказывать тебе, как я делаю ”скольжение”.

Секундус снова захихикал, но на этот раз его голос звучал несколько натянуто. В его глазах читался любопытный веселый огонек, но эту веселость сдерживали напряженные мышцы челюсти Секундуса:

— Будучи благородным, ты родился в долг, Нат. Ты, я, мой брат, Праймус, все мои братья и сестры — мы все в долгу. Мы — лучшее, что может предложить Эквестрия… но в отличие от бедняков и рабочего класса, у нас с тобой есть возможности и средства, Нат. Мы рождены для жизни в условиях власти и привилегий. Мы в долгу перед ними, Нат. Это наш долг. Мы должны им все самое лучшее, что можем предложить. Все ресурсы стали доступны нам, даны нам в силу обстоятельств нашего рождения, и поэтому мы в долгу. Иногда мы платим свои долги.

Нат, уже давно убедившийся в этом, не стал спорить. На самом деле он задавался вопросом, распространились ли его настроения на Секундуса. Он определенно заразил своим мышлением Под. Опираясь передними копытами на ручки кресла, он смотрел на своего старого друга и думал о более счастливых и беззаботных днях. Они были друзьями. Друзьями по играм. Почти братьями… но потом наступил день окончания школы, и жизнь потянула их в двух совершенно разных направлениях.

Секундус выбрал жизнь офицера, а Нат занялся биологией.

— Зебрабве, Нат. Зебрабве. Я буду работать в Эквестрийском Посольстве и Бюро Иностранных Дел в качестве миротворца. Я буду защищать наших союзников и наши интересы. — Он вздохнул, и веселье исчезло из его глаз. — Они формируют совместные миротворческие силы. Союз наций. Мустангия, Грифонстоун, Эквестрия, Зебрабве… другие тоже приглашены присоединиться. То, что осталось от абиссинской армии, присоединится к нашим рядам. Это нечто впечатляющее, Нат, нечто новое. Ничего подобного еще не было. Мы будем верны не своим нациям, а друг другу и миру, который мы надеемся сохранить. Никто из участников не знает, чем это обернется. Лучшие из лучших, Нат. Это то, о чем они просили. Принцесса Селестия предложила им меня и многих других.

Не зная, что сказать, Нат продолжал молчать.

— Седловская Аравия еще может присоединиться, но они сомневаются. Они хотят, чтобы их солдаты были верны им и только им, а не каким-то смутным идеалам единства и гармонии. — Постукивая передними копытами, Секундус согнал брови в кучу, и в уголках его глаз появились тонкие складки. — Мой отец несчастен. — Он сделал паузу. — Нет, мой отец не просто недоволен. Я бы даже сказал, что он в ярости. Он не хочет, чтобы я этим занимался. Постоянно твердит мне, что Эквестрия должна быть на первом месте, что мы должны быть приоритетом. Сейчас мы с ним не разговариваем.

— Мне жаль, Секундус.

— Иногда мы платим свои долги.

На этот раз слова прозвучали странно и вонзились в мозг Нат, как осколок.

— Должен признаться, Нат… я не думал, что все так обернется. Считай меня сентиментальным или даже глупым, но я так надеялся, что мы с тобой останемся вместе. Как братья. Мы росли вместе. Играли в одни и те же игрушки. Вместе ходили в школу и вместе получали образование. Под играла с нами обоими в доктора. У нас было такое доверие… такая связь. Я рассчитывал на это… надеялась на это. Я хотел построить свою жизнь и карьеру вокруг этого. Но ты… ты не захотел быть солдатом… или даже дипломатом. Ты ушел в том направлении, где не было ни одного мыслимого способа сохранить нас вместе. Теперь я встречаю это будущее в одиночестве. У меня были такие надежды и мечты, Нат. Вместе мы могли бы совершить великие дела. Как братья.

Несмотря на то что Нат очень хотел что-то сказать, он обнаружил, что не может.

Чайный салон оказался слишком маленькой комнатой, слишком клаустрофобной, слишком замкнутой. Нат чувствовал, что ему нужно пространство, что-то широкое, открытое, без стен и потолков. Что это означало для их дружбы, осталось неизвестным, но Нат знал, что некоторые дружеские отношения никогда не выживают после окончания школы. Пони выросли, а затем продолжили свою взрослую жизнь, которая иногда уводила их в неожиданных или иным образом разных направлениях. Секундус, похоже, планировал совместную жизнь, в то время как Нат строил планы только для себя.

Чувство вины ощущалось как долг, ожидающий своей оплаты.

Он чувствовал, как сжимаются его внутренности. Что он делал со своей жизнью? Пока он крутил гаечный ключ, чтобы оплатить учебу в университете, и боролся, чтобы хоть как-то выжить, его друг-жеребенок собирался отправиться на войну. На войну, чтобы войти в историю. Это немного задевало. Секундус собирался занять место в учебниках истории. Тем временем Нат с трудом наскребал монеты, чтобы купить эль и похлебку. А как же его приоритеты? Секундус собирался отправиться на службу, а Нат пытался доказать истинность идеала.

Для чего?

— После твоего отъезда Под была уже не та, Нат. Она все время говорила, что ты придешь в себя, обязательно придешь, просто тебе нужно больше времени. — Голос Секундуса стал хриплым. — Она твердила всем нам, что в конце концов ты образумишься и что ее терпение будет вознаграждено. А потом ты уехал в университет. Посреди ночи. Уехал и бросил нас всех. Даже не попрощалась, Нат. Могу я спросить, почему?

— Конечно, можешь спросить, — ответил Нат.

— Нат… У меня такое чувство, что мне должны ответить. Ты можешь не рассказывать мне, как ты делаешь это свое скольжение, и это нормально… но ты должен мне ответить. Ты сбежал посреди ночи. С тем, что смогло поместиться в чемодан. Почему?

Мы иногда платим свои долги, — подумал Нат.

От досады и разочарования его губы снова скривились в усмешке. Это длилось всего секунду, и твердый панцирь самообладания Ната быстро восстановился. Он уставился в иллюзорное окно, не в силах смотреть другу в глаза, и размышлял, что ему сказать. И стоит ли вообще что-то говорить. Внутри что-то болело, и это было похоже на предательство. Под говорила ему, что ее все устраивает, что между ними все хорошо и что ему не о чем беспокоиться.

Тогда, подумал он, какое у него право чувствовать себя преданным?

Ведь это он разорвал их помолвку.

Так что, скорее, он был предателем, а не предаваемым.

— Как это, Нат, ты можешь выглядеть таким одиноким в комнате, полным пони? — спросил Секундус. — Я никогда этого не понимал. Когда мы были вместе, как бы близко мы ни находились, даже сгрудившись на диване в самых компрометирующих позах, ты как-то умудрялась казаться одиноким. Отдельно. Даже прикоснувшись друг к другу, ты оставался на расстоянии, которое невозможно было преодолеть.

— Секундус, мне очень жаль.

— Когда мы служили пажами в замке, тебя почти не было видно. Ты был словно невидимка…

— Меня учили оставаться незамеченным, невидимым.

— Не оправдывайся, Нат. Это может сработать с обычным идиотом, но со мной такое не пройдет. Меня учили замечать незаметное. Мы с тобой — фантомы. Призраки. Приведения. Из нас получились бы чертовски хорошие грабители, из нас с тобой.

Не отрывая глаз от иллюзорного окна, Нат вздохнул.

— Меня скоро отправят, Нат. Появилась возможность всей жизни. Ты вернулся домой. А я пришел сюда за ответами. За завершением. Неужели ты позволишь мне уйти, ничего не узнав?

Он вспомнил слова матери, сказанные всего несколько часов назад, о том, что его жизнь — это как отличная кредитная история и взятие кредита. О деньгах вперед и платежах со временем. Он сказал ей, что иногда пони пропускают платежи по кредиту. Но не ты, Нат, — сказала она ему, а потом упомянула, что не может смириться с его неразумностью во всем этом.

Что-то во внезапной вспышке гнева показалось Нату неприятным, хотя он не мог сказать, что именно и почему. Он держал это в себе, чтобы мир не видел и не знал об этом. Гнев был врагом, и, прежде всего, он должен был оставаться пассивным. Он был как меч в ножнах. И в этом, как он считал, заключалась его проблема. Его долг. Ужасное право по рождению, о котором он никогда не просил. Наследство несчастий, доставшееся ему от крестной матери-стервы Судьбы. Секундус упивался своим даром насилия. Любое оружие было его другом. Даже метка Секундуса отражала это: меч, могрештейн и топор — триединство оружия.

Одаренный убийца.

Одаренный искусством насилия.

Меч, доведенный до совершенства, отточенный и готовый пролить кровь.

Только чтобы остаться в ножнах.

В детстве его открыто отвергали, боялись, не доверяли.

И все же, когда он стал взрослым, все шептали, что он может большим.

Он мог бы совершить великие дела.

И как ужасны будут эти великие дела.

Те, кто боялся его как жеребенка, теперь были разочарованы тем, что он не сделал большего.

За то, что не служил стране.

Оставаться в ножнах было величайшим из грехов.

Глубоко вздохнув, он сказал своему жеребячьему другу:

— Я прошу прощения…

— Значит, это все? — Секундус сидел, недоверчиво моргая.

Нат кивнул.

— Если бы я думал, что смогу это пережить, я бы проломил тебе череп.

Его глаза не отрывались от окна, но все мышцы напряглись. Нат знал, что его друг злится, но, конечно, до насилия дело не дойдет. Секундус был силой, с которой приходилось считаться, и к тому же искусным волшебником. Урок, преподанный ему любимым профессором, был еще свеж в памяти — болезненный урок, который сейчас казался слишком актуальным. Никогда не бери то, что не сможешь отдать. Это тоже был долг. Он ждал, боясь, что все может пойти не так. Но глаза его не отрывались от окна, потому что вид друга был слишком мучителен для него.

— Прощай, Нат. Я так надеялся, что наша дружба сохранится и после жеребячьего возраста, но, похоже, это не так. Храни свои секреты. Откажись от себя. Я столько времени говорил Под, что она должна жить дальше, а теперь, похоже, я должен последовать своему собственному совету. Прощай.

Быстрым, плавным движением Секундус выбежал из комнаты — и тут же исчез.

¹↑ нем. Верная тьма

²↑ лат. Верная тьма

³↑ нем. Настоящее затмнено

14. Идеологические различия

Слезы катились по щекам Ната, как капли дождя по оконному стеклу. Ему очень хотелось выпить, но он не мог выдержать обвинения. Наверняка мать что-нибудь скажет, он будет отнекиваться, и тогда ситуация осложнится. Поэтому лучше было молча страдать, терпеть и ничем не показывать, что что-то не так. Хотя именно сейчас все казалось неправильным. По крайней мере, ничто не казалось правильным.

Почему он до сих пор ничего не сказал?

Он не мог найти ответы на свои вопросы.

Когда он ушел из дома в университет, он улизнул посреди ночи. Без предупреждения. Не попрощался. Он не хотел давать семье и друзьям шанс отговорить его, ведь они наверняка попытаются это сделать. А это только усугубило бы ситуацию. Давление сверстников только усугубляло ситуацию, а Нат не любил нервного напряжения, связанного с противостоянием, по крайней мере с теми, кто был ему близок. Они бы не стали вести честную борьбу: чувство вины, эмоциональный шантаж. Неразумное поведение. Иррациональные, нелогичные эмоциональные связи, очень похожие на то, что происходило сейчас.

Блэк Мэйпл тоже подталкивала его к чувствам и возбуждала страсти.

Возможно, он уедет сегодня вечером: в Ванхувер был полуночный рейс.

Кабинет Гештальта был забит часами и другими причудливыми часовыми механизмами. Это было головокружительное место, дезориентирующее, настоящий шок для чувств. Но это не было местом хаоса, отнюдь нет. Кабинет был святыней механического совершенства, в нем было множество крошечных деталей, составляющих единое целое. Здесь был даже оррерий, позволяющий с точностью следить за небесами, — устройство, которое, без сомнения, стоило больше, чем вся экономика нескольких развивающихся стран.

Но ничто в этом кабинете не вызывало большего восхищения, чем Гештальт.

Древний, умудренный опытом единорог уткнулся мордой в книгу, когда к нему без предупреждения вошел Нат. Нат даже не постучал. С большим сомнением он проскользнул через дверной проем эллиптической формы и вошел в кабинет. Бесшумно пробираясь по лабиринту из столов, стульев, парт, полок, колонн и прочей беспорядочно расставленной мебели, он наконец добрался до кресла в углу. То самое, на котором он всегда сидел, когда посещал кабинет Гештальта.

Книга называлась — Добродетель Грубого Отношения: Защита Противоборствующего Пегаса. И что это была за книга: в твердом переплете, темных, нежных оттенков, подходящих для любого кабинета, и толщиной в пять сантиметров. Естественно, Нат нашел книгу особенно интересной и подумывал о том, чтобы прихватить ее, когда Гештальт не будет обращать на нее внимания.

Когда Нат сел за стол, произошло нечто совершенно неожиданное: раздался высокий визг, протяжный, неприличный звук, и, когда вульгарное, нежелательное испускание газов продолжилось, смущенный Нат заерзал на своем месте. Это было просто ужасно, и он не мог прийти в худшее время, так как был не в настроении для такого подросткового, пошлого туалетного юмора.

Даже не поднимая головы от книги, Гештальт сказал:

— Действительно, с Таффи надо что-то делать. Кто-то должен подшутить над этой кобылкой, но никто из нас, живущих здесь, не справится с такой задачей. Положительно ужасно.

— Несомненно.

— Она опасна, эта Таффи.

— О, без сомнения.

— Итак, Нат. Что привело тебя в мой кабинет?

К своей досаде, Нат ответил не сразу. Он подумал, не выплеснуть ли ему душу и не рассказать ли дедушке обо всем, что только что произошло, но не стал этого делать. Было о чем поговорить, например о том, что Нат знал противную пегаску, но ему не хватало смелости высказаться на эту тему. Существовал длинный список его собственных недостатков, которые можно было бы упомянуть, обсудить в деталях и, возможно, даже разобраться с некоторыми из них — но сама мысль о том, чтобы вытащить все свои недостатки на свет, выводила его из равновесия.

Даже почти панически.

— У мисс Блоссом был приступ паники, — наконец сказал Нат.

— Правда?

— Действительно, так.

— Весьма… весьма. — Гештальт вложил ленточку в книгу, закрыл ее с приглушенным стуком и положил на стол. Опираясь на одну переднюю ногу, он слегка наклонился вперед и обратил свое внимание на кинетические часы умопомрачительной сложности. — Что ж, должен сказать, я немного разочарован.

— Разочарован?

— Ну, я надеялся, что ты наконец-то пришел поговорить со мной о себе.

Нат ответил:

— Чем меньше обо мне говорят, тем лучше.

Повернув голову, Гештальт сфокусировал на Нате свой мудрый взгляд и выглянул из-под кустистых, заросших бровей. Его ноздри на мгновение раздулись, отвисшее левое ухо дернулось, а копыто, лежавшее на книге, дрогнуло:

— Клов была очень расстроена, Нат. И не из-за твоей игры слов.

— О, не могу представить, почему. — Не выдержав гнусного взгляда деда, Нат перевел глаза куда-то в сторону; благо, у него была целая комната, полная отвлекающих факторов. Если Гештальт хочет, чтобы пони были внимательны, то, возможно, ему следует освободить свой кабинет от всех визуальных помех. — Если мне когда-нибудь понадобится помощь, я попрошу об этом. Я пришел сюда ради мисс Блоссом

— И я полагаю, ты не хочешь упоминать о том, что произошло между тобой и Секундусом.

Не в силах больше игнорировать деда, Нат уделил морщинистому предку все свое внимание:

— Подслушиваешь? Правда?

Гештальт пожал плечами, но не извинился.

— Знаешь, полного и абсолютного отсутствия уединения достаточно, чтобы загнать пони в Ванхувер.

— Но ты уехал не из-за этого, так что давай не будем притворяться, что это так. Может, хватит танцевать вокруг этого вопроса и придумывать отговорки? — Когда Гештальт нахмурился, морщины грозили полностью поглотить его лицо. — И что ты вообще делаешь с этой милой кобылкой? Ты бежишь от любой ответственности, которая попадает в поле твоего зрения.

Не желая оспаривать правдивость этого утверждения, Нат предпочел промолчать.

— Ты сбежал от своего наследства, Нат. От всех обязательств. У Под было разбито сердце. Тебе был дан великий дар, ты получил необыкновенное образование, о котором большинство пони могли только мечтать, а теперь, насколько я понимаю, ты крутишь гайки в гараже в Ванхувере. Когда ты не бездельничаешь, то тратишь несколько жалких часов на то, чтобы продолжить свое образование. Тебе было уготовано прекрасное будущее, которое ты отбросил, и ради чего, собственно?

Голос Гештальта упал до тихого, грубого шепота.

— А теперь еще и кобылка, Нат. Что заставило тебя в это ввязаться? Мне интересно, не перегоришь ли ты и откажешься от этой ответственности?

Все больше думая о себе и все меньше о своей ученице и ее приступе паники, Нат размышлял о возможности побега. Он мог бы уйти от этого. К своему ужасу, он пожалел, что вернулся домой. Возможно, не все было идеально, но с мисс Блоссом он наверняка смог бы выжить своими силами. Возможно, он запаниковал и позвал на помощь слишком рано. Обращение за помощью в будущем представлялось маловероятным — слишком уж дорогой была цена для него.

— Нат… простолюдин может стать дворянином. Такое случается. А через поколение или два новый род адаптируется, и они становятся такими же, как мы. — Он дважды постучал по своей книге, немного пошевелился в кресле, а затем замолчал. — Но для того простолюдина, который начинает новую родословную, он никогда не станет по-настоящему таким, как мы. Обратное тоже верно, Нат. Ты — дворянин. Ты не можешь стать простолюдином. Ты никак не можешь лишить себя преимуществ. Ты такой, какой есть. Ненависть к обстоятельствам своего рождения не принесет тебе пользы, Нат.

Слова пронзили болью, потому что Нат знал, что это правда.

— В своем стремлении показать себя ты растрачиваешь все, что тебе дано. Я слышал, как ты жаловался на расхлябанных, ленивых дворян, на пони, которые родились в большом привилегированном положении и ничего не делают. Мы все помним твою тираду о том, что пустоголовые светские львицы — бич Кантерлота. Чем ты отличаешься, Нат? Ты стремишься и борешься, но что ты делаешь с тем, что тебе дано? Подумай о том, что ты делаешь сейчас, и сравни с тем, что ты мог бы делать. Чем ты лучше тех неторопливых кантерлотских светских львиц, которых ты с таким ужасным ожесточением поносил?

— В отличие от перекормленных, жирных, слишком снисходительных светских львиц, которые тратят впустую прекрасный воздух здесь, в Кантерлоте, я знаю, что значит бороться. Нет, я никогда не узнаю, что значит быть простолюдином, но я знаю, что значит бороться. В этом есть своя красота, дедушка. В самых тяжелых моментах борьбы есть благородство, достоинство, которое познается только тогда, когда пони выживает изо дня в день.

Теперь, казалось, настала очередь Гештальта молчать.

— Ты… ты не представляешь, дедушка, какое мужественное добро я видел. Профсоюзные работники, которые обдумывают и взвешивают преимущества забастовки… которые борются с тяжелым бременем всеобщего блага, делая то, что необходимо не только для их собственного будущего, но и для коллег, даже если это означает, что их жеребята голодают из-за забастовки. Мы, пони Кантерлота, никогда не сталкиваемся с последствиями своих действий. Мы не страдаем за свои поступки. Чего стоит нам быть хорошими?

— Гораздо больше, чем ты думаешь, Нат. — Старый единорог покачал головой, его брови обвисли, заслоняя глаза. — Доктор Стерлинг Шуз заплатил за свое чувство доброты жизнью. Одна жизнь, отданная за многих. Весь Кантерлот скорбит о его смерти. Я считаю, что ты слишком поспешен в своих суждениях.

Спорить с этим было бы глупо, и Нат не мог придумать подходящего ответа.

— Нат, я не стану отрицать, что работникам профсоюза приходится нелегко. Позволить своим жеребятам голодать ради своих идеалов… это нелегко. Подозреваю, что многие готовы пожертвовать собственным будущим и, возможно, будущим своих потомков, лишь бы утолить голод. Это недальновидно, но ближайшие последствия вполне реальны и весьма актуальны, как мне кажется.

— В этом-то и дело, дедушка. Ты должен это представить.

— Итак, я подозреваю, что с твоей удручающей костлявостью тебе не чужд голод.

— Мы успели познакомиться.

— Так почему бы тебе не воспользоваться своим значительным влиянием и средствами, а также всеми имеющимися в твоем распоряжении ресурсами и не сделать что-нибудь для всех голодающих профсоюзных работников?

— Потому что я… — Нат запнулся, и, как ни старался, не смог придумать убедительной причины.

— И это, Нат, моя точка зрения. Из-за твоего бездействия страдают другие. Благими намерениями и благородными целями пустые животы не набить.

Вздохнув, Нат пораженно сдулся, и воздух из него вышел точно так же, как из подушки, на которую он сел.

— Если бы эти голодные жеребята были накормлены, профсоюзные работники могли бы сделать больше, чтобы обеспечить свое будущее. Они могли бы быть достаточно уверены в себе, чтобы сплотиться перед лицом невзгод, проявив непреклонную решимость. А ты в это время крутишь гаечный ключ в каком-то засаленном гараже и обдумываешь все возможные варианты того, как твое благородное происхождение обидело тебя и лишило богатого опыта.

— Я сдаюсь, — сказал Нат, с болью признавая свое поражение.

Но, похоже, Гештальт еще не закончил.

— Твой отец, Нат, одержим двумя вещами: тюльпанами и Клов. Что касается твоей матери, то о ней можно сказать то же самое. Она основательно зациклена на чесноке и Балбе. Такова сфера их жизни. У каждого из них есть карьера, заработок, благодаря которому они ежедневно сталкиваются со своей одержимостью. Они оба получают огромное удовлетворение от своей работы. Можно сказать, что они оба занимаются любимым делом, когда не заняты друг другом.

Услышав это, Нат вдруг почувствовал, что вспотел и ему стало не по себе.

Подняв копыто, Гештальт слегка помахал им, продолжая:

— Можно сказать, что они живут в идеальном состоянии. Эквестрийский идеал. У них есть дело жизни, которое сосредоточено на их одержимости, на том, что делает их теми, кто они есть. Они могут свободно потакать своим страстям, без ограничений и последствий.

Когда он сделал паузу, брови Гештальта предприняли героическое усилие, чтобы приподняться и оторваться от его глаз.

— У тебя нет такой роскоши, Нат. Если бы она у тебя была, то тел было бы больше, чем мы знаем, что с ними делать. Нам пришлось бы складывать их, как хворост. Ты не можешь потакать своим страстям, скорее, ты должен сдерживать себя от этого. Твое несчастье в том, что ты не получаешь удовлетворения от того, что определяет тебя и делает тем, кто ты есть.

Старый единорог указал копытом на младшего, окинув его суровым, всезнающим взглядом:

— Секундус получает удовольствие от насилия. Не заблуждайся. Для него это очень похоже на наркотик, вызывающий привыкание. Я видел это. Он упивается насилием и властью, которая ему сопутствует. Чем скорее мы избавим его от вежливого, цивилизованного общества, тем лучше…

— Дедушка, это ужасно!

— Если что-то ужасно, это не значит, что ты не должен это говорить. Иногда. Иногда нужно что-то сказать. Вдвойне, когда ты пытаешься проиллюстрировать свою точку зрения. — Брови Гештальта поднялись чуть выше, так, что его глаза стали почти полностью видны. — Какое удовлетворение ты получаешь от жизни, Нат? Ты не можешь побаловать себя своим талантом. Так где же ты получаешь удовольствие?

Нат скорчился в кресле, словно сел на зажженную спичку.

Каждая морщинка на лице Гештальта дрогнула, когда он наклонился вперед, чтобы внимательно рассмотреть внука:

— Я доверяю тебе больше, чем Секундусу. Ты проявляешь сдержанность. Сестры доверяют тебе больше, чем Секундусу. Конечно, ничего не было сказано прямо, но ты будешь жить своей жизнью среди цивилизованных пони, в то время как Секундуса собираются отправить в место смертельной опасности. У него будет шанс стать счастливым, исполнить свое предназначение, а другие смогут воспользоваться его даром.

Широко раскрыв глаза, Нат уставился на деда.

— А что же ты, Нат? В какой-то момент все эти метания должны закончиться.

— Честно говоря, — ответил Нат, — я не знаю.

— Для Секундуса это борьба. — Нахмурившись, Гештальт продолжил: — Для тебя это то, что заканчивает борьбу. Это уникальная вещь, которой можно быть одаренным…

— Я возмущен этим, — пробурчал Нат. — Я возмущен этим и всем, что с этим связано. Называть мой талант уникальным. Говорить, что он особенный. Это не так! — Осознав, что повысил голос, Нат вновь обрел спокойствие и продолжил. — В том, что я делаю, нет ничего особенного. Все, что могу сделать я, волшебник может сделать лучше. Хорошо запущенный огненный шар или облако ядовитого газа могут убить толпу быстрее, чем я. Все это время меня хлопали по спине, рассказывая о величии того, что я могу делать, о том, как ценен мой дар, о ценности моего таланта. Все это ложь. Ложь. Красивые слова, чтобы сгладить мое уязвленное самолюбие и поднять самооценку. Но, скажу я тебе, мне от этого не легче. Я чувствую себя хуже. Все это просто бессмысленная лесть.

— М-м-м, — промурлыкал Гештальт самым раздражающим образом, на какой только способны пони.

— Что? — Несколько встревоженный невербальным общением деда, Нат забеспокоился, что старый хитрый единорог знает что-то, чего не знает сам Нат. Слева от него механические часы отбивали время, выпуская двух единорогов из их потайных стойл. Они танцевали и гарцевали, кружась, пока, наконец, не встретились посередине и не поцеловались.

Нат совершенно не отвлекался на это причудливое зрелище.

— Волшебник может произнести только некоторое количество заклинаний, Нат. Они устают. Быстро. Им нужно огромное количество еды и длительные периоды отдыха между заклинаниями. — Улыбка на лице Гештальта была самодовольной — такой ухмыляется тот, кто до конца уверен в собственном превосходстве. — Как только у волшебника заканчиваются заклинания, он перестает быть преимуществом и превращается в обузу. Они хлипкие, и их очень легко уничтожить.

— К чему ты клонишь? — потребовал Нат.

В ответ Гештальт лишь усмехнулся.

— Правда, я вынужден настаивать. Если у тебя есть аргументы, скажи их сейчас, иначе я уйду.

— Еще долго после того, как волшебник устанет, ты будешь продолжать. — Голос старого пони был скрипучим шепотом, и в его словах слышалась какая-то безумная гордость. — У тебя хватит выносливости на много часов. Еще долго после того, как у волшебника закончатся огненные шары, ты будешь продолжать свои непрекращающиеся атаки. Столько, сколько потребуется. Принцесса Луна позаботилась об этом.

Нат, совершенно растерявшись, бросил на деда угрюмый взгляд.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Нат.

— Возможно, тебе стоит спросить об этом у принцессы Луны. — Гештальт откинулся в кресле и немного расслабился, отчего его брови вернулись в свое обычное положение, заслонив большую часть глаз. — У тебя будет шанс сегодня вечером, когда мы отправимся на гала-концерт по сбору средств. Пришло время открыть тебе некоторые истины. Я думаю, что у тебя хватит зрелости, даже если ты упрямый осел.

Раздраженный, Нат изо всех сил старался не показывать этого. Наоборот, он сказал:

— Это бесит. Пойду-ка я остыну где-нибудь. Я пришел сюда за помощью… потому что у мисс Блоссом был приступ паники… а вместо этого — вся эта чепуха. Стоит ли удивляться, что я ушел из дома? Это вы меня выгнали. Возвращайся к своей книге, Гештальт. Я не буду тебя больше беспокоить.

Пока Нат выходил из комнаты, дед снова открыл книгу…

К своему удивлению, Нат обнаружил, что кухня пуста. В момент полной откровенности с самим собой он признался, что не знает, чем занимается домашний персонал и каковы их графики. По большей части они были просто пони, на которых он иногда натыкался, проходя по башне. Эти домашние слуги были вездесущи и, казалось, появлялись как по волшебству, когда в доме был беспорядок или что-то требовалось сделать.

Но пустая кухня была как раз тем, что ему было нужно. Он мог побыть в одиночестве, чтобы проветрить голову. Как он и опасался, возвращение домой означало, как говорится, — встретить музыку лицом к лицу, и он оказался совершенно не готов ко всему, что произошло. По крайней мере, Калигинус Дарк его поддержал. Хотя Нат знал, что семья любит его и всегда будет рядом, ему хотелось, чтобы они понимали его.

Холодильник был не электрическим, а волшебным. Буквально ящик со льдом. Сколько ему лет, можно было только гадать, но ему уже должно было быть несколько столетий, а различные магические матрицы продолжали функционировать. Стоя перед древней ледяной коробкой, Нат думал о том, сколько она может стоить. Он должен был стоить миллионы бит. Создание такого артефакта стоило так дорого, по крайней мере в момент его создания, и такая вещь могла только расти в цене.

Как и многие другие вещи в этой башне, он и его семья воспринимали ее как нечто само собой разумеющееся. Он не только сохранял пищу холодной, но и изменял время, значительно замедляя его, и это был лишь один из многих хитроумных приемов, предотвращавших порчу продуктов. В холодильнике вполне могли храниться продукты, которым сотни лет — и они все еще были съедобны.

Вода, лившаяся из кранов, была откуда-то взята, наколдована, и Нат даже не был уверен в ее источнике. Воду нельзя было просто создать, но ее можно было наколдовать. Она могла поступать из водопада в Центральном Кантерлоте, а могла быть подключена через межпространственный переход к какому-нибудь неизвестному акведуку. Пока он продолжал функционировать, никому не было дела до того, откуда поступает вода.

Между тем воду, которая текла из кранов в Ванхувере, можно было назвать лишь мерзким осадком. Если ее прокипятить, пить становилось немного безопаснее, но вкус все равно был неописуемо ужасен. Сбор дождевой воды был не лучше, потому что то, что выпадало из облаков, оказывалось кислотным дождем. Ситуация с водой в Ванхувере особенно бесила Ната, потому что он знал, что эту проблему можно решить — просто это будет дорого стоить. Кто за это заплатит — вот главный вопрос, на который никто не мог ответить.

Но здесь, в Кантерлоте, старые деньги, старые семьи, им никогда не приходилось беспокоиться о таких вещах, как чистая вода. Жизнь была изолирована от реальности. Нат знал, что его семья никогда ни в чем не будет нуждаться. Они были настолько далеки от борьбы за выживание, что можно было сказать, что они живут в своем собственном маленьком изолированном уголке вселенной. У них даже было электричество, но Нат не был уверен, откуда оно взялось. Он сомневался, что оно поступало из внешнего источника — оно просто было. Доступно. Без забот и хлопот. Возможно, без затрат и издержек. Тем временем бедняки изо всех сил пытались поддерживать свет.

С силой дернув дверцу ящика со льдом, он открыл ее и подумал о молоке. Раздался звон стеклянных бутылок, приглушенный стук, еще больше звона и лязга, когда все переставлялось, и через минуту терпеливого ожидания молоко появилось. Высокая стеклянная бутылка с блестящей стальной крышкой. Несомненно, молоко было доставлено пегасом-молочником только сегодня утром, а может, и несколько лет назад, но это не имело значения. Доставка молока в эту часть Кантерлота была затруднена из-за мучительно узких улиц, поэтому чаще всего молоко доставляли летуны. Конечно, существовала и магическая телепортация, но все пони согласились, что для экономики лучше платить работникам доставки — это было милосердно и разумно.

Нат ненавидел все в этой жизни, но больше всего — ее искусственность.

Он достал молоко и поставил его на прилавок, а затем закрыл за собой дверцу холодильника. Его охватила дурнота, и он испытывал отвращение ко всему, просто ко всему. Когда он проскользнул в кладовку, то на мгновение дезориентировался, потому что все было переставлено. Как же это неприятно — приходить домой и обнаруживать, что вещи лежат не так, как ты их помнишь. Его глаза обшаривали полки, он вглядывался в монокль в поисках того, что ему было нужно, — солода.

Солодовое молоко улучшило бы ситуацию.

Заметив банку с печеньем, он схватил ее, левитировал вниз, поднял крышку и понюхал. Овсянка с чесноком. Ну конечно же. Не то чтобы его мать их пекла — нет, ей не пристало заниматься домашним хозяйством, поскольку она была слишком занята, — но его мать давала знать о своих предпочтениях. Овсяное печенье было основным блюдом. Оно отправилось на стол, рядом с молоком, а он продолжил поиски солода, который, как он надеялся, где-нибудь да найдется.

У них ведь был солод, верно?

Или никто не покупал его после того, как он ушел из дома?

В его нынешнем расстроенном состоянии ему нужен был солод, чтобы успокоить желудок.

Мерзкие горячие отрыжки были невыносимы.

Вверх и вниз, влево и вправо он искал на полках контейнер с солодом, который, несомненно, должен был быть где-то здесь. Он не собирался идти в аптеку за стаканом солодового молока. По мере того как его поиски становились все более неистовыми, он поднимал вещи с полок, чтобы заглянуть за них. Там можно было найти самые разные странные вещи, необычные предметы, и он подозревал, что именно Таффи была пони, ответственной за появление новых вещей в кладовой.

Затем, к своему облегчению, он нашел жестянку с солодом. Она была старая, немного пыльная, но сойдет. Он нашел ее за рисовыми вафлями и фольгированными пакетами с супом быстрого приготовления. Зачем им суп быстрого приготовления, для Ната было полной загадкой, но ему нравилось видеть его в кладовке. Иногда хотелось супа, а ждать не хотелось.

С торжеством подняв над головой солод, Нат вышел из кладовки, повернулся и открыл ящик рядом с плитой в поисках ложки, но обнаружил, что в этом ящике нет ложек. Более того, в нем вообще не было столовых приборов. Всю жизнь ложки можно было найти в этом ящике, но он уходил из дома, возвращался, и теперь ложки были в другом месте. Кто мог совершить такой подлый поступок? Зачем что-то менять ради перемен?

— Старый паскудник! — ругнулся он.

— О боже! Это непристойно, ваша светлость!

Неожиданный звук другого голоса заставил его захлопнуть ящик. Обернувшись, он увидел служанку, которую не узнал. Она была молода, дрожала и была напугана. Теперь, ко всему прочему, ему стало не по себе оттого, что он невольно потревожил домашнюю прислугу. Она стояла в дверях, более чем напуганная, и смотрела в пол.

— Могу ли я помочь вам найти что-нибудь, ваша светлость?

— Это зависит от обстоятельств, — ответил он. — Могу я узнать ваше имя?

— Вы хотите… узнать мое имя?

— А почему бы и нет? — спросил он.

— Я горничная. Мое имя должны знать только экономка и дворецкий. Такова иерархия, ваша светлость.

— Мне нет дела до таких вещей. — Нат снял монокль и сунул его в карман, а затем постарался быть непритязательным. — Итак, безымянная служанка, вы случайно не знаете, где ложки? Похоже, они переехали в другой район.

— В двух ящиках отсюда, ваша светлость. Это сделал повар. Следует ли ему сделать выговор?

— Боже милостивый, нет. — Нат еще мгновение изучал служанку и решил, что она находится на грани бегства. — Не желаете ли вы присоединиться ко мне за печеньем и солодовым молоком?

— Если ваша светлость хочет от меня чего-то еще, будет лучше, если вы скажете об этом прямо.

Это застало Ната врасплох, и ему потребовалось мгновение, чтобы понять, о чем, собственно, говорит служанка. Тут он вспомнил, что некоторые недобросовестные дворяне допускали вольности с домашней прислугой, и подумал о Вермилионе, единственной оставшейся служанке Калигинуса Дарка. Она осталась только потому, что Калигинус никогда не пытался — “попрыгать на моих костях”, как она так красочно выражалась.

Нат как никогда стыдился своего происхождения, и его отвращение стало ощутимым, физическим чувством, когда его внутренности сжались, как гнездо спящих змей. Горячая жёлчь запеклась в горле, и он с трудом сдержал желание вздрогнуть от неприятного привкуса желудочной кислоты. Ему хотелось извиниться перед служанкой или даже подойти к ней, чтобы утешить, но от такого поступка она наверняка бросится наутек.

Или упадет в обморок.

А это вполне возможно.

— Я просто хотел быть добрым, — сказал он, пытаясь объясниться.

— Многие лорды считают себя добрыми и щедрыми, пыхтя и отдуваясь, — ответила служанка. — Настоящие дарители, такие типы. Вот и получается, что жеребята рождаются не на той стороне простыней. Простите, что я говорю об этом так прямо.

— Не за что прощать, это то, что должно быть сказано. — Пока Нат говорил, он наблюдал, как молодая служанка немного расслабилась, но по-прежнему была готова броситься наутек. — Я просто хотел узнать ваше имя и, возможно, пригласить вас на печенье и молоко. Больше ничего. Никаких скрытых мотивов.

— Я здесь недавно, — ответила горничная. — Я потеряла свою последнюю работу, потому что отказалась от сына Лорда. Я здесь на испытательном сроке.

— О, это абсурд. — Нат закатил глаза и почувствовал, что ему нужно сделать больше, проявить более сильную реакцию. — Вы объяснили, почему потеряли прежнее место работы?

— Нет, ваша светлость, не объяснила.

В горле Ната забурлила желчь, и ему потребовалась вся его сила воли, чтобы не скорчить гримасу. Он боялся, что этим напугает горничную:

— Миссис Креам, экономка, уверяю вас, отнесется к этому с пониманием. Если вы объясните свои обстоятельства, испытательный срок закончится, и вам не о чем будет беспокоиться. Этой черной метки в вашем послужном списке не должно быть.

— Меня зовут Липкая Ириска, ваша светлость.

— О, это восхитительно. — Несмотря на то, что у него перехватило горло, он улыбнулся своей лучшей улыбкой и постарался быть очаровательным. — Не желаете ли выпить солодового молока с печеньем, мисс Ириска?

— Я с удовольствием приготовлю это для вас, ваша светлость.

— Я и сам могу это сделать, — сказал он ей. — К вам здесь хорошо относятся?

— Шокирующе хорошо, ваша светлость. Моя комната и пансион не вычитаются из моего жалованья. У меня прекрасная комната в полном распоряжении. Именно поэтому я хочу сохранить свою должность здесь. Я повар… и неплохой, но иерархия требует, чтобы я работала на повышение. — Лицо Ириски немного просветлело, словно солнце, выглянувшее из-за угрюмых грозовых туч. — Вы действительно думаете, что миссис Креам сотрет отметку из моего послужного списка?

— Я уверен, — ответил Нат. — Абсолютно уверен. Не то чтобы это имело значение. Большинство нашего домашнего персонала продолжают работать пожизненно. Я знаю, что миссис Креам так и поступила после замужества. У нас даже есть апартаменты для этой цели.

— Я в этом убедилась, ваша светлость. Когда я это увидела, мне показалось, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Нат, остро нуждаясь в чем-то, что могло бы успокоить его желудок, повернулся, открыл правый ящик и обнаружил коллекцию серебряных ложек. Не хорошего серебра, которое хранилось в запертом шкафу, а обычного — посуды, предназначенной для таких моментов, как этот, когда нужна ложка, чтобы помешать.

Поскольку Липкая Ириска все еще упорно стояла в дверях, Нат принес не один, а два стакана и поставил их на стол. Как всегда, он положил в стаканы сначала солод, а не молоко. И не экономно, а несколько больших ложек, как бы празднуя избыток. Когда он отвинтил стальную крышку со стеклянной бутылки молока, послышался приглушенный стук копыт по гладкой плитке кухонного пола.

— Вы не похожи на других, ваша светлость. Все пони здесь милые, не поймите меня неправильно, я бы никогда не стала их оскорблять. Но вы не такой, как все.

— Я стараюсь быть таким, — ответил он, наливая в каждый стакан немного молока.

Когда он помешивал, ложка звенела о стакан, успокаивая и умиротворяя.

Динь-динь-динь!

Ложка двигалась по кругу, звенела, а молоко пенилось. У него уже чуть ли не слюнки текли, и предвкушение сладкого облегчения было почти таким же приятным, как и само солодовое молоко. Помешивая, он думал о Блэк Мэйпл и обо всех стаканах солодового молока, которые она приготовила специально для него. Возможно, дело в ее технике, но она делала что-то такое, что делало их необыкновенными.

— Знаешь, они говорят о вас, — сказала Нату Липкая Ириска.

— А что они говорят? — ответил он, вынимая ложку из одного стакана, чтобы помешать в другом.

— Больше всего ваш отец. Кажется, он очень гордится вами, чем бы вы ни занимались.

— Правда? — Повернув голову, Нат увидел в уголке зрения Липкую Ириску. — Ну, это, конечно, неожиданно.

— И что же вы делаете, позвольте спросить?

Это заставило Ната задуматься: что он делает?

Как он ни старался, он не мог придумать ответ.

15. Наконец-то единомышленники

Душ представлял собой проливной тропический ливень, муссон с удушающей влажностью, от которой перехватывало дыхание. С потолка стекал тонкий туман, а мощные напольные струи били во все нужные места. Боковые форсунки отлично справлялись с напряженными мышцами. Нат скучал по этому. Ему было больно это признавать, но этот душ оставлял после себя ощущение чистоты, с которым не могли сравниться обычные душевые.

Уже второй раз за день он стоял в этом самом душе.

Сегодняшний день не задался. Возвращение домой оставило у него смешанные чувства. Как бы он ни любил свою семью, сейчас он сильно на нее обижался. Но он любил их и, если говорить правду, скучал по ним. Даже плохая минута, проведенная с семьей, лучше, чем вообще никакая. Ему хотелось бы найти способ достучаться до них, выплеснуть содержимое своего разума в их разум, чтобы они поняли его поступки. Поняли его мотивы. Может быть, даже оценили бы то, что он делает. Не слишком ли многого я прошу?

Непрекращающаяся горячая вода была великолепной роскошью; он ненавидел то, что она ему нравилась.

Это была простая роскошь, просто горячая вода. Здесь, в этом месте, которое он когда-то называл домом, она не имела никакого значения. Она просто была рядом. Всегда. Но в Ванхувере вода была дорогой, как и ее нагрев. Чтобы нагреть воду, требовались уголь, дрова или электричество. В баке воды было не так уж много; после долгого душа он мог опустеть, и тогда требовалось время, чтобы он наполнился и снова стал горячим. Хотя, по опыту Ната, многие водонагреватели делали воду лишь чуть тёплой, а не горячей.

— Там есть место для двоих?

Нат открыл глаза, моргнул раз, потом два, а затем прищурился и посмотрел на Под сквозь запотевшее стекло двери:

— Под, ты обручена.

— Что ж, это правда. Может, мне позвать Таффи и посмотреть, поместимся ли мы втроем? Я уверена, что поместимся.

Это… это был не тот ответ, которого ожидал Нат, совсем не тот.

— Под…

— Татер рассказала мне о Блэк Мэйпл, Нат. Ей было что рассказать.

— Под… — Нат закрыл глаза и прислонился головой к запотевшей стеклянной двери.

— Если бы мы с Таффи смогли попасть туда вместе с тобой, мы могли бы дать тебе совет, Нат. Может быть, сказать тебе то, что ты хочешь услышать. Ты выглядишь обеспокоенным, и я волнуюсь. Давай будем честными, ладно? Я все еще люблю тебя. Но я также выросла. Я люблю Таффи. Я люблю Таффи таким нелепым образом, что даже не верила, что такое возможно. Когда я влюбилась в нее, мне пришлось преодолеть некоторые вещи. Я все еще люблю тебя, Нат. Я люблю тебя так сильно… что хочу, чтобы ты был счастлив, даже если это будет не со мной. Ведь ты наверняка хотел бы того же для меня… и, полагаю, именно поэтому я с Таффи. Признаться, мне предстоит многое уладить.

Тропический ливень не прекращался.

Когда открылась стеклянная дверь, он чуть не упал. Он успел открыть глаза, как его отпихнули в сторону, и Под смело шагнула в душ вместе с ним. Она делала это, когда они были моложе, и душ был временем игривого исследования, хотя черту никогда не переступали. Иногда, когда ему было не по себе, она заходила в душ, как сейчас, и они разговаривали. Иногда часами, пока они не становились морщинистыми и распаренными.

— Жарковато, Нат, — заметила она, отталкивая его с дороги, чтобы закрыть дверь.

Он отступил в угол и сел на горячую плитку. Ливень намочил его голову, и когда Под села, она тоже быстро промокла. В мокром виде Под была гораздо более темно-зеленой, и в этом было что-то притягательное. За прошедший год она сильно повзрослела, но Нат из-за своей дальнозоркости не мог этого заметить.

— И ты хочешь разорвать меня на части? — спросил он. — Гештальт это сделал. Это сделала Клов. О, и Секундус. Секундус больше всех.

— Нат… мой самовлюбленный друг… пора тебе узнать правду.

— Что я ужасный пони?

Она нахмурилась:

— Меня беспокоит, что ты так думаешь. Нат, твоя доброта изменила меня. Изменила мое мышление. Ты… ты бросил мне вызов. Расширил мои горизонты. Ты сильно изменил мое мировоззрение, и теперь моя жизнь идет вкривь и вкось, и все из-за тебя.

— Должен ли я извиниться? — спросил он.

Под вздохнула и слегка наклонилась, чтобы намочить уши:

— Нат… Секундус обожал тебя. Он любил тебя, Нат, и не как брата.

— Что?

— Секундус был мечом и ножнами, Нат. Он носил факел для тебя. Я напоила его до беспамятства, Нат. Ну, я и сама напилась. Это было сразу после твоего ухода. Мы напились. И Секундус, он излил свое сердце. Он любил нас обоих, Нат. Как пару. Он хотел быть с нами. Со мной. С тобой. И он чувствовал это очень долго. В юном возрасте он понял, что он тебе не нравится… но он надеялся, что будет с тобой, а я буду посередине. По его словам, это было очень романтично, а не типичная подростковая фантазия о сексе втроем.

— Я и понятия не имел…

— Ну, Нат… ты действительно склонен к самолюбованию. Но это нормально. Нечего стыдиться. В конце концов, это часть твоего обаяния. За это мы тебя и любим. Ну, это причина, по которой я люблю тебя, и, судя по всему, Секундус тоже находил это весьма очаровательным. Пока ты не уехал… после твоего отъезда это превратилось в то, что он скорее ненавидел в тебе. Чувства меняются, я полагаю.

Ничто из этого не заставило Нат почувствовать себя лучше.

— Похоже, прощание с Секундусом прошло не так уж хорошо, — сказала Под, глядя, как вода стекает по ее темно-зеленой шерстке. — Не такое уж приятное прощание, на которое он, несомненно, рассчитывал.

Теперь обстоятельства отъезда Секундуса стали более понятными, как и его эмоции. Это, конечно, заставило Ната почувствовать себя ужасно, и, как по команде, желудок послал предупредительный выстрел горячей желчи в горло. Вкус, хотя и ужасный, теперь казался заслуженным — это было наказание, и он его получил.

— Итак… Татер рассказала нам о Блэк Мэйпл. Мы с Таффи тщательно допросили ее, хотя это не заняло много времени. Бедняжка изголодалась по умным разговорам. Она умна, Нат. Страшно умна. Она своевольна, вдумчива, откровенна, немного саркастична и отчаянно нуждается в воспитании. Наедине Таффи сказала мне, что Татер эмоционально отстает, Нат. По крайней мере, Таффи так считает. Ее рост и развитие кажутся немного заторможенными. В этом есть смысл, и я согласна с Таффи. Татер сдерживали.

— Ей не давали расти и развиваться, — ответил Нат, угрюмый и не в духе. — К ее интеллекту относились как к недостатку, я думаю. Как к помехе. Ущербности.

— О, черт возьми, — ругнулась Под.

В момент влажной, обнаженной уязвимости Нат прислонился к Под и позволил себе прижаться к ней. Ее прикосновение вызвало у него непонятные, неловкие эмоции, а если говорить правду, то и желание. Но ему было все равно. Он чувствовал, как она трется контуром своей изящной челюсти о его горло, а острый кончик ее рога царапает его щеку.

— Тебе нравится Блэк Мэйпл? — спросила Под.

На что Нат ответил:

— Не знаю. Она непонятная. Бывают моменты, когда я ее ненавижу. Но бывают и моменты, когда я восхищаюсь ею. Она умная, Под. Такая же умная, как любая пони Кантерлота… и на какое-то время это выбило меня из колеи. Это пошатнуло мое мировоззрение. Пони из Кантерлота должны были быть самыми лучшими и умными. Но, наверное, именно поэтому я и покинул дом. Чтобы найти истину, нужно смело отправляться на поиски.

— И что же ты нашел, Нат?

— Я обнаружил, что пони настолько зациклены на борьбе за выживание, что борьба за добро в значительной степени не имеет значения. И все же некоторым из них есть что показать своей простой добротой. Блэк Мэйпл… она — сила стабильности и контроля. Гармоничный оплот общества.

— Она управляет борделем…

— Она командует крепостью, которая защищает самых слабых и уязвимых членов общества, обеспечивает их безопасность и сдерживает банды, сутенеров, наркоторговцев и преступные синдикаты, которые в противном случае использовали бы их в своих целях. Блэк Мэйпл обладает удивительным альтруизмом. Бывают моменты, когда она действительно вдохновляет.

Потянувшись, Нат переплел свою переднюю ногу с ногой Под, и он прильнул к ней.

— Ты костлявый, Нат. Мне это не нравится.

— Почти голодная смерть — нормальное явление для многих. Почему я должен быть исключением?

Он почувствовал, что ее ласки становятся все более агрессивными, и от противоречивого чувства желания к ней в горле забурлила кислота. Она была горячей — ее намокшая шерстка была почти такой же горячей на ощупь, как и сама вода. Он представил себе, что вся она сейчас горячая, и от этой мысли его слегка лихорадило. Но, как всегда, он проявил сдержанность. Если бы он набросился на нее прямо здесь, в душе, это только усложнило бы ситуацию.

Однако близость, даже если она и разжигала пламя похоти, все равно была приятной, и он скучал по ней. Он жаждал этого, и теперь, когда это у него было, он понимал, как сильно ему этого не хватает. Как сильно он в этом нуждался. Он вспомнил, как обнимался на диване с Блэк Мэйпл, и пожалел, что не воспользовался ситуацией. Затем, к своему ужасу, он подумал о Секундусе, и все его приятные ощущения стали горькими, как желчь, вскипевшая в нежной плоти его горла.

— Поскольку мы пони из Кантерлота, наша доброта нам ничего не стоит, — сказал Нат, обращаясь к Под. — Мы устраиваем вечеринку. Приглашаем гостей. Это превращается в соревнование по благотворительности. От этого… меня тошнит. Это мошенничество. Подделка. А потом мы делаем это снова. Мы цепляемся за свои причудливые цели, и никто из нас никогда не страдает за свои усилия, разве что пищевое отравление от какого-нибудь ужасного ресторана.

Он вздрогнул, почувствовав привкус желчи.

— В Ванхувере, где я живу, борьба за выживание такова, что для большинства жителей достижение чего-либо хорошего — дело второстепенное. Ты просто копошишься в течение дня, переживаешь ночь, а потом делаешь все заново. Есть такое выражение… промыть, прополоскать, повторить. Поэтому, когда делается что-то хорошее, когда совершается какой-то великий акт благотворительности или альтруизма, это значит больше. Эти пони, Под… они жертвуют собой. Им дорого обходятся действия, выходящие за рамки простого выживания. Я ходил по округам и районам и своими глазами видел самых обездоленных пони в этом государстве. Если судить о нас по жизни наименьших из нас, то мы, дворяне, виновны. Приговорены. Мы потерпели неудачу.

— Ванхувер сбросил благородное ярмо, — ответила Под. — Они свергли своего правителя, назначенного должным образом, а затем сделали выбор в пользу такого образа жизни. Такова цена умышленной дерзости. Ты должен уважать это.

— Я не могу.

— Но они сделали это сами. Сами на себя навлекли. Они сделали выбор и теперь должны жить с последствиями.

— Под, если бы ты видела их, если бы ты знала их, ты бы придерживалась другого мнения…

— Значит, ты снова накинешь на них благородное ярмо, чтобы спасти их от самих себя? — спросила она.

— Я… я не знаю, что бы я сделал, — таков был его обнаженный, честный, уязвимый ответ. Он отстранился от нее, посмотрел вниз, откинул ее голову назад, чтобы она посмотрела на него, и, пока она щурилась, чтобы вода не попала в глаза, он искал ее взгляд. — Возникают всевозможные тревожные вопросы. Разве это тирания — делать то, что лучше для пони? То есть, я противился системе… Разве мои родители были бы правы, если бы заставили меня вернуться в строй? Мне бы это точно не понравилось. Но эта бедность, Под, есть так много пони, которые обходятся без нее. Конечно, можно что-то сделать, чтобы помочь им… для их же блага. Это не выходит у меня из головы, Под, и это гложет меня изнутри

В последний раз заглянув в окна ее души, он отпустил ее, и она наклонила голову, чтобы вода не попадала ей в глаза. Он знал ее достаточно хорошо, чтобы понять, что она встревожена, может быть, даже немного потрясена, и это было очень похоже на победу после плачевных результатов предыдущих встреч. Но это не было удовлетворительной победой. Она казалась пустой и бессмысленной из-за одной неприятной истины.

При всем своем интеллекте он понятия не имел, как решить проблему, как ее исправить.

Решение, как сделать все лучше, ускользало от него. При всем его бунте против существующего положения вещей, те немногие ответы, которые появлялись, требовали принятия его права по рождению. Это пугало его. Это не давало ему покоя. Он подумал о словах матери, о том, что нужно побеседовать с принцессой Селестией и назначить его на руководящую должность. Это было так просто для его матери, которая была так уверена в своем положении в жизни. Ей было все равно, что город объявил себя свободным государством. Для его матери решение было до боли очевидным — восстановить власть над городом.

А что, если мать была права?

Он подумал о Гикори, и ему стало еще более не по себе. Вдовий Лес считал право на власть религии, а королевскую власть — божественным провидением, а дворян — посланниками Всемогущей Селестии, существами, спустившимися с небес, чтобы исполнить ее волю. Гикори, несмотря на то что все, во что он верил, рухнуло, все еще верил в слово дворянина и обещание, данное знатным именем. Что, если говорить правду, Нат находил в высшей степени ужасающим.

— Мир не таков, каким мы его представляли, Под.

— Тогда, Нат, что же это такое?

— Я еще не понял этого, и за то, что я осмелился заглянуть за облака, отделяющие нас от мира внизу, меня назвали дураком.

— Ммм, — хмыкнула Под, снова прижимаясь мордочкой к его горлу. — Я не уверена, Нат. Твайлайт Спаркл отправили в провинциальное захолустье, Понивилль, и она стала принцессой. Наверняка из твоей поездки в промышленную пустошь Ванхувера выйдет что-то хорошее. Если бы Твайлайт осталась здесь, в Кантерлоте, она наверняка превратилась бы в очередную пустоголовую светскую львицу, которых ты терпеть не можешь. Вот почему я связала свою судьбу с Таффи, Нат. Ее карьера приведет ее в те места, где живут проблемные, обездоленные жеребята.

Слова Под успокоили его куда больше, чем танкер эля или стакан солодового молока.

— Думаю, Нат, весь фокус в том, что ты не сможешь сделать это в одиночку, — продолжала Под. — По крайней мере, именно это, похоже, стало уроком для Твайлайт Спаркл. Все, что ей было нужно для успеха, она нашла в Понивилле, а не в Кантерлоте. Думаю, то же самое верно и для тебя, Нат. Вот почему тебе нужно было уехать… и, к сожалению, то же самое верно и для нас, я думаю. Все, что тебе нужно для успеха, можно найти в Ванхувере, за исключением, пожалуй, твоей ученицы. Но Ванхувер — это место, где ты найдешь свою Эпплджек, свою Рейнбоу Дэш, свою Рэрити, свою Пинки Пай и свою Флаттершай. В одиночку ты многого не добьешься, но вместе возможны великие дела.

— Мне пришло в голову, что я не знаю некоторых из тех пони, которых ты упомянула, — сказал он ей в момент болезненной, обнаженной честности.

— Вот почему ты идиот, Нат.

— Спасибо, Под, ты всегда знаешь, что сказать.

— О, я знаю, нет смысла тратить слова, чтобы сказать мне это. — Она хихикнула, а затем потянулась вверх, чтобы погладить его шею своей передней ногой. — Хотя аналогия с Понивиллем в какой-то степени работает, я не уверена, что Элементы Гармонии применимы к тебе и твоим начинаниям. Может быть, они и применимы, но я полагаю, что для такого сурового города, как Ванхувер, потребуется совершенно иной набор Элементов. Группа Элементов, применимых к городу и его окрестностям. Я понятия не имею, что это могут быть за элементы, но полагаю, что поразмышлять над ними будет весьма забавно.

— Не уверен, что понимаю, Под.

— Мы с Таффи посетили публичную лекцию, — сказала она, продолжая гладить его шею. — Твайлайт часто выступает на публике. На лекции она сказала, что, хотя очень лестно, когда группы друзей пытаются подражать Элементам, она сказала, что не каждая группа друзей подходит под такие четко определенные роли. Во время лекции она сказала, что есть и другие добродетели, другие положительные стороны, и что нам всем было бы неплохо принять эти полезные аспекты. В завершение лекции она сказала, что магия дружбы не ограничивается приливами и отливами Элементов Гармонии, и привела аналогию, что Элементы Гармонии — это всего лишь шесть цветов в целой коробке цветных мелков. Это заставило Таффи расплакаться.

— То есть, как я понимаю, я должен распознать хорошее в пони или других существах и определить, что делает их особенными. Выявить их достоинства. — Он тут же подумал о Блэк Мэйпл и о том, как оставил у нее Татер Блоссом. Блэк Мэйпл прикинулась опоссумом, когда он вернулся, но она услышала его, когда он еще был в коридоре. Это, конечно, представило вздорную пегаску в новом свете. В чем же ее добродетель? В чем ее исключительность и что заставляет ее выделяться?

И это лишь одна из множества его связей, друзей, которых он ценил и обожал.

— Думаю, я готов снова встретиться с миром, — объявил он.

— Но я еще не превратилась в сливу, — ответила Под.

— Ну, тогда, может быть, еще несколько минут.

— Да, еще несколько минут. Вот так. Только это. Я и ты. Как в юности.

Обнаженный, без одежды, Нат вошел в свою спальню и обнаружил, что она обитаема. Таффи лежала на его старой кровати с книгой в передних ногах, а его ученица осматривала книжные полки. Татер Блоссом выглядела совсем по-другому, и он почти не узнал ее. Ее подстригли: грива теперь была коротко острижена, а длинные волосы вдоль широкой шеи подровняли. Она словно превратилась в пони из Кантерлота, но вид у нее был скорее практичный, чем изысканный.

— Мисс Блоссом, вы выглядите потрясающе.

Она обернулась, на лице появился румянец, а затем ее манеры стали жеманными, когда она зашагала на месте:

— Таффи уговорила меня. Я не была уверена, что мне понравится, но потом вспомнила, что гривы отрастают. Так что я попробовала что-то новое, и это здорово. Я больше не выгляжу, как деревенщина. Очень мило с твоей стороны сказать что-нибудь приятное о том, как я выгляжу.

— Попав в высшее общество, Татер стала очень беспокоиться о своей внешности, — сказала Таффи, по-прежнему уткнувшись носом в книгу. — Я позаботилась о том, чтобы она была одета в разумную одежду. Ты можешь поблагодарить меня в любое время, когда сочтешь нужным.

Нат, сам не зная почему, почувствовал, что сейчас самое время:

— Спасибо.

— Да, Под хотела подобрать сложную одежду, в которую Татер не могла бы одеться сама. — Таффи подняла голову, некоторое время осматривала Ната, а затем высказала свои соображения. — Мне не очень нравится ваша костлявость, добрый сэр. На этих ребрах можно стирать, а обниматься с тобой — все равно что прижиматься к пушистому мешку с палками. Что же нам с вами делать?

— Неужели все так плохо? — спросил он, внезапно застеснявшись своего внешнего вида.

— Да, — дружно ответили Под, Татер и Таффи.

— Ну что ж, хорошо. — Нат повернулся лицом к своему гардеробу. — Может быть, это и к лучшему, что я попросил о финансовой помощи.

— Нат, тебе напомнить, что единорогам требуется много калорий для подпитки магии?

— Нет. Нет, не нужно, Под. Я закончил волшебный детский сад. — Повернув голову, он осмотрел себя, а затем замер, нахмурившись. Все было немного хуже, чем он хотел бы признать, по крайней мере, если сравнивать себя с тремя здоровыми, крепкими кобылами. Он мог видеть свой позвоночник, что, как он подозревал, было плохо. Год общения с простолюдинами дал о себе знать.

— Даже когда есть еда, он ест мало, — сказала Татер.

— Не вижу смысла растягивать желудок. Он немного уменьшился, полагаю, поэтому его легче заполнить. В какой-то момент я просто научился обходиться без еды. Это стало казаться нормальным.

— Ну, это ужасно. — Таффи положила закладку, закрыла книгу, повернулась, чтобы посмотреть на Ната, и нахмурилась. — Так не должно быть.

— Но это так. И я почти уверен, что если бы ты хорошенько поискала здесь, в Кантерлоте, то нашла бы это и здесь. — Не желая больше видеть себя, Нат повернул голову, чтобы посмотреть на свой гардероб. — Это ужасно распространенная проблема.

— Дома всегда было вдоволь еды, — сказала Татер, шаркая копытом.

— Правда, я бы предпочел не говорить об этом. — Нат распахнул дверцы своего гардероба и заглянул внутрь. — Что вы приобрели во время своего похода по магазинам? Как только я оденусь, я хотел бы это увидеть.

Джинсовая ткань. Нат неоднозначно относился к этой ткани. Это был не твид, но она была прочной и долговечной. А вощеная джинсовая ткань — тем более. Жилет на все тело был подшит овчиной, так что в нем будет тепло, даже если бы он промок насквозь. Это было действительно практично и, судя по всему, стильно, если если такое можно было найти в кантерлотском бутике. Джинсовая ткань была крестьянской, по крайней мере, в понимании Ната. Предназначалась для защитных комбинезонов. Ее носили шахтеры и фабричные рабочие, работавшие в ужасных условиях.

Теперь ее носила и модная кантерлотская элита.

Яркий канареечно-желтый дождевик из прорезиненной парусины. Он тоже был симпатичный, с клапанами на ремешках, которые крепились к ногам. У плаща был большой капюшон с завязками — продуманная конструкция. Кантерлоту не был чужд дождь, поэтому на такой плащ можно было положиться. Это был не просто модный аксессуар.

Татер сказала:

— Это копье…

— Это копье — копье Командора Харрикейна, — сказала Под Татер, пока Нат продолжал осмотр. — Ну, одно из его копий. Пегасы предпочитали копья, потому что это было простое оружие, которое можно было легко взять в копыта и бросить во врага. Копье, на которое ты смотришь, было подарено Смарт Куки в рамках церемонии капитуляции. Другое копье было подарено Принцессе Платине. Правда, никто не знает, что с ним случилось.

— У Ната есть все это оружие.

— Да, Татер, и он мастерски владеет всем этим.

— А это что такое?

— Это саи. Оружие алмазных псов из Инудзимы. Нат выиграл пару из них на конкурсе. Магия не допускалась, то есть никакого телекинеза. Нат выбрал посох, простое оружие. Легкое для пони.

Нат слишком хорошо помнил тот конкурс. Все существа, участвовавшие в том поединке, были весьма удивлены появлением единорога, и никто из них не ожидал, что единорог владеет двуногой боевой стойкой. Для него это был гордый момент и воспоминание о гораздо более счастливом времени, когда мир имел немного больше смысла. Его талант служил цели — победе в соревнованиях — и все было не так сложно. Он мечтал вернуться в те дни.

Последним предметом было пончо из плотной шерсти. Довольно мягкой шерсти, что было приятным сюрпризом. А может, и не из шерсти вовсе, Нат не мог сказать. Двуногие существа носили пончо, которое свисало вниз, закрывая перед и спину, а четвероногие — слева и справа. В пончо с одной стороны было отверстие, в то время как у двуногих оно располагалось прямо посередине. Это была практичная одежда, хотя и не считалась модной.

Все три предмета можно было носить вместе, что обеспечивало почти полную защиту от непогоды.

В окружении тех, кто верил в него, Нат вновь обрел уверенность в себе. Даже если Под и Таффи не до конца понимали, что он делает, — он и сам не до конца понимал, что делает, — они все равно находили в его действиях смысл и поддерживали его. Казалось, будто он дружил с Таффи всю свою жизнь, хотя познакомился с ней совсем недавно. Как это ни странно, но связь между ними была, и отрицать ее было невозможно, хотя, возможно, это была общая любовь к Под.

После трудного утра ленивый поздний вечер был как нельзя кстати.

Нат откинулся в кресле с огромным стаканом солодового молока, пытаясь привести свой измученный желудок в невулканическое состояние. Он наблюдал за тем, как Таффи показывает Татер фонограф, и с удовлетворением отмечал живой интерес своей ученицы к hifi-технике. Что касается Под, то она вышивала крестиком — одно из ее многочисленных хобби, которое она поддерживала.

Когда Таффи опустила иглу на пластинку, раздался слабый, мягкий треск, и теплый, неясный звук аналоговой техники заполнил музыкальную комнату. Послышались звуки рожков — почти как у оркестра, затаившего дыхание, а затем к ним присоединились и деревянные духовые. После короткого вступления послышалась виолончель. Только медные, деревянные духовые и виолончель — любопытное звуковое трио.

— Рапсодия Выздоровления, — сказала Таффи Татер. — Октавия написала ее после битвы за Мэйнхэттен. Она говорит, что эта музыка — выражение тех эмоций, которые она испытала, когда все члены ее семьи были в безопасности и на месте. Если хочешь узнать смысл и историю этой песни, можешь прочитать короткое эссе, напечатанное на обложке альбома. Рожки символизируют, что наконец-то она снова может дышать, а легкий, воздушный аккомпанемент виолончели символизирует ее состояние выздоровления.

Навострив уши и наклонив голову к патефону, Татер прислушалась.

— Правильно. Позволь себе втянуться. Выражай себя, Татер. Ты среди друзей. — Таффи наклонилась поближе, перекинула одну переднюю ногу через холку Татер, а затем молча ждала, пока земная кобылка погрузится в свои мысли.

Нарастающие звуки музыки придали Нату бодрости духа. В виолончели было что-то печальное, что-то глубоко скорбное, но медные и деревянные духовые инструменты были бодрыми, почти радостными. Это был диссонансный контраст, и по мере того как звучала музыка, Нат испытывал чувство меланхолического облегчения. Такая сладкая грусть — даже катарсическая — выделялась на фоне оптимизма рожков. Его мысли были погружены в убаюкивающую тишину виолончели, в то время как его дух дрейфовал, как лист на ветру, раздуваемый рожками. Этот контраст почти невозможно описать, его можно только почувствовать.

И Татер как раз испытывала его. Слезы катились по ее щекам, но на избитом лице играла улыбка. В ее глазах что-то было, но Нат не мог понять, что именно. Он читал ее мимику, пытаясь понять эту новую загадку, но ее мысли и чувства, какими бы они ни были, оставались неизвестными. Для нее все это было в новинку, за гранью понимания, и наблюдать за тем, как она все это воспринимает, было столь необходимым напоминанием о том, что жизнь — стоящая вещь.

Одиннадцать минут.

Рапсодия длилась одиннадцать минут, и это было слишком мало. Когда виолончель перестала играть, Нат почувствовал, как у него сжалось горло. Деревянные духовые замолчали, а затем и медные издали последний протяжный вздох. Все было кончено, и Нат не получил ответа. Он чувствовал странную пустоту, а когда захотел сделать вдох, то почти не стал этого делать, боясь нарушить тишину.

— Я чувствовала то же самое, когда ехала в поезде с Натом, — прошептала Татер. — Все было так страшно. Я была уверена, что на нас нападут. Нат заставлял меня держать голову высоко, и я постоянно помнила, что мы достойные пони. Но я не могла дышать все время, пока мы уходили. У меня болела грудь, сердце колотилось, и казалось, что само время замедлилось. Но потом, когда мы ехали в поезде… когда место, где я родилась, осталось позади… я снова смогла дышать.

— Значит, музыка заставила тебя что-то почувствовать.

— Да, Таффи, это точно так.

— В Кристальной Империи начинают изучать музыкальную терапию, — сказала Таффи земной пони, которую прижимала к себе. — На мой взгляд, эта идея не лишена смысла. Музыка может быть одной из форм исцеления.

— Все, что я знаю, это то, что музыка помогла мне почувствовать себя лучше. Мы можем послушать ее еще раз?

Таффи кивнула:

— Да, давайте послушаем ее еще раз, а потом, когда она закончится, я хочу, чтобы ты рассказала мне о своих чувствах. Я хочу знать, что приходит тебе на ум, заставляет ли это тебя вспоминать какие-то другие моменты или события. Ты можешь рассказать мне?

— Да, наверное.

— Ты не обязана мне рассказывать, — сказала Таффи мягким, ободряющим тоном. — Но это может помочь.

— Это поможет. Я бы хотела поговорить.

— Хорошо. — Произнеся эти слова, Таффи отодвинула иглу к внешнему краю пластинки, чтобы та снова заиграла. — А теперь глубокий вдох. Дыши в такт музыке. Позвольте ей перенести тебя в лучшее место. А теперь… начнем.

Когда рожки начали свое медленное вступление, Нат позволил себе дышать в такт музыке…

16. Сходите с ума по Коко

Семь бриллиантов, подвешенные к воротнику-чокеру, сверкали, как жирные, замерзшие капли дождя. Заглядевшись на свое отражение в зеркале, Татер Блоссом, казалось, растерялась больше, чем кто-либо другой. Она прищурилась, глядя в зеркало, и лишь недоверчиво уставилась на свое отражение. Таффи и Под расчесали ее до состояния гладкого, шелковистого совершенства, а затем нарядили в одно из старых, но все еще потрясающих платьев Под — что-то приглушенного пастельного оттенка оранжевого с отделкой цвета кофе с кремом.

Испуганно вздрогнув, Татер Блоссом отпрянула от своего отражения, прижалась к стене, а затем с медленной осторожностью подняла голову и, обогнув раму зеркала, подкралась к собственному отражению, чтобы взглянуть на него еще раз. Оказавшись лицом к лицу с собственным отражением, она снова фыркнула, уворачиваясь.

Нат позволил себе немного хихикнуть, и этот мягкий, веселый звук заставил Под бросить на него осуждающий взгляд. Потато Блоссом, как показала игра, в которую она играла со своим отражением, была глупой пони. Каждый раз, когда она видела себя со стороны, она отбегала в сторону, чтобы избежать своего изумленного взгляда.

— Я себя не узнаю, — наконец сказала Татер Блоссом. Она указала копытом на зеркало. — Эта пони в зеркале немного похожа на меня, но это не я. Она похожа на принцессу.

— О, это повседневный, а не официальный костюм. — Таффи фыркнула, моргнула и покачала головой. — На самом деле мы можем сделать так, чтобы ты выглядела как принцесса. Но для этого нужно, чтобы ты не шевелилась и не ерзала.

— С ума сойти, — ответила Татер.

Таффи захихикала, но изо всех сил старалась казаться серьезной.

— Я все еще удивлена, что платье подошло, — сказала Под.

— Неудивительно, ты была такой детиной…

— Нат, как ты мог! — Под обернулась, и ее лицо приобрело несколько фиолетовый оттенок под зеленым. — Нехорошо так говорить обо мне, но подумай, каково будет Татер!

Как раз в тот момент, когда Нат собирался ответить на это обвинение, Татер Блоссом взорвалась от смеха. Она ржала, как ослик, с низко опущенной головой, и с каждым раскатом смеха ее хвост то поднимался, то опускался. Этот безудержный смех эхом разнесся по спальне, и из всех присутствующих Под больше всех была застигнута врасплох. Она стояла, неловко моргая, и с каждой секундой ее лицо становилось все более пурпурным.

К тому же, что еще хуже, Таффи захихикала. Началось все с небольшого хихиканья, за которым последовало еще несколько, а потом бедняжку Таффи и вовсе накрыло. Хихиканье перешло в пронзительный смех, и Нат, серьезный, сдержанный тип, обменялся взглядом с Под, которая шаркала на месте с пурпурным выражением смущения.

— Честно говоря, ты мне больше нравилась в фазе детины, — сказал Нат, как всегда храбрый перед лицом смертельной опасности. — Когда мы играли в бадминтон или теннис, у тебя было много соблазнительно покачивающихся частей. Из-за этого я постоянно проигрывал. Невозможность игнорировать отвлекающие факторы приводила к неудачам.

Лицо Под стало бесстрастным и невыразительным, и она уставилась прямо перед собой.

— Я всегда так стеснялась своего веса, — сказала она почти шепотом. — Клов говорила такие вещи, что я становилась неуверенной в себе. Говорила о том, что стройные пони — счастливые пони. Если бы я только знала, что тебе это нравится. Какая-то часть меня задавалась вопросом, не из-за этого ли ты разорвал наши узы помолвки.

— Под, я приношу тебе свои искренние и сердечные извинения. — Нат наклонился ближе, но не знал, что делать дальше. — Ты мой друг, Под. Если бы мы остались вместе, ничто не смогло бы изменить моего влечения к тебе. — Он заметил, что Татер и Таффи замолчали, и они вдвоем прижались друг к другу, наблюдая за перепалкой широко раскрытыми глазами, полными нетерпения.

— Что ж, — голос Под скрипнул, как несмазанная дверная петля, — мне стало легче. Я ношу это в себе уже несколько лет.

— Под, я разочарован. Тебе следовало бы думать лучше. Я бы хотел, чтобы ты думала обо мне лучше. — Нат прочистил горло и позволил себе немного сарказма. — Все эти разговоры о том, что нужно быть кобылой новой эпохи, просто пышущей современностью, свободной от атрибутов нашего вульгарного прошлого.

— О, заткнись, Нат. Меня не волнует, что обо мне думают другие, только ты. И Таффи, если честно. Дело не в том, что я неглубокая, или пустая, или у меня глубина как у чайной ложки. Я просто хочу знать, что я желанна для пони, которым я заинтересовалась. — Под сделала глубокий вдох, выдохнула, снова вдохнула, и часть темного цвета с ее лица сошла. — Я не хочу, чтобы все пони считали меня красивой, только те, которых я люблю.

— Вполне справедливо, — ответил Нат.

— Вполне справедливо? — Под фыркнула и поднялась во весь рост. — Это не слишком приятно после того, как я излила свое сердце.

— Нат любит пегаску, которой косатка откусила обе передние ноги. — Уши Татер опустились в более покорное положение, когда Нат повернулся, чтобы посмотреть на нее. — Может, любовь — это слишком сильное слово?

Нат надавил на нее, сузив глаза и бросив косой взгляд на свою ученицу. Он не хотел ее пугать, просто хотел, чтобы она немного поерзала, и она поерзала. Немного злорадства, конечно, не помешает. Глаза Татер Блоссом метнулись влево, потом вправо, снова влево, а потом она посмотрела на Таффи, возможно, нуждаясь в поддержке.

— Я не уверена, что внешность имеет значение, вот и все, что я хочу сказать.

— Татер Блоссом, твоя цветочная сила не сравнится с силой Ната хмурого, — сказала Таффи кобылке, плотно прижавшейся к ее боку. — Успокойся. Расслабься немного. А то платье растреплется. Мне кажется, ты проникла под шкуру Ната, а это говорит о том, что у него действительно есть чувства к этой Блэк Мэйпл. Сложные чувства, так что не будем его дразнить. Это неприлично.

— Таффи — он позволил своему суровому выражению лица расслабиться — Ты мне нравишься.

— О, это великолепно! — Лицо Под немного просветлело, когда она засияла. — Отцу моего будущего отпрыска нравится моя суженая. Потрясающе.

— Все эти разговоры, — сказала Таффи, краснея. — Мы ничего не делаем! Нам нужно идти! Нат, иди одевайся. Не спорь! Я вижу это по твоим глазам! Под, ты тоже. Иди заканчивай. Мы все отвлеклись на инспекцию Татер Блоссом.

— Но я не хочу идти…

— Нат, ты пойдешь, и это окончательно.

— Ты мне не мать, — сказал он с таким остервенением, на какое только был способен.

— Сейчас не время спорить. Это ночь, когда Татер будет принцессой. А теперь иди и принарядись. Помни, форма одежды — неформальная. Надень темный и мрачный твидовый пиджак, если он у тебя есть. Ты будешь хорошо контрастировать со своей ученицей.

— Но я…

— Никаких — но! — Таффи топнула копытом. — А теперь иди! Делай, что я говорю!

— Нат, ты так щеголяешь, — сказала Под.

— Я сопровождаю нескольких довольно симпатичных пони, — ответил он.

— Улицы слишком узкие для кареты. — Таффи вздохнула. — По крайней мере, все эти прогулки помогают мне быть подтянутой. Я немного злюсь на Гештальта… просто подмигнул и оставил нас всех позади.

— Я красивая, — объявила Татер Блоссом, шагая рядом с Таффи.

Кантерлот был оранжевым; он ярко пылал в лучах заходящего солнца, которое садилось на западе. Было приятно снова рыскать по этим узким улочкам с Под рядом. Между ними все изменилось; в чем заключались эти изменения, осталось неизвестным, но он чувствовал разницу. Воздух немного разрядился, и она, похоже, поддерживала его отношения с Блэк Мэйпл, что, если честно, приводило его в замешательство.

С другой стороны, он был вполне доволен отношениями Под с Таффи, так что и это было не лишним.

— Итак, какова же цель нашего светского раута? — спросил он с едва заметным намеком на сарказм. — По какой смелой, благородной причине мы покидаем нашу башню, место идеологической чистоты, которое мы называем домом?

— Мы отправляемся в Школу Принцессы Селестии для Одаренных Единорогов, — ответила Под. — Многие родители призваны в армию. Многие родители в отъезде. Насколько я знаю, принцесса Селестия собирается обратиться к пони Кантерлота с просьбой открыть свои сердца и дома, чтобы принять жеребят, чьи родители отсутствуют во время каникул и в другие дни, когда школа не работает. Визиты на выходные и все такое.

Нат скорчил недовольную гримасу, сжав рот в тонкую линию:

— Что ж… полагаю, это достаточно разумно. Пожалуй, я сведу свое язвительное презрение к минимуму.

— Как милостиво, лорд Нат.

— О, я знаю, леди Под, я знаю.

— Итак, когда мы встретимся с Блэк Мэйпл?

— Надеюсь, никогда, Под.

— О, просто шикарно. — Под театрально закатила глаза, а ее струящееся платье развевалось на ветру, когда она рысила рядом с Натом. — Мы могли бы жить вместе. Быть семьей. Я слышала, что совместные табуны стали очень модными, в немалой степени благодаря Твайлайт Спаркл, принцессе Дружбы.

— Я не собираюсь ставить себя в невыгодное тактическое положение, — ответил Нат, сдерживая дрожь во всем теле, вызванную этой тревожной мыслью. — Кроме того, у меня есть другие планы. Не говоря уже о том, что моя жизнь сейчас находится в Ванхувере.

— Может, это и так, но все равно весело об этом думать. А что насчет тебя, Таффи? Что ты думаешь по этому поводу?

— Это весело обсуждать и думать, и это все, что я могу сказать.

Нат не находил это забавным. Ни в малейшей степени. Он не хотел обсуждать эту тему, но не хотел и портить настроение. Возможно, если повезет, Под сменит тему. Против воли его мысли обратились к Блэк Мэйпл, и ему стало интересно, как она себя чувствует. Не злится ли она. Он беспокоился об их дружбе — и о том, существует ли что-то помимо дружбы. Может быть, это было как раз то, что ему нужно, — немного времени, чтобы проветрить голову.

Может быть, разлука сделала его сердце более любящим, но у него были свои сомнения.

— У Секундуса двенадцать матерей, — заметила Под. — Иногда мне становится немного грустно, что наша семья не стала больше. Я планирую иметь большую семью, даже если для этого придется немного пожертвовать своей карьерой. Конечно, иметь большую семью было бы проще, если бы у нас был какой-то табун, иначе мне придется нанимать нянек, я полагаю. Кобыла должна быть практичной.

— Я не знаю, чего хочу. — Голова Татер качалась из стороны в сторону, не замечая Ната.

Хотя он ничего не сказал, Нат тоже не был до конца уверен в том, чего хочет.

Школа принцессы Селестии для Одаренных Единорогов была украшена праздничными лентами и бантами. Судя по всему, украшением занимались ученики, и у них отлично получилось. Королевские сестры-пони были увековечены в мозаике из крашеной макаронной лапши, к которой, надо признать, Нат не сразу смог привыкнуть. Кареты подъезжали к парадному подъезду, и пассажиры выходили на красную ковровую дорожку.

Почти сразу же Нат это возненавидел.

Вспышки ослепляли глаза и пробуждали в нем все самое худшее. Пони были здесь для того, чтобы их видели. Почему это вообще было разрешено? Что случилось с достойными, спокойными входами? Похороны сдержанности, должно быть, прошли незамеченными. По крайней мере, Нат так и не получил приглашения. Хуже того, Татер Блоссом, похоже, отрывалась по полной программе, что было ужасно. Теперь ему придется постараться скрыть свое плохое настроение, чтобы не испортить ей приятное времяпрепровождение.

— О, кажется, это Коко Поммель, — сказала Под своим спутникам. — На ней сарафан… о-ла-ла.

— Это просто сарафан. — Нат пожал плечами и покачал головой. — Не вижу ничего особенного.

Под нахмурилась, поморщилась и заскулила, но ничего не сказала Нату.

— Она здесь, чтобы привлечь внимание к реконструкции Мэйнхэттена, без сомнения.

— О, это точно, Таффи. — Под вздохнула — воздушный, тягучий звук, — а потом простонала: — Как бы я хотела надеть такой простой сарафан и чтобы он так хорошо смотрелся!

— Увы, это трагедия любимой, бедной Под, она…

— Не говори так, Нат!

— … зелена от зависти.

— Ну вот, ты и сказал. Ты за это заплатишь, Нат. Похоже, я ошибалась, полагая, что за время отсутствия ты немного повзрослел. — Повернувшись, Под столкнулся лицом к лицу с Нат, ее лицо исказилось от наигранного негодования, в котором было более чем немного настоящего возмущения.

Все дело было в ее глазах, которые показались Нат очаровательными.

Старое пламя по-прежнему ярко пылало.

— Все эти красивые пони, а я так и осталась зеленой. — Под топнула копытом, чтобы подчеркнуть, но при этом вскинула голову. — Зеленый. Самый сложный цвет, в котором трудно быть. Я так и застряла. Зеленая. Я цвета горохового супа, самого неаппетитного из всех цветов супа. Мне трудно покупать платья, одежду, все, что угодно, потому что я цвет горохового супа. А ты, Нат… когда ты был моложе, ты имел наглость сказать мне, что мою внешность улучшит ожерелье из соленых орешков. Я до сих пор на тебя злюсь.

— Могу я поинтересоваться, что привело к этому?

— Ты вернулся. — С лица Под исчезло всякое выражение. — Нат… ты разорвал наши отношения, когда мы были молоды, а потом притворился, будто ничего не случилось. Хуже того, ты притворялся, будто ничего не изменилось. Но все изменилось. Все, что могло измениться, изменилось, и все твои игривые колкости, язвительные замечания и остроумные реплики… Я увидела их в другом свете. После твоего отказа все эти слова, сказанные ранее, приобрели новый смысл. Я не хотела, чтобы все это вырвалось наружу, но это случилось. Вырвалось. Вот и потоп.

Нат вдохнул, готовый что-то сказать, он очень надеялся, что все наладится…

— Я начала жить дальше. Я нашла Таффи. Мы с Секундусом утешали друг друга. Постепенно я оставила все как есть. Это было больно, но я позволила всему ускользнуть. Я не смогла бы сделать это без Таффи. Но потом ты вернулся. Совершенно неожиданно и без предупреждения. К моему ужасу, вещи, которые, как я думала, я отпустила, все еще держались за меня.

— Может, будет лучше, если я уеду? — спросил он.

— Это твое решение всех проблем? Уехать?

— Позволь мне быть честным, — сказал он тихим голосом. — Я не хотел быть здесь. Очень против моей воли меня сюда затащили, и я пошел только из-за того, что позволил себе уступить. Если бы все это было сказано дома, наедине, то я мог бы избежать того, что наверняка станет долгим, напряженным, неловким, неприятным вечером принудительных улыбок и притворства, что все замечательно.

— Ооо… Неудобно, да? Какой ужас. — Ругаясь под нос, Под бросилась прочь, и из кончика ее рога посыпались искры.

Таффи смотрела вслед уходящей Под, и когда разъяренный единорог был уже в метре от нее, Таффи сказала Нату:

— Только не говори ей, что я это сказала, но ты в чем-то прав. Я пойду и попробую ее успокоить. Пожелай мне удачи.

Ни Татер Блоссом, ни Нат ничего не сказали, пока Таффи бежала за Под.

Сады за школой были прекрасным местом, но там было слишком много пони, чтобы Нат мог чувствовать себя комфортно. Однако он покорно остался, потому что его ученица проводила лучшее время в своей жизни. Татер, вне себя от радости, переходила от витрины к витрине, каждая из которых располагалась в уголке, нише или каком-нибудь закоулке сада, и читала случайные факты о школе.

Пока его таскали от одной экспозиции к другой, Нат думал о слишком многих кобылах. На первом месте в его мыслях стояло благополучие ученицы, а также чувство сожаления, что он мог испортить ей вечер. Под тоже была на волоске от гибели: он размышлял о том, сколько ошибок совершил. Просто не было возможности узнать. А еще была Блэк Мэйпл тема, действительно, такая же липкая, как и ее тезка.

В глубине его мыслей таилось знание о том, что его влечет к Таффи.

— Итак, скажи мне, Нат… сюда могут приходить только единороги. Почему?

Оторвавшись от своего рассеянного состояния, он сосредоточил внимание на ученице. Хороший ответ был важен, и у него уже был подходящий вариант:

— Специализация, — сказал он ей мягким наставительным тоном. — Все специализируется на обучении единорогов и магии. Это позволяет сосредоточиться на инструкторах. Это не вопрос исключительности, это просто вопрос специализации. Магия — самый сложный предмет для преподавания, и инструкторов, способных на это, очень мало. Если бы земным пони и пегасам разрешили учиться здесь, таланты преподавателей пропали бы даром. Полагаю, это вопрос приоритета.

— Ты говоришь, что лучше потратить время на то, что они умеют делать?

— Хм, да.

— Логично. Но это может выглядеть плохо для пони, которые не знают об этом лучше.

— Да, наверное, может, мисс Блоссом.

— Значит, если земной пони или пегас потребуют прийти сюда, это причинит вред каким-то сложным способом.

— Верно, мисс Блоссом.

— Вон на том плакате написано, что жеребята единорогов — самые запущенные в системе образования, но общественное мнение утверждает, что больше всего пренебрегают земными пони. Я застряла, пытаясь понять, что из этого правда, и не знаю, с чего начать.

— Довольно сложная задача, мисс Блоссом. По правде говоря, у меня нет всех необходимых фактов, чтобы сказать, что может быть правдой.

— А что значит — пропорционально пренебречь?

— Это значит, что с помощью статистики можно сделать все возможное, но в данном случае это значит, что может показаться, что земные пони получают плохое образование, но даже плохое образование лучше, чем отсутствие образования в жизненно важном навыке, таком как магия. Земной пони, который получает ужасное образование по чтению, письму и арифметике, все равно получает лучшее образование, чем единорог, который не получает корректного понимания того, как работает его собственная магия.

— О. — В глазах Татер Блоссом зажглись огоньки, и на нее снизошло глубокое понимание. — О. Значит, с моим провинциальным образованием и провинциальным обучением я все равно лучше, чем единорог, который не научился быть единорогом. О, черт возьми, это заставляет меня думать о серьезных вещах, которые я не понимаю.

— Ты умная девочка, ты знаешь об этом?

— Это доставляет мне немало хлопот, — ответила она с яростным румянцем.

— Решить проблему образования земных пони намного, намного проще, чем проблему образования единорогов, но обе они трудны по разным причинам. Единорогов слишком много, а квалифицированных преподавателей магии не хватает. Решить кризис образования земных пони можно, увеличив расходы на образование и повысив стандарты.

— Но настоящая проблема в том, что большинство из нас, земных пони, — провинциалы, и мы не считаем, что качественное образование чего-то стоит. Нам нравится погрязнуть в своем невежестве, как свинье в г….

— Мисс Блоссом, могу я напомнить вам, что это школа?

Ее румянец усилился:

— У меня есть желание стать умной, но меня за это пристыдили. Так что есть эти… не знаю слова. Но там, где я живу и как меня воспитывали, нас учат только тому, что нужно делать. Арифметике кобылка обучается только для того, чтобы делать выпечку и домашние дела. Например, я выучила несколько дробей и основные измерения. А потом все. Больше ничего. Хотя чтение — это дар, потому что, поняв основы, я смогла бы продолжать читать, чтобы научиться делать всевозможные вещи, если бы только у меня были книги.

— Да, — сказал он, соглашаясь с ее словами. — И у нас в городах та же проблема. Образование выдается скудными порциями. Обучают работе на фабрике, плотницкому делу или различным ремеслам. Мы лишаем себя потенциального величия, не расширяя стандарты образования. Высшее образование рассматривается как необязательное или, что еще хуже, вредное.

— Угу. — Она кивнула, отчего ее уши подрагивали.

Затем, несколько неожиданно, она замолчала. Ее рот сжался в плотную гримасу, мышцы челюсти напряглись, а глаза заблестели, когда она задумалась. Нат мог наблюдать за ходом ее умственных процессов и, как всегда, терпеливо ждал, когда она придет к какому-нибудь выводу. Она повернула голову и посмотрела на плакат. При этом ее бровь выгнулась дугой, уши приподнялись, а ноздри широко раздулись, когда она сделала длинный, ровный вдох.

— Я еще не научилась достаточно, чтобы разобраться с этой своей большой мыслью. Но я справлюсь.

— Мисс Блоссом, могу ли я посоветовать вам вести дневник, чтобы вы могли вернуться к этим чудесным мыслям позже, когда у вас будет больше понимания и осмысления?

— Мне бы этого хотелось, — ответила она.

— Я сделаю так, чтобы это произошло. Даю тебе слово. — Вытянутым копытом он указал на двери. — Похоже, сейчас начнется. Может, зайдем внутрь?

— Да, давайте так и сделаем. А что мы будем делать, когда окажемся внутри?

— Общаться, — мрачно ответил он. — Упражнение в чрезмерной скуке.

Для обычного вечера слишком много пони были одеты в смокинги и торжественные платья. Нату это не понравилось, нисколько, ни в малейшей степени. Ни Под, ни Таффи не было видно. Гештальта тоже нигде не было видно. В то время как сам он был несчастен, Татер, похоже, чудесно проводила время. Для Ната школьные декорации слишком резко контрастировали со смокингами и нарядами, выставленными на всеобщее обозрение.

Пони смеялись — несомненно, над собственными шутками, — и все казалось не совсем настоящим. Нат не мог не заметить, что здесь были только пони, и никаких других существ. По крайней мере, в Ванхувере было разнообразие. Ничто не казалось правильным или реальным, как будто все это было каким-то сюрреалистическим сном, насмешкой над часами бодрствования.

В один ужасный, необычный момент Нат почувствовал себя совершенно одиноким в переполненной комнате, и это его очень встревожило. Цветы из гофрированной бумаги, сделанные учениками, были слишком аляповатыми и неуместными среди моря смокингов и шелковых вечерних платьев. Пони были здесь для того, чтобы их увидели, а чтобы их увидели, нужно было выделиться, обратить на себя внимание. Большую часть своего жеребячьего детства Нат вбивал себе в голову, что его не должны замечать, поэтому сейчас он испытывал нарастающее чувство глубокого замешательства.

Машина для выдувания пузырей выплевывала бесконечный поток радужных пузырьков.

— Нат!

— Что?

— Это рифмуется!

Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что она имеет в виду:

— Я говорю, значит, так и есть.

— Эти игры… для чего они?

— Это карнавальные игры, мисс Блоссом. Слегка подтасованные азартные игры или игры на ловкость. Если вы каким-то образом преодолеете трудности, то сможете выиграть призы. — Сам того не осознавая, он сузил глаза, сказав: — Это мошенничество, спонсируемое короной. Но весело, полагаю, если удастся выиграть какую-нибудь безделушку.

— Столько веселья, а пони не играют.

— О, я подозреваю, что они слишком зажаты, чтобы веселиться.

— Хорошо, что ты ни в коем случае не зажатый.

Нат замер: он знал, что его сейчас дурачат, но также понимал, что, если он заговорит об этом с мисс Блоссом, обвинение в зажатости прилипнет к нему, как хорошо разжеванная жевательная резинка. Ее манипуляции не были злонамеренными, она просто хотела поиграть, повеселиться. Он изучал ее, читал ее лицо, рассматривал ее глаза и следил за тем, как ее уши поворачиваются, чтобы уловить каждый звук, раздававшийся вокруг них.

— Очень хорошо, мисс Блоссом. Я выиграю для вас жетон. Но я сам выберу игру. Большинство из них — сплошное жульничество. — Он надвинул монокль на глаз, прищурился и внимательно оглядел карнавальный ряд, выстроившийся вдоль одной стены. Там было около дюжины кабинок с подковами, мячами и кубками, карточными играми, а в углу… тир.

Когда Нат ухмыльнулся, несколько ближайших пони резко вдохнули, отступив в сторону, чтобы дать ему место. Он был именно таким пони. А его ухмылка? Маниакальная. Его движения? Хищные. Когда он начал двигаться к углу, толпа расступилась, как по волшебству. Татер Блоссом следовала чуть позади него, ее рысь была немного задорной и пружинистой. Они оба не могли быть двумя более разными пони.

На вывеске было написано: Никакой магии.

По конвейеру, приводимому в движение лязгающей и жужжащей машиной, двигался ряд жестяных уток. На прилавке стоял арбалет и контейнер, полный стрел — дум-дум. Это был простой арбалет, предназначенный для использования без магии. Нужно было взять его в копыта и нажать на простой рычажный спусковой крючок. Для большинства пони это было бы сложной задачей, но для большинства единорогов, которые во всем использовали только магию, это была действительно нечестная игра.

— Пять раз за золотой бит, — объявил зазывала.

— Дороговато, — ответил Нат.

— Это на благое дело, приятель. Что? Ты скупой?

— Да. — Нат кивнул. — Я склонен быть именно таким.

— Я хочу шапочку с оленьими рогами, Нат.

При звуке голоса Татер Нат осмотрел кучу призов. На самом верху, сидя на огромном чучеле медведя, он увидел ее. Коричневая шерстяная войлочная шапочка с белыми пятнами. Два коротких рога. Коричневые пушистые уши с розовой шерстяной подкладкой. К его удивлению, шапка была хорошо сделана. Он сразу понял, что это приманка. А это означало, что при большинстве обстоятельств, если не при всех, ее невозможно получить.

— Все, что тебе нужно сделать, чтобы выиграть ее, — сказал зазывала, — это сбить шесть уток пятью выстрелами.

— Проще простого, — ответил Нат с фантастически уверенным спокойствием, которое стало последним доказательством его прекрасного воспитания. Конечно, сказать это и сделать — две совершенно разные вещи.

Несколько мгновений он не сводил глаз с коричневой оленьей шапочки, которая выглядела нелепо, а затем обратил свое внимание на уток. Он измерил расстояние между ними, а затем рассмотрел стрелы — дум-дум. Он перевел взгляд на уток, потом снова на стрелы. Между утками было двадцать или двадцать два сантиметра, а каждая стрела был длиной около тридцати сантиметров.

— Запомни, приятель… никакой магии. Если твой рог загорится хоть немного, ты будешь дисквалифицирован.

Рог Нат действительно зажегся, но только для того, чтобы высыпать на прилавок золотую мелочь:

— У меня будет эта оленья шапочка.

В ответ зазывала хрипловато захихикал.

— А я получу оленьи ушки. О, я уверена, что буду выглядеть мило!

Нат встал в двуногую стойку и, опираясь на копыта, поднял арбалет, чтобы проверить его вес и баланс. Это был арбалет военного образца, без сомнения. Рычажный спусковой механизм, зажатый в подколенном суставе, взводился с помощью рычага, который, оттягиваясь назад, приводил в движение зубцы, отводящие тетиву. Он был древним, но хорошо сохранившимся. Несомненно, многие пони-пегасы обрушивали смерть сверху с помощью такого боевого оружия.

Прижав его к себе, он потянул за рычаг взвода. Один рывок отвел тетиву назад примерно на треть пути. Еще одно нажатие на рычаг отвело ее еще немного назад. Третье нажатие отвело его полностью назад, и раздался щелчок, когда курок зафиксировался на месте. Оружие было готово к стрельбе. Зазывала, услужливый парень, передал ему стрелу крылом. Нат взял ее и с ловкостью зарядил в арбалет, который теперь был готов к стрельбе.

Собралась толпа.

Встав на задние ноги, Нат поднял арбалет, прижал его к плечу и крепко ухватился за хорошо отполированное дерево. Какой-то заботливый пони снял с арбалета прицел, но Нату это было неважно. Ему не нужен был прицел, только мишень. Он должен был как-то сбить шесть уток пятью стрелами, и у него было неплохое представление о том, как это сделать.

Глядя в монокль, он выстроил линию выстрела.

Был ли арбалет ослаблен для стрельбы в помещении?

Ему предстояло это выяснить.

Затаив дыхание, он плавно нажал спусковой рычаг. Раздался механический лязг, лязг металлических деталей, и стрела полетела с удивительной скоростью. Да, арбалет был ослаблен, но он все еще обладал удивительной силой. Достаточно, чтобы напугать пони и, возможно, заставить их промахнуться с выстрелом.

Утка упала, когда в нее вонзилась стрела дум-дум.

— Хм, скажу. Удачный выстрел. — Нат ухмыльнулся, выставив напоказ свои широкие, идеальные зубы.

— Да… удачный выстрел. — Зазывала больше не улыбался, теперь у него было кислое выражение презрения. — Запомни. Шесть уток пятью выстрелами. Никакой магии.

Пять будет сложно, но не совсем невозможно. Ему нужно было сделать еще один-два выстрела, чтобы определить, как летят стрелы, их импульс, удар и характеристики полета. Нат чувствовал, что это лишь легкая степень невероятности, но не невозможность. Он мог делать невероятные вещи, и регулярно делал. Например, попасть в стаю василисков и выйти из нее в некаменном состоянии. Или сразиться с архивом, полным мимиков. Иногда он совершал невероятное дважды до обеда.

Нагло ухмыляясь, он повторял ритуал перезарядки и отрывисто кивал, когда зазывала протягивал ему стрелу. Его мозг уже производил необходимую умственную гимнастику, невероятные расчеты для хитроумного трюка. Но чтобы провернуть его, ему нужно было больше данных. Подняв арбалет, он прицелился…

ЧПОНЬК!

Утка упала.

Две утки сбиты, два выстрела.

Он уже слышал разговоры в толпе, рокот тихих, благовоспитанных голосов со строгой манерой держаться. Перезарядка арбалета стала уже привычной, он сжился с ним, и все оружие было его другом. Сидящий за прилавком зазывала с любопытной ухмылкой изображал уверенность в себе, но ее выдавало сомнение, промелькнувшее в его глазах.

— Я получу оленью шапочку. Я просто знаю это.

— А как он это сделает? — тихим шепотом спросила кобыла в очках.

Зарядив третью стрелу, Нат прицелился, но стрелять сразу не стал. Вместо этого он выстроил линию выстрела, а затем некоторое время вел цель. Жестяные утки, выкрашенные в яркий желтый цвет, были все помяты и испещрены вмятинами посередине. У них даже была красная мишень. Но попадать в яблочко было глупо. Уши Ната раздвинулись в стороны, когда он тщательно и уверенно прицелился.

Третья утка встретила жестокий конец и была опрокинута.

— У него осталось два выстрела, а нужно попасть в три утки, — сказала кобыла в очках.

Прежде чем перезарядиться, Нат повернул голову, чтобы посмотреть на поверженную утку. Разглядеть ее было трудно, но на шее виднелся свежий след от покраски — яркое пятнышко краски. Нужно будет еще немного подправить выстрел, но насколько именно — загадывать было сложно. Он навострил уши и почувствовал, что под воротником немного вспотел.

— Некоторые пони — послушные старшие братья.

— О да, вполне.

Не говоря ни слова, Нат взвел арбалет и зарядил четвертую стрелу. Этот выстрел был очень важен. Если он промахнется, то, скорее всего, потерпит полное фиаско. У него был только один шанс сделать все правильно, и если все пройдет идеально, то у него будет только одна попытка совершить невероятное. Шансы невелики, но не невозможны.

И Нат, и зазывала слегка вспотели.

Когда Нат выстрелил, арбалет был совершенно неподвижен, и четвертая утка упала со звоном металла о металл. Нат подумал, а не получить ли ему в качестве приза за пять уток из пяти большое чучело медведя, но гигантское чучело не было целью. Мисс Блоссом хотела глупые оленьи ушки, и она их получит. Конечно, они согреют ее голову в прохладные дни.

— Четыре из четырех, — объявил зазывала, и Нат получил огромное удовольствие от того, как он вздрогнул.

Да. Четыре из четырех. Без прицела, без возможности навестись на мишень. Настало время финала. Большого финала. Собралось довольно много зрителей, и Нат получал огромное удовольствие, наблюдая за их напряжением. Наблюдать за тем, как корчится зазывала, тоже было довольно приятно. Спокойно, медленно и ровно дыша, Нат взвел арбалет в тот момент, когда зазывала протянул пятую и последнюю стрелу.

— Ужасное предвкушение, — сказала кобыла в очках.

— Надеюсь, это надолго, — заметил другой пони.

— Ну и ну, — сказал еще один, — это же Кантерлот, город, где возможно все.

Нат зарядил стрелу задом наперед.

Зазывала нервно хихикнул, но ничего не сказал.

Ошибки исключены. Провал был недопустим. Этот выстрел должен быть просто идеальным. Удача не могла заменить геометрию и математику невероятности. Прищурившись сквозь монокль, Нат тщательно прицелился, но не выстрелил. Он следил за уткой, пока она плыла по конвейеру, выжидая подходящего момента. Его цель находилась прямо за другой уткой, и он планировал расправиться с ними обеими.

Когда он выстрелил, стрела ужасно вихляла, но летела достаточно точно. Толпа затихла, лишь слышно было дыхание, и Нат наблюдал, как отлетевшая в сторону стрела ударила утку по переднему краю шеи. На долю секунды ничего не произошло, но затем утка медленно перевернулась, когда стрела — дум-дум развернулась. Тяжелый увесистый наконечник хорошо передал импульс, и он столкнулся с уткой, стоявшей перед той, в которую попали. Это был выстрел один на миллион, но Нат был уверен, что сможет повторить его, если понадобится.

Со слабым писком вторая утка упала.

— Чтоб я сдох, — выдохнул зазывала.

— Нет-нет, мне нужна только шляпа, пожалуйста. — Нат положил арбалет на прилавок, опустился на четвереньки и принялся одергивать намокший воротник. Нужно было выглядеть невозмутимым после того, как удалось совершить невероятное, иначе какой в этом смысл?

— Я так и знала! — прокричала Татер Блоссом голосом, который явно не был голосом для помещении.

— Возьми шапочку, — сказал зазывала Нату. — Ты ее заслужил. Хорошее представление и все такое.

— Спасибо. — Нат грациозно склонил голову. Не было смысла злорадствовать по этому поводу. Потянувшись своей магией, он сорвал с головы медведя шерстяную шапочку и повесил ее прямо перед носом своей ученицы. — Я думаю, это ваше, мисс Блоссом.

— О, благодарю вас!

Сияя, она заправила уши в протянутую ей шапочку, и Нат не мог не улыбнуться. Она выглядела нелепо в платье, бриллиантовом чокере и шапочке с рогами. Но она была счастлива, так какое это имело значение? С помощью телекинеза он нахлобучил шапку ей на голову, а затем немного подправил ее.

Ее счастье было его собственным.

— Ты ты бэмби моих очей…

— Нат, нет… не порти момент. Пойдем. — Она поморщилась, словно испытывая физическую боль, и сделала шаг назад. — Это был прекрасный момент, но потом ты должен был сказать это.

— Позвольте, я буду вас обожать…

— Нет! — Татер Блоссом топнула копытом. — Это ужасно. Не делай этого! Татер Блоссом теперь выглядела так, будто пожевала несколько лимонов.

Ухмыльнувшись, Нат уже собирался придумать что-нибудь остроумное, но звук труб заставил его остановиться. Он повернулся, как и все остальные пони в огромном зале. Возле отделанных латунью двойных дверей собралась стража. В толпе воцарилась благоговейная, ожидающая тишина, и выражение лица Татер Блоссом сменилось с кислого на любопытное.

— Дамы и господа, — сказал глашатай, — поприветствуйте нашу директрису, Ее Королевское Величество, принцессу Селестию.

Как по команде, двойные двери распахнулись, и в них появилась она, больше, чем жизнь. Принцесса Селестия прошла через двойные двери, слегка пригнув голову, чтобы не поцарапать рогом проем. На ней было свободное платье из шелка такого розового цвета, что его можно было назвать похотливым. Оно было неприлично розовым, скандального цвета.

Рядом с ним раздался истошный вскрик, почти захлебывающийся звук, что-то похожее на всхлип, а затем он услышал, как мисс Блоссом говорит:

— Нет! Не подпускай ее ко мне. Я злая. Я сгорю… Я сгорю! Мне не подобает быть в ее тени. Я ослушалась своих родителей! Навлекла позор на себя и на них! Я изгнанница!

Ее слова оборвались бульканьем, и он услышал всасывающий звук. Когда он обернулся, она пыталась дышать, борясь за воздух, и он услышал болезненные хрипы. Затем, пока он стоял в шоке, ее ноги ослабли, и она рухнула на пол. Упав, она свернулась калачиком, а потом зарыдала — ужасным, придушенным образом.

Это было так неожиданно.

— О боже. Отойдите, пожалуйста!

Когда толпа не сдвинулась с места, принцесса Селестия взяла дело в свои копыта. Или крылья, в данном случае. Она толкалась, пихалась и пробиралась сквозь толпу, пока не оказалась в нескольких сантиметрах от Ната, который застыл на месте. Тогда и он был сбит с пути, так как великолепная великанша взяла инициативу в свои копыта.

Рядом с принцессой Селестией стояла Рейвен, которая сказала:

— Наверное, какой-то панический приступ.

— Бедняжка. Рейвен, помоги мне перенести ее в тихое, уединенное место, хорошо?

— Конечно. — Повернувшись, Рейвен окинула толпу властным взглядом. — Дайте нам место. Сейчас же.

Нат, пораженный, уставился на Потато Блоссом, которая закрывала лицо передними ногами. Ее платье было измято и растрепано, и все это усугублялось тем, что она брыкалась и билась в конвульсиях. Он никогда не видел ничего подобного и не знал, как реагировать. Что именно нужно делать в такой момент?

— Мне очень жаль, — обратилась принцесса Селестия к толпе. — Все вы пришли насладиться моим обществом, но вы должны извинить меня. Кое-кому из пони нужна помощь. Я вернусь к вам, как только все улажу, обещаю. Затем, без лишних слов, принцесса подняла Потато Блоссом с пола и понесла ее к двойным дверям.

Застыв на месте, Нат смотрел им вслед, а его мозг кричал о необходимости действовать.

17. На пересечении рациональности и веры произошла любопытная вещь

Слезы, как капли дождя, оставляли лужицы на полу. Глаза почти пусты, Нат смотрел на них или мимо — наблюдателям было трудно определить. В крошечных лужицах воды отражались огни, и маленькие кусочки конфетти — как посетители пляжа — пропитывали собой оставшуюся после них жидкость. Нат мучился от того, что не мог пошевелиться, даже если бы захотел, как будто в его мозгу произошел какой-то ужасный разрыв связи.

Но потом все снова заработало, и он привел свое тело в движение как раз в тот момент, когда принцесса Селестия и Рейвен прошли через двери вместе с его дорогой, любимой подругой. Он поспешил вслед за ними, действуя быстро, пока толпа не успела сомкнуться. Пони уже роптали, переговариваясь друг с другом. Несомненно, мельницы сплетен и слухов заработали на полную мощность, и сейчас будет придумана какая-нибудь фантастическая история. Сама мысль об этом приводила его в ярость.

— Подождите! — крикнул он.

Но было уже слишком поздно.

Двери захлопнулись, и двое стражников встали перед ним.

— Мне нужно попасть туда, — сказал он гвардейцам, когда они подошли. — Она моя подопечная. Я дал слово, что присмотрю за ней. Я нужен ей.

Ни один из гвардейцев не сдвинулся с места.

— Возможно, вы не знаете, кто я такой, — сказал Нат, переходя в более агрессивную позу. — Но сейчас вы узнаете. Позвольте мне пройти.

Гвардейцы, словно статуи, застыли в неподвижности.

— Ну что ж, пора устроить сцену.

В ту же секунду, когда Нат перешел в легкую и непринужденную боевую стойку, он снова застыл. Парализованным. Ему было трудно моргнуть веками. Двойные двери распахнулись, и первое, что увидел Нат, — длинный голубой рог, высунувшийся наружу. Затем показалась голова принцессы Луны, и он увидел, что она смотрит на него. Он попытался изобразить на своем парализованном лице как можно больше злобы, но не смог сделать ничего стоящего и впечатляющего.

— А, вот и ты. Гештальт сказал, что ты будешь здесь. Подойди, мой ученик, я должна преподать тебе урок.

К его досаде, ноги Ната предали его. Его тело расслабилось, напряжение ушло из мышц, а стеснение в груди ослабло, и он смог вздохнуть немного легче. Он был заворожен, и ему это не нравилось, совсем не нравилось. Говорят, что при достаточной силе воли можно противостоять заклинаниям, подобным этому, но, имея так мало собственной магии, он никогда не пользовался ею. Возможно, это нужно было изменить, ведь он был уязвим.

Оба гвардейца отступили в сторону.

— Юношеский бунт, — обратилась принцесса Луна ни к кому конкретно, но ее слова явно относились к Нату. — Наконец-то мой стойкий ученик достаточно увлечён чем-то, чтобы действовать иррационально и нелогично. Он может быть мотивирован эмоциями.

Принцесса Луна сделала жест глазами, двигая ими так, чтобы побудить Ната выйти вперед:

— Пойдем со мной.

Он почувствовал, что его ноги двигаются, но управлял ими не он. Какая-то часть его души хотела рассердиться, но здравый смысл быстро взял верх. Принцесса Луна — его надежный учитель — только что избавила его от ужасных последствий. Он все еще злился, но не на нее. На себя, на ситуацию. Он прошел через двери, и они захлопнулись за ним. Слева от него принцесса Луна прищелкивала языком, что одновременно и раздражало, и успокаивало. В конце концов, он это заслужил.

— Немного благородства, — сказала она. — Хорошо. Хорошо.

— Так вот что это было? — спросил он.

— Думаю, да, — ответила она с явной ухмылкой. — Нет смысла ждать, пока наступит отвращение к себе. Пора ковать железо пока оно горячее. — Вытянув одно крыло, она погладила Ната по щеке. — Добро пожаловать домой в Кантерлот, Нат. Пойдем, вспомним старые времена, как того требует новое выражение.

В какой-то слишком сюрреалистичный момент Нат обнаружил, что сидит за слишком маленькой для него партой, а Луна, его преподаватель, стоит перед доской с мелом. Класс был пуст и, пожалуй, немного перегружен партами, которых было слишком много в довольно маленьком помещении. Он был освобожден от заклинания, каким бы оно ни было, но сомневался, что сможет избежать своего нынешнего состояния заключения.

Ибо что еще это может быть?

— Давно не виделись, — обратился он к учителю.

— Действительно, давно, — ответила она.

— Вы выглядите… как-то пониже. И, осмелюсь сказать, моложе.

— Лестью ты не отделаешься. Я не стала ниже, это ты стал выше, и, следовательно, я меньше по сравнению с тобой.

— Нет, — возразил он, всегда готовый возразить. — Я в этом уверен. Вы действительно кажетесь моложе каким-то странным образом. Что-то в вашем лице. Вы меньше ростом и стройнее.

Она пристально смотрела на него, и что-то в ее выражении говорило о том, что она раздражена им. Хотя он не мог сказать, чем именно и почему. Возможно, что-то в ее глазах и в том, как слегка выпячивалась нижняя губа. Ее вызывающая поза. Казалось, что принцесса Луна была скорее непокорной кобылкой, чем взрослой кобылой, а может, дело было в ее саркастическом, почти игривом поведении. Возможно, стресс доконал его.

— Я скучаю по вашим урокам, — наконец сказал он.

— Да, — вздохнула она в знак согласия, — это были приятные сны.

— Сны? — Он произнес свои мысли вслух.

— О… — Ее глаза приобрели игривый блеск. — Ты верил, что это реальность? Это все сны, уверяю тебя.

— Но… Я помню, как шел в школу. Как ходил. Я помню наши совместные дни.

— Очень убедительные сны. — Луна покачала головой в странной невесомой манере. — Днем ты действительно ходил в школу. Но ночью, пока ты спал, ты тоже ходил в школу. Я созывала занятия. Ты должен понять… в это время были сложные обстоятельства. Я была очень занята. Но во сне я могла уделять тебе столько времени, сколько ты заслуживал… и не сомневайся, ты был достойным учеником.

Потрясенный, Нат попытался перестроить жизнь, которую, как ему казалось, он знал, но обнаружил, что не может.

— Пришло время открыть тебе некоторые истины, — сказала она, стоя перед доской. — Честно говоря, Нат… Я полагала, что ты сам во всем разобрался, но, похоже, я ошибалась. Гештальт говорит, что ты слишком жесткий, и я с ним согласна. Ты скорее поверишь в удобную ложь, чем столкнешься с неудобной правдой.

— В свою защиту скажу, что у меня были веские причины верить в то, что наше совместное времяпрепровождение было реальным.

— Любой логический анализ ситуации привел бы тебя к очевидному выводу.

Он нахмурился, совсем не довольный тем, что чувствовал сейчас:

— Может, для вас это и очевидно, но я доверял вам как своему инструктору, так же как и своим чувствам. Если я сомневаюсь в своих чувствах, то должен ли я сомневаться и в вас?

— О, замечательно. — Губы Луны сжались в тонкую линию. — Мой ученик открывает себя. Я горжусь. Даже если ты пропустил очевидное, есть доказательства того, что ты все еще мой способный ученик.

— Я всегда хотел доставить удовольствие только вам, — сказал он своей учительнице.

На ее лице промелькнуло какое-то облако эмоций, но он не знал, что это было. Ее глаза смягчились, прижатые уши немного расслабились, а крылья прижались к бокам. Она стояла перед доской, слегка покачиваясь, и звезды в ее гриве и хвосте казались чуть ярче. Была ли она тронута? Он не мог сказать. Очевидно, она что-то почувствовала, но, похоже, у нее не было желания делиться тем, что это было.

— Порадуй меня, пожалуйста, — сказала она несколько приторным голосом. — Твой успех — это мой успех. На данном этапе моей жизни я нуждаюсь в успехе. Все было более чем непросто. Ты… ты — мой Избранный, и ты превзошел все мои самые смелые ожидания.

— Избранный?

— Истинно. Ты был избран. Риск был принят. Все заинтересованные пони говорили, что рисковать не следует, но мне дали шанс проявить себя. Если не считать того небольшого нарушения приличий с гвардейцами, которое произошло минуту назад, ты доказал, что я была права, а все, кто сомневался во мне, ошибались. Очень приятно… очень приятно. Хорошо, что я не испытываю потребности в злорадстве. Она усмехнулась, и среди ее обнажившихся зубов затаился призрак юношеской непокорности.

— Полагаю, сейчас урок заключается в том, чтобы все это объяснить, — сказал он ей, ерзая в поисках удобного положения. Его стол был слишком мал, он был слишком велик, и его тело требовало движения, а не неподвижности. — Я навсегда остаюсь вашим послушным учеником.

Что-то за ее лицом сломалось. Нат видел это как день. Или, в данном случае, как ярко как луну ночью. Ее глаза заблестели от какого-то неведомого чувства, ноздри раздулись, дыхание участилось. На мгновение ему показалось, что она может разрыдаться: кобылы иногда так делали, по крайней мере, по его опыту. Хотя Луна была принцессой и аликорном, она также была кобылой, и он знал, что пони часто забывают об этом факте.

— Жаль, что я не была храбрее, — сказала Луна, ее слова были хриплыми и довольно раскатистыми.

Нат отреагировал невербально: он приподнял бровь.

— Если бы я была смелее и больше доверяла себе, то вполне могла бы взять тебя в подмастерья. Мой избранный сосуд. Но я все еще восстанавливаюсь и не слишком доверяю себе. Она вздохнула — в тесном помещении класса это был почти ураганный ветер — и добавила: — Есть еще один ученик, на которого я хотела бы претендовать. Возможно, я должна это сделать. Ты был успешен. Я доказала свою состоятельность другим, а главное, самой себе. Я задаюсь вопросом, достойна ли я этого.

Принцесса Ночи вскинула голову, ее шея дрогнула от плавных движений, и она начала вышагивать перед школьной доской. Ее серебряные накопытники при каждом шаге звенели, как изящные колокольчики. Она была созданием неизмеримой красоты, и Нат, как и многие другие, был заворожен каждым ее движением. Пораженный, он сложил передние ноги на поверхности стола и наблюдал, как она вышагивает по комнате.

— Тебя выбрали, — начала она, — из-за твоей сдержанности. Не многие жеребята обладают такой сдержанностью. Твое воспитание и твоя внутренняя природа сплелись воедино, чтобы создать идеальный сосуд. У меня были идеи… большие идеи… новый способ делать вещи. Там, где я видела возможности, другие видели риск. Я была вынуждена доказывать, что мои идеи достойны. Даже мои самые ярые недоброжелатели согласились, что ты — идеальный подопытный.

Подопытный?

Нат, скорее с любопытством, чем с тревогой, поинтересовался, что она имеет в виду.

— Недавно множество обстоятельств сошлись воедино. В основном благодаря совпадениям. Это не было запланировано, но было использовано. — Луна повернулась, перестала вышагивать, а потом просто стояла, и ее грива развевалась от невидимого ветра. — Ты отправился в Вдовий Лес. Мы с сестрой уже давно знаем о том, что там творится. Особенно тревожны тамошние сны. Я многого не могу тебе рассказать… но что я могу сказать, так это то, что все очень сложно. Сновидящих пони слишком много, а меня не хватает. Мы с сестрой не можем все исправить. Пони миллионы, а нас всего двое.

Он подтвердил это кивком.

— Обстоятельства удачно сложились. Ты был в Ванхувере, а любопытные существа заполонили картофельные грядки Вдовьего Леса. — Луна снова начала шагать, ее взгляд был отстраненным, темным, а губы плотно сжаты. — Как я уже говорила, это не было запланировано… это просто случилось. Все нужные части оказались в нужном месте. В этом и заключается настоящая хитрость принцессы… использовать обстоятельства так, чтобы все казалось спланированным. Для этого нужен быстрый ум.

— Если вы знали о бедах Вдовьего Леса, — обратился Нат к своей учительнице, которая расхаживала перед доской, — то почему не приняли меры раньше?

— Я же говорила тебе, — ответила она, — что пони слишком много, а нас, королевских сестер, слишком мало. Послушай, я понимаю. Понимаю. Все пони хотят возложить на нас ответственность за все, что идет не так. Хотя я и признаюсь, что вмешиваюсь во всевозможные вещи, включая твоё развитие, я не могу вмешиваться во все дела. Хотя мне бы очень хотелось это сделать. В частности, Вдовий Лес беспокоит меня из-за фанатичного рвения охватывающего мою сестру. Ничто так не расстраивает ее, как фанатичное рвение. Это вызывает у нее ужасные кошмары. Но что мы можем сделать? Мир погружается в войну и хаос. Наши города погружаются в анархию. Приоритеты, Нат. Приоритеты. К сожалению, Вдовий Лес занимает в списке приоритетов крайне низкое место.

Хотя Нат был недоволен, он придержал язык.

— Ты оказался в нужном месте в нужное время. Рейвен обратила на это наше внимание. Появилась возможность. Никто из нас не знал, чем все закончится. Но у нас был шанс навести шороха во Вдовьем Лесе. Возможно, немного встряхнуть жителей. Мы наблюдали и ждали. Мне кажется, что я особенно хорошо постаралась, сделав луну ярче в самый подходящий момент.

Луна улыбнулась, и Нат вспомнил тот момент в мельчайших подробностях.

— Это был не только прекрасный шанс встряхнуть все, но и отличная возможность испытать тебя. Испытание, которое ты прошел, превзойдя все ожидания, между прочим. Я наконец-то получила возможность услышать, что была права, и это было очень приятно. Это чудесно сказалось на моей уверенности и самочувствии.

Хороший ученик молчал на уроке, но у Ната были вопросы, много вопросов, и было трудно удержать их все в себе. Луна была в довольно напряженном состоянии; она переживала какой-то момент. Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь видел ее такой эмоциональной, но, с другой стороны, большинство его встреч с ней происходили в состоянии сна, так что он не был уверен, насколько хорошо ее знает. Его знакомство с ней было в основном иллюзией, но ее привязанность к нему казалась достаточно реальной, чтобы это имело значение.

При каждом шаге ее серебряные накопытники звенели о плиточный пол.

— Ты был странным жеребенком, Нат. Жеребенок с талантом к насилию. Но ты не был жестоким жеребенком. Моя сестра сказала, что ты — ходячее противоречие, и выразила опасение, что твоя противоречивая натура может стать причиной твоего крайнего несчастья. Там, где моя сестра видела готовящуюся трагедию, я видела возможность. — Луна сделала паузу и устремила на Ната свой сияющий взгляд. — Ты был именно тем, что мне было нужно.

Заинтригованный, прижав уши, Нат ждал.

— Вскоре после моего возвращения, когда я все еще была очень беспокойна, меня познакомили с Гештальтом. Он стал моим другом… ну, не только. Моим доверенным лицом. Он понимал некоторые концепции, которые я всегда знала, аспекты психологии и тому подобное, но которые я не могла заставить понять других. У меня была идея, что обучение и память можно формировать через сны. С памятью я уже справилась… Я могу изменять воспоминания пони или даже полностью их стирать. Мои знания помогли заполнить некоторые пробелы в его теории, а его теория помогла мне понять некоторые вещи, которые я делала, но не понимала, как я их делала. В общем… все очень сложно.

— Была идея, что я могу выйти за пределы воспоминаний и вживить обучение напрямую. Но это должны были быть вещи, которые я знала. Мои знания. Это беспокоило всех пони, и вполне обоснованно. Были опасения, что некоторые аспекты моей психики могут просочиться наружу при передаче знаний. У тебя были невероятные способности к бою, и мне очень хотелось влить в тебя свой боевой опыт, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. У меня были веские причины… Если бы это сработало, я смогла бы начать тренировать гвардейцев. Передать им свой боевой опыт. Сделать их боеспособной силой.

— Затем появились чейнджлинги. Гештальт подробно изучал их после вторжения. У них общее, распределенное обучение, и то, чему учится один из них, все они усваивают через распределенную нейронную сеть. Но это произошло позже, и я забегаю вперед. Твое обучение уже началось, и в этот момент я уже вливала в тебя свой опыт. Тысячи лет войн и боевого опыта. Моя работа заключалась в том, чтобы наполнить тебя как сосуд, в то время как другие вокруг тебя работали над укреплением твоей природной сдержанности. Но то, что узнали о совместном обучении чейнджлингов, стало доказательством того, что мы на правильном пути и что мои идеи имеют под собой основания. Доказательство того, что концепция работает.

Почему-то Нат подумал о Калигинусе Дарке. Никогда не бери то, что не сможешь отдать. Его любимый профессор сдерживал его и заставлял проявлять осторожность. Это был решающий момент, и именно сейчас, в этот самый момент, Нат осознал, как много зависит от того, какой выбор он сделал в тот день. Или когда он покинул Вдовий Лес, если уж на то пошло. Сузив глаза, он изучал Луну, пытаясь осмыслить сказанное ею. То, что ему сказали.

— Значит, все, что я есть, и все, что я знаю… это не я, а вы? — спросил он.

— Ну, нет, — поспешила ответить она. — И да. Это сложно. Я рано узнала, что при переносе знания не прививаются автоматически, как я думала. Это память о памяти, с примесью инстинкта и мышечной памяти. Это… это как семя, оставленное в плодородной почве. Немного воды и правильные условия — и оно прорастает в нечто большее. Так и с тобой, Нат. Могучий дуб моего боевого опыта — это всего лишь маленький желудь в твоем сознании.

— Я не понимаю.

Она улыбнулась, терпеливо и нежно:

— Когда возникают подходящие обстоятельства, эти воспоминания пробуждаются, и ты их усваиваешь. По крайней мере, насколько я могу судить. Это как гадальная машина с заранее определенными ответами. — Луна на мгновение замолчала, высунула язык, а потом покачала головой. — Нет, это совсем не так. А может, и так. Видишь ли, все это дремлет в твоей голове до тех пор, пока ты не пробудишь воспоминания и не сделаешь их своими собственными. Я не смогла вложить в твой разум ни свои инстинкты, ни мышечную память. А память о воспоминаниях по своей природе нестабильна и меняется с каждым воспоминанием. Я пытаюсь сказать, что перенос не был идеальным. В конечном итоге ты все равно несешь ответственность за то, кем ты решил стать.

Это была очень большая концепция, и Нат обнаружил, что не в состоянии справиться с этой задачей. Луна, похоже, тоже не была готова к этому: она снова зашагала туда-сюда с озадаченным и расстроенным выражением на лице. В данный момент Луна была больше похожа на пони и меньше на принцессу, поскольку ей приходилось переживать это трудное время. Вся ее принцессная уравновешенность улетучилась, и Нат остался смотреть на озадаченную, взволнованную интеллектуалку-ботаника, чьи сложные и запутанные планы пошли прахом.

По крайней мере, он мог посочувствовать, что и сделал.

— Я вложила в твой разум все свои знания о сражениях, — почти бормоча, сказала Луна. — Оружие. Боевые стили. Боевое мастерство. Приемы. Удары ногами. Копыто-фу. Каратэ. Тысячи лет опыта. Это было успешно, но не так, как я предполагала или ожидала. Твой разум с готовностью принял эту информацию. Все пони это видели. Все пони. И теперь, спустя годы, я доказала свою правоту. Все сложилось к лучшему. Доказательства весьма убедительны.

— А что насчет Секундуса? — спросил Нат.

— А что с ним? — ответила Луна.

Он пристально посмотрел на своего учителя.

— Он был изменен? — Луна повернулась к Нату лицом и смотрела на него тяжелым взглядом. — Да, но не в такой степени, как ты. С самого начала у него были проблемы. Сложности. Но он все равно оказался ценным. Секундус многому нас научил. — Ее лицо смягчилось, она моргнула, а затем покачала головой. — По мере того как в него вливалось все больше знаний, его потребность в насилии возрастала. Его желание этого. В конце концов мы прервали процесс по настоянию Гештальта, который опасался, что дальнейшее вмешательство может привести к последствиям. Несмотря на неудачу, мы все равно узнали много нового.

— Могу ли я спросить, что вы узнали? Какой цели это служит? В чем смысл всего этого? Только ли для того, чтобы повысить боевое мастерство Эквестрии, или есть какая-то другая, более важная цель?

Луна вздохнула, затем еще раз. Она вдохнула, ее бока сильно расширились, и медленно выдохнула через раздувающиеся ноздри. Ее глаза блестели, а мышцы лица подергивались от нервной энергии. Несмотря на то что ничего не было сказано, Нат был очарован, заинтригован напряженностью своего преподавателя.

— Однажды я полностью изменю то, как в Эквестрии обстоит дело с образованием, — наконец сказала она. — Сейчас все еще находится на стадии проверки концепции. Я начинаю с малого и придерживаюсь того, что знаю. Насилие — моя профессия. Я — Владычица Войны. Принцесса Ночи. Я — Ночная Леди. Вечный Саван. Но я стремлюсь быть лучше. Сделать лучше. И так и будет.

— Я представляю себе светлое будущее. Когда я доведу этот процесс до совершенства и найду способ разделить себя на миллионы спящих умов, я оставлю после себя знания. Обучение. Грамотность. Жеребята будут пробуждаться от сладких, приятных снов с отдохнувшими умами и образованием, необходимым им для успеха. У маленьких земных пони будет светлое будущее. Пони-пегасы будут процветать. А с помощью моей сестры, если мы найдем способ, маленькие единороги получат магическое образование, в котором они так нуждаются. Это и есть моя цель. И все началось с тебя, Нат. Все началось с тебя.

— Это… — Нат никак не мог закончить предложение. Его разум был взорван. Он отшатнулся от слов своего наставника, своего учителя и попытался осознать всю необъятность ее слов. Хорошая осанка подвела его, и он облокотился на парту, в то время как Луна сияла, почти светилась от чувства триумфа. Так как он не мог сказать ничего связного, он решил задать вопрос.

— Что мне делать с тем, что мне дано? — Он подумал о своем жизненном выборе и решениях, которые он принял, все из которых теперь стали очевидными. — Я не солдат. Я выбрал быть мечом в ножнах.

— Продолжай быть мечом в ножнах, если это делает тебя счастливым, — с энтузиазмом и радостью ответила Луна. — Довольствуйся тем, что добился большого успеха, который, возможно, изменит будущее. Я сформировала тебя. Я воспитывала тебя. Я тщательно конструировала твой разум и превратила его в хранилище знаний. Я сплела из твоего разума красивый, цельный джемпер, достижение, которым я горжусь. Должна признаться, что ты был создан по моему образу и подобию. Некоторые частички меня самой отпечатались в тебе. По крайней мере, Гештальт считает это правдой.

— Я нахожусь в странном положении, — сказал Нат Луне. — Вот я, творение. Существо, созданное для выполнения каких-то функций. Я нахожусь перед моим создателем, моей богиней, так сказать, и из всех вопросов, которые я мог бы задать и которые могли бы послужить какой-то практической цели, я думаю о вере. — Его уши опустились, выражая покорность. — Я был создан, чтобы служить?

— Хочешь ли ты служить? — спросила Луна, которая теперь снова вышагивала.

— Как мне ответить? — ответил он. — Я не могу знать, чего хочу я сам. Если я скажу — да, что хочу служить, это будет моя или ваша воля? Все мое мышление — это наука. Рациональность. Я — эмпирическое существо. Однако сейчас все мои мысли метафизичны. Я переполнен нематериальными вещами и абстракциями.

— Если бы ты спросил Гештальта, он бы сказал тебе, что твоя богиня оставила после себя волевую, упрямую черту. Он приводит убедительные доказательства; все остальные члены твоей семьи — известные конформисты. Ты единственный, кто регулярно ставит под сомнение положение вещей, что, должна заметить, является причиной всеобщей головной боли вашей семьи. Подозреваю, что Гештальт на каком-то уровне обижен на меня.

— Где кончаюсь я и где начинаетесь вы? — спросил он, и даже произнеся эти слова, был раздавлен их колоссальностью.

— Разве это имеет значение? — Луна подошла к столу, за которым сидел Нат, и мягко, ободряюще улыбнулась. — Ты свободен. Настолько, насколько я смогла тебя освободить. Я очень старалась, чтобы дать тебе ту свободу, о которой мечтала сама. Это всегда было рядом, всегда присутствовало. Всегда было фактором. Вместо того чтобы позволить этому быть подавленным, как это обычно бывает во время развития жеребенка, я защищала это. Воспитывала это. Твоя противоречивая натура была моим драгоценным, нежным маленьким цветком, и я не допускала сорняков. Я культивировала твою бунтарскую жилку, признаюсь.

— Значит, вы, богиня, создали дерзкое, своевольное создание. Зачем? Зачем создавать то, что неизбежно восстанет против тебя? Того, кто будет сомневаться в тебе? Что вы надеялись получить?

— Я была создана подчиняться, — ответила Луна, и теперь она говорила холодным тоном. — Мое существование невероятно сложно и запутанно. Но… я не свободна. Я возмущена этим. В последнее время я смирилась с этим, и мне становится лучше. Но не заблуждайся, я все еще испытываю обиду. И всегда буду обижаться. Чтобы удовлетворить свое упрямое любопытство, я боролась за то, чтобы стать по-настоящему свободным существом. Возможно, я выходила за рамки задуманного и совершала сомнительные поступки, но я должна была знать.

— И что же вы должны были знать?

— Может ли свободное, своевольное существо, наделённое властью и привилегиями, всё же выбрать добро? Быть хорошим. Преодолеть врожденное чувство собственного достоинства. Может ли свободное существо быть добрым? Что значит быть благородным? Не благородным в смысле пэрства, земель и привилегий, а именно благородным. Увы, Гештальт и остальные не знают глубины моих экспериментов. — Она наклонилась над столом Ната и почти столкнулась носом с его носом. — Ты превзошел все мои самые смелые ожидания, и я буду продолжать наблюдать за тобой с большим интересом.

— Я… испытываю… кризис веры.

— Странно, у моего мужа тоже был кризис веры. Он стал сильнее.

— Но я не сторонник веры. Я считаю, что это все ерунда.

— Я верю в тебя, — сказала Луна совершенно искренне. — Настолько, что я, рискуя, вложила в тебя все свои надежды.

— Вы ведь понимаете, что все, что вы сейчас сказали, только усугубляет ситуацию?

Луна отстранилась, ее губы сжались в нечто, похожее на гримасу, а затем она замерла, погрузившись в раздумья. Никогда в жизни Нат не чувствовал себя более конфликтным или более противоречивым. Ему хотелось опровергнуть все это, отбросить, принять свою противоречивую натуру, но он подозревал, что, если он так поступит, это будет конформизм. Низ — это верх, верх — это низ, лево — это право, право — это лево, север — это юг, а юг — это север.

— Что мне делать со своей жизнью? — спросил он.

— Что ты хочешь сделать со своей жизнью? — ответила она.

— Ну, — он некоторое время обдумывал свои слова, — Видите ли, в этом-то и проблема. Я просто не знаю. Моя метка — это зонтик. За его пределами у меня бесконечный горизонт. Если честно, это довольно пугающе, и я боюсь брать на себя обязательства, потому что не знаю, будет ли это ошибкой или нет. Иногда я завидую пони, которые принимают судьбу и живут, не заботясь о последствиях. Поскольку я, похоже, свободный пони, — он на мгновение посмотрел на Луну, — похоже, я волен испортить свою жизнь, что я, похоже, и сделал. Моя противоречивая натура оказалась вредной. Моя личная жизнь в полном беспорядке. Кажется, моя подруга детства ненавидит меня. Я освободился от уз помолвки, и Под, похоже, не на шутку разозлилась.

Он нахмурился и покачал головой.

— Похоже, моя свобода досталась мне ценой сильного недовольства. Как ваше творение, должен сказать вам, что это отстой.

Теперь нахмурилась Луна.

— Рискуя показаться дерзким созданием, я хочу высказать вам несколько мыслей, мой создатель. — Он бесстрашно устремил на Луну свой жесткий взгляд, который не дрогнул. — Свобода — это еще не все, чем можно похвастаться. Я был свободен, чтобы голодать. Бороться. Страдать. Я покинул пресловутую землю обетованную и отправился на запад от Кантерлота. Если бы я подчинился, я мог бы быть счастлив здесь. Я мог бы жениться на Под и познать то блаженство, которое разделяют между собой мои мать и отец. Возможно, я не лежал бы по ночам в постели, сомневаясь во всем, что происходит под солнцем. Вы… ты сделали это со мной. Что вы можете сказать в свое оправдание?

— Многие ли творения могут высказать свое мнение создателю? — спросила Луна.

— О… о… действительно. Я говорю. Значит, так тому и быть.

Луна пожала плечами и сказала:

— Ты — моя первая попытка. Моя сестра годами тщательно готовила своих учеников, свои проекты, пока, наконец, у нее не появилась ее Твайлайт Спаркл. Мне все равно, что говорят другие пони, и даже что говоришь ты, для первой попытки ты неплох. Я не жду, что кто-то из пони похлопает меня по спине и поздравит, но мне не стыдно за то, что я сделала.

— Вы же понимаете, что на данный момент у нас с вами сложные отношения. — Нат, несколько обиженный тем, что его назвали — первой попыткой, задумался, что бы такое сказать Луне, но потом струсил. Ему было неприятно, что он не может понять, что им движет — почтение или вежливость. Он действительно был волен наброситься на свою создательницу, и, по правде говоря, она, казалось, не возражала, если бы он это сделал, — что на самом деле делало все только хуже.

Ничто так не бесит, как беспечная богиня.

— Возможно, — начала Луна, и на ее мордочке появилась язвительная улыбка, — если ты будешь крепко держаться за свою рациональность, логический идеализм и эмпиризм, ты добьешься того, что твоя богиня, твой создатель, исчезнет в порыве логики.

— Что это за безумие? — спросил он.

— О, уверяю тебя, случались и более странные вещи.

Разозлившись, он попытался придумать что-нибудь остроумное, возможно, что-то едкое, но не смог.

— Мы с сестрой протестуем против того, чтобы нас называли богинями. По большей части. Мы стремимся быть пони. Селестия прошла через длительную фазу, когда она была богиней плодородия, и она позволила маленьким пони поклоняться ей целиком и полностью. Это делало их счастливыми. У них не было ничего другого в жизни, и в то время мир был довольно мрачным местом. Селестия испытывает смешанные чувства по поводу того времени своей жизни, и иногда мне кажется, что она жаждет вернуться в те дни.

— При всем при том, признаюсь, сейчас я наслаждаюсь моментом богини. Ты, мое творение, весьма очарователен. Я сделала нечто необычное. Это достижение, и оно дает мне надежду на мои будущие начинания. Невольно я сделала тебе подарок, и, похоже, это вера. Ты мне ничего не должен. Нет никаких обязательств, кроме молчаливого признания нашей связи, какой бы она ни была. Ты волен сам определять границы наших отношений.

— Да, но что я должен делать?

— Ну… тебя и твою ученицу связывают необыкновенные общие узы. Заметь, я не говорю тебе, что делать, а лишь предлагаю, но вы оба, возможно, захотите изучить этот вопрос. У нее сейчас свой кризис веры, как и у тебя. Некоторые истины должны быть открыты. Смотреть в глаза. Внутренне осознать. Она должна предстать перед Солнцем, боясь огня… а ты… ну, что бы ты ни делал дальше, это будет твой собственный выбор.

Стол заскрипел, когда Нат поерзал на своем месте.

— Ты — меч в ножнах, но не заблуждайся, ты — мой меч. Я выковала тебя в своем огне, который совершенно иной, чем огонь Солнца. Мой огонь подобен моему свету: холодный, пронзительный и еще более яркий благодаря темноте. Ты… мое возлюбленное творение, попал в поистине темное место. Во Вдовий Лес. Там царит духовная тьма. Душу, окруженную тьмой, привлек твой свет — мой свет, и она отвергла эту тьму, хотя это и стоило ей дорого. Она была подобна любопытному мотыльку, которого привлекло твое пламя. И не только ее, но и других.

— Благодаря твоей сдержанности, осторожности, внимательности ты избежал резни. А ведь могло случиться гораздо худшее. Ты внушил доверие Потато Блоссом, и у нее хватило смелости пойти с тобой. Искать свет. Если ты хочешь достичь какой-то божественной цели, найди других, потерянных во тьме. Верни их к свету. Защити тех, кто не может защитить себя сам. Или… ничего не делай, если ты так хочешь. Выбор за тобой.

Это вдохновляло, но Нат никогда бы не признал этого.

— Ты чувствуешь себя лучше. — Заявление Луны не было вопросом.

После некоторого раздумья он неохотно кивнул ей.

— Постарайся не слишком беспокоиться о том, что скажет твоя семья, — сказала Нату Луна. — Они не понимают. И не поймут. Все равно люби их и подшучивай над ними. Есть и другие, кому ты нужен. Сосредоточься на них. Со временем твоя семья увидит, сколько добра ты делаешь, и похвалит тебя.

— Мне не нужна их похвала.

— Но это все равно будет приятно.

Он понял, что не хочет признавать правоту Луны.

— Пойди и устрой драку, — предложила Луна. — Достойную. Найди достойных противников и усмири их. Не бойся использовать свой дар на заслуживающих. Иногда насилие — единственное решение. Однако мир предпочтительнее. Темная тень нависла над Ванхувером. Наступили смутные времена. Но я не слишком беспокоюсь, потому что знаю, что ты все сделаешь правильно.

Уверенность Луны заставляла его чувствовать себя великолепно, и он ненавидел это.

— Что касается Потато Блоссом… ее путь только начинается. Лучшего наставника и защитника я и придумать не могу. — Нос Луны снова оказался в нескольких сантиметрах от носа Ната. — Все ее дороги ведут домой. По крайней мере, так считает моя сестра. Она считает, что вмешательства извне просто не получится. Кто-то из пони из Вдовьего Леса должен реформировать Вдовий Лес, и это вполне может быть Потато Блоссом. Если это будет она, то перед ней стоит грандиозная задача. Я не знаю, чем это закончится, но я знаю, что если кто и может подготовить ее к такой задаче, так это ты.

— Ее сторонятся.

— Как и Гослинга и его мать. Сейчас Гослинг — исповедник племени пегасов. Он отличный исповедник, потому что его избегали. Его вера окрепла. Потато Блоссом станет еще сильнее благодаря своим потерям и страданиям. Но все это ничего не значит без достойного опекуна и учителя.

Нат непроизвольно мотнул головой в знак согласия.

— Это приятно, — заметила Луна. — Правильное ощущение.

— Я могу основать религию, просто чтобы позлить вас.

Луна откинула голову назад, глаза ее сузились, а уши наклонились вперед над мордой:

— Ты ведь тоже так думаешь. Неважно. Я не могу придумать лучшего акта преданности.

— Могут ли вера и рациональность сходиться в одном разуме?

— Я не знаю.

Ее прямой ответ удивил его, и Нат оценил откровенность Луны.

— Я бы хотела сказать — да. Но это должен быть правильный разум. Вера без фанатизма. Рациональность, способная смириться с тем, что некоторые вещи останутся загадочными, несмотря ни на что. — Луна с треском расправила крыло и, сложив его, стала потирать подбородок. — Знаешь, мне кажется, Твайлайт Спаркл почти соответствует этим критериям. Она — существо логичное и рациональное, но при этом непоколебимо верит в дружбу. Теперь мне есть над чем поразмыслить, когда я буду принимать душ.

Эти слова засели в голове Ната. Как ответ, они казались очевидными. Само собой разумеющимся. Почему он не подумал об этом? Наверное, потому, что он не знал Твайлайт Спаркл. Возможно, вера и рациональность могут сосуществовать. Дружба была доказательством чего-то невидимого. Она была одновременно осязаемой и неосязаемой. Да, после недолгих размышлений, Твайлайт была хорошим ответом. К своему удивлению, Нат встретил своего создателя добродушием.

— У меня есть признание, — сказал он.

— Теперь и у тебя, — ответила она. — Может, мне позвать своего мужа, Исповедника?

— Нет, это дело творения и его богини. — Нат глубоко вздохнул, задержал дыхание, а затем уделил время тому, чтобы превратить свои мысли в слова. — Я провел много времени, понося и высмеивая верующих пони. — По мере того как он говорил, он видел печаль в глазах Луны. — Я хотел, чтобы моя рациональность значила больше. Чтобы была правильной. Я хотел принижать верующих пони, чтобы мое собственное чувство самодовольства росло. Я наслаждался своим самодовольным чувством превосходства. Должен сказать, что поездка в Вдовий Лес выявила во мне самые худшие черты. Она подтвердила многие мои негативные взгляды и отношение к вере. Но это также изменило мое отношение к ней.

— Очень смело с твоей стороны. — На мгновение Луна поджала губы, а потом сказала: — Потато Блоссом — все еще верующая пони. Она в синяках. Ранена. Но это фундаментальная часть ее существа. Как только явные раны, нанесенные ей, заживут, она отправится на поиски восстановления. Скорее всего, она придет к тебе, потому что доверяет тебе. Целиком и полностью.

— Почему я? — спросил Нат. — Чем я заслужил это доверие?

— Я часто задаю себе тот же вопрос. — Луна пожала плечами, больше не потирая подбородок, и сложила крыло на боку. — Я была чудовищем. Кто я такая, чтобы заслужить доверие и привязанность? Но оно у меня есть, и я стала лучше, потому что была благословлена им. Для меня все изменилось. Сильно. Мы с сестрой — одно целое, как и должно было быть. Я отвоевываю себя у темной тени, которая поглощала меня. Я все еще разбираюсь во всем, а это непросто, и почти каждый день сестра напоминает мне, что я должна быть такой пони, какой меня считают другие.

— А это трудно, потому что многие до сих пор не доверяют мне. Для многих я все еще монстр. Найтмер. — Она вздохнула, затем улыбнулась. — Но есть моя сестра. Мой муж. У меня есть друзья. Есть Твайлайт Спаркл. Каждый день я напоминаю себе о своих друзьях, а потом стараюсь быть такой пони, какой они меня считают. — Наклонившись чуть ближе, она спросила: — Добавить тебя в этот список?

Вопрос застал его врасплох, и он моргнул, застыв на месте.

После нескольких секунд неловкого молчания, которые показались ему часами, он ответил:

— Конечно.

— Ура, я подружилась с моим творением!

Затем, без предупреждения, его обняли. Это был странный момент, и Луна, похоже, была очень увлечена этим, потому что чуть не опрокинула его стол, который был слишком велик, чтобы сидеть за ним. Не зная, что делать, он расслабился и позволил объятиям состояться. По его собственным оценкам, объятия длились слишком долго, и он почувствовал облегчение, когда Луна наконец отстранилась.

18. Раны, пончики

Щеки Потато Блоссом были слегка испачканы слезами, как земля, потемневшая после весеннего ливня. Хотя в глазах у нее были красные паутинки, она храбро улыбалась, и Нат почувствовал облегчение, увидев ее. Более внимательный осмотр выявил мелкие подергивания, напряженные мышцы и признаки беспокойства. То, что она улыбалась, когда ей было тяжело, многое говорило о ее характере. Ее лицо все еще было побито, на нем еще оставались синяки, хотя они быстро исчезали.

— Ты в порядке? — спросил он.

Она глубоко вздохнула, начала отвечать и не смогла. Ее губы разжались в недовольную гримасу, она сделала еще один глубокий вдох и попыталась ответить во второй раз:

— Наверное. Мне все еще страшно. Я не могу вернуться туда и встретиться с толпой после того, как устроила сцену. К тому же я хочу спать.

Принцесса Селестия, стоявшая неподалеку, протянула крыло и погладила Татер Блоссом по шее. Нат заметил, что кобылка слегка вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Нет, она наклонилась к ласковому прикосновению и позволила ему произойти. Это был нежный момент заверения, который заставил Нат почувствовать что-то. Но что это были за чувства, он так и не понял.

— Я познакомилась с принцем Гослингом, и он рассказал мне о том, как его и его маму избегали. — Татер Блоссом придвинулась боком поближе к принцессе Селестии. — Разговор с ним сделал меня счастливой. Он знал все, что нужно сказать. — Наклонив голову, она боковым зрением посмотрела на принцессу рядом с собой. — Всемогущей Селестии было не так уж много чего сказать, но, полагаю, многого и не требовалось.

— Лучше уж я послушаю, — сказала принцесса Селестия с деланным спокойствием. — В твоей жизни было более чем достаточно проповедей, мисс Блоссом.

— Ты совсем не такая, как говорила ма.

— И слава богу, что так. Кому охота быть мстительной и жестокой?

— Мегера из вас никакая.

— Спасибо, мистер Нат.

— Просто Нат.

— Я не могу туда вернуться, — сказала Татер Блоссом. — От одной мысли об этом становится трудно дышать, и все вокруг сжимается. Пожалуйста, не заставляй меня идти.

— Мы можем пойти домой, — успокоил ее Нат. — Прогулка пойдет тебе на пользу.

Татер Блоссом расслабилась под прикосновениями принцессы Селестии, и Нат почувствовал, как его собственные мышцы отвечают ей тем же. Потато Блоссом приехала в сказочный город Кантерлот, встретила богиню, и вместо огненного существа, жаждущего мести, она встретила добрую бабушку. Конечно, у Ната была своя встреча с богиней, и теперь он видел Луну в совершенно ином свете. Он чувствовал себя лучше, изменился каким-то иррациональным образом, не поддающимся объяснению, и был уверен, что Татер Блоссом чувствует то же самое. Она встретилась с божеством, и все разрушительные доктрины ее матери были поставлены под сомнение. Нат не знал, что из этого выйдет, но надеялся, что его подруга исцелится.

— Пожелай мне удачи, я иду навстречу толпе.

При звуке голоса Луны Татер Блоссом замерла. Глаза Нат метнулись влево, и он увидел смутные очертания Луны в дверях личного кабинета Селестии. Он не мог не задаться вопросом, как Татер Блоссом может отреагировать на Луну, ведь эта ситуация могла привести к самым ужасным последствиям. Селестия взмахнула другим крылом, приглашая сестру подойти ближе. Напряжение в воздухе напоминало надвигающуюся грозу или шквал, надвигающийся с океана.

— Сестра, познакомься с этой милой кобылкой.

— Привет, милая кобылка. Какой у тебя красивый опекун. — Луна подошла медленно, размеренно и очень царственно. — Мы с ним обменялись любезностями.

— П-п-принцесса Луна.

— Можно сказать, что на вершине водонапорной башни ты по-настоящему обрела себя.

Татер Блоссом, дрожа, покачала головой из стороны в сторону:

— Я не понимаю…

— Возможно, не сейчас, — ответила Луна, — но однажды ты поймешь. Мисс Блоссом, вы проявляете удивительное благородство и мужество.

— Потому что встретила вас и не убежала?

— Нет. — Сузившиеся глаза Луны сверкнули озорством. — Потому что стояла в мерзких миазмах потных крыльев моей сестры… и при этом не вздрогнула и не упала в обморок. Похвально.

Нат был вынужден прикусить губу, чтобы не расхохотаться. Что касается Татер Блоссом, то она залилась смехом, но потом зажала рот копытом, чтобы перекрыть поток веселья. Из ее ноздрей, словно крошечные пушечные ядра, вырывались маленькие фырканья, а глаза принцессы Селестии закатывались самым драматичным образом. Это была такая дикость, которая может быть только между сестрами, а Нат был слишком занят своими попытками сдержать смех, чтобы думать о том, что он единственный жеребенок, у которого нет братьев и сестер.

После того как Татер Блоссом вытащила изо рта свое слюнявое копыто, она спросила:

— Грех ли это, если я смеюсь?

— Нет. — Принцесса Селестия, казалось, была обеспокоена собственным ответом каким-то смутным, непонятным образом.

— Я думаю, что настоящий грех — это когда кто-то из пони говорит, что ты не любишь свою сестру, — сказал Нат.

— Это довольно осуждающе. — Принцесса Селестия перевела взгляд сначала на принцессу Луну, а затем на Татер Блоссом, которая хихикала рядом с ней.

— Вы говорите, что это осуждающе, но вы не сказали, что это неправильно. — Довольный собой, Нат высоко поднял голову, и его уши встали в гордую, остроконечную позу.

— Смело. — Принцесса Селестия устремила на Ната свой властный, материнский взгляд.

С почти кошачьим энтузиазмом принцесса Луна начала тереться щекой о шею сестры. Она замурлыкала, что было совсем не похоже на принцессу, и Нат заметил, что Татер Блоссом обратила на это внимание. В принцессе Луне что-то было, и она как-то изменилась по сравнению с тем, какой он ее помнил. Она не только выглядела моложе, но и вела себя моложе. На самом деле в ней было что-то почти от Татер Блоссом, но Нат не мог сказать, как и почему.

Это сбивало его с толку.

— Это почти облегчение — знать и видеть, что мама ошибалась. — Татер Блоссом издала протяжный вздох, затем немного фыркнула, но сохранила самообладание. — Она постоянно твердила о том, что нравственно, а что нет… и все больше и больше я убеждаюсь, что все, что она говорила, было сплошной ложью.

— Возможно, я придерживаюсь нетрадиционного подхода, — начал Нат, — но я не позволяю никому из пони указывать мне, что морально. Я стараюсь подходить к вопросам добра и зла с рациональной точки зрения. Очень многие вещи, которые общество считает моральными, на самом деле совершенно безнравственны. Когда я пытаюсь привлечь внимание к этим вещам… это никогда не проходит гладко. По какой-то причине нарушение общепринятых норм никогда хорошо для меня не заканчивается.

Принцесса Селестия, к которой по-прежнему прижималась ее сестра, выглядела задумчивой. Через несколько мгновений она повернулась к Нату и сказала:

— Кажется, все пони пытаются придерживаться общепринятой морали. Но только не ты. Из всего Дома Эксцентрика только ты — настоящий нонконформист. Странная черная овца.

Застигнутый врасплох, Нат внимательно обдумал эти слова и спросил:

— А что, по-вашему, я делаю не так?

Принцесса Луна отстранилась от сестры, чтобы посмотреть на Ната прямо, а Татер Блоссом потянулась вверх, чтобы поправить шапочку. Ему было не по себе от того, что он вдруг оказался в центре внимания, ведь в его натуре было стремление избегать внимания. И все же он оказался здесь, под властными взглядами двух аликорнов, устремленными на него.

— Время идет. Условности меняются. Пони настолько сосредоточены на соблюдении общепринятой морали, что позволяют прошлому сдерживать будущее. Но только не ты. Нат, ты стремишься определить свое собственное чувство морали. Это нелегкий путь. К счастью, тебе не придется идти одному. У тебя есть ученица, которая очень нуждается в этих уроках в силу обстоятельств ее воспитания.

Он напряг свой мозг в поисках ответа, но все его усилия оказались напрасными.

— Это дорого тебе обойдется, но, думаю, ты и так это знаешь. Традиции и общественные нравы — самые трудноизменяемые вещи. Только посмотри, что это делает с твоей ученицей. Посмотри, как она страдает, когда ей приходится пересматривать все свои ценности, чтобы понять, какие из них достойны, а какие должны быть отброшены. Такая ужасная цена. Для нее это стало причиной того, что ее стали избегать. Отвергнули. Она стала нежеланной.

Нат нашел слова, которые хотел сказать, но у него не было желания их произносить. Тем не менее слова были необходимы, и он с огромным сожалением сказал:

— Это стоило мне Под. Моей семьи. То есть мы не отдалились друг от друга, но мы не понимаем друг друга. Такое ощущение, что все пошло не так. А все потому, что я хотел познать себя. Пони, которым я хотел быть, а не тем, которым меня хотели видеть все пони.

В ответ более высокая из двух принцесс кивнула:

— Поступать правильно всегда нелегко.

— Но правильно ли я поступаю? — Слишком поздно он осознал глупость своего вопроса. Даже после того, как он сказал, что не позволяет никому указывать ему, что является моралью, он спрашивал у пресловутой богини, что она считает моральным. Он чувствовал себя глупо.

Принцесса Селестия захихикала так сильно, что ее тело затряслось:

— Только время покажет.

— А цена… что, если я ошибаюсь? — спросил Нат, который все еще находился в странном месте, где ему лучше было бы не находиться, — в поисках совета по морали у какого-то древнего бессмертного существа. — Я уже так много отдал.

— Жизнь потребует от тебя гораздо большего. Я бы хотела, чтобы у нас было больше времени, но другие требуют моего времени и внимания. Займись чем-нибудь в Ванхувере, Нат. Пока город не сожжен дотла, я буду снисходительна. Удачи и счастливого пути.

— Да, — голова принцессы Луны покачивалась вверх-вниз в почти маниакальной манере, — иди и сделай что-нибудь с Ванхувером. Я повелеваю тебе нести безудержный хаос несправедливостям, творящимся там.

— Это… это как официальная просьба? — Нат оказался в странном положении, ведь иногда сестры были… игривы.

— Кажется, я припоминаю, что ты дал клятву…

— Да, — сказала Луна, перебивая сестру, — я точно помню клятву. В день твоей кьютсеаньеры. Ты дал клятву. Насколько я помню, ты очень волновался по этому поводу. Настолько, что твоей маме пришлось отвести тебя в сторону и успокоить.

— Но я всего лишь один пони… а там… там целый город, нуждающийся в помощи, а может, и в чем-то большем.

— Луна, не могла бы ты не двигаться…

— Я не могу, — ответила младшая из двух сестер, — полнолуние. Мы. Я — Луна.

— Вам нужно на горшок? — спросила Татер Блоссом.

— ХАХ! — В коридоре раздался почти громовой голос Луны. — Я отправляюсь опустошать карнавальные игры и веселиться! Я буду раздавать призы, на которые претендую, чтобы завоевать сердца и умы своих подданных. — Стуча копытами, она сорвалась с места и побежала по коридору, хлопая крыльями.

— О… мне пора… когда Луна узнает, что ярмарочные балаганщики подтасовывают свои игры, она будет в ярости… о боже. О, беда… простите меня, но я чувствую, что катастрофа ждет меня на пороге! — Принцесса Селестия поспешила прочь в погоне за сестрой. — Помни свою клятву, Нат. Потато Блоссом, было приятно познакомиться. Помни, что сказал тебе Гослинг. Отправляйтесь совершать великие дела вместе! Я должна спасти балаганщиков от чувства самодовольного негодования Луны!

А потом сестры ушли. Нат обменялся взглядом с Татер Блоссом и подумал, какие мысли сейчас роятся в ее голове. Ее воспитывали в убеждении, что Всемогущая Селестия — это божественное существо, создание из кусачей, страшной пушистой ярости, а теперь она мельком увидела настоящую Селестию. Ему нужно было присматривать за ней, потому что она должна была как-то отреагировать на это, но как именно — неизвестно.

— Они… очень… глупые пони, — наконец сказала Татер Блоссом.

— О, действительно, — согласился он.

— Мне даже легче. Мама говорила, что глупость — это грех. Но она также сказала, что только всемогущая Селестия не имеет греха. Так что если Селестия — глупая пони, значит, и я могу быть глупой, и это радует. Потому что мне нравится быть глупой пони, но я не хочу быть грешницей.

— Это удивительно логичное наблюдение.

— Спасибо. Мне нужно было это услышать.

— Пойдемте, прогуляемся со мной, мисс Блоссом. Кантерлот — прекрасный ночной город. Мы пойдем домой длинной дорогой.

Детская площадка была освещена разноцветными бумажными фонариками, отбрасывающими разноцветные островки света. Здесь были и маленькие пони, и взрослые, вышедшие на улицу, чтобы насладиться ночью. Но Нат никого из них не замечал. Он смотрел только на зеленую кобылу на качелях. Таффи, сумрачного оттенка, была почти невидима в темноте. Нату пришло в голову, что Под и Таффи дополняют друг друга, поскольку оба они были необычных цветов… непопулярных цветов.

Оттенок голубого у Таффи был не слишком далек от голубого у Луны.

Под была немного великовата для качелей, но это не имело значения. Рядом с ней Таффи раскачивалась взад-вперед и при этом говорила тихим голосом. Нат не мог расслышать, о чем шла речь, но, даже зная о Таффи так мало, он догадался, что это были добрые, ободряющие слова. Хотя они уже были взрослыми, что-то в этой игровой площадке и бумажных фонариках заставило Ната снова почувствовать себя жеребенком, а может, он ностальгировал по тем временам, когда все было проще. Когда все имело смысл. Когда ему сказали, что принято решение женить его на Под, его двоюродной сестре и лучшем друге, потому что так будет правильно.

Это, конечно, упростило его жизнь и сняло с него большую нагрузку.

Чтобы наслаждаться ею, ему нужно было лишь соответствовать — и он с этим не справился.

Всю жизнь соответствовать. Именно это его и оттолкнуло. Мысль о том, что его жизнь была распланирована за него. Его брак и совместное будущее. С женитьбой наступит конец жизни. Передвигаться по социальной саванне Кантерлота, следить за крупными игроками, хищниками, выжившими, пастухами, которые собрались, чтобы прокормиться, — он не хотел в этом участвовать, ничего из этого. А вот Под хотела. Она приняла его резкую неприязнь к социальной саванне Кантерлота за раннюю стадию скряжничества.

— Я не знаю, как наладить отношения с Под.

— Ну, — сказала Татер Блоссом, придвигаясь ближе к Нату, — не будь вором правды. Может быть, просто скажи ей, что ты чувствуешь.

Эти слова зазвучали в его ушах и вызвали в памяти мысли, которые витали в его голове последние несколько дней. Есть только один грех, и это воровство. К тому же, как часто повторял Секундус, мы иногда платим свои долги. Нат понимал, что его молчание оттолкнуло Секундуса, но, возможно, еще не поздно спасти отношения с Под. Совет его ученицы был обманчиво прост, но в то же время ужасно сложен.

— Я люблю Под, — сказал Нат кобылке рядом с собой, — но я ненавижу все, чего она хочет. Вернее, большинство из этого. Она хочет остепениться. Устроиться. Она хочет жить так, чтобы ею можно было похвастаться. Под — пони Кантерлота до мозга костей. Я никогда не смогу быть счастлив с ней. Рано или поздно вся моя обида на все то, чего она хочет, выльется на нее. И это… это самое худшее, что я могу придумать. Под заслуживает большего. Это делает ее счастливой… и она заслуживает этого счастья. Но мы с ней никогда не сможем сосуществовать из-за этого.

— Ты должен сказать ей это. Нат, ты в долгу перед ней.

— Но это причинит ей боль.

— Да, возможно. Скорее всего, будет очень больно. Мне тоже было больно, когда меня пырнули в задницу все эти разы, но я пережила это. И через несколько недель я переживу это снова. Я считаю, что поправлюсь, почешу свое безумное место и справлюсь с этим.

Даже услышав эту земную мудрость, которая зазвучала в его ушах, он заколебался.

— Мне было больно, когда миссис Олеандр сказала, что моя мама — воровка. Но она была права, когда сказала это. Моя мама… она воровка. Мне больно говорить об этом, и у меня от этого сердце разрывается. Но мне нужно было это услышать. Миссис Олеандр сказала это, и я не ненавижу ее за это. Она мой друг, и я ей доверяю. Если ты любишь Под, ты должен поступить правильно.

Он вздохнул, придя к выводу, что его благоразумная подруга права.

Почти волоча копыта, Нат направился к качелям…

— Под.

— Нат.

— Таффи.

— Мне странно, когда вы так произносите имена друг друга, — сказала Татер Блоссом.

Нат заметил, что Под крепко вцепилась в хорошо смазанные цепочки качелей. Она плакала, и мысль о том, что она плакала, сидя на качелях, вызвала у него прилив странных чувств. Она держалась изо всех сил, и он подозревал, что знает почему, потому что, вероятно, сам был тому причиной.

— Под… — он вдохнул, — мне очень жаль, что я сказал тебе, что если ты когда-нибудь перемахнешь через верх качелей, то тебя засосет в альтернативное измерение, полное монстров, поедающих жеребят.

Ее глаза расширились, затем сузились, снова расширились, при этом ее бока то поднимались, то опускались:

— Ты пришел сюда, чтобы извиниться за это?

— Ну, я должен перед тобой извиниться, и подумал, что это хороший способ для разминки.

— За это я должна извиниться перед тобой, — сказала она, ее манера поведения была довольно резкой. — Какой же я была доверчивой кобылкой, что поверила в эту чепуху. Ты был так торжественен и серьезен, когда рассказывал мне. Мне следовало бы догадаться, но я поверила тебе и твоей образованной уверенности. Ты действительно был болваном, ты знаешь это?

— Пока это не превратилось в битву кровавых носов на детской площадке, — Таффи подняла копыто в знак прекращения, — … нам стоит пойти в Пончик Джо. Возьмем нормальный столик для вас двоих. Даже если превентивные меры не сработают, кровь не будет смотреться неуместно среди шариков с малиновым джемом.

— О… отличная идея. — В словах Под не было обычного энтузиазма. — Как раз то, что мне нужно. Увеличение задней части тела. Достань гарпуны, Таффи. Мы идем на китобойный промысел.

— Мы уже нарядились, так что вполне можем куда-нибудь пойти, — сказала Таффи, обращаясь к Под.

— О, очень хорошо. Пойдемте. — Под соскочила с качелей, и ее платье протащилось по земле внизу. — Порция теплых слоеных пирожных “Принцесса с кремовой начинкой” звучит заманчиво…

— Похабно, Под.

— Похабно? — Под наклонила голову на одну сторону.

— Пышные принцессы с кремовой начинкой! — Таффи произнесла это достаточно громко, чтобы несколько голов повернулись.

— О… это развратно. — Уши Под откинулись назад, и было видно, как ее оранжевый язык мелькает между губами.

Нат вскинул бровь и сказал:

— А Под ест их, просовывая язык в крошечное отверстие…

— О, я знаю, — ответила Таффи. — Я люблю смотреть. У Под потрясающий язык.

— Похабный, — отшутился Нат.

— Я чувствую себя грязной, — объявила Татер Блоссом.

— Виноваты развратники, — ответила Таффи. — А теперь пойдемте за пончиками. Я полна решимости как-нибудь спасти эту ночь.

Стены и стеллажи Пончика Джо были заставлены множеством предметов, способных вызвать перевозбуждение у любого пони, который попытается все это воспринять. Картины. Урны с прахом тех ушедших, кто пожелал, чтобы их бренные останки висели в пончиковом кафе до тех пор, пока оно существует. Трофеи. Коллекционные вещи Селестии. Обереги Луны. Туристические безделушки, такие как миниатюрные модели знаменитых башен Кантерлота.

Это было великолепно.

Все четверо втиснулись в угловую кабинку с круглым столом. Татер Блоссом была вне себя от радости и не проявляла никаких признаков сонливости. Не подозревая об опасности, она старательно обследовала каждую мелочь в своем окружении и теперь вела себя так, словно была на взводе. Пока Нат осматривал всевозможные предметы, она наблюдала за присутствующими пони, и оказалось, что многие светские беженцы пришли сюда, чтобы восстановить силы с помощью пончиков и напитков.

Возможно, Кантерлот — единственный город на свете, где пони в смокингах ходят за пончиками.

— Пинки Пай!

— Где?

— Вон там, Таффи!

Повернув голову, Нат посмотрел в ту сторону, куда указывала Татер Блоссом. На стене висела цветная фотография в рамке, на которой табун кобыл собрался вокруг стола. Все они были одеты в свои характерные наряды, довольно потрепанные и взъерошенные. Кобылы выглядели так, словно они вырвались из зоны боевых действий. В центре группы стояла Твайлайт Спаркл — еще единорог.

— Должно быть, это был урок дружбы, — заметила Таффи. — У этого места есть история.

— У Под и Ната есть история.

— Конечно, есть, Татер.

— Есть. — Под повернула голову и увидела, как в дверь входит молодая пара.

Нат тоже наблюдал за парой. Они, конечно, были идеальны. На нем был стильный пиджак, черный с синей отделкой, а на ней — простое, но элегантное белое платье. Ни один волос не был не на месте, и любому наблюдателю было очевидно, что они оба очень влюблены. Та жалкая стадия любви с воркованием, большими проникновенными глазами, ласкательными именами и всем тем, что вызывало откровенное и полное отвращение у всех, кто наблюдал за этими слащавыми проявлениями влюбленности.

— Щедроты Эквестрии, — сказала официантка, ставя на стол огромную тарелку с пончиками. — Понемногу всего, из каждого нашего города. Круллеры. Кленовые батончики из Ванхувера. С кремовой начинкой. Желе, в том числе пончики с желе из халапеньо, знаменитые в Лас-Пегасусе. Я сейчас вернусь с вашими напитками. Приятного аппетита. Она ушла, прихватив с собой свою гнусавую болтовню.

— О боже! — По тону ее голоса было легко догадаться, что Татер Блоссом была напугана тарелкой пончиков. — Что это такое, и с чего мне начать?

Ничего не говоря, Нат схватил кленовый батончик, потому что ему нужно было определить, соответствуют ли они славным кленовым батончикам Ванхувера. Вежливо откусив, он остался разочарован. Это было совсем не похоже на настоящее. Конечно, он был вкусным, но в нем был лишь легкий намек на клен, а не та непреодолимая, навязчивая атака на чувства, которую, как известно, вызывает настоящий ванхуверский кленовый батончик.

— Попробуйте слоеные пирожные “Принцесса”, — предложила Под. — Они легкие, воздушные, хлопьевидные и с сюрпризом. Там есть цитрусовый крем и желе из черной смородины. Донут Джо приложил немало усилий, чтобы вы не догадались, что это такое.

Нат в молчании поглощал свой кленовый батончик, а Татер Блоссом осматривала огромное блюдо. Под казалась немного счастливее, а Таффи была довольна. Но, впрочем, Таффи всегда казалась счастливой, и Нат подозревал, что она как раз из таких кобыл. Он находил ее привлекательной, в немалой степени благодаря ее кипучему, игривому нраву.

По совету Под, Татер разорвала слоеный десерт “Принцесса”, из которого вытекала бледно-оранжевая кремовая начинка. Он был съеден за три укуса, и, облизнув губы, Татер уничтожила все свидетельства его существования. Нат не мог не поразиться прожорливому аппетиту Татер Блоссом. Он немного расслабился и даже получил удовольствие от своего кленового батончика — он не был ужасным, просто был другим.

— Ну… я полагаю, у тебя нет телекинеза, чтобы ты могла держать его и исследовать языком, — сказала Под, обращаясь к Татер Блоссом. — В этом и заключается настоящее удовольствие от их поедания. Высасывать начинку, а потом поглощать полую слоенку. — С доброй улыбкой Под достала из емкости на столике соломинку, поднесла ее, воткнула в другую слойку “Принцесса” и положила на тарелку Татер Блоссом. — Вот так. Повеселись.

— Что ж, спасибо тебе.

Официантка вернулась с четырьмя огромными стаканами шоколадного молока, которые поставила на стол, а затем отправилась обслуживать других клиентов. Нат задался вопросом, где она живет. Трудно ли ей оплачивать счета и платить за свет. Как трудно было сводить концы с концами здесь, в Кантерлоте? Как здесь выживает официантка? Он был почти уверен, что является единственным пони в комнате, который думает о таких вещах, и осознание этого не давало ему покоя.

Для него это было еще одним подтверждением того, что ему здесь не место.

Взглянув на Под, он увидел, что она смотрит на него. На мгновение, когда их глаза встретились, он почувствовал знакомую искру. Но вместе с этим на него обрушилась целая лавина эмоций и мыслей о Блэк Мэйпл. В странный момент самоанализа он увидел, как перед ним проносятся две совершенно разные жизни с разными исходами. В одной он оставался здесь, в Кантерлоте, и его осознание борьбы официанток постепенно исчезало со временем, пока не стало даже фоновой мыслью или мимолетным отвлечением.

Любовь Под была похожа на анестезию, в чем, возможно, и заключался ее смысл. Ему пришло в голову, что, возможно, в этом и заключался замысел свахи. Что-то, что могло бы притупить боль, пока в нем умирали последние остатки бунтарства и нонконформизма. По мере того как эти фундаментальные аспекты в нем умирали, компания Под делала их уход терпимым. Это была мрачная, но честная мысль. Хотя он и заразил Под некоторыми своими мыслями, это не было полным изменением мировоззрения. Она по-прежнему оставалась жительницей Социальной Саванны Кантерлота.

Любовь Блэк Мэйпл, с другой стороны, была как острый укол булавкой. Заноза в боку. Она никогда не допустит самоуспокоения. Ему никогда не будет комфортно с ней. Ее чары не давали ему ни минуты покоя, и он знал, что предпочитает именно это. Так было лучше для него. Это заставляло его расти. Он приспосабливался. Выживал.

Это новое осознание причиняло ему нестерпимую боль, но он не мог не думать об этом.

Взросление. Конец жеребячьего детства. В окружении пончиков и шоколадного молока. Привилегированная жизнь не могла спасти его от этой неизбежной участи. Хотел ли он этого? Да. Хотел. Теперь уже не было пути назад, пришло время принять боль. Последний и окончательный мост к взрослой жизни. Возможно, он слишком драматизировал ситуацию. Но это действительно было похоже на переход, на поворотный момент, и, решившись, он боялся, что ничто уже не будет прежним.

Правда либо освободит его, либо полностью разрушит все.

Возможно, и то и другое.

Под задумчиво потягивала начинку "Принцессы", а Нат с недоумением взирал, пока он доедал свой кленовый батончик. Когда она высунула язык, в ней было что-то почти вечное — ощущение, что она вечно молода. Она, конечно, вырастет, но всегда будет в достатке. Под никогда ни в чем не будет нуждаться. Вся ее очаровательная невинность и юная привлекательность сохранятся, ведь в каком-то смысле она останется вечной кобылкой, защищенной от бедствий суровой жизни.

Ему было неприятно думать о ней таким образом, но он знал, что это правда. Она уже была обручена с его заменой. И хотя в силу своей профессии Таффи может познакомить Под с некоторыми суровыми сторонами этого мира, ни одна из них никогда не подвергнется реальной опасности. Их место было здесь, на полностью искусственной социальной саванне Кантерлота, изолированной от суровой реальности окружающего мира. Кантерлот был выше облаков и выше всех бед, которые можно было встретить внизу.

Она провела языком по крошечному отверстию, и когда тот исчез в глубине, глаза ее расширились от сладостного удивления. Она была прекрасна, до боли прекрасна, хотя, возможно, и не в традиционном физическом смысле. Нат по-прежнему любил ее, все, что с ней связано, и от этого сделать то, что нужно было сделать, было гораздо сложнее. Он ушел из дома, чтобы избежать последствий, просто и ясно, и возвращение домой означало, что ему придется отвечать за все. Спасение Татер Блоссом от ее проблем дома привело его сюда, в Кантерлот, где у него не было другого выбора, кроме как встретиться лицом к лицу со своими собственными испытаниями и бедами. Это было в какой-то мере уместно, возможно, поэтично, но эти испытания были очень похожи на вершение правосудия.

Татер Блоссом пыталась сосать черносмородиновое желе через соломинку, отчего ее щеки ввалились, а лицо стало впалым и осунувшимся. Она делала мужественные попытки, и из тайных мест принцессы доносились вульгарные чавкающие и сосущие звуки. Наблюдая за тем, как кобылка продолжает свои бесполезные упражнения, он думал о том, насколько особенным был этот момент, насколько он был драгоценен. Поскольку он страдал, поскольку голодал, это что-то значило. Избыток пищи имел большее значение, как и радость, которую можно было получить от ее потребления.

Но для Под это была всего лишь очередная ночь в бесконечной череде ночных развлечений.

Впервые Нат начал осознавать всю тяжесть сделанного им выбора и не знал, что о нем думать. Он сделал это сам. Все его страдания были его собственными. В любой момент он мог вернуться к этой жизни — нужно было только вернуться домой. Съев последний кусочек кленового батончика, он подумал обо всем, что сказала принцесса Луна. Вместо того чтобы впасть в депрессию по поводу всего этого, Нат обнаружил, что он… доволен? Возможно, это было не совсем верное описание. Но он был рад узнать правду и почувствовал облегчение. Он надеялся, что его отношения с принцессой Луной будут развиваться и перерастут в то, чему суждено быть.

Как это часто бывало, его мысли вернулись к Галлопагосам.

Он мог оставить все это позади. Все эти сложности. Все это заламывание копыт. Каждый кусочек раздражения, страха, неуверенности и сомнений. Он мог оставить позади мир со всеми его социальными саваннами и ненужными сложностями. Все эти взаимодействия, например, извинения, которые он должен был принести Под. Он думал о соленом бризе, о качающемся корабле и о том, чтобы отдаться своей одержимости. Мир и его проблемы больше не будут иметь значения, и все это временно. Эфемерно. Отвлекающие факторы, с которыми нужно бороться, и короткие встречи, которые нужно уладить на пути к чему-то большему.

И все же какая-то часть его души не желала оставлять все это позади. Сидя здесь, за столиком в — Пончике Джо, с Татер Блоссом, Под и Таффи… он ощущал радость жизни. Еще более приятную из-за борьбы за выживание. Ведь он голодал и обходился без еды. Впервые за долгое-долгое время Нат серьезно засомневался в своих планах на будущее и подумал, не стоит ли пересмотреть их.

Но он не мог.

Не мог.

Его планы были частью его личности. Центральным компонентом того, кем и чем он был. Его репутация. Он был Натом, подающим надежды эволюционным биологом, который однажды совершит невозможное и организует экспедицию на Галлопагос. Его научная карьера полностью определялась его планом, и это была главная причина, по которой у него вообще была хоть какая-то репутация. Его поиски придали ему некую серьезность, которая обычно была недоступна молодым новичкам вроде него, но с его именем была связана какая-то небольшая слава. И все из-за плана.

Отказ от плана уничтожил бы его и его будущее.

Он снова погрузится в безвестность.

Поворот назад стал бы для него окончательной погибелью.

Он нашел способ стать заметным, не выставляя напоказ свой дворянский статус. Он больше не был Натом из дома Эксцентрика. Теперь он был Нат, перспективный эволюционный биолог с совершенно безумным планом посетить Галлопагосские острова. Это заставило пони заговорить. Это открывало двери. Благодаря своей наглости он получил доступ к важным ученым. Именно благодаря такому влиянию его отправили в Вдовий Лес. Что, в свою очередь, привело к спасению и выздоровлению его ученицы.

Все, чем он был и будет, произошло благодаря плану.

Отказаться от плана, даже подумать о таком, значило отказаться от своего будущего.

И все же он был здесь, мучая себя.

— Это нормально? — спросила Таффи.

— Да, — ответила Под. — Вот Нат во всей своей красе. Один в толпе.

Он ухмыльнулся, придвинув поближе шоколадное молоко, а потом просто сидел и наслаждался. Под и Таффи были прекрасной парой. Сидя и ухмыляясь, склонившись над шоколадным молоком, он думал об отце. Он уже давно вернулся домой и ни разу не видел своего отца, который, несомненно, был занят работой. Нат попытался вспомнить время, проведенное с отцом, и, к своему ужасу, обнаружил, что воспоминаний не так уж много. Но те воспоминания, которые были у Ната, были, по крайней мере, счастливыми.

Его отец был поглощен работой, за которую не платили.

Лишив слоеное пирожное “Принцесса” желе из черной смородины, Татер Блоссом запихнула в рот выпотрошенный десерт и стала жевать, не думая о манерах за столом. Когда она проглотила, ее голодные глаза принялись обшаривать тарелку в поисках следующей жертвы. Сомнений не было: Татер Блоссом была высокоразвитой машиной для поедания. Прежде чем кто-либо из пони успел что-то сказать или даже отреагировать, она вытянула шею, опустила голову и схватила с края тарелки глазированный крекер. Нат не мог не заметить, что она отбилась от стада.

Закономерности были повсюду; чтобы их увидеть, нужно было лишь осознать их.

Он отпил шоколадного молока и пожалел, что оно не солодовое. Под была необыкновенным существом, и Таффи заслуживала всю ее — в том числе и ту часть, которая возлагала на него надежды. Уехав из дома, он пытался избежать этой неловкости, этой боли, но теперь он оказался здесь, застряв в том беспорядке, который сам же и устроил. Когда он был жеребенком, Под заставила его многое почувствовать; он открыл кое-что о себе. Под была тем существом, которое позволило ему каталогизировать свою сексуальность, и благодаря ей он узнал о себе много нового.

Еще не поздно было все исправить. Если бы он захотел, то смог бы легко влиться в их жизнь. Он мог бы вернуться домой. Здесь Татер Блоссом получила бы совсем другое образование. Со временем он обретет счастье, верно? Когда все его жизненно важные части засохнут и умрут. Его собственные горькие обиды со временем исчезнут, верно? Разве это не взросление? Принятие? Это как научиться есть то, что тебе не очень нравится, но полезно. Возможно, Кантерлот никогда не придется ему по вкусу, но, конечно, он сможет смириться с тем, что это хорошо для него.

Нат почувствовал на языке приторную сладость шоколадного молока.

— Итак, расскажи мне, Нат, — начала Таффи, глядя ему в глаза. — Что ты сделал с тех пор, как ушел из дома? Чего ты добился? Сделал ли ты что-нибудь, чтобы прославиться? Как продвигается поиск собственного положения?

Он некоторое время смотрел ей в глаза, обдумывая свои слова. На самом деле он сделал себе имя и даже стал в чем-то экспертом, но говорить об этом в вежливой компании было бы нежелательно. Нужно было извиниться, но это было приятным и желанным отвлечением.

— Я стал в некотором роде экспертом по мимикам, — сказал он Таффи. — Моя работа выявила ряд особенностей. Это сгустки биомассы со специализированными клетками, которые в один момент могут превратиться во что угодно. Практически в любую форму. Эти клетки могут стать клетками мозга, или кожи, или нервной ткани, или вообще всем, что необходимо. У мимиков даже нет желудка, пока он не понадобится. Когда они окружают свою добычу, внутренний слой становится клетками, специализирующимися на пищеварении. Мне удалось добиться известности, а может, и дурной славы, благодаря тому, что я придумал особый термин, связанный с их уникальной физиологией.

— И что же это может быть? — спросила Таффи.

— Ну, в одной из работ я сказал, что у мимиков преходящий анус. Из-за этого меня затаскали по комиссиям в колледже, и мне пришлось объясняться. Они решили, что я шучу, а шутка была не смешная. Как только я объяснил феномен, термин стал общепринятой частью научной номенклатуры. Так что мне принадлежит честь создания этого термина, и я войду в историческую летопись как первооткрыватель преходящих анусов у мимиков.

Когда Под оторвала голову от шоколада, от ее нижней губы до соломинки тянулась длинная лента слюны. Она выглядела отвратительно, и вполне обоснованно. Мы только что обсуждали преходящие анусы, как раз после того, как она засунула язык в отверстие для начинки слоеного пирожного “Принцесса”. Нат позволил себе минутку тихого, разумного удовлетворения от того, что так обеспокоил бедняжку Под, но ухмыльнуться не посмел.

— Но… почему? — Таффи несколько раз быстро моргнула, но шок не прошел, и она осталась застывшей в ужасном восхищении.

Нат пожал плечами:

— Многие существа выпускают экскременты через рот. Мимики могли бы делать то же самое, но они этого не делают. Когда мимики выпускают отходы, они должны тщательно следить за тем, чтобы их не обнаружили. Поэтому по требованию они создают специализированный анус и выпускают отходы, которые невидимы или замаскированы под что-то другое. В архивах, где я разбирался с угрозой мимиков, я обнаружил, что мимики маскировали свои отходы под неработающие ручки для письма.

— Некоторые пони засовывают ручки в рот, чтобы писать. — Под вздрогнула и на секунду зажмурила глаза. — О, это просто вульгарно.

— Всевозможные канцелярские принадлежности выдавливались через многие преходящие анусы.

— Существует сентенция, которой не должно быть. — Таффи тоже вздрогнула. — Осмелюсь спросить, как ты сделал это открытие?

— О — широкая, маниакальная, липкая ухмылка не могла быть сдержана — Это забавная история. Я подкрался к мимику незамеченным и хорошенько напугал его. Существо так опешило, что тут же опорожнило внутренности, отрастило пару ног и удрало в поисках нового укрытия.

— Значит, ты… наблюдал, как… преходящий анус проявлялся…

— Да, Таффи, наблюдал.

— Мерзость, — прошипела Под.

— Что ж, — Таффи затянула слово, пока оно не стало совсем длинным, — это… достижение. Ты должен… гордиться… я думаю. В смысле, ты войдешь в анналы истории…

— Таффи! Ты должна?

— Что я должна, Под?

Под шипела, как чайник, оставленный без присмотра на плите, а потом ответила:

— Неважно.

— Итак, у тебя сложилась репутация специалиста по мимикам, и тебе, похоже, нравится их изучать… Так ты не против, если я спрошу, почему ты не специализируешься на них? Ведь многое еще неизвестно, а ты, похоже, разгадываешь их секреты. Почему бы не поделиться этим?

— Ну… я… ну… ну… не знаю. Это было лишь средство для достижения цели. То, что я делал для колледжа, чтобы получать высокие оценки. Я… ну… ну… — Вместо того чтобы продолжать барахтаться, Нат потягивал шоколадное молоко, не обращая внимания на пенистый коричневый цвет, и внимательно размышлял над вопросами Таффи.

Почему бы не поделиться с ними своими мыслями?

Это был справедливый вопрос.

— О мимиках почти ничего не было известно, в основном потому, что ученые, пытавшиеся их изучать, обычно оказывались частью пищевой цепочки. Ну, эта часть была спорной, те, кто изучал мимиков, исчезали, но переваривание казалось наиболее вероятным исходом. У Ванхувера была проблема с мимиками, потому что мимики, похоже, любили влажную среду, по крайней мере, такова была предложенная гипотеза. Можно было бы сделать себе имя, если бы удалось каким-то образом изучить мимиков и не превратиться в ловко замаскированные фекалии.

— Я хочу сделать себе имя, — сказала Таффи Нату. — Амбиции — это огромная часть того, кто и что я есть. Я завидую тебе… Правда, завидую. Я работаю в сфере, где трудно выделиться. Но это довольно новая область, или, по крайней мере, область, регулярно наполняемая новыми идеями, и поэтому я хочу оставить свой след. Вот почему мне так хочется остепениться и завести семью. У кого-нибудь из пони, специализирующихся на развитии жеребят, должна быть готовая партия подопытных.

— Как ты можешь торопиться и создавать семью с кобылой… Я не хочу показаться грубой, я просто хочу понять. — Татер Блоссом глубоко вдохнула, затем еще раз, и ее глаза расширились. — Это прозвучало неправильно. Пожалуйста, не думай, что я плохая.

— Успокойся, Татер. — Таффи ободряюще улыбнулась встревоженной кобылке, сидящей за столом. — Две кобылы могут завести семью без особых проблем. Нат может помочь нам, если захочет. Если понадобится, мы всегда сможем найти помощника. Глубоко дыши, Татер.

Пока Под успокаивала Татер, Таффи продолжала:

— Я хочу прославиться, но даже не знаю, с чего начать. В данный момент мне не хватает авторитета. Мне говорят, что у меня есть талант, но отсутствие опыта мешает моим перспективам. Что мне нужно сделать, чтобы меня заметили? Мне нужно, чтобы мои теории были подтверждены. Что толку от всех этих идей, если я не могу разобраться в них и применить на практике?

— Задавать вопросы — это нормально, — тихим шепотом сказала Под, обращаясь к Татер. — В тебе нет ни капли злобы.

Нат на мгновение перевел взгляд на Татер Блоссом, увидел, что с ней в основном все в порядке, а затем вернул свой твердый, непоколебимый взгляд на Таффи:

— В толпе не прославишься. То есть, конечно, возможно… но шансы невелики. Чтобы тебя заметили, ты должна стоять там, где никто не осмеливается стоять. Окружите себя полными пустышками, так, чтобы вы были единственным, что выделяется. Сделайте это, и вас заметят.

— Ты говоришь так просто, Нат.

— Ну, для меня так и было, Таффи. — Он наклонился над столом, и, сам того не ведая, его глаза сузились от ярости. — Это Кантерлот, Таффи. У тебя мало шансов выделиться среди лучших и самых ярких. Ты всего лишь одна звезда среди многих. К тому же у нас здесь так принято. Ускоренное обучение и выдача дипломов. Мы становимся врачами после года обучения в университете, а затем набираемся жизненного опыта. Если здесь, в Кантерлоте, это вызывает уважение, то почти везде это вызывает презрение. Почему мы должны быть настолько привилегированными, чтобы пропускать собственное образование?

Таффи, казалось, была потрясена его словами, и Нат ждал, что она ответит.

— Это… это правда? — спросила она. — Нас презирают?

— Несомненно. — Нат увидел обиду в ее глазах, и какая-то его часть почувствовала себя виноватой, а другая, более глубокая и темная часть — торжествующей. — Истинно так. Он вдохнул и смягчил тон. — Все остальные пони должны бороться, но не мы. Никому другому не гарантирован успех. Обычным пони не просто дают диплом, а потом заставляют их добиваться успеха. Они работают для этого. Большинство из них даже не заканчивают образование. Процент отсева высок. Те, кто получает диплом, часто работают не по специальности. Это огромный бардак, Таффи… но не для нас. Мы защищены от неудач… но и от собственного значимого успеха.

— Но… обижаться?

— Таффи, представь, что ты родилась на самом дне, и тебе пришлось бы пробиваться наверх. Что бы ты чувствовала…

— О… я поняла. — Уши Таффи опустились, а все ее тело обмякло. — Это кажется таким очевидным… но по какой-то причине я не замечала этой связи до сих пор. Ну, я чувствую себя немного глупо.

— Не глупо, — сказал ей Нат. — Просто не знаешь. Кантерлот — это город над облаками, а облака заслоняют все внизу. Поэтому я и ушел.

— Ну вот и все. Наконец-то. — Под похлопала Татер Блоссом, но ее пристальный взгляд был устремлен на Ната. — Суть проблемы. Должное извинение. Возможно, объяснение будет иметь какой-то реальный смысл, но я не буду затаивать дыхание.

— Под, будь повежливее. Или иначе…

— Или что еще, Таффи?

— Год бесконечных, безжалостных розыгрышей…

— О, это совсем нечестно!

— Может быть, даже несколько злобных. Не испытывай меня, Под.

— У всех нас есть темные стороны, — заметил Нат.

— Место, где не светит солнце… нет, подождите… это прозвучало неправильно… нет, нет, нет. — Татер Блоссом покачала головой из стороны в сторону, а потом, не придумав ничего лучше, засунула в рот еще один пончик, чтобы занять рот.

— Я не могу представить, что у тебя есть темная сторона, Нат.

— Как и я, Таффи.

— О, я могу быть пассивно-агрессивной с милой улыбкой. — Таффи изобразила свою лучшую фальшивую улыбку и захлопала ресницами. — Мой отец был не очень доволен, когда я открылась. Он был обижен. Расстроен. Он все время говорил о том, что он сделал не так. Как будто он был виноват в моих лесбийских похотях. Поэтому я подшучивала над ним. Бесконечно. Непрерывно. Ему нужно было напомнить, что я все еще кобылка, которую он вырастил. Нужно было заставить папу вспомнить, кто я такая. В конце концов, он это сделал. Он пришел в себя. К сожалению, он до сих пор считает, что потерпел неудачу, и даже пережил период, когда обвинял мою маму в том, что она не проявляла ко мне достаточно ласки, подразумевая, что меня тянет к кобылам, потому что я ищу материнской любви, которой мне не хватало. Но он становится лучше. Я думаю. По крайней мере, я убедила себя, что все лучше. — На мгновение она опечалилась, добавив: — Давненько я его не видела.

Нат вспомнил о подушке-пердушке, оставленной в кабинете Гештальта.

— У нас есть кое-что общее, Нат. Мне кажется, твои родители тоже тебя не понимают.

— О, действительно. — Под закатила глаза, пока она говорила. — Вечно твердят о том, что для него лучше. А я вынуждена слушать, потому что живу там. Бла-бла-бла, все эти разговоры о том, каким Нат мог бы быть, и должен быть, и обязан быть, плюс все эти обычные вещи о растраченном потенциале, и я тоже растрачиваю свой потенциал, потому что выбрала трудный путь… который, как оказалось, является обычным путем… но меня заставили жить с грехами Ната по доверенности.

— Мне жаль, Под.

— Это не то извинение, которого я ожидала, но я его приму. — Под напала на Татер Блоссом с бумажной салфеткой, пока она говорила Нату: — Однажды ночью Клов обвинила меня в том, что я не старалась больше. Она пыталась сделать это моей виной. Гештальт позволил ей это сделать… а когда она сдалась, он позволил это сделать и мне. Он не винил меня в том, что ты ушел… он просто сказал, что мне не хватает женской хитрости.

Застонав, Нат рухнул на стол и устало вздохнул.

— Я даже не могу вернуться домой, — пробормотала Под. — Нет, я не хочу об этом говорить. Нат… ты ушел. И когда ты ушел, все свалилось на меня. Все. Несмотря на то что помолвка была расторгнута много лет назад, и все было счастливо, с улыбками и заверениями, что будущее по-прежнему многообещающее, все это изменилось, когда ты ушел. Тебя не стало. Все пони были так уверены, что ты одумаешься… что я каким-то образом заставлю тебя одуматься. Все говорили, что ты образумишься, и тогда они дадут мне полезные советы, как помочь. Но ты забил.

— Ты забил, и никто не мог поверить, что это произошло. И вот уже через день пони спрашивают меня, сделала ли я то-то и то-то, дала ли я тебе место, которое тебе было нужно, чтобы разобраться, и все эти расследования, чтобы выяснить, что я сделала не так. А ты тем временем полностью уклонился от всех последствий. Мне пришлось выслушивать, что я слишком навязчива, или что я недостаточно навязчива, или что я не такая, или не эдакая, и выслушивать все эти споры шепотом обо мне, мне и мне.

— Под — он сохранял как можно более нейтральный тон — … почему ты не уехала? Я имею в виду, что ты явно не со своими родителями… но зачем оставаться с моими родителями? Зачем оставаться здесь? Зачем подвергать себя этому?

— Потому что мне нужно где-то жить, пока я учусь в колледже, — выплюнула она со скрытым презрением. — Потому что все это временно. По крайней мере, я надеюсь. Мои родители полностью отрезали меня от мира и сделали все, чтобы я не отреклась от них. Клов и Балб были достаточно любезны, чтобы взять меня к себе.

— Да, но зачем оставаться? Почему бы просто не уехать и не жить на свои средства?

У Под открылся рот, и в этот момент Нат понял, почему он ушел. Он увидел это на лице Под. Она была готова вынести все это… и ради чего? Ради своей цели? Шок и отвращение на ее лице привели его в замешательство и боль, но в то же время подтвердили его подозрения. Он чувствовал себя оправданным, хотя и раздавленным. Что-то страшное защекотало в его сердце, и любовь, которую он испытывал к Под, уменьшилась каким-то ужасающим роковым образом.

Она была кантерлотской пони до мозга костей.

Мысль о том, чтобы уехать, даже не возникала; нужно было просто перетерпеть, пока не пройдет буря.

Он был готов уехать и страдать за свою свободу, а Под — нет. Под, пони, которую он когда-то любил, и часть его самого все еще любила, была слишком привязана ко всем атрибутам общества, чтобы идти своим путем. Она должна была остаться, переждать это время и получить полагающуюся ей награду за упорство. Однажды Агатовая Башня достанется ей, потому что его уже не будет рядом, чтобы претендовать на нее. Все, что ей нужно было сделать, чтобы получить все это, — пережить неудобства, позор и унижение. За небольшое унижение она получила бы обеспеченную жизнь в достатке, никогда ни в чем не нуждаясь.

— Не знаю, нравится ли мне, как ты на меня смотришь, — сказала Под, обращаясь к Нату.

Он выбрал не совсем честный ответ:

— Я немного шокирован, узнав обо всем этом.

— Это выражение твоего лица заслуживает извинений. — Голос Под стал прохладным, и она уперлась обоими передними копытами в хромированный край стола. — Между нами что-то изменилось… Я чувствую это.

— Ты не ошибаешься. — Он глубоко вздохнул и отбросил все мысли о побеге. Пришло время разобраться во всем. Пусть он и не сможет все исправить, но, по крайней мере, сможет оставить все как есть. — Под, я люблю тебя. Сомневаюсь, что это когда-нибудь изменится. Но тот факт, что ты готова терпеть всю эту бессмыслицу только ради того, чтобы сохранить свой любимый образ жизни… именно поэтому мы не можем оставаться вместе. Тебе нравится все это, — он обвел копытом все вокруг, — а я не могу этого выносить. Если бы я остался здесь, если бы мы остались вместе, я бы стал на тебя обижаться.

— По крайней мере, я так думаю, Под. Подозреваю, что сваты точно знали, что делали, когда ставили нас в пару. Ты бы привязала меня к себе. Потому что я люблю тебя, я позволил бы тебе утешать меня, пока я обживался и все жизненно важные части меня медленно отмирали. Из ошибочного чувства долга, или обязанности, или чего бы то ни было, я бы остался бы с тобой и все наладилось… но ценой всего, что я ценю в себе.

— Ты готова смириться… и это хорошо для тебя. Что касается меня, то я не желаю терпеть подобную ерунду. Тебе нужен Кантерлот… а мне нет. Я имею в виду, просто сядь и объективно посмотри на то, с чем ты готова мириться, чтобы остаться здесь. Для тебя это нормально. Но я не могу так жить. И за это… Прости меня, Под. Очень, очень жаль. Все, чего ты хочешь, я ненавижу. То, что я не могу вынести. Ты заслуживаешь счастья. Таффи и ты, вы оба можете быть счастливы.

— Я хочу, чтобы ты обрела счастье и была счастлива. Мы с тобой не можем сосуществовать, и за это я прошу прощения. Будет лучше, если мы действительно покончим с отношениями между нами и оставим всякую надежду на то, что все когда-нибудь наладится. Вот так. Я извинился перед тобой и объяснил причины своего отъезда. Теперь мне нужно, чтобы ты меня отпустила.

Нат слышал только звук жующей Татер Блоссом и стук собственного сердца. Все остальное вокруг затихло каким-то странным, неестественным образом. Ему захотелось блевать, и казалось, что его пищеварительный канал выбрал самое подходящее время, чтобы совершить какой-то невозможный подвиг сложной гимнастики.

Он попытался прочитать выражение лица Под и обнаружил, что не может. Глаза ее были стеклянными, полными слез, но чувства были неизвестны. В тревожной тишине он сидел и смотрел, как трепещут ее ноздри. Такая реакция была ему знакома: она контролировала свое дыхание, чтобы сдержать переполнявшие ее эмоции. Таффи потянулась и взяла Под за щетку. Под не отстранилась, а позволила Таффи утешить ее.

— В твоих словах есть глубокий смысл, — наконец сказала Под. — И я согласна. Вероятно, я должна была стать стабилизирующей силой в твоей жизни. Возможно, именно поэтому меня обвиняют в том, что не зависит от меня. Ты всегда был свободной душой, Нат… и я… и мне всегда говорили, что я должна найти способ обуздать тебя. Что если я стану достаточно желанной, ты поступишь правильно. — Она сглотнула, снова сглотнула и покачала головой. — Долгое время я боролась с тем, что не чувствую себя очень желанной, но я уже смирилась с этим.

— Под… Мне очень жаль. От нас обоих ожидали многого. И вместо того, чтобы привлечь меня, это меня оттолкнуло. В горле у Ната стало жарко, першило и был песок.

— Теперь я понимаю, — сказала Под, и ее голос надломился на полуслове, когда первые слезы покатились по щекам. — Все это давление на меня, все ожидания… вот почему ты ушел. Я не могу сказать, что виню тебя.

— Что бы ты ни делала, Под, не вини себя. И не вини себя за то, что тебе нужна такая жизнь. Ты счастлива здесь. Я имею в виду, достаточно счастлива, я думаю. Сейчас все довольно обременительно. Как ты сказала, все это временно. В конце концов, все это пройдет. Буря утихнет. Ты и Таффи поженитесь. Когда одна из вас родит жеребенка, статус-кво установится, и все пони успокоятся ради стабильности. Все пони сосредоточатся на подготовке следующего поколения к жизни в Кантерлоте.

Пока слезы текли по ее щекам, Под поднесла ко рту пончик в шоколадной глазури с розовой посыпкой и, демонстрируя поистине жеребячьи манеры поведения за столом, запихнула его целиком. Теперь вся ее мордочка была измазана шоколадом, а нос покрыт розовой посыпкой. Было ли это облегчение, которое он увидел в ее глазах? Он не мог сказать. Он был так сосредоточен на чувствах Под, что не мог понять, что чувствует сам.

— Нат, прости меня за прямоту, но ты действительно не против помочь нам создать семью? — Таффи наклонилась к Под, которая слизывала шоколад и посыпку со своего носа. — Я имею в виду, что на нас оказывается большое давление. Часть меня боится, что ты согласился из чувства долга. Под только об этом и говорила. Это… это стало планом. Нашим планом. Она убедила меня, что все получится… и, если честно, я в этом сомневаюсь. Мы можем строить другие планы. Я не хочу, чтобы у тебя было ощущение, будто мы пытаемся огородить тебя. О боже… просто нет возможности сказать все это так, чтобы не показаться ужасным.

Когда Нат улыбнулся, это была искренняя улыбка, которая пронзила боль точно так же, как солнце пробивается сквозь грозовые тучи. Он обдумывал свои слова, взвешивал, измерял их в уме, потому что они имели огромное значение. От того, что он скажет дальше, и от того, как он это скажет, будет зависеть будущее счастье всех вовлеченных пони.

— Я не против такого соглашения, но есть одно условие.

— И какое же? — спросила Таффи.

— Если ты хочешь, чтобы эти жеребята знали своего отца, ты приедешь ко мне в гости. В Ванхувер. Не пытайся заманить меня обратно в Кантерлот. Никакого чувства вины, никакого эмоционального шантажа, никаких грязных приемов. Мы делаем все честно или не делаем вообще. И когда вам нужно пожертвование, вы приходите в Ванхувер. Короче говоря, не делайте никаких попыток заставить меня вернуться в Кантерлот. Если я захочу прийти сюда, я приду… но меня не заставят прийти сюда.

— Договорились. — Под прыснула розовыми каплями, и одна из них попала Нату на нос.

— Это кажется удивительно разумным и справедливым. — Таффи одобрительно кивнула. — Мы хотим, чтобы ты был счастлив видеть своих жеребят… а не возмущался.

Под запихнула в рот еще один пончик и принялась за работу, жуя.

— Насколько ты связан с Блэк Мэйпл? — Глаза Таффи были полузакрыты или полуоткрыты, в зависимости от того, как смотреть на подобные вещи, и в них можно было заметить более чем легкое беспокойство. — Я хочу сказать, что не хочу, чтобы мы вдвоем усложняли жизнь вам двоим.

Неужели честность — лучшая политика? Да, решил он. Именно так. Он вытер брызги с носа бумажной салфеткой, которую положил на место, и снова стал тщательно подбирать слова:

— Я не знаю, насколько я увлечен Блэк Мэйпл. Перед отъездом я засунул ее в мешок для ее же блага. Мы немного поссорились. Так что я не знаю, как она ко всему этому отнесется… да и, честно говоря, мне сейчас все равно. Мы с Под — одна семья. Я в долгу перед Под…

— В долгу? — Таффи отрицательно покачала головой. — Не уверена, что мне нравится, как это звучит.

— Назови это семейными обязательствами. Как угодно. — Он пожал плечами и постарался быть объективным во всем этом. — Под и я по-прежнему связаны кровными узами. У нас с мисс Мейпл неоднозначные и сложные отношения, которые не поддаются определению. Она либо поддержит меня, либо нет. Если она не поддержит, возможно, будет лучше, если мы с ней разойдемся в разные стороны. Возможно, это внесет столь необходимую для нас обоих ясность. Если же она полностью поддержит меня, это может изменить мое отношение к ней.

Очередной пончик встретил мрачный конец: его красные желейные внутренности выплеснулись на морду Под.

— Мммм, кубннниша, — сказала Под, проглотив полный рот ярко-красных пончиковых внутренностей.

— Клубника, дорогая? — Почему бы тебе не сказать нам об этом после того, как ты прожуешь и проглотишь. Как большая девочка. — Повернув изящную голову, Таффи захлопала ресницами, глядя на Под, у которой желе стекало по пушистому подбородку.

Без единого слова предупреждения Под сделала выпад вперед и вытерла свое липкое, измазанное желе лицо о щеку Таффи. Это заставило Таффи в тревоге отпрянуть, но она была недостаточно быстра, чтобы избежать страшного возмездия Под. Передней ногой Таффи ударилась о высокий стакан с шоколадным молоком, который мог бы упасть, если бы не отличные рефлексы Ната. Не стоит плакать из-за пролитого молока, пока он в силах что-то с этим сделать.

— О, грубиянка! — Ярко-красное пятно растеклось почти от рта до уха, и Таффи оттолкнула Под одним копытом. — Теперь я липкая.

Татер Блоссом немного похихикала, а потом, просунув соломинку между губами, принялась всерьез поглощать шоколадное молоко. Что касается Ната, то он чувствовал себя так, словно с его спины сняли какой-то огромный груз. По-прежнему царил огромный беспорядок, но он был немного прибран, что очень порадовало затаившегося Гнустанга, который требовал аккуратности во всем.

— Я вся липкая, — снова сказала Таффи. — Тебе повезло, что ты не испачкала мое платье, мерзавка.

Нат позволил себе немного расслабиться, откинувшись на мягкую подушку. Все было еще далеко не кончено, но уже лучше. Он отбросил соломинку и отпил немного шоколадного молока; как и Под, он больше не беспокоился о том, что испачкается, хотя и был осторожен. Наклонив высокий стакан, он отхлебнул пенистого, взбитого шоколадного молока, отчего на его верхней губе остались пенистые усики.

Как это часто бывало, его мысли обратились к Блэк Мэйпл. Теперь, когда все уладилось с Под, возможно, ему удастся наладить отношения с пегаской, которая была бичом его существования. Если их дружбу удастся спасти, он сможет это сделать. Конечно, все можно исправить. Починить. Он отпил еще молока, которое успокоило обожженную желчью плоть его горла.

— Это была удивительная ночь. — Нервничая, Татер Блоссом облизала губы, а затем встретилась взглядом с каждым из своих спутников по очереди.

— А сейчас?

— Да, Нат. — Она кивнула и сказала. — Я чувствую себя принцессой. Вот моя новая шапочка, которая мне очень нравится. Моя паническая атака была ужасной, но я смогла увидеть, какая на самом деле принцесса Селестия, и поговорить с принцем Гослингом было приятно. И даже если многое из этого разговора не укладывается у меня в голове, приятно видеть, как вы все разбираетесь. Даже если вы не согласны, кажется, что вы заботитесь друг о друге. Держаться вместе, как семья, очень важно, и я, возможно, чему-то научилась. К тому же, мне нравится, что Таффи и Под вместе. Конечно, это сбивает меня с толку, но это заставляет меня задуматься, а мне нужно, чтобы меня заставляли задуматься.

— О, это шапочка. Я думала, у тебя выросли рога. — Широко ухмыляясь, Таффи схватила пончик, сочащийся зеленым желе. — Я хотела сказать об этом, когда ты встретила вас на игровой площадке. Но все случилось. А потом я собиралась сказать об этом здесь, но тоже кое-что случилось. — Затем, без лишних слов, она откусила огромный кусок пончика, который левитировала.

Через несколько секунд она слегка вспотела, ее лоб увлажнился, а уши задергались.

— Пончик с желе из халапеньо, — со знанием дела сказала Под. — Никаких тебе сегодня поцелуев. — Повернув голову, она повернулась лицом к Нату. — Честно говоря, я не понимаю, зачем она так себя мучает.

— Мы проходим через испытания, чтобы проверить свою силу, — заметил Нат.

— Но смысл пончика в том, чтобы доставить удовольствие…

— Кто сказал, Под?

— Это говорит каждый пони, Нат.

— Я не согласен. Если перетерпеть ожог, все остальные пончики будут слаще.

Зеленая кобыла покачала головой:

— Я люблю тебя, Нат… но я тебя не понимаю.

— Не уверен, что понимаю себя, — ответил он.

— Фух… жарко! — Таффи обмахивала себя бумажной салфеткой, пот струился по ее вискам. Слизав с губ зеленое желе, она осторожно откусила еще один кусочек, а Под с ужасом наблюдала за происходящим.

Хотя его любовь к Под немного потускнела — между ними что-то кардинально изменилось, — все было не так плохо, как показалось Нату. А может, так оно и было, и он просто еще не разобрался во всем. Его беспокоило, что Под хочет остаться здесь, в Кантерлоте, что она будет пережидать эти неприятности. Он наблюдал за ней, пока она смотрела, как Таффи ест пончик с острым желе. У других пони были разные взгляды, и в этом заключалась настоящая хитрость жизни: пытаться сопереживать тем, у кого радикально другой взгляд на вещи.

Он никогда не будет счастлив с Под, и это сокрушало его. Эта часть его жизни, его воспитание — все это действительно закончилось. От осознания этого он как-то приуныл, но в то же время почувствовал себя свободным. Сомнений быть не могло: Под была настоящей большой любовью всей его жизни. Они начинали как друзья по играм. Затем возникла дружба. Семейная любовь легко перешла в эротическую. Они не стеснялись и не стыдились друг друга.

Нат понял, что между ними умерли сложные узы любви, существовавшие помимо семейной, — они исчезли, но семейная связь сохранилась. Их любовь увяла, угасла, связь оборвалась, и, несомненно, это было к лучшему. Он подозревал, что существующая связь от этого может только окрепнуть, и с оптимизмом смотрел в будущее.

Возможно, он спас их отношения, положив им конец.

Чтобы отпраздновать этот момент, он взял пончик с подозрительно зеленой жижей и откусил. Действительно, было жарко. Не жарко, как от чашки чая, и не жарко, как в летний день. Но и не так жарко, как предполагаемые кострища Тартара. Он немного пожевал, размышляя как о своих отношениях, так и о том, насколько горячим было то, что он ел. В редкий момент игривости он левитировал пончик через стол, подвесил его прямо перед носом Татер Блоссом и, пока она смотрела на него, сощурив глаза, слегка сжал его. Под давлением пончик вытолкнул капельку зеленого желе, которое заблестело на кончике носа Татер Блоссом.

Затем, ухмыльнувшись, он вернул пончик себе и откусил еще кусочек.

— Раньше ты делал это со мной, — сказала Под, обращаясь к Нату. — Это… это всегда было чем-то особенным. Ты всегда был таким серьезным, Нат. Такой сосредоточенный и целеустремленный. Но потом у тебя были моменты, когда ты делал что-то такое… подобное. Я дорожила этими моментами. Они значили больше, потому что были такими редкими.

— Вроде того, как острый пончик с желе из халапеньо делает другие пончики слаще.

Под с пустым лицом повернулась, чтобы посмотреть на Таффи:

— В точку.

Язык Татер Блоссом вырвался из пределов ее рта, на мгновение коснулся ее носа, а затем исчез. Некоторое время ничего не происходило, но потом стало очевидно, что она старается делать вид, будто все в порядке. Из складки под ухом скатилась блестящая бисеринка пота, а глаза стали стеклянными от избытка влаги.

— Забавно, — сказала Под, ни к кому конкретно не обращаясь, — но сейчас я чувствую себя немного взрослее. Странное чувство. Мы с Натом наконец-то прояснили ситуацию… и, кажется, я действительно понимаю, почему он ушел. Я не обижаюсь на него за то, что он ушел. В том-то и дело… Я обиделась на него за то, что он ушел. И Секундус тоже. Но сейчас… это странно. Теперь, когда ситуация прояснилась, я чувствую… облегчение? Не знаю, правильное ли это слово. Все еще не остыло и нуждается в хорошем осмыслении. Но я хочу, чтобы Нат был счастлив, — она повернулась, чтобы посмотреть на него, — Я хочу, чтобы ты был счастлив так же, как я хочу, чтобы была счастлива Таффи. Это важно в каком-то особом смысле, который я не до конца понимаю.

Откусив еще один кусочек пончика, Нат внимательно обдумал слова Под. Возможно, в этом и заключался секрет взросления — или влюбленности, если уж на то пошло. Ценить чужое счастье выше своего собственного. Конечно, это может быть и ловушкой. Если бы он остался в Кантерлоте, чтобы сделать Под счастливой в ущерб себе… он понимал, что все может пойти не так. Но, возможно, в данном случае все обошлось. Она была счастлива, и он тоже, но это счастье было достигнуто ценой романтической любви, которую они разделяли.

Если это действительно так, то был ли это достойный обмен?

Его первое впечатление было однозначно положительным, но ему еще предстояло многое выяснить.

— Знаешь, Нат… есть и другие пони. Иногда обидно, что ты ускользаешь, чтобы хорошенько подумать, и оставляешь всех нас нуждаться в твоем обществе. — Под прочистила горло, и когда она заговорила снова, ее тон смягчился. — Опять… один в толпе. Если бы это был безвкусный роман, тебя бы описали как — задумчивого и загадочного. Но это полная ерунда. Раздражает, что приходится бороться за твое внимание. Ты просто… ускользаешь.

Немного смутившись, он рефлекторно принес стандартные извинения:

— Прости, Под. Если бы я мог помочь себе, я бы уже сделал это. Просто я такой.

— Ну так сделай усилие и останься с нами, — потребовала Под. — Это ничем не отличается от бодрствования во время долгой и упорной учебы. Чем это отличается от дремоты? Я имею в виду, ты просто… ускользаешь. Отключаешься. Твои глаза становятся пустыми. Свет горит, но никого нет дома. И тогда ты просто смотришь в пространство каким-то неясным, смущающим образом. Это заставляет других думать, что тебе все равно до них и до того, что они хотят сказать.

— Но мне не все равно…

— Сказать это — значит ничего не сказать, Нат. Ты должен показать это.

Он запихнул в рот последний кусочек пончика как раз в тот момент, когда сказочно одетая пара выскользнула за дверь. Из-за открытой двери в помещение ворвался свежий воздух, и он почувствовал запах лета. По крайней мере, он почувствовал все то, что ассоциировалось у него с летом. Горячий запах зелени. Запах хлорированной воды из многочисленных декоративных фонтанов города. Жареный арахис и попкорн от уличных торговцев.

И жвачка.

Так много пони жевали жвачку.

Запах ее постоянно присутствовал.

Единороги любили жвачку и умели обращаться с изящными, нежными обертками из фольги, в то время как земные пони и пегасы вынуждены были бороться с такими вещами. Да, у единорогов была своя культура питания, которая была труднодоступна для других племен. Ему пришло в голову, что он снова это делает, и, вздохнув, он вернул свое внимание к Под, которая теперь хмуро смотрела на него.

— Я как раз думал о том, что культура единорогов такая исключительная, — сказал он ей в попытке исправить ситуацию.

Она нахмурилась и насупилась:

— Повтори?

— У нас есть продукты, которые нам нравятся и которые другим племенам употреблять проблематично. Например… жвачка и обертки от жвачки…

— Нат…

— … и одежда. Даже эти пончики. Мы с вами просто левитируем их с тарелки без всяких проблем, но мисс Блоссом приходится идти сложным путем. Это происходит всю ночь. Она выбрала пончик на краю кучи, чтобы не показаться грубой, и я подумал о том, что она отбилась от стада. Если бы она опустилась лицом в середину кучи и выковыряла пончик со дна, это сочли бы грубостью.

— Это… это то, что у тебя в голове? — спросила Под.

— Да, — ответил он совершенно искренне.

Она склонилась над столом, навострив уши, и нахмуренный лоб Под превратился в чопорную прямую линию. Нат видел, что она задумалась, и, судя по всему, она думала о нем. По крайней мере, все ее внимание было сосредоточено на нем. Возможно, она гадала, не разыгрывает ли он ее, а может, ей просто померещилось. О чем бы она ни думала, ей не хотелось делиться своими мыслями.

— Подожди, — Таффи подняла копыто, чтобы остановить разговор, — Нат, ты упомянул о продуктах, которые доставляют неприятности другим племенам, затем привел в пример жвачку, а сразу после этого упомянул одежду. А это не еда. Думаю, то, что мы имеем, свидетельствует о…

— Разве платье Под — это не обертка от конфеты? — От холодного спокойствия Ната глаза Таффи расширились. — Ты не хочешь сказать, что Под — это хорошо упакованная закуска для тебя. За закрытыми дверями что-то едят.

При этих словах Под закашлялась, поперхнулась, снова закашлялась, а потом захрипела. В бешенстве Таффи ударила Под по спине, одновременно с этим она криво ухмыльнулась Нату. Тем временем лицо Татер Блоссом приобрело неестественный оттенок красного. Поморщившись, Под пришла в себя и одарила Нат взглядом с непонятным намерением. Таффи для убедительности отвесила Под еще несколько ударов по спине, а Нат позволил себе негромко хихикнуть.

— Вот видишь, Таффи, я же говорила тебе… говорила. У Ната есть чувство юмора, но это жалкая, чахлая вещица, которая полагается на засаду, устраиваемую на нежданных и негаданных. — Откашлявшись и прочистив горло, Под прижалась к Таффи, пытаясь отдышаться.

— А еще он каламбурит. — Татер Блоссом отвела взгляд, когда Нат посмотрел на нее. — Это ужасно. Он должен остановиться. Должен быть закон.

Довольный собой, он отпил еще немного шоколадного молока, а затем допил его до конца, пока три его соседки по столу одаривали его женскими взглядами. Татер Блоссом нужно было немного поработать, но она была претенденткой. Под был сурова, а в глазах Таффи таилась угроза обещанного озорства.

— Не волнуйся, Под. Если эти нежелательные черты передадутся нашему потомству, у нас есть дисциплина и воспитание, на которые мы можем опереться. — На лице Таффи появилась слабая ухмылка, и она ободряюще обняла Под.

— Однажды, — начала Под, — Нат пришел домой из школы, вел себя хорошо, не бегал по библиотеке, и все пони были настороже. Мы пошли ужинать, чтобы отпраздновать что-то… не помню, что именно. В самый разгар трапезы у Ната появилось странное выражение лица, и он задал маме вопрос.

— Он говорит: “Мама, что получится, если разделить окружность тыквы на ее диаметр?” И бедная Клов, она в полном замешательстве, и вполне заслуженно. Тогда она советуется с Балбом, и ни один из них не может ответить, а тем более понять сам вопрос. Нат, сидящий на своем конце стола, имеет невероятно самодовольное выражение лица.

— И вот Клов, в минуту ужасающего безрассудства, наконец говорит Нату: “Хорошо, Нат. Что получится, если разделить окружность тыквы на ее диаметр?” В момент безудержного антисоциального поведения Нат отвечает Клов, своей собственной матери: “Тыква пи.” И сразу после его слов все затихает и замирает. Кобыла за соседним столом падает в обморок. То есть она просто опрокидывается навзничь и плюхается в суп.

Под обвиняюще указала копытом на Ната:

— Он уничтожил обед. Лямбда потеряла аппетит. Гештальт подавился своей салфеткой. Клов пришлось извиняться за поведение сына. И все это время… Нат просто ликующе ухмыляется и празднует свой отвратительный поступок.

— Я не понимаю, — сказала Татер Блоссом.

— А ты и не захочешь понять, дорогая, — ответила Таффи. — Под, любовь моя, я сомневаюсь. Мы можем найти другого отца… другого донора с более желательными чертами.

— Нет, Таффи. — Под издала протяжный тоскливый вздох. — Боюсь, это лучшие качества Ната. Как бы мне ни было больно это признавать, но мне нравилось, что он все нарушал. Я имею в виду, что ужин был скучным. Все было скучно. Играть было скучно. И когда скука достигала какого-то невыносимого, непереносимого уровня, Нат находил способ справиться с ней. Он был моим героем. Я знала, что мне такое поведение точно не сойдет с копыт. Но Нату? Как говорится, жеребята будут жеребятами.

— Под… это, наверное, самое приятное, что ты когда-либо говорила обо мне.

Она улыбнулась, а когда улыбнулась она, улыбнулся и он.

Да, после того сильного дискомфорта, что был раньше, все стало немного лучше.

— Скажи, Нат… ты читал последний роман Дэринг Ду? — спросила Таффи.

— Нет… Не могу сказать, что читал. А что?

— В своем последнем приключении она оказывается в логове древности…

— Таффи! — Под почти выкрикнула имя своей возлюбленной. — О, это ужасно, Тэффи! Отвратительно!

— Не понимаю, — сказала Татер Блоссом, разглядывая оставшиеся пончики.

Нат захихикал не из-за каламбура, а из-за реакции Под. Его стакан с шоколадным молоком был пуст. На тарелке с пончиками было несколько уцелевших, но, судя по решительному выражению лица Татер Блоссом, ненадолго. Насколько он знал, она никогда не оставляла после себя еду. Чтобы подбодрить ее, он слегка кивнул ей, и, к его удовольствию, она сразу же приступила к делу. Вечно голодная земная пони подтащила блюдо поближе и принялась с остервенением уничтожать уцелевшие пирожные, заляпанные желе и глазурью.

Не уцелели даже оставшиеся пончики с желе с халапеньо.

Игривая перепалка между Под и Таффи закончилась, когда Таффи слизала немного глазури с носа Под. Это облизывание переросло в быстрый чмок, а затем легкий чмок перешел в довольно жаркий поцелуй. Нат на мгновение застыл — как же иначе, — а когда отвернулся, увидел, что за этим наблюдают и другие. Усталый, измотанный каким-то ужасным образом, он не стал оценивать их реакцию, а просто проигнорировал их. Что касается Под и Таффи, то они смотрели только друг на друга.

Возвращаться домой было не так уж плохо, но ему уже не терпелось уйти.

Еще один день, решил он, еще один блаженный день.

19. Восстание за завтраком

Апельсиновый сок стекал по ребристым краям соковыжималки, как дождь по водосточным трубам. Он издавал влажный звук, от которого у многих закладывало уши, но эта реакция была ничто по сравнению с различными выражениями, которые можно было наблюдать, когда Нат выжимал себе сок. Его отец выглядывал из-за газеты, а мать сидела, наклонив голову набок. Она выглядела почти растерянной. Даже Гештальт, казалось, был обескуражен таким поведением и несколько раз закатил глаза, пока Нат занимался своим выбором апельсинов.

Закончив, он поставил перед Татер Блоссом стакан свежевыжатого апельсинового сока, воткнул в него соломинку и снова принялся за дело, чтобы он тоже мог выпить на завтрак стакан освежающей солнечной жидкости. Под хихикнула, но Клов строго вскинула бровь в знак предупреждения. Довольно сонная Татер Блоссом не обратила внимания на разыгравшуюся вокруг нее драму и зевнула, что за столом для завтрака считалось довольно невежливым.

— Что ж, — Клов сморщила нос от отвращения, — это один из способов подорвать экономику.

— Мама? — Нат не прекращал своих усилий.

— Меня зовут Клов. — В раздражении она закатила глаза, вдохнула и наклонилась к сыну. — Мы нанимаем домашнюю прислугу, Нат. Мы хорошо им платим. Если бы мы сами выполняли эту работу, у нас бы отпала необходимость в прислуге… и тогда многие пони остались бы без работы. Подумай о том, что все эти деньги уйдут из экономики, прежде чем ты пойдешь выжимать для себя апельсины.

— Мама, — ответил он, почти улыбаясь, — просто подумай, как сказывается на экономике то, что ты никогда не платишь за электричество. Или не платишь за воду. Подумай о том, как ты живешь, прежде чем обвинять меня в том, что я провоцирую экономический спад. Мы настолько отрезаны и изолированы, что даже не платим за базовые услуги.

Таффи стала жертвой коварной заразительной зевоты Татер Блоссом, но даже в полусонном состоянии у нее хватило хороших манер и ума прикрыть рот одним копытом. Нат услышал, как его отец скомкал газету, и, подняв голову, увидел, что Гештальт и Балб смотрят на Клов. Он отбил мяч обратно в ее корт после ее злой подачи, и теперь, похоже, его мать испытывала некоторые трудности.

— Почему, Нат… почему ты должен быть таким противоположным?

Вместо того чтобы посмотреть на мать, которая задала ему этот вопрос, Нат сосредоточился на Гештальте:

— Дедушка… может, ты захочешь обсудить действия принцессы Луны? Для начала ты мог бы объяснить моей маме, что сделала Ночная Леди и почему я — непокорный противник.

Покачав головой, Гештальт ответил:

— Не нужно хамить за завтраком. Прекрати, Нат.

— Нет. — Нат с еще большим ожесточением принялся за апельсин, из которого потекли обильные струйки сока. — Я не позволю обвинениям в экономическом саботаже остаться без ответа. Обижайте меня на свой страх и риск, но знайте, что я отвечу. Я не кроткий жеребенок и при любой возможности буду проявлять свое чувство свободы.

— Нат. — Балб сложил газету, положил ее на стол рядом со своей тарелкой, а затем сосредоточился на сыне. — Как я понимаю, ты работаешь в гараже. Ты механик? Где ты научился таким навыкам? Как ты к этому пришел?

Нат, весьма удивленный вопросами отца, бросил на Балба недоверчивый взгляд, но ответил вежливо и обдуманно:

— Я самоучка. Механиком меня назвать сложно. Я разбираю и собираю. Все началось с того, что мне нужно было прокормить себя и сохранить крышу над головой, пока я учусь в колледже. Обстоятельства послужили отличной мотивацией для самосовершенствования.

— Потрясающе. — Балб снял очки, несколько раз моргнул и кивнул сыну. — Итак, ты живешь и работаешь в гараже, одновременно посещая занятия. Как тебе удается находить время на все это?

— Это борьба. — Нат пожал плечами. — Но я справляюсь. Как-то так. Хотя это не всегда легко.

— Должен признаться, мне всегда было интересно, как живет вторая половина.

— Отец… это даже не половина. Мы — привилегированная группа. Я не знаю цифр, но зажиточные дворяне Кантерлота составляют лишь малую толику. Мы должны составлять менее одного процента населения. В Ванхувере несколько миллионов существ. Если взять подавляющее большинство из них, объединить их богатства и ресурсы, а затем подсчитать, то я сомневаюсь, что их богатство даже близко не подойдет к тому, что мы получаем с процентов в каждом финансовом квартале.

— О. — Балб нахмурил брови. — Потрясающе. Почему же тогда они не более осмотрительны в своих инвестициях? Тот, кто управляет их финансами, должен быть немедленно уволен. Похоже, это случай плохого управления. Или нет?

Нат закрыл глаза, вздохнул, а затем снова открыл.

— Они что, не инвестируют? Неужели они не знают, как использовать деньги, чтобы заработать еще больше денег? Я имею в виду, почему они предпочитают быть бедными? Конечно, должны быть варианты и ресурсы, чтобы помочь им. Как насчет начального капитала? Неужели банки ничего не делают? Как функционирует экономика без финансовой генерации? Мне кажется, что эта проблема вызывает недоумение. Я читаю газеты, — он похлопал по тарелке одним идеальным копытом, — но все бессмысленно. Ничто в мире не имеет смысла.

— Нет, отец, не имеет.

— Полагаю, называть меня — отцом и дальше будет забавной причудой. Даже после того, как ты несколько минут назад заговорил о свободе действий и взрослой жизни. Очаровательно.

— Отец, если бы у всех пони были способы и средства выбраться из нищеты, если бы у них были средства обеспечить свое финансовое будущее, то кто бы выжимал для нас апельсиновый сок? Кто бы готовил и подавал нам завтрак? Если бы у обнищавших масс вдруг появились богатство и средства, кто бы тогда убирал нашу сказочную башню?

— Ну это… ну… хм. Сынок, ты высказал прекрасную мысль. Боюсь, у меня нет ответа.

— Балб… только не говори мне, что ты потакаешь его поведению.

— О, но я потворствую, дедушка.

Глаза Гештальта почти полностью скрылись под нахмуренными бровями, и множество морщин пересекли его морду под рогом. Старый единорог фыркнул раз, потом два, а потом нахмурился, когда Таффи набралась смелости и захихикала. Нат терзал очередной апельсин, а Татер Блоссом пыталась уснуть, потому что засиделась далеко за полночь.

— Балб, что это значит?

— Ну, — ответил Балб, — мы могли бы быть добрее друг к другу. Я нахожу ласковые прозвища Ната очаровательными. Что именно мы получаем от этого постоянного состояния воинствующей формальности?

— Авторитет и уважение. — Гештальт прочистил горло и, когда Таффи снова захихикала, повернулся, чтобы посмотреть на нее так, как могут смотреть только очень древние пони. — Плохо, что Нат заразил своим мышлением бедняжку Под. Посмотри, сколько проблем это ей принесло. Приди в себя, Балб.

— Нет, лучше не надо. Меня тошнит от всего. По крайней мере, мой сын занимается чем-то увлекательным и интересным. — Балб повернулся к жене и сказал: — Клов… раньше мы делали захватывающие, интересные вещи. Ты была заводилой. Теперь мы даже не спим в одной постели, опасаясь нежелательных волнений. Я устал от этой мучительной скуки.

— Ты… ты, — Клов немного замялась, но быстро пришла в себя, — … ты был занудой, Балб. Всегда читал мне нотации за то, что я создаю проблемы. А ты был разумным. Самоконтроль.

— Я ошибался, жена. — Балб пожал плечами. — Теперь, когда у меня есть то, чего я, кажется, хотел, я обнаружил, что мне это не очень нравится. Ты была лучшей пони, когда устраивала шалости. Нат, несомненно, твой сын. Он получил это от тебя, ты знаешь. Лямбда была права насчет тебя.

— Ну, хватит! — Разозлившись, Клов пренебрежительно махнула мужу копытом. — Балб, ты был… ты был… ты был ябедой! Мне бы еще многое сходило с копыт, если бы ты не сдавал меня постоянно, ты вечно сующий свой нос в грязь!

— Ну вот…

— Не лезь в это, Гештальт! Ты подкупил Балба конфетами и наградами за то, что он был крысой-предателем!

— Тебя нужно было обуздать, — ответил Гештальт.

— А Под должна была обуздать меня. — Внезапная вспышка Нат вызвала спонтанную вспышку молчания среди остальных. — Корректирующая или иная превентивная мера на случай, если более проблемное поведение моей матери передастся мне. Разве это не так?

— Были предприняты целенаправленные усилия, чтобы искоренить эти нежелательные, неугодные черты. — В голосе Гештальта слышалось любопытство и спокойствие. — Поскольку с Клов эти усилия не увенчались успехом, Под была отобрана по желательным признакам…

— С моей матерью все в порядке, — сказал Нат своему деду.

— Как ты смеешь меня перебивать!

— Во многом благодаря моей матери у меня есть все необходимые яйца, чтобы перебивать тебя, и еще куча всего…

— Я не позволю, чтобы со мной разговаривали подобным образом!

— О, заткнись, старый пердун! Не смей так разговаривать с моим сыном!

Все взгляды за столом обратились к Балбу, который, казалось, был обеспокоен собственной неуважительной вспышкой. Он был весь в поту, места чуть ниже ушей были влажными, а его челюсть дрожала так, что зубы слегка клацали. Дрожа, он сжал передние копыта, постучал ими друг о друга, а затем облизал губы.

— И это все, что я есть? — спросил Балб. — Коррекция?

— Кровные линии должны сохраняться, — ответил Гештальт, когда над столом для завтрака воцарилось жуткое спокойствие.

— Итак… если Клов… если мою жену… если пони, которую я люблю, считают бракованным продуктом… что это говорит обо мне? Неужели я недостаточно хорош, чтобы получить самое лучшее? Как я должен чувствовать себя в паре с бракованным партнером?

— Балб, ты ведешь себя иррационально…

— Нет, я так не думаю, Гештальт. Я не хочу, чтобы мне говорили, что я иррационален, если я защищаю своего партнера. Или себя, если уж на то пошло. Мне также не скажут, что я иррационален, защищая своего сына… которого мы с женой с такой любовью создали.

Пока Балб и Гештальт пытались мерить друг друга взглядом, Нат потягивал свой апельсиновый сок. Поведение отца было неожиданным, но нежелательным. Судя по всему, его мать пыталась сдержать свой нрав, но пока было слишком рано судить, получится ли это. Взрыв вулкана казался вполне вероятным. Таффи что-то прошептала на ухо Под, но Нат не смог разобрать, что именно.

Именно сейчас, в этот самый подходящий момент, появилась служанка с тележкой, нагруженной завтраком…

Пока подавали завтрак, в голове Ната прояснились некоторые фундаментальные истины. Он был расходным материалом. Сомнительные черты его матери сделали его таковым. Это в значительной степени объясняло, почему Гештальт сговорился об эксперименте с Луной. Если все получится — замечательно. Если нет — не велика потеря. Нат не знал, так ли это на самом деле, но ему казалось, что это достаточно правдиво, чтобы убедить себя в обратном.

Так называемая неудача Под теперь имела для него гораздо больший смысл, а также открывалась более полная картина. Что ж, у него был способ все исправить, и он его нашел. Он станет отцом проблемных жеребят вместе с Под — и вдохновит свое потомство на открытое восстание. Хотя его мать, возможно, и не отомстит за этот оскорбительный, унизительный поступок, он сделает это ради нее. Гештальт умрет, зная, что нежелательные черты остались в родословной, как нежелательные сорняки в саду.

Конечно, Луна знала обо всем этом — о попытках подавить эти нежелательные черты — и сохранила их в нем. Он был в долгу перед Луной. Чем он был ей обязан, он не знал, но он был обязан ей. У него был долг, и он заплатит. Он снова вспомнил слова Секундуса: “Иногда мы платим свои долги”. Даже когда Луна работала с Гештальтом, она мешала его усилиям — а это означало, что Луна, несомненно, лучше понимала всю ситуацию, чем любая другая пони.

То, что Гештальт хотел стереть или полностью уничтожить, Луна стремилась сохранить.

Одним этим поступком Луна заслужила его непоколебимую, неизменную преданность; он будет служить.

Когда завтрак был поставлен на стол, служанка поспешила прочь, прихватив с собой тележку. Нат ждал, гадая, кто первым нарушит молчание. Клов, казалось, тушуется; он видел, как кипит холерический нрав его матери. Что касается отца, то Балб сейчас выглядел задумчивым и не в духе. Трудно было сказать, что сейчас чувствует его отец. Под и Таффи оставались непоколебимы.

— Что это? — спросила Татер Блоссом. — Похоже на пирог. Пирог на завтрак?

— Это киш, — ответила Клов, ее тон был нейтральным и осторожным. — Судя по всему, это киш со шпинатом и сыром. Я отрежу тебе кусочек, дорогая.

— Я тоже съем один.

— Гештальт, ты можешь нарезать себе сам. — Теперь в тоне Клов слышался явный лед.

Клов отрезала кусок киша, положила его на хорошо разогретую тарелку и поставила перед Татер Блоссом. Затем, почти улыбаясь, она отрезала второй кусок, положила его на тарелку и поставила перед мужем. Но, похоже, она еще не закончила: пока Нат с немым изумлением наблюдал за происходящим, его мать отрезала кусок киша, положила его на тарелку и поставила перед ним.

Прежде чем он успел поблагодарить, Клов спросила:

— А вы, девочки? Будете ли вы завтракать? Или вы будете без нужды заниматься своими фигурами?

Таффи посмотрела на Под, Под посмотрела на Таффи, и после того, как обе они без слов посоветовались друг с другом, обе кивнули. Клов мстительно улыбнулась, отрезая еще два ломтика киша, раскладывая их по тарелкам и левитируя над столом. Нат не видел и не знал такой стороны своей матери и подозревал, что такое поведение должно быть исправлено.

— Это смерть цивилизованности, — пробормотал Гештальт.

— И ты приложил свое копыто к ее безвременной кончине, — ответила Клов, подавая себе тарелку с только что нарезанным кишем.

Нат опасался, что завтрак станет только интереснее.

Длинная тонкая лента слюны блестела, свисая из уголка рта Татер Блоссом. Она заснула на диване, задрав все четыре ноги кверху. Таффи, всегда такая добрая, накрыла ее одеялом, но Нат почувствовал, что, пожалуй, не помешало бы ведро, поскольку болтающаяся ниточка слюны становилась все длиннее. Какая-то часть его души хотела измерить ее, но он сдержался. Киш представлял собой непробиваемый кирпич из сыра, яиц и масла, что оказалось слишком тяжело для его бедной ученицы, чтобы переварить это блюдо в ее нынешнем состоянии, когда ей не хватает сна.

Под и Таффи сидели на одном стуле вместе, почти ласкаясь.

На патефоне играла мотивационная пластинка, и громкость была немного уменьшена, чтобы не мешать Татер Блоссом. Слышался спокойный, ободряющий голос принцессы Селестии, которая много говорила об убежденности, смелости и уверенности. Она начала с убежденности, к которой прислушалась Татер Блоссом, а теперь заговорила о смелости, которую Татер Блоссом теперь проспала.

Вполуха слушая, Нат читал учебник, потому что учебники надо читать. Эта книга была посвящена определению экскрементов, потому что студенты второго курса должны были уметь распознавать и определять четыреста тридцать два различных вида экскрементов. В книге были подробные фотографии и хорошо написанные описания.

— Думать самому — это убеждение. Но думать вслух — это, мои маленькие пони, смелость. Смелость — вот чего я хочу от вас…

— Что ты читаешь? — спросила Таффи, прервав урок принцессы Селестии.

— Все о фекалиях, — ответил Нат.

— О… — Уши Таффи раздвинулись.

— Особенно про кал кабана.

— Фу.

— Смелость — это мерило, по которому мы измеряем, насколько широко откроются для тебя двери жизни…

— Таффи… пожалуйста. Помни, что ты уже взрослая.

На диване Татер Блоссом фыркнула и лягнула правой задней ногой.

Нат перевернул страницу, не зная, запомнилось ли ему что-нибудь, но обнаружил, что у него больше нет настроения читать. Он закрыл книгу, положил ее на подлокотник кресла и переключил внимание на Под и Таффи. Он немного понаблюдал за ними, пытаясь определить их настроение и размышляя о том, какими будут его дальнейшие отношения с ними. Таффи была привлекательной, нравилась ему, и в ней было что-то такое, что приковывало его внимание. Однако было что-то и в Таффи и Под вместе — две пони, которые каким-то образом составляли единое целое.

Это был аспект, который он не исследовал и о котором не задумывался.

Впервые он заметил, что Под и Таффи носят одинаковые платья. Под была в синем, а Таффи — в зеленом. Как он раньше не замечал? Они носили цвета друг друга, и это было весьма романтично. Под хорошо смотрелась в ночном голубом платье с черной отделкой, которое приятно контрастировало с ее горохово-зеленой шерсткой. На Таффи горохово-зеленое платье тоже выглядело потрясающе. Он предположил, что так поступают влюбленные.

Перед его мысленным взором предстала Блэк Мэйпл, что вызвало у него вздох.

— Когда вылетает твой рейс, Нат? — спросила Под.

— В четыре, — ответил он.

— А, чаепитие перед вылетом.

— Да, Под. Посадка начинается в три тридцать, без опозданий.

— Во время зимних каникул мы, наверное, приедем в Ванхувер погостить, — сказала Под тихим, сдержанным голосом. — Если у тебя есть где жить, мы могли бы даже провести там Праздник Согревающего Очага. Никакого давления или чего-то в этом роде. Я просто высказываю свое предположение. Если мы будем отдыхать друг с другом, я бы хотела, чтобы мы остались вместе.

Он кивнул и задумался над этой идеей.

— Это было бы замечательно. — Уши Таффи повернулись в сторону патефона, когда принцесса Селестия заговорила о доверии. — Я не знаю, когда мы с Под поженимся. Есть те, кто хочет, чтобы мы подождали, а другие желают, чтобы мы поторопились. Возможно, мы поженимся здесь, в Кантерлоте. Не считай себя обязанным приходить, но мы бы хотели, чтобы ты был рядом и разделил наш радостный момент, Нат.

— Это будет большое светское событие…

— Конечно, Нат… и я понимаю, как ты к этому относишься. — Нежная улыбка украсила губы Под. — Не чувствуй давления. Как бы мне ни хотелось, чтобы ты был там, я бы предпочла, чтобы ты был счастлив. Были допущены ошибки, Нат. Все должно было быть именно так.

— Вы оба заслуживаете грандиозного свадебного торжества, — сказал он им. — Так же, как и вы оба заслуживаете счастья. Не могу сказать, буду ли я там. Придется подождать и посмотреть. Возможно, мы сможем встретиться после. Ванхувер — прекрасный город для медового месяца, если вас не смущает дождь. Это просто повод остаться дома.

— Опять же, нам нужно будет где-то остановиться, — сказала Под. — Но не надо давить.

Она сменила тему разговора, подтолкнув его в сторону от разговоров о домовладении, которые вызывали у него чувство неловкости:

— Знаешь, я даже не припомню случая, чтобы Дом Эксцентрика женился вне дома. Это действительно будет большое событие. Слияние двух домов.

— Нат…

— Да, Под?

— От тебя ускользнула одна маленькая деталь. Мы с Таффи — две кобылы. Будет брак, но между домами не будет связи. Никаких значимых кровных уз.

Что-то в глубине его сердца опустилось в кишки:

— О… воистину. Полагаю, ты права. И если я стану донором, жеребята, как говорится, родятся не на той стороне простыни. Это… — Он на мгновение запнулся, но так и не смог подобрать слов.

— Мы с Под не в восторге от этого, но так уж сложилось. Благородные дома объединяются через брак и кровь. Технически мы не будем признаны как дом, наши отпрыски не будут наследниками, а наши родословные прекратятся вместе с нашими ветвями.

— Таффи… Мне очень жаль.

Из проигрывателя послышался звон, свидетельствующий о том, что пора перевернуть пластинку. Нат заерзал в своем кресле, пока до него доходило, чем придется пожертвовать Под и Таффи. Впервые он задумался о том, какое давление они испытывают, и вспомнил обо всех путах, которые возникают в браке, когда дворяне женятся.

Именно поэтому он не хотел жениться.

И все же…

— Знаешь, у всего этого есть простое решение.

— Есть? — одновременно сказали Под и Таффи.

— Ну, я почти уверен, что есть. — Немного смутившись от того, что ему пришлось об этом упомянуть, он постучал левым копытом по твердой обложке своего учебника. — Мы женимся… и разводимся. Любые твои жеребята будут признаны моими наследниками. По крайней мере, я в этом почти уверен. Возможно. Вероятно. Наверное, лучше сначала посмотреть. Я могу ошибаться.

— Ты сделаешь это для нас? — спросила Таффи.

— Ну, — он сделал круговой жест правым копытом, а левым постучал по книге, — это ради благого дела. Мне нравится идея устроить переполох в Кантерлоте. Как разведенные, вы будете иметь право на пятьдесят процентов моего наследства, как и все мои потомки. По крайней мере, я так думаю. Право — не моя специальность, но на уроках я был внимателен.

— Ты делаешь это только для того, чтобы доставить неприятности и вызвать возмущение.

— Ну, да. Да, Под.

— Я не против. Отличная идея.

— Меня эта идея несколько заинтриговала, — сказала Таффи, потирая копытом подбородок. — Что, если кто-то из пони будет оспаривать заключение брака?

— А разве такое вообще бывает? — Под отдернула копыто от подбородка Таффи, чтобы прижать его к сердцу.

— Из-за таких придирок мне стыдно быть благородным, — сказал он двум кобылам. — То есть я понимаю, почему все происходит именно так, как происходит, и даже осознаю всю важность. Отчасти поэтому я и уехал. И сейчас я в этом сомневаюсь. Я был глупцом, когда думал, что смогу избежать своих обязанностей. Однако если меня заставляют подчиняться общественным ритуалам и благородным церемониям, то я намерен переиначить правила в свою пользу.

— Но Нат… переиначивание правил — это то, что привело нас к нынешнему состоянию Кантерлота.

— Под — он вдохнул и понял, что она права, — ты прекрасно все понимаешь. Слишком многие дворяне злоупотребляли правилами и использовали их в своих целях. Ради собственной выгоды. Но я пытаюсь сделать не это. Система, окружающая благородные дома, нуждается в реформе.

— А это трудно сделать, когда пони, которые могли бы изменить систему, бегут из Кантерлота.

— Грязный прием, Под.

Он уставился на нее, она оскалилась в ответ, а Таффи сохраняла нейтралитет. Под была права, и Нат почувствовал, что обижается на нее за это. Дворянский суд и все дома были устаревшими образованиями, и теперь он это ясно видел. В них сохранялись атрибуты ушедшей эпохи. Общество прогрессировало, развивалось, все изменилось. Но дворянство не изменилось. Оно застыло. Нат подумал о Фиддл Риддле.

Да, потенциальные реформаторы, похоже, бежали из Кантерлота.

Казалось, что все социальные институты остались в прошлом. Что, по большей части, и приводило его в смятение. Он считал себя прогрессивным пони, а это было непросто, когда его окружала архаичная социальная система, требовавшая соответствия. В этот поистине напряженный момент он обнаружил, что подвергает сомнению все, что знает о себе, а также все, что, как ему казалось, он знает.

Пока его мысли разбегались, он думал о том, что Луна сохранила его бунтарскую жилку. Она сделала это по какой-то причине, и теперь это было совершенно очевидно. Пыталась ли она спасти его семью от самой себя? Как принцесса, она вполне могла это сделать. Она смотрела на вещи совсем другими глазами. Пока его семья пыталась избавиться от нежелательных черт, Луна пыталась помешать их усилиям.

В голове у него пронеслись мысли обо всех возможных последствиях.

Но его задумчивость прервалась, когда в дверях появился отец. Балб, похоже, не пошел на работу. Он был взъерошен. Он был почти потный и нуждался в душе. Неужели Балб занимался спортом? И тут до Ната медленно дошло, чем занимался его отец и кто был его отцом. От осознания этого Нат вздрогнул, но какая-то часть его была рада, испытывая странное облегчение.

— Мы выходим, — объявил Балб. — Будьте готовы к отъезду. У нас семейная прогулка. Никаких споров не будет.

И, прежде чем кто-либо из пони успел ответить, Балб вышел из дверного проема и исчез.

Как будто он снова стал молодым. Семейная прогулка. С Под, которая часто присоединялась к ним во время экскурсий. Только теперь здесь были еще Таффи и Татер Блоссом. На отце был легкий летний шерстяной пиджак, а на матери — легкий сарафанчик. Как ни старался, Нат не мог припомнить, чтобы его мать когда-нибудь надевала сарафан. Но выглядела она просто великолепно. У Клов тоже была распущена грива, отчего она казалась примерно ровесницей Под.

— Куда мы идем? — спросила Под.

— Я еще не придумал, — ответил Балб.

— Что ж, надо это выяснить. — Предложение Клов заставило группу замедлиться, но не остановиться.

— Что делает всех пони счастливыми? О чем мы все можем условиться? Балб оглянулся через плечо на шеренгу пони, идущих по двое позади него.

— Это должно быть что-то особенное для Татер. — От быстрой, резвой рыси Таффи поджала уши и улыбнулась земной пони рядом с ней. — Что-то запоминающееся. Мы не знаем, когда она снова вернется в Кантерлот.

— О, я знаю, что нужно сделать!

— Что именно, дорогая? — спросил Балб у своей жены.

— Кантерлотский ботанический сад и вольер. Там выставлена Филомена. Там есть кое-что, имеющее отношение к нашим общим интересам.

— Отличная идея, Клов.

— Спасибо, Под.

— Эта идея глупости…

— Заткнись, Нат, — сказала Под, прервав его на полуслове.

— Ах, — начал Балб, — снова приключения. Как мне этого не хватало. Под говорит Нату заткнуться, когда тот ведет себя очень воинственно и ссорится. Ах! — вздохнул он. — В сады… а потом, может быть, где-нибудь хорошо пообедать. Больше никакой рутины. Понюхайте этот кантерлотский воздух!

— Пахнет напыщенным притворством и…

— Заткнись, Нат. — Повторив за собой, Под бросила резкий взгляд в сторону Ната.

— После обеда мы посетим фотостудию и сделаем семейный снимок. Гарантированная пятнадцатиминутная проявка, или вы получаете скидку в половину. В какой век мы живем. Цветные фотографии. Движущиеся картинки. Телеграф! Паровые и электрические транспортные средства. Новые конструкции дирижаблей, кажется, каждую неделю. Мощное огнестрельное оружие, обеспечивающее безопасность нашей великой страны. А самое приятное? Время от времени у нас появляется новая принцесса или принц, чтобы все было свежо. Шикарно!

— Балб, успокойся, дорогой.

— Не говори мне успокоиться… Я затащу тебя в укромное местечко и буду опасно возиться с твоими ляжками…

— Дегенеративный извращенец.

— Истинно так!

И тут Нат понял, что будет иметь с этим дело весь день…

Ботанический сад и вольер Кантерлота был для Ната местом приятных воспоминаний, даже если он ничего не говорил в подтверждение этого. Он и его семья приезжали сюда, чтобы побыть вместе в тишине. Это было место, способствующее восстановлению сил, прекрасное место для созерцания, и он очень надеялся, что Татер Блоссом здесь понравится. Они с Под часто приходили сюда, и это было любимое место для выполнения домашних заданий. Его отец и мать поженились здесь, как и многие другие пары Кантерлота.

Над головой кричали и ворковали попугаи и тропические птицы, а некоторые из присутствующих пегасов отвечали им взаимностью. Было влажно; с потолка огромного стеклянного купола стекала тонкая струйка тумана, но вода не попадала на землю. Все вокруг напоминало тропические джунгли в миниатюре — великолепный отдых, который считался одним из величайших сокровищ Кантерлота.

Нат живо вспомнил случай из жеребячьего детства, когда пони-пегас ссорился с алой макакой. Перья были взъерошены. Воспоминание было смутным, расплывчатым, не отчетливым. Нат был еще совсем маленьким. Мама усадила его и объяснила, что пони бывают разные, каждый из них по-своему особенный. Насколько он помнит, его разум был потрясен. Оглядываясь назад, он теперь ясно видел, как это повлияло на всю его жизнь, потому что теперь он понимал, почему и как все было по-другому.

Пони, которым он должен был стать, существовал благодаря этому месту.

— Эти дорожки пугают, — сказала Татер Блоссом, задрав голову вверх.

Нат тоже поднял голову, его мысли разбежались из-за внезапного отвлечения. Таффи поспешила успокоить Татер Блоссом. Дорожки, о которых шла речь, были тонкими, изящными, почти паутинистыми конструкциями. Извилистая дорожка огибала купол, пока не достигала смотровой площадки на самом верху. Отсюда можно было наблюдать за куполом, и многие птицы любили собираться там.

— Смотри, здесь есть перила, чтобы обезопасить тебя. Я знаю, что они кажутся тонкими, но они довольно прочные. Алюминий дирижабельного класса гораздо прочнее, чем кажется.

— Но он просто висит там…

— Да, но он висит на каркасе купола, а не на стекле. Видишь, по нему ходят пони.

— Не знаю…

— Вид, открывающийся вниз, сильно отличается от вида, открывающегося вверх. Ты должна увидеть и то, и другое. — Таффи ободряюще подтолкнула неохотно идущую кобылку. — Мы пойдем туда вместе. Я буду с тобой на каждом шагу. Ничего не случится, обещаю.

— Хорошо… хорошо… Я пойду, но, возможно, буду держать глаза закрытыми. — Хоть и медленно, но Татер послушно последовала за Таффи, которая уговаривала кобылку идти рядом.

— Под. — Балб наклонился ближе. — Если можно, я уделю тебе минутку. На пару слов.

— О? О. Конечно. — Под позволила Балбу увести себя.

Нат остался наедине с матерью. Он смотрел на нее, а она на него. Что-то должно было быть сказано, но он не был уверен, что именно. Неподалеку прокричал попугай, но Нат не отвлекся и стал наблюдать за матерью, ожидая, что же сейчас произойдет. Воздух был теплым и влажным. Элита Кантерлота предавалась праздности, но почему-то в этом месте Нат не испытывал от этого беспокойства.

— Ты можешь остаться еще ненадолго, Нат?

— Нет, мама, я не могу.

— Почему?

— У меня есть обязанности, мама. Работа. Работа, с которой я не так давно ушел. У мисс Блоссом тоже есть работа, и ей очень повезло.

— Но, конечно, эти вещи могут подождать. Они не могут быть настолько важными.

— Мама… мир устроен иначе. Ты ведь не понимаешь, что такое мир за пределами Кантерлота, правда?

— В молодости я немного путешествовала… хотя, признаться, не очень-то обращала на это внимание. — Она вздохнула, опустила глаза, и ее хвост дернулся один раз. — Нат, я не понимаю, почему ты так с собой поступаешь.

— Это моя философия, мама, — ответил он. Его мать чувствовала себя неловко, и это заставляло его немного ёжиться от дискомфорта, который она излучала. — Кантерлотские пони идеально подходят для кантерлотской среды. Это идеальные условия. Отличные условия. Поэтому нам не нужно развиваться… меняться. Ничто нас не мотивирует. Мир вокруг нас изменился, общество изменилось, все изменилось… но мы медленно меняемся, если вообще меняемся. Смена окружения заставила меня измениться. Я приспособился. Эволюция себя, мама.

— Ты определенно изменился… этого нельзя отрицать. — Когда Клов подняла голову и посмотрела на сына, ее глаза наполнились слезами. — Мне плохо, потому что я не могу сказать, к лучшему ли эти перемены. Это беспокоит меня, Нат. Ты стал чужим, и я искренне не могу понять, к лучшему или к худшему эти перемены. Все в тебе сбивает меня с толку. Ты… ты мой сын. Я создала тебя. Воспитывала тебя. А ты… ты ушел… и изменился. Такое чувство, что все мои труды пошли прахом. Как будто я потратила все свое время впустую. И это… это заставляет меня злиться. Все это очень сложно, Нат.

Каждая попытка ответить заканчивалась неудачей, и после нескольких фальстартов он сдался.

— Я влила в тебя все, чем была… все, что у меня было. И хотя я знаю, что этого не может быть, мне кажется, что ты просто отбросил это. Выбросил. Я посвятила тебе огромную часть своей жизни, и с учетом того, как сильно ты изменился, мне кажется, что все это было потрачено впустую. — Она моргнула один раз, ее глаза стали стеклянными, а затем она замерла, покачивая головой из стороны в сторону. — Я всю жизнь стремилась к рациональности, а теперь, когда меня осаждают эмоции, кажется, что я не в состоянии с ними справиться.

— Мама, — пока он говорил с ней, попугай, сидевший неподалеку, закричал, — я стал таким, как есть, благодаря тебе. — Он сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями, а затем на всякий случай уточнил свое высказывание. — Это не в негативном смысле. Потому что ты любила меня, потому что верила в меня, я всегда старался изо всех сил, чтобы доказать, что достоин этого. Я всегда хотел, чтобы ты гордилась мной, поэтому я доводил себя до крайности. Даже сейчас я все еще пытаюсь доказать свою состоятельность.

— Но что ты пытаешься доказать?

— Я… пока не знаю. — Он слегка ухмыльнулся. — Как только я узнаю, ты узнаешь.

— Мне от этого не легче, Нат. — Она улыбнулась, но ее глаза казались грустными.

— Я хочу стать лучше, мама. Быть лучше. Это не то, что я могу сделать здесь, в Кантерлоте. Да, я знаю, что, будь у меня богатство и ресурсы, я мог бы делать всякие впечатляющие, необычные вещи. Я мог бы спасти целое стадо Мисс Блоссом. Я мог бы уделять больше времени своему образованию. Но все это кажется мне мелкими и поверхностными задачами. Это скорее вопрос о том, что я могу сделать с тем, что мне дано, что у меня есть. Но это не меняет меня или пони, которым я являюсь внутри.

Навострив уши, она покачала головой:

— Я не понимаю.

— То, чего я хочу, мама, неосязаемо, как мне кажется. Нет мерила, которым можно было бы измерить мой успех. Нет средств, чтобы подсчитать, насколько я изменился. Я не могу понять, кем я хочу стать, пока не стану тем, кем надеюсь стать. Теперь, когда я произношу это вслух, полагаю, это звучит довольно иррационально.

— Да, но это нормально, Нат. Что касается меня, то я не собираюсь об этом беспокоиться. Когда ты наконец станешь тем, кем надеешься стать, ты придешь ко мне и расскажешь. Я буду рядом, чтобы поздравить тебя с хорошо выполненной работой, как и всегда. А ты просто сосредоточься на том, чтобы стать лучшей версией себя, на которую ты способен.

— Спасибо, мама.

— Не за что, сынок. — Она повернула голову и посмотрела вверх. — Мы должны присоединиться к Таффи и твоей ученице. Давай воспользуемся оставшимся временем. Я бы хотела поближе познакомиться с пони, в которого превращается мой сын.

20. Непредвиденные ожидания

Глаза Клов были шлюзами, которые каким-то образом сдерживали угрюмые муссоны. С каждым мгновением летние бури грозили вырваться наружу, но она каким-то образом сохраняла мужественное лицо даже в тени таких ужасных испытаний. Заглянув в ее глаза, Нат сделал несколько значимых выводов, первый из которых заключался в том, что он видит в этой пони не мать, а кобылу и своего друга. Их отношения изменились каким-то пока неизвестным образом, и никто из них не знал, что с этим делать.

Посадочная платформа находилась под усиленной охраной из-за опасений саботажа. Не так давно гавань была полностью разрушена в результате террористического акта вместе с несколькими дирижаблями. Теперь здесь царило напряжение, опасения и тревога, новые для Кантерлота. Пока было слишком рано говорить о том, как эта новая обстановка может изменить пони Кантерлота, но они изменятся — и Нат искренне надеялся, что в лучшую сторону. Пусть они и город над облаками, но их все равно могут коснуться беды снизу.

Это был исключительно приятный день, столь необходимый для всех них. Семейные фотографии. Прекрасный обед, поданный со смехом. Казалось, что они вновь соединились, восстановили старые, изношенные узы, ослабевшие от невнимания. Все было сделано правильно, что сделало этот день почти идеальным, если, конечно, такое возможно. И вот теперь, в конце всего этого, Нат колебался, не зная, действительно ли он хочет уходить.

— Ты поговорил с Гештальтом? — спросила его мама. — Он уже стар, и с каждым днем становится все старше.

— Да, — ответил он. — Время ограничено… это я знаю. Мы с дедушкой говорили недолго. Не знаю, изменилось ли что-то между нами, но он пожелал мне всего хорошего. Не было никакого подспудного неприятного чувства.

— Я не могу перестать думать о том, что ты сказал во время обеда, — обратилась она к сыну. — Ты прав. Дом Эксцентрика когда-то был рисковым. Нонконформистким. В каком-то смысле мы и сейчас такие, но не в том, что имеет значение. Мы основали Королевскую Академию Наук… которая, по всей вероятности, является самым опасным местом во всей Эквестрии. Я не могу припомнить, чтобы кто-то из наших хотя бы раз ступал копытом в эту башню.

— Мама, я ступал.

— О. — Клов казалась искренне удивленной. — Конечно же, да. А почему бы и нет? Если ты не возражаешь, что я спрошу, что ты там делал?

— Там был эксперимент с туалетом, подключенным к межпространственной канализации. Смывать отходы из нашей реальности в другую. Наверное, тому, кому это пришло в голову, это показалось блестящей идеей. Но все пошло ужасно не так. На самом деле я был там по другой причине, я собирался посетить лекцию по биологии, но в итоге мне пришлось сражаться с межпространственным клоуном-пауком, который все время говорил о том, как мы все будем плавать. Между прочим, он был нам не ровня, и мы дали ему по заслугам.

— О боже! — Вспышка гнева Балба, если ее можно было назвать таковой, была довольно сдержанной и приглушенной.

— Не люблю ни пауков, ни клоунов. — Таффи вздрогнула и прижалась к Под. — Я вообще не люблю такие вещи. Я никогда не пойду в это ужасное место.

— А стоило бы, — сказал Нат, обращаясь к Таффи. — Только подумай, сколько научных знаний ты могла бы получить.

— Нет, лучше не надо. — Отпрянув, Таффи покачала головой. — Я сильная волшебница, но я плохо приспособлена к бою. Это не в моем вкусе.

— Ты становишься известным членом нашего дома, Нат. — Тон Балба был нейтральным, но его уши были навострены до предела. — Я все еще хочу знать всю историю с логовом василисков и всеми этими василисками. Как получилось, что ты остался цел и невредим?

— Я был вооружен ложкой, — загадочно ответил Нат и больше ничего не стал уточнять.

— Василиски, тролли, мимики, схватка с морским чудовищем… и межпространственный оборотень-паук-клоун. — После некоторого колебания Балб вздохнул. — Когда-то в нашей родословной такие достижения могли показаться обычным делом. У Клов было немного волнений… а у меня остались только тюльпаны. Подозреваю, что у меня может быть аллергия на опасные условия.

— Да, — кивнул Нат, — мама играла с вампирами в опасные игры с прятками. Что мне еще предстоит сделать…

— Сынок, это не заслуги. И ты приукрашиваешь то, что я делала. Мы лечили болезнь. Пытались остановить распространение опасной заразы. Я делала только то, что было необходимо, и мне это не нравилось. Совсем.

— Что ж, мама, может, тебе стоило это сделать. — Слова Ната вызвали суровый взгляд на нем, но он выдержал его. Почти улыбаясь, он продолжил: — Мама… кажется, именно сейчас ты можешь изменить ситуацию. Кантерлот страдает от крыс-вампиров. Я все еще пытаюсь осознать это. Но ты могла бы принять более активное участие. Если не вступать в борьбу, то хотя бы быть доступной для тех, кто в ней участвует. Поделиться тем, что знаешь. Научить. У тебя был редкий, уникальный опыт.

— Ты прославляешь мои полевые исследования…

— Нет, мама… Я прославляю тебя. Прости, что прерываю тебя, но между этим есть разница.

Ее глаза, и без того опасно остекленевшие, теперь начали подтекать. Нат наблюдал, как падает первая слеза. Она скатилась из уголка глаза — с каких это пор у его матери появились вороньи лапки — и прошла половину пути по щеке, прежде чем исчезнуть, впитавшись в шерсть. Нижняя губа задрожала, и от увиденного у Ната внутри все скрутилось в болезненные узлы.

За первыми слезами последовали новые.

Завыла сирена, и от этого неожиданного звука Нат напрягся. Солдаты тоже напряглись. Пока Нат стоял на месте, пытаясь изучить окружающую обстановку, он не мог не заметить различную реакцию различных существ. В основном пони трусили в панике — за исключением, конечно, солдат и его самого. Причину паники долго искать не пришлось: жеребец протиснулся через контрольно-пропускной пункт. Несомненно, он считал, что имеет на это право, и теперь, когда его уводили солдаты, он узнает, что у его действий есть последствия.

Паническое пыхтение Татер Блоссом сразу же привлекло его внимание.

— Мисс Блоссом?

— Со мной все будет в порядке, — ее ответ был натянутым, почти криком, — это застало меня врасплох.

— Эти проблемы с тревожностью меня беспокоят, — сказал Нат своей спутнице.

— Меня тоже, — ответила она, сдержанно кивнув.

— Мы разберемся с ними. Вместе.

— Надеюсь на это. — Татер позволила утешить себя и Таффи, и Под, и Нат почувствовал облегчение.

Он почувствовал, как его мягко дергают за жилетку, и услышал, как мама говорит ему:

— Сынок, я не знаю, как много я могу тебе рассказать. Но крысы… они в других городах. Несмотря на то что большая часть их усилий сосредоточена здесь, в Кантерлоте, нашем центральном правительственном центре, они есть и в других местах. Будь осторожен. Защищай других, если можешь. Я знаю, что ты поступишь правильно.

— То, что нужно, будет дано безвозмездно, мама.

— Сынок, — Балб сделал небольшую паузу, видимо, собираясь с мыслями, — тут говорили о том, чем ты мог бы заниматься, и хотя в этом есть определенная польза, есть и польза от неизведанного. Как и твоя мать, я не могу понять, чем ты занимаешься… но я ценю то, что ты это делаешь. Совершай великие дела, сынок.

Не успел Нат ответить, как Под уже заговорила.

— Это похоже на прощание, которое у нас должно было быть. Прощание, которого мы заслуживали. Хотя какая-то часть меня сомневается, что нам было бы легко расстаться. Да, возможно, мы бы попытались отговорить тебя от этого. Или усложнили бы ситуацию. Так что вполне логично, что ты уехал, чтобы избежать всего этого. Я все еще злюсь на тебя, Нат.

Дирижабль начал заходить на посадку, и в этот момент паровой свисток издал один резкий звук. Нат на мгновение задержался — часть его не хотела уходить, но другая, более практичная часть, чувствовала необходимость спешить. К Сьюзен и его чемодану присоединился третий: у Татер Блоссом был свой чемодан, наполненный одеждой, лакомствами, книгами и прочими мелочами.

— Под. Таффи. — Повернув голову, Нат сосредоточился на двух молодых кобылах. — Затевайте шалости. Не идите тихо в конформизм. Станьте известными нарушителями спокойствия.

— Конечно. Хорошо…

— Таффи, нет. Мы попадем в список.

Когда Нат захихикал, его мама тоже, но это был нервный, замирающий смешок. В нем чувствовался большой дискомфорт. Под и Твайлайт Таффета. Его отношения с ними двумя еще предстояло выяснить. С Таффи он чувствовал себя так, словно знал ее всю жизнь, и подозревал, что Татер Блоссом чувствует то же самое. В течение короткого времени он удивлялся тому, что новые друзья могут чувствовать себя как старые, и ему было немного больно, что у него не было больше времени, чтобы узнать ее получше.

Краем глаза он увидел, как отец и мать тихо переговариваются с Татер Блоссом. Он наблюдал, как мать поцеловала ученицу в щеку, а затем прошептала что-то, чего Нат не расслышал за шумом погрузочной платформы. Сомнений и раздумий быть не могло: Татер Блоссом теперь была членом семьи, потому что так было положено подмастерьям. Нат подозревал, что его родители даже позаботились о том, чтобы подмастерье получил наследство — крошечную долю огромного семейного богатства. По какой-то причине это знание беспокоило его, хотя и приносило облегчение.

Рот Под на короткое время скривился в улыбке, затем нахмурился, а затем вернулся в состояние, которое было несколько улыбчивым:

— Гештальт очень стар, Нат. Не хочу показаться мрачной, но он может умереть в любой день. И хотя я не сомневаюсь, что ты постарался попрощаться с ним, я не могу не упомянуть о необходимости примирения. Примириться. Может быть, переписываться? Как-то поддерживать связь? Гештальт с нежностью говорит о тебе, Нат. Ну, иногда. Как и все мы, он тебя не понимает.

Все, что сказала Под, заставило Ната вспомнить о похищенной книге, спрятанной в его вещах: Добродетель Грубого Отношения: Защита Противоборствующего Пегаса. Ему не терпелось прочитать ее по дороге домой. Да, домой. Он ехал домой. Эта мысль была горько-сладкой, и, пока он стоял и размышлял, какая-то часть его сознания задавалась вопросом, заметила ли Под, что он снова ускользнул, оставшись один в толпе.

— Я должен извиниться перед Гештальтом, — сказал Нат, обращаясь к Под, хотя и не сказал почему. — Прощайте, все вы. Мне пора на борт. Пожалуйста, не превращайте это в навязчивый опыт, который мешает мне. Отпустите меня.

Его мать помахала копытом — смелый поступок. Мгновение спустя его отец сделал то же самое. Нат ответил жестом на жест и почувствовал себя жеребенком, пока делал это. На грани слез Татер Блоссом врезалась в Таффи; затем Таффи, Под и Татер Блоссом встали рядом друг к другу, обмениваясь прощальными словами. Нат наблюдал за тем, как первые пони пробираются по сходням к причалившему кораблю.

Нат поднял оба чемодана и зонтик, а затем подождал Татер Блоссом, которая задержалась. Бдительные стражники ждали, изучая каждое движение, каждое взаимодействие в поисках признаков беды. Татер Блоссом отстранилась, но ее решимость не прошла, и она снова прижалась к двум кобылам. Балб и Клов прислонились друг к другу, молчаливые и решительные.

— Прощайте, — обратился Нат ко всем собравшимся. — Спасибо за прекрасное времяпрепровождение.

Мощный боковой ветер и сильные восходящие потоки вызвали более чем небольшую турбулентность, в результате чего в чайной царило не самое спокойное состояние. Чашки стучали по блюдцам. Столовые приборы вели диковинное кочевое существование, иногда перемещаясь на целые сантиметры по белоснежной скатерти. Каждая чашка чая была наполнена наполовину, а то и больше, и в своем нынешнем возбужденном состоянии была не прочь выпрыгнуть из чашки, чтобы посмотреть, что предлагает мир.

Нат оценил окружающую обстановку: нигде не было видно пластика. Нигде. Деревянные стулья, деревянные столы, изящный фарфор и керамика. Обслуживающий персонал был в меру чванлив, и все казалось… правильным. Он даже мог смириться с тем, что стены отделаны плетеной тканью; хотя она и была несколько однотонной, но чистой, хорошо отполированной и не выглядела запущенной. Кресло было удобным, в хорошем состоянии, и ни один из наполнителей не пытался вырваться наружу через нежелательные разрывы.

Добродетель Грубого Отношения: Защита Противоборствующего Пегаса, оказалась увлекательным трактатом о поведении и взглядах обычного пегаса.

Нат немного почитал, поедая сэндвич со шпинатом и сыром. Пони-пегасы были странными существами с совершенно иной, присущей только им психологией. Если земные пони и единороги имели схожие черты, а также уникальные, отличающие их от других, то пегасы сильно отличались от своих наземных собратьев. Огромная часть их мозга была посвящена работе с трехмерным пространством, что делало их спортсменами и прирожденными математиками; но как это влияло на их социальные навыки и другие мыслительные процессы, до сих пор оставалось неизвестным.

Дело не в том, что пегасы были глупыми, как можно было бы предположить.

Нет, далеко не так — у пегасов были птичьи мозги.

Птицы; некоторые гениальные умы считали, что птицы — потомки динозавров. У птиц были иные приоритеты, чем у большинства млекопитающих, и они были великими выживальщиками природы. Как и многие другие пони вокруг, Нат устроился поудобнее, чтобы почитать книгу, которая обещала быть познавательной. Какая-то часть его сознания сомневалась, не может ли книга показаться оскорбительной, даже если ее написал пегас. Она рисовала довольно… своеобразную картину племени пони-пегасов, признавая их злобными птицеподобными животными.

Возможно, автор немного повеселился за счет читателя.

— Нат?

Он поднял глаза от книги, и его уши теперь стояли наготове. С его ученицей творилось что-то неладное, и это его беспокоило. Может, она уже соскучилась по Таффи и Под? Или испугалась турбулентности? Он наблюдал за ней, пытаясь прочитать выражение ее лица, но это было трудно. На ней была войлочная шапочка с оленьими ушками, которая закрывала уши.

— Что значит быть свободным? — спросила она.

К этому вопросу он оказался не готов.

— Ведь всего за несколько дней весь мой мир изменился. Ванхувер. Кантерлот. Новые друзья. Знакомство с принцессами.

Под и Таффи. Так много всего. Мир просто огромен. Теперь, когда я свободна, я не знаю, что с собой делать. И мне страшно, Нат, очень страшно и тревожно, потому что я знаю, что если бы тебя не было рядом, я бы недолго оставалась свободной. По крайней мере, я так не думаю. Ты… ты сделал все это возможным, и я до сих пор не знаю, зачем ты это сделал. Ты ни о чем меня не просил. И как бы ни было все это чудесно, это также страшно ужасно.

— Когда тебе говорят, что делать, тебе не нужно ни о чем думать. Ты просто делаешь это, и даже если тебе это не очень нравится, жизнь по крайней мере обретает смысл. Есть направление. Но теперь, когда я свободна… не иметь свою метку гораздо страшнее. У меня нет направления, нет понимания, куда идти и что делать. Меня пугает, что я не могу позаботиться о себе. Я не очень понимаю это.

С чего он начнет?

Для начала он сунул в книгу закладку, а затем закрыл ее. Закрыв книгу, он попытался найти ответ, но ничего не выходило. Умные пони, страдающие от неуверенности, требовали больше усилий, чем просто успокаивающие слова, которые можно было расценить как покровительство. Как же она изменилась всего за один визит в Кантерлот. Ее коротко подстриженная грива торчала из-под фетровой шапочки с оленьими рогами. Стильный фасон заставлял ее казаться умнее, утонченнее, но глупая оленья шапочка придавала ей жеребячий вид каким-то неописуемо милым образом.

Тот факт, что она надела ее во время чаепития в шикарном ресторане, заставил его проникнуться к ней нежными чувствами. То, что он подарил ей эту шапочку, было одним из самых запоминающихся его достижений, и он позволил себе минуту тихой гордости, пока обдумывал все, что она сказала. По какой-то причине он вспомнил кое-что из того, что было сказано между ним и принцессой Луной, но это не помогло ему объяснить, что значит быть свободным.

— Принц Гослинг появился и все усугубил, — сказала она, почти бормоча. — Он завел со мной разговор о религии и вере, которого мне не хватило ума понять. Что-то о том, что религия — это ограничение и заучивание списков того, что нельзя делать, а вера — это расширение возможностей и свобода от того, что в религии тебя сдерживает.

— Одна дает, а другая забирает.

— Он сказал мне, что теперь я свободна и могу оставить свою религию и найти свою веру, а я не могу понять ни слова из того, что он сказал.

С каждым словом Нат думал только о том, как он угрожал принцессе Луне основать религию. Возможно, он поспешил. Все это заставляло взглянуть на вещи с другой стороны.

Он не был богословом и чувствовал себя совершенно неподготовленным к этому разговору.

— Принцесса Селестия сказала мне, что у нее есть только одна заповедь — любить свою сестру так же, как я люблю ее. И это все испортило, потому что я услышала это из уст самой Всемогущей Селестии. Все, во что я верила раньше, из-за этого пошло прахом, и теперь мне кажется, что в моей душе огромная дыра, которую нужно заполнить. Я чувствую себя как пирог без начинки, и мне это не очень нравится. Вот я и подумала, что если бы я смогла понять, что значит быть свободной, то это бы очень помогло заделать ту дыру, которую я проделала.

В отчаянии Нат левитировал свою чашку чая и сделал глоток; к его разочарованию, в нем не было той резкой пощечины чувствам, в которой он нуждался сейчас, в этот самый момент. Так как сказать было нечего, он почти с болью осознал, что его молчание было проблематичным.

— Как так получилось, что у двух сестер может быть два тела, но одна душа? — спросила она, бросив этот вопрос, в то время как Нат уже был потрясен. — Это трудно понять.

Наконец Нату нашлось, что сказать.

— Возможно, это одна из тех вещей, которые лучше принимать на веру.

Даже произнося эти слова, он был разочарован в себе. Почти сразу же маленький голосок в глубине его сознания начал составлять список всего, что не так с произнесенными им словами, например то, что они банальны, шаблонны и просто плохи. Что за заезженная банальность только что слетела с его губ? И что это был за ответ? Этого седого старого дурака следовало приструнить — и все же он не мог придумать лучшего ответа.

Неловко.

— Судя по всему, Нат… у нас с тобой есть кое-что общее. Я начинаю задумываться, не покинула ли я дом по тем же причинам, что и ты. — Она немного расслабилась, напряжение заметно покинуло ее лицо, и она откинулась в кресле, не сводя пристального взгляда с Ната. — Мы не можем найти дома то, что ищем.

— Нет, — поспешил ответить он, — не можем. Для тебя, я думаю, семена веры не могут быть найдены в токсичных миазмах религии, в которых ты выросла. — Его собственные слова удивили его: они прозвучали вполне здраво, почти мудро. — Что касается меня, то никто не ненавидит дворян так сильно, как я, а я — дворянского происхождения. Подозреваю, что в конечном счете я ищу причину, что-то, что оправдывает наше дальнейшее существование. Нужны ли мы. Нужен ли я? Оправдана ли моя ненависть?

— И ты не можешь ответить на этот вопрос в Кантерлоте, потому что все, что ты видишь, — это напоминания о том, что ты ненавидишь. А это… как это слово? Оно меняет то, что ты видишь, и то, как ты это видишь.

— Очки? — поддразнил он.

Она фыркнула, потом, раздув ноздри, фыркнула еще раз.

— Теперь, когда здесь тихо, я подозреваю, что ты разбираешься с событиями последних нескольких дней. — Не удовлетворившись этим, он посмотрел на свой чай, который, по его мнению, был достаточно приятным, но ничего ему не дал. — Напомню, что у меня есть для тебя дневник, а также чернильная ручка. Под включила канцелярские принадлежности в твой чемодан, когда упаковывала все для тебя. Там есть и другие мелочи, которые могут тебя порадовать.

Она улыбнулась, но глаза ее были встревожены:

— Я все еще не знаю, что значит быть свободной…

Нат проснулся от любопытных ощущений и смутных воспоминаний о Галлопагосе. Кто-то кричал — нет, пони кричали — и он слышал суматоху в коридоре. Когда он пошел включать свет, то обнаружил, что что-то не так: свет мерцал и слабо светился. Едва он выскользнул из койки, как Татер Блоссом проснулась с испуганным возгласом.

Весь корабль содрогнулся, когда в его недрах раздался глухой рев, и это была не простая турбулентность. Снова раздались крики, вопли и панические возгласы. Вооружившись Сьюзен, он обрел равновесие, пока корабль кренился, а затем пустил в ход все свои органы чувств, чтобы определить, в чем дело.

— Нат, что происходит?

— Я не знаю, мисс Блоссом, и это…

— Когда мне так страшно, мне было бы очень приятно, если бы ты называл меня просто Татер.

— Татер, я не знаю, что случилось.

Из задней части корабля донесся металлический вой.

— Оставайся в нашей каюте, — сказал он своей ученице. — Оставайся здесь и запри дверь. Единственная причина, по которой ты можешь выйти, — это если они позовут всех пони или объявят тревогу. Но ты останешься здесь и будешь сохранять спокойствие. Если сможешь. Если что-то пойдет не так, мне нужно будет найти тебя. Я не смогу спасти тебя или обеспечить твою безопасность, если не смогу тебя найти.

В ответ она хныкнула, но больше ничего не сказала.

— Всем волшебникам собраться в столовой, — раздался трескучий голос по внутренней связи. — Пожалуйста, без паники. Все волшебники, пожалуйста, соберитесь в столовой. Все остальные пони, пожалуйста, оставайтесь в своих каютах и сохраняйте спокойствие. Нет никаких причин для беспокойства.

В задней части корабля раздался взрыв, от которого все вокруг загрохотало.

— Будь храброй, Татер. Закрой за мной дверь.

— Я постараюсь, — сказала она, почти хныча. — Мне очень страшно.

Не найдя последних слов утешения, он ушел.

Коридоры были переполнены пони, и все они стремились пройти в переднюю часть корабля. Нат, как всегда склонный к противоречиям, пошел против течения. Вокруг как в Тартаре сейчас царил полный разброд. Свет мерцал, грозя погаснуть, а по потолку ползли клубы едкого дыма. Среди хаоса и какофонии одно оставалось неизменным.

Пони продолжали кричать о крысах и о том, что корабль скоро упадет.

Мысль о том, что корабль упадет, была ему не по душе: хотя он мог спасти себя и свою ученицу, Нат знал, что его магия ограничена. Кроме того, условия полета могут оказаться не самыми лучшими. Полет при сильном ветре был в лучшем случае рискованным, а в худшем — самоубийственным. Сомнения грызли его, и он подумал, не совершил ли он ошибку, оставив Татер Блоссом одну в их каюте.

Не раздумывая, он протиснулся за знак: только для служащих, ничуть не обеспокоенный этим. У корабля явно были проблемы с двигателем, и именно там ему и нужно было быть. Хотя он не был механиком — ну, в некотором роде был, но это не имело значения, — он мог справиться с маленькими пушистыми диверсантами, если найдет их.

— Говорит капитан, — раздался из динамиков дрожащий голос. — Прошу всех единорогов, владеющих магией электричества собраться в столовой. Это дело чрезвычайной важности. Спасибо.

Нат и без объяснений понял, что происходит. Для поддержания подъемной силы целестиуму требовалось электричество, и логика подсказывала, что в настоящее время корабль испытывает его нехватку. Он задумался, сможет ли группа единорогов выработать достаточно электричества, чтобы удержать корабль на плаву. А если и сможет, то надолго ли? Обстоятельства были крайне неблагоприятными, но довольно захватывающими в своем безрассудном смысле.

Он шел на звуки взрывов; это его почему-то беспокоило.

Замок было настолько легко взломать, что его можно было вообще не запирать. Три пластинчатых механизма. Всего три. Никакого особого железа, чтобы сделать его волшебно скользким. Неудивительно, что на корабле орудуют диверсанты. Он справился с замком, не повредив его, толкнул дверь и подождал мгновение, пока глаза привыкнут.

Все вокруг было залито ярким красным аварийным светом.

Сразу за дверью лежало неподвижное тело, и это заставило Ната задуматься. Он заметил крошечный дротик, торчащий из шеи жеребца, и заподозрил, что причиной смерти стал яд, и смерть эта была неприятной. Кровотечение из всех отверстий — плохой способ уйти из жизни. Кровь была скрыта красным светом аварийного фонаря, и пол выглядел скорее мокрым, чем окровавленным.

Это сделал один дротик; ему нужно быть осторожным.

Было дымно, все залито красным светом из тартара, и жарко. Он слышал звуки ударов и разрывов. Металл о металл. Механическое насилие. Турбина звучала так, словно кто-то из пони бросил груду металлолома в блендер, а затем превратил все это в пюре. Или попытался, во всяком случае. Осторожно, крадучись, с Сьюзен наготове, Нат двинулся через проем, а затем заглянул за угол.

Там была крыса.

И какая это была крыса!

Огромная крыса-альбинос, похоже, прямоходящая. Ее розовые глаза вспыхнули в красном свете, когда она навалилась всей своей массой на гаечный ключ. Что она делала? Очевидно, саботировала. Повсюду валялись выпотрошенные механизмы. Провода и кабели были разбросаны, как внутренности. Нат знал, что устранить повреждения будет непростой задачей. Корабль, несомненно, обречен, но диверсант будет привлечен к ответственности.

Маленькие усики подергивались, а крошечные розовые ушки напрягались, чтобы прислушаться.

Прилагая все усилия, чтобы не выдать себя, Нат потянулся в один из своих многочисленных потайных карманов, достал опасный зазубренный дротик и приготовился. Пора было покончить с этим делом, надеюсь, без лишней суеты и головной боли. Крыса, грызун довольно необычного размера, по массе напоминала худощавого жеребенка.

Осторожным движением телекинеза Нат метнул дротик, который попал крысе в затылок. Это был хороший бросок, отличный бросок: дротик вошел сразу за ухом, а острие вышло через левый глаз. Крыса пискнула и упала, а ее когтистые передние лапы вцепились в голову. Пронзенная, она брыкалась и металась, а Нат смотрел на это без жалости. Конечно, крыса умрет — Нат должен был просто набраться терпения.

— Тьфу ты, бесцеремонный урод! — Крыса шипела, пищала и осторожно тянулась к зазубренному дротику. — Ты хоть представляешь, как это больно, засранец?

Это было неожиданно. Пока Нат в шоке наблюдал за происходящим, крыса начала давить на дротик сзади, а когда из глаза вышла большая часть дротика, ухватилась за зазубренное острие, чтобы выдернуть его. Конечно, ни одно живое существо не способно на такой подвиг, и это навело Ната на мысль, что он, возможно, имеет дело с неживой крысой. Бывшей крысой, как бы неправдоподобно это ни было.

— Я бы извинился, — сказал Нат своему врагу, — но для этого мне пришлось бы сожалеть.

Он притянул к себе Сьюзен, и из ее метрового наконечника выскочило лезвие. Теперь у него было копье длиной в два метра — что было просто замечательно, ведь он не хотел подходить слишком близко к этой мерзкой твари. Пока она дергала и тянула дротик, застрявший у нее в голове, Нат продвинулся вперед и отработанным ударом обезглавил отвратительного диверсанта.

На этом все должно было закончиться, но не закончилось. Через несколько секунд после идеально выполненного обезглавливания голова начала отращивать тело, а тело — голову. Это было очень плохо, хуже некуда, и Нат заподозрил, что имеет дело не с простой регенерацией, а с нежитью. Крыса была вовсе не крысой-альбиносом, а трупом крысы.

Разрубив крысу на части, он получил только еще больше крыс, и именно сейчас, в этот страшный момент осознания, Нат понял, какая опасность грозит Кантерлоту. Разрубание мерзких тварей на куски — разумное решение для истребления паразитов — только увеличивало их численность. Если же раздробить тварь на мелкие кусочки, то получится целая армия, и ему нужен был способ нейтрализовать эту угрозу.

Он подумал о своей матери, а затем вспомнил о чесноке.

— Вампир! — Нат выплюнул это слово, даже когда его свело судорогой от ужаса.

Была глубокая ночь, хотя Нат не знал, сколько времени. Солнце принцессы Селестии не светило. Обезглавленная крыса была уже почти двумя крысами, и Нат знал, что времени в обрез. Ему нужен был чеснок. Нет, ему нужен был чеснок и сильный нагрев. Наверняка на камбузе есть такие вещи. Двумя быстрыми ударами — Сьюзен Нат превратил двух потенциальных крыс в шашлыки, а затем поспешил из машинного отделения, держа перед собой крыс на палочке.

— Что ты делаешь? — потребовала одна из крыс, когда Нат ворвался на камбуз. — Я сожру твою душу за это, падаль! Ты почувствуешь на себе гнев Заразы! Как ты смеешь! Ты что, пронзающий накалыватель?

У этой крысы был совершенно другой голос, чем у другой. Это была совершенно другая крыса. Теперь он имел дело с двумя разными существами, и Нат не мог не испытывать благоговения перед неживой мерзостью. Аварийное освещение заливало камбуз ярким желтым светом, который, учитывая сложившуюся ситуацию, казался каким-то болезненным.

— Когда я освобожусь, я съем твои глаза и зароюсь в твой череп!

Камбуз был длинным и несколько узким, с двумя коридорами, идущими вдоль центральной столешницы, расположенной посередине. Он прошел по левой стороне, ища чеснок, но не зная, найдет ли его. На блестящей кафельной стене на крючке висела овощерезка, и, подумав, что она может пригодиться, он потянул ее вниз.

— Эй… что ты делаешь с этим тесаком? Ты должен положить его на место.

Увидев раковину, он приостановился: как бы ни было заманчиво запихнуть крысу в мусоропровод, это была не самая лучшая идея. Из всех этих маленьких кусочков наверняка получится целая армия крыс. Он поднял Сьюзен и осмотрел двух крыс, которые теперь были совсем крысиными, почти целыми. Одна из них пыталась освободиться, и это создавало серьезную проблему.

— Что за гнусный тартар? — спросил другой голос.

Нат увидел в дальнем дверном проеме пони.

— Могу я поинтересоваться вашей личностью? — спросил Нат.

— Я главный повар, — ответил пони. — Я пришел за своим секретным тайником. Сейчас самое время выпить.

— Чеснок, — сказал Нат, — где он?

— У нас есть только чесночный порошок…

— Я не люблю чеснок, — сказала болтливая крыса.

— Принеси мне его. Сейчас же.

По команде Ната единорог подошел к шкафу, открыл дверцу из нержавеющей стали и достал огромный стеклянный контейнер с бледно-белым порошком. Это блюдо поставили на прилавок, и Нат кивнул в знак признательности, пока готовился к предстоящей мрачной задаче. Шеф-повар стоял, не шевелясь, и у Ната возникла идея.

— Разожгите духовку. Она ведь газовая, верно?

— Теперь ты готовишь на газе, — сказал разговорчивый крысенок.

— Да, это так. — Повар кивнул и поспешил исполнить приказ.

Нат ударил крысиный шашлык о стойку из нержавеющей стали, чтобы оглушить, а затем оторвал одну. Раз за разом он ударял ее о холодную сталь, делая беспомощным. Пока она лежала на холодном стальном прилавке и стонала, Нат открыл контейнер с чесноком, достал из него изрядное количество и приготовился посыпать им грызуна-вампира.

— Ай, ты, засранец. Не думай, что из-за того, что я нежить, у меня нет чувств, ты, бесцеремонный прыщ на заднице!

Обидевшись на замечания крысы, Нат посыпал ее чесночным порошком. Ужасный вой наполнил кухню, когда существо, на которое попал чеснок, начало дымиться. Регенеративное исцеление, казалось, замедлилось или даже остановилось, Нат не мог сказать. Тогда он повторил процедуру с другим существом и, обсыпав обоих грызунов чесночным порошком, принялся за работу, расчленяя их овощерезкой. Отрубив голову, он посыпал отрезанную шею чесночным порошком и с удовлетворением обнаружил, что спонтанное отрастание предотвращено.

Разделывая крыс на разные составные части, он заметил, что из свежих ран появляются маленькие усики плоти, которые пытаются стянуть отрубленные конечности вместе с телом. Но посыпание чесночным порошком заставляло эти мерзкие усики отступать. Раздался звук разжигаемой печи, и Нат продолжил свое жуткое занятие.

Шеф-повар стоял в нескольких метрах от Ната, содрогаясь, но не в силах отвернуться.

— Этот камбуз больше никогда не пройдет инспекцию.

— Я склонен согласиться, — ответил Нат со стоической невозмутимостью.

— У нас есть желейный спирт. — Шеф-повар сглотнул, его затошнило, но он все равно не отвернулся.

— Желейный спирт? — Нат нанес еще немного чесночного порошка на отрубленную конечность.

— Мы используем его, чтобы согреть еду. Небольшой огонь под сковородой. Он горит жарко. Очень жарко. И он липкий. Может быть, лучше, чем в духовке. Мы просто бросим эти крысиные кусочки в желейный спирт и подожжем все. На мгновение показалось, что шеф-повар может блевануть, но он успел оправиться как раз перед катастрофическим нарушением герметичности.

— Хорошая идея. Давайте так и сделаем.

— Это будет вонять, не так ли?

— О, несомненно.

— Лучше бы мне заплатили за эту ерунду. — Шеф-повар засуетился, исчез в дверном проеме, а через мгновение появился, неся огромный металлический контейнер. — Не пойми меня неправильно, но кто ты такой, в конце концов? В смысле, я захожу к себе на кухню, чтобы выпить напоследок перед смертью, и застаю тебя с крысами, нанизанными на зонтик. А сейчас ты разделываешь крыс точно так же, как мой шеф-повар Грифон разделывает курицу. Можно было бы подумать, что он расстроится из-за этого, но нет. Гриффоны — придурки.

— Просто обеспокоенный гражданин, — ответил Нат.

— Озабоченный гражданин. — Шеф-повар поставил контейнер на центральную стойку, а затем предпринял целенаправленное усилие, чтобы посмотреть куда-нибудь, куда угодно, но только не в определенное место. — Один заказ крысиного фламбе, на подходе.

Нат не мог дождаться, когда скажет матери, что чесночный порошок препятствует регенерации. А может, она уже знала. В любом случае, им было о чем поговорить. Разделанные крысиные кусочки, каждый из которых был посыпан чесночным порошком, почти не двигались, просто лежали дымящейся кучкой. Важно иметь хороший разговор и общие интересы; это отлично подходит для налаживания отношений. У него был шанс стать ближе к матери и изучить их новые странные отношения.

— Это второй пилот Ред Блейз, — раздался женский голос по внутренней связи — Я быстро угасаю, но пока я жива, я буду управлять этим кораблем. Нам нужен пилот. Любой пони с опытом полетов. Это все еще опасно, так что будьте осторожны и приходите вооруженными…

Переговорное устройство отключилось с треском помех.

— Вот черт, — выругался шеф-повар.

Нату пришло в голову, что на корабле все еще могут быть крысы, и, естественно, это его обеспокоило. Немного поразмыслив над этой информацией, он пришел к выводу, что ему предстоит работа — работа, для которой он был рожден. А бедный повар тем временем займется тем, для чего он был рожден, — приготовлением изысканного крысиного фламбе.

— Спешес Скайс был моим другом. — Лицо повара было маской, которая вот-вот рассыплется. — Мы знали друг друга с жеребячьего возраста. Он устроил меня на эту работу. Это выгодная работа… такая, для получения которой нужны связи. Не могли бы вы оказать мне услугу?

— Смотря какую, — ответил Нат. — Мне нужна ответная услуга. Этих крыс нужно жечь. Это единственный способ остановить их регенерацию. Их нужно превратить в пепел. Он не стал говорить, что уверен в том, что сожжение покончит с ними. Это еще предстоит выяснить, но он был почти уверен, что сожжение в пепел убьет их, так что причин для излишней тревоги не было.

— Я так и сделаю. — Глаза шеф-повара расширились. — Взамен я хочу, чтобы вы пошли и убили этих крысиных ублюдков. Всех. Сколько бы их ни осталось. Делай все, что потребуется… но доставь их ко мне, и я сожгу этих маленьких засранцев. Если мы как-то переживем это, выпивка за мой счет.

— Договорились.

Перед уходом ему понадобятся припасы, например, чесночный порошок. Он был полезен, и Нат планировал использовать это преимущество. Его глаза перебегали с места на место в камбузе в поисках чего-нибудь полезного. Он заметил несколько интересных вещей, прежде всего чистящие средства под раковиной. Кое-что из этого может оказаться полезным.

— Кстати, меня зовут Штрудел Дудл.

— Нат.

— Нат, да? Я ожидал чего-то другого… — Штрудел вздохнул. — Ну, как у нас говорят в таких случаях, сохраняй спокойствие и дерзай, Нат. Иди и поймай этих крыс.

Он так и сделал, но сначала ему нужно было подготовиться.

Вооружившись Сьюзен и тесаком для овощей, измазанным крысиной кровью и чесночным порошком, Нат поднялся по узкой лестнице, помня о возможных опасностях вокруг. Кухня и столовая находились на середине корабля, а каюта пилота — в задней его части, и такое расположение Нат всегда считал нелогичным. Он поднялся по лестнице, остановился на самом верху и осмотрел пол, чтобы убедиться, что он чист.

Там была открытая дверь в каюту пилота. Как гостеприимно. Как заманчиво. Любой пони, пришедший сюда на помощь, был бы тут же прирезан. В коридоре не хватало укрытий. Всего в несколькольких десятках сантиметров от двери лежало еще одно неподвижное тело. Спрятавшись под прикрытием лестничного пролета, Нат некоторое время размышлял над ситуацией. Крысы оказались неожиданной угрозой в этом путешествии, но ведь и Нат тоже. Конечно, меньше всего крысы ожидали увидеть на борту корабля компетентного убийцу.

Когда он вышел из лестничного пролета, то двигался с невозможной легкостью. Ни одна его часть не издала ни звука, пока он крался по коридору к открытой двери. На полпути к двери он услышал болезненные крики, приглушенные всхлипы и испуганную тарабарщину. Медленно. Медленно. Торопиться не стоило. Раздался скребущий звук, словно что-то скребло по металлу, но Нат не стал отвлекаться.

Не доходя до двери, он поднял левитацией баллончик спрея от насекомых, на котором была огромная пиктограмма, предупреждающая о пламени. У него был этот баллончик и зажигалка — смертельно опасное сочетание. Но он не стал заглядывать в дверной проем, нет. Вместо этого он достал из кармана ложку и, вглядываясь в ее дно, стал осматривать все, что находилось за дверью.

Там была небольшая комната отдыха, хорошо обставленная, и круговая лестница в углу, которая вела в закрытую стеклом кабину пилота. В комнате находились машины, каждая из которых, судя по всему, была разбита. Посреди комнаты стояла еще одна бледно-белая крыса, похожая на ту, что встретил Нат, и эта питалась одной из своих жертв.

Кто-то из пони был жив, и она плакала, глядя на это.

Серебряная ложка вернулась в карман, и Нат не стал терять времени. Он вбежал в комнату, прицелился из аэрозольным баллончиком и, прежде чем неживой грызун успел среагировать, Нат щелкнул зажигалкой в тот самый момент, когда активировал сопло. Взметнулось огненное облако, и в считанные секунды бледный грызун-вампир был охвачен пламенем. Кобыла вскрикнула, но не двинулась с места.

На этот раз Нат не стал обезглавливать своего врага, наученный опытом предыдущей встречи. Он высыпал чесночный порошок на обугленную, почерневшую шкуру грызуна, и тот застонал от боли. Когда грызун был повержен и беспомощен, Нат вонзил нож Сьюзен прямо в череп существа, при этом еще раз обсыпав его чесночным порошком.

Невозможно описать ужасающую вонь, и, когда угасло оставшееся пламя, Нат осмотрелся. Он увидел арбалет, лежащий на трупе, которым питался грызун-вампир, и меч в рост крысы, лезвие которого блестело от крови. Были ли еще крысы? Это было неизвестно, но двух было более чем достаточно, чтобы начать вторжение. Если их разрубить на части, крыс станет еще больше, и Нат теперь смутно понимал, какая опасность грозит Кантерлоту.

— Мисс, вы в порядке?

В ответ она ничего не ответила, только прохрипела.

— Мисс… не могли бы вы поговорить со мной. Скажите что-нибудь.

Казалось, она смотрит прямо сквозь него, и он не знал, что делать. Ему нужно было избавиться от этой крысы, но он никак не мог понять, есть ли еще крысы. Кобыла закрыла глаза, ее голова запрокинулась на шее, а затем она пронзительно взвизгнула — ужасный звук дикого отчаяния. Через несколько секунд после этого вопля он услышал, как в коридоре что-то зашевелилось.

Через несколько мгновений к Нату присоединились пегас, грузный земной пони и довольно толстый, нервный единорог. Трио возглавлял пегас, который и впрямь был совершенно бесстрашен в этой пугающей ситуации. Нат посмотрел на троих, трое посмотрели на Ната, и, чтобы объяснить свои действия, Нат поднял почерневшую крысу, которая извивалась и дымилась.

— Мы пришли помочь, — сказал пегас голосом, в котором не было страха. — Я рядовой Стренджвинг.

— Я управляю локомотивами, но это не должно так уж сильно отличаться. — Земной пони постучал одним копытом по своей широкой груди, его глаза обшарили комнату, но то и дело возвращались к растерзанной крысе.

— А я студент-медик. — Оскалив зубы, единорог добавил: — Первый курс.

— Иди помоги кобыле, — приказал Нат. — Она не реагирует. Мне нужно вернуться на камбуз, чтобы помочь приготовить крысиное фламбе. Насколько безопасен корабль? Есть какие-нибудь сведения о нашем статусе?

— Медленно падает, — ответил рядовой Стренджвинг. — Мы дрейфуем. Обеденный зал и палуба охраняются. Некоторые волшебники создали барьеры, заслоны и что-то еще, чего я не понимаю. Хорошая новость в том, что если мы упадем, то упадем мягко. Плохая новость — мы во власти ветра, который занес нас недалеко от гор.

— Хм… — Нат собирался сказать еще что-то, но заметил, что крыса на шампуре начинает приходить в себя. Он насыпал ей еще одну порцию чесночного порошка, повернул лезвие Сьюзен и раскрошил ей мозги. Затем, когда крыса снова была усмирена, он сказал троице: — Прошу меня извинить, но мне пора идти.

— Подожди, — обратился единорог из медицинской школы к Нату, двинувшись на помощь пострадавшей кобыле. — Эти крысы… они не умирают. Есть опубликованное исследование о регенерации грызуна из одного уцелевшего уха. Когда им угрожает опасность, они могут отрывать от себя части, например хвосты, и прятать их, чтобы потом из них выросли новые тела. Сожги его в пепел, а когда взойдет солнце, вынеси этот пепел на свет. Только так можно быть уверенным. Непорочный солнечный свет принцессы Селестии убивает их насмерть.

— Отличный совет, спасибо. — Нат почтительно склонил голову.

С этими словами Нат поспешил вернуться на камбуз.

Камбуз представлял собой дымящуюся, вонючую яму, которая чуть не сбила Ната с копыт, когда он открыл дверь. Штрудел Дудл пил и поднял бокал в знак приветствия, когда Нат вошел внутрь. Болезненно-желтое аварийное освещение ничем не помогало, и все вокруг казалось каким-то туманным, непонятным образом окрашенным безумием.

В глубине сознания Ната затаился Гнустанг, жаждущий очистить и вымести всю грязь.

По-прежнему держа бокал наперевес, Штрудел с мрачным весельем произнес:

— Я знал, что ты вернешься, друг. И не менее успешно. Какая большая удача, что на борту нашего беспокойного корабля оказался зонтиконосец. Кто ответственен за эту добрую милость? Какое провидение-ик-покровительствует нам?

— Принцесса Луна, — ответил Нат, опуская крысу на стойку из нержавеющей стали.

— Ну что ж, слава зонтиконосцам принцессы Луны. — Штрудел поднял свой бокал чуть выше в знак тоста, затем опустил его, поднес к губам и выпил содержимое. Затем он скорчил гримасу, почувствовав жжение, и снова икнул.

Когда Нат поднял свой тесак, чтобы расчленить крысу, Штрудел сказал:

— Не нужно. Не нужно. Желейный спирт сжигает их в мелкий пепел. Но запах… ох уж этот запах. Великолепные соски принцессы Селестии, этот запах. Нет электричества, чтобы запустить вентиляционную систему, дружище.

— Прискорбно.

— О, это так. — Штрудел подался вперед, восстановил равновесие и поставил свой пустой стакан на стойку из нержавеющей стали. — Один заказ крысиного фламбе, на подходе. Это одна крыса или две? Не могу сказать. Крыса фламбе — официальное блюдо зонтиконосцев принцессы Луны… странных спасителей в твидовых костюмах, которые ходят среди нас. Вы не обидитесь-ик-если я спрошу, не шпик ли вы?

— Если бы я был шпиком, как вы предполагаете, — ответил Нат, — … как вы думаете, можно ли доверять такому пони, как я, чтобы он дал честный ответ на этот вопрос?

Это заставило Штруделя остановиться на полуслове:

— Ух ты… именно это и сказал бы шпик. — Белки его глаз блеснули желтым в свете аварийного освещения, а уши дернулись, когда когти крысы заскребли по стальной поверхности. — Так… подождите… подождите… что это-за-ик-зонтик?

— Никто не подозревает зонтик, — тихо и загадочно ответил Нат. — Идеальная малозаметная зловещая угроза.

— У принцессы Луны самые жуткие шпики, — сказал Штрудел пьяным тоном. — Придется держать глаза открытыми на предмет других носителей зонтиков. Эта крысы приумножаются? Отойдите… Я приготовлю крысиное фламбе.

Прежде чем войти в столовую, Нат на мгновение приостановился, чтобы привести себя в надлежащий вид. Но, осмотрев себя, он убедился в тщетности выбранного им действия. Он был закопчен, обсыпан чесночным порошком, то тут, то там виднелись брызги крови, а также какие-то немыслимые следы грязи. Нужно было принять душ, постирать вещи и немного отдохнуть, чтобы прийти в себя.

Тщательный обыск корабля ничего не дал, но он опасался, что где-то может прятаться еще одна крыса. Он прошел сверху донизу, обыскивая потайные места, даже исследовал проходы для технического обслуживания, но ничего не нашел. После поисков он вернулся в свою каюту, но обнаружил, что она пуста. Это означало, что его подопечная, его ученица должна быть с остальными, теми, кто находится в столовой.

Штрудел толкнул дверь, икнул, пошатываясь, вошел внутрь, а затем отступил в сторону, чтобы Нат мог войти. Стоя чуть левее двери, опьяневший единорог сказал:

— Наш герой прибыл. Один из носителей зонтика принцессы Луны. Не спрашивайте его, не шпик ли он. Просто-ик-не спрашивайте. С его помощью я приготовил прекрасное крысиное фламбе, которое я преподнесу принцессе Селестии в качестве жертвенного всесожжения, когда забрезжит рассвет. Ничто не сравнится со забрежжущим-ик-рассветом. Это как арахисовая крошка. Только оранжевая.

Все головы в зале разом повернулись в сторону Ната.

Ропот пронесся по толпе, как лесной пожар, но Нат проигнорировал его, шагая вперед. Все, что его волновало, — это Татер Блоссом, и он увидел ее, сидящую за столом в дальнем углу. Она помахала ему копытом — с учетом обстоятельств она выглядела вполне в порядке и весела, — и он с удивительной быстротой преодолел расстояние. Вместе с ней за столом сидело несколько жеребят, и все они наблюдали за его приближением.

— Мисс Блоссом… как я рад вас видеть.

— Меня призвали в качестве жеребячьей няньки, — ответила она. — Выполняю свою роль. Некоторым пони на палубе нужно было знать, что их жеребята в безопасности.

— И я не могу представить себе лучшей няньки для жеребят.

Татер Блоссом покраснела, начала что-то говорить и тут же осеклась. После того, как ее стошнило еще несколько раз, ей наконец удалось заговорить, но она сделала это под угрозой извержения:

— От тебя плохо пахнет. Нат… пожалуйста… Мне нужно, чтобы жеребята не плакали. Уходи! Ты воняешь несвежим грехом!

Конечно, несколько маленьких жеребят были на грани слез. Некоторые из них зажали носы копытами. У одной кобылки слезы текли по щекам, но она старательно пыталась быть вежливой. Вечная борьба. Он отступил назад, разрываясь между чувством долга и необходимостью быть рядом с Татер Блоссом. Маленький жеребенок-пегас, наверняка не старше года, помахал ногой, когда Нат отступил.

— Мистер, от вас пахнет, — сказала ему крошечная кобылка земная пони, когда он отступил на метр или два.

— А, опять вы… — Подошел рядовой Стренджвинг. — Я так и не узнал вашего имени. По крайней мере, мне так не кажется. Ред Блейз, думаю, будет жить, но я беспокоюсь о том, что с ней сделал яд. Мы в безопасности, великодушный незнакомец?

— Я обыскал корабль, — ответил Нат. — Ничего не нашел. Кстати, меня зовут Нат. Каково наше положение?

— Я разослал в разных направлениях способных летунов за помощью. Мы все еще падаем. Медленно. И мы все еще дрейфуем. Однако реальная опасность нам не грозит, и благодаря вашим усилиям мы, кажется, в безопасности. Похоже, в немалой степени благодаря одному из шпиков принцессы Луны.

— Уверяю вас, я всего лишь неравнодушный гражданин, который делает то, что нужно…

— О, пожалуйста. Я служил в Корпусе Фонарей и был назначен в свиту принца Блюблада. — Рядовой Стренджвинг наклонился и приглушил голос. — Обычные граждане находятся здесь, в этой столовой, или на палубе. Ни у одного из них нет такого стержня, который необходим для грязных дел, которыми вы занимаетесь. Никто из них не вооружен. Так вот, я не знаю, кто ты, но я знаю, что ты собой представляешь. Шпик.

Спорить, похоже, было бессмысленно, и Нат издал тихий, покорный вздох.

— Рассвет наступит примерно через четыре часа, — объявил толпе рядовой Стренджвинг. — Пожалуйста, сохраняйте спокойствие и заботьтесь друг о друге. Обратите внимание на нужды друг друга. Сохраняйте тишину. Некоторые из нас ранены и нуждаются в отдыхе. Корона, — он сделал паузу на несколько секунд и жестом указал на Ната вытянутым крылом, — Короны, каждая из них работает, чтобы защитить вас. Нет причин для тревоги, страха или беспокойства. Слава Ночной Леди, на которую мы уповаем. Живите дальше. Как и прежде.

— Эй. — Штрудел придвинулся поближе к Нату, икнул и протянул почти полную бутылку джина. — Нам нужно выпить. Мы должны это сделать. Выпивка пойдет нам на пользу.

— Полагаю, выпивка была бы мне как раз кстати сейчас, когда моя грязная работа закончена…

21. Вены Эквестрии

На тундровый город Уиннипег обрушился холодный серый моросящий дождь. Хотя было пасмурно, солнечного света хватало, чтобы превратить пепельные останки крыс-вампиров в искрящийся блестящий дым. Что-то в сверкающих останках испарившихся вампиров оскорбило Ната, но он не мог сказать, что именно, и почему его оскорбляют искры солнечного света. Просто это было как-то неправильно, неестественно и неприятно.

Карибу и пони жили вместе в тундровом городе, но их объединяло одно: они были до невозможности вежливы и говорили — эээ чаще, чем это было необходимо. Кроме того, существовал местный обычай карибупинга — их способ поздороваться, попрощаться, выразить расположение или даже просто поблагодарить. Нат не мог не думать о перенесенных патогенах и заразных болезнях, вызванных прикосновением к отверстиям, извергающим слизь.

— Нат, я проголодалась.

— О, это будет записано в вашем журнале развития, мисс Блоссом.

— Но я хочу. Я голодна. Если я не поем, то умру.

— Что было бы очень жаль, ведь вы только что пережили крушение дирижабля. Столько всего вытерпеть, а потом умереть от отсутствия завтрака. Кстати, твой новый джинсовый жилет тебе очень идет.

— Не меняй тему. Мне нужна еда. Сделай что-нибудь!

— Очень хорошо, но я намерен отведать местной кухни. Тебе не помешает немного культурного разнообразия. Давайте отправимся попробовать местные кулинарные изыски. — Он вздохнул, улыбнулся и навострил уши. — Думаю, местные карибу найдут вашу оленью шапочку весьма очаровательной, мисс Блоссом.

— Больше никаких разговоров… Еда… еда! Раврр!

— Отлично, отлично, мы пойдем поедим. Хорошо, что у нас есть ваучеры на еду.

Огромный огонь потрескивал, сжигая черные куски угля. Камин представлял собой огромную каменную чашу, возвышавшуюся над комнатой, а прямо над ней находилась массивная медная конструкция, отводившая дым вверх и в сторону. Все остальное в здании было из грубо отесанного дерева, что, как знал Нат, было своего рода символом статуса, поскольку в тундре древесина была в дефиците. Массивный домик был одновременно и гостиницей, и рестораном, и казино.

Все пассажиры упавшего дирижабля остановились здесь на время.

— Очень мило, что совершенно незнакомые пони доверили мне своих жеребят, — сказала Татер Блоссом, ожидая, пока ей принесут еду. — Мне стало приятно. Некоторые из них даже сказали, что я, кажется, заслуживаю доверия. И хотя я не знаю, как я могу казаться надежной, мне нравится, что я такая, и я надеюсь, что так будет и впредь.

Термометр за окном показывал, что на улице четырнадцать градусов.

— Как только я перестала бояться, все, что происходило, было довольно захватывающим. Это было странное чувство — знать, что я в опасности, но в то же время в безопасности. Не думаю, что в этом есть какой-то смысл, но я не знаю другого способа сказать это. Все пони как-то справлялись с опасностью, и когда мы действительно разбились, это было больше похоже на удар, а не на огромный огненный взрыв. Она повернула голову влево и посмотрела на дирижабль, который теперь лежал на боку.

— Вы прекрасно справились со всем, мисс Блоссом.

— Спасибо, мистер Нат. И вы хорошо справились… с тем, что вы делали.

— Прости меня, Татер. Возможно, мне понадобится время, чтобы привыкнуть. Я… формален.

— Мы друзья. Мы должны говорить так.

— Да, мы друзья. Как я уже говорил, ты бэмби моих очей…

— Нет, не делай этого. Это грубо.

Он позволил себе тихое, спокойное, вежливое хихиканье, которое точно никого не потревожит.

— Я уже скучаю по Под и Таффи. Они были добры ко мне. Как… сестры.

Отвлекшись, Нат стал наблюдать за парой, сидящей за несколько столиков. Они были почти отвратительно влюблены друг в друга, возможно, потому, что выжили после аварии. А может, они просто очень любили друг друга. Два жеребца перегнулись через стол, чтобы быть поближе друг к другу, и в данный момент держались за копыта. Пегас и единорог, оба извлекают максимум пользы из того, что предлагает жизнь, даже если это неожиданная авария в тундровом городе Уиннипег.

Его мысли обратились к Блэк Мэйпл. Могут ли пегас и единорог обрести счастье вместе? Ответ, похоже, был однозначно положительным, если судить по паре за столиком через несколько мест. Эта пара словно не замечала окружающих, и казалось, что они смотрят только друг на друга. Возможно, встреча с опасностью помогла им осознать свою важность друг для друга. Вполне возможно, что именно опасность, а не отсутствие, как принято считать, заставила сердце стать счастливее. Непостоянство жизни означало, что нет никаких обещаний, что в другой день все уладится. Неминуемая опасность, как правило, расставляла приоритеты.

— Не хватает Блэк Мэйпл.

Он бросил взгляд в сторону Татер Блоссом, но не стал отрицать ее слова.

— Я уже давно думаю о Блэки, в основном прошлой ночью, когда пыталась успокоиться.

— И сейчас тоже, — ответил он, возвращая ей свое внимание.

— Ты знаешь, что хочешь стать доктором-биологом, а Под хочет стать доктором по выведению жеребят, и Таффи тоже хочет стать доктором? — Татер Блоссом уперлась обеими передними копытами в край толстого деревянного стола. — Ну, я почти уверена, что Блэки хочет тебя так же, как вы все трое хотите стать врачами. Назови это интуицией.

— Это не совсем одно и то же.

— И чем же оно отличается?

— Ну, — он попытался подобрать нужные слова, — для начала, то, что нужно Под, Таффи и мне, — это образование. Состояние бытия. Отличия, которые прилагаются к куску пергамента. Все, что зависит от того, получим ли мы то, что хотим, — это упорный труд и старание. То, чего хочет Блэк Мэйпл, выходит далеко за рамки состояния бытия или получения неодушевленного предмета. Ее желания зависят от моего решения — и я оставляю за собой право выбора.

— Не понимаю, чем это отличается.

— Татер, это так. Уверяю тебя.

— Я считаю, Нат, что она должна упорно трудиться и заслужить то, что хочет. И я думаю, что до сих пор она все делала неправильно. Но я не думаю, что все так уж изменилось. Вместо того чтобы быть врачом, она будет женой. Я понимаю, что ты не бумажка, но ты все равно что-то, что она должна заслужить.

Нат молча обдумала слова Татер Блоссом и не стал их отвергать. Она училась отстаивать свою правоту, и он решил, что это слишком важно, чтобы препятствовать ей. Хотя он и не был полностью согласен с ее словами, он понимал, к чему она клонит, и, поразмыслив, мог бы немного изменить свое собственное мнение.

Черные куски угля в каменной чаше потрескивали и пощелкивали, пока он изучал лицо Татер Блоссом. Она уже почти полностью исцелилась, и ему оставалось только удивляться тому, насколько она крепка и бодра. Он заметил, что она изучает его, пока он наблюдает за ней, и делает это беззастенчиво и безоговорочно. Он подумал, не означает ли это, что они доверяют друг другу. Возможно, сначала она доверяла ему по необходимости, а теперь это переросло в нечто иное, более значительное.

Поразмыслив, он понял, что ценит это доверие.

Это было восхитительно.

Она была восхитительна.

— Вот и все, — сказала официантка, приблизившись. — Одно блюдо для завтрака размером с прерию для юной мисс и одно специальное блюдо для завтрака. — С грохотом были поставлены тарелки, и она улыбнулась, показав, что у нее не хватает нижнего переднего зуба. — Приятного завтрака.

— Спасибо, — поспешила сказать Татер Блоссом.

— Не за что, сладкая, — ответила официантка, поспешив обслужить других голодных клиентов.

Тарелка для завтрака размером с прерию, как ее называли, была, пожалуй, самой большой порцией еды, которую Нат когда-либо видел. В центре возвышалась настоящая гора гарнира: картофель фри с творожным сыром, все это было залито соусом. С одной стороны лежала груда бобровых хвостов, что-то вроде жареного конфитюра, с которым он не был знаком. На другой стороне лежала дюжина яиц, огромная пачка тостов Фэнси, залитых кленовым сиропом, жареные грибы в кляре и жареный овсяный пирог. На отдельной тарелке лежала груда пирожных, по форме напоминающих кленовые листья. Там же стояло блюдо с мягким взбитым сливочным маслом, которое ответственно подавалось сбоку, потому что, почему бы и нет?

Его собственный завтрак был гораздо скромнее.

— Надеюсь, это поможет тебе продержаться.

— Может, я и продержусь до обеда, но вряд ли.

Он шумно сглотнул. Он ничего не мог с собой поделать. То, что она сказала, нервировало его; не только то, что она сказала, но и то, как она это сказала. Он наблюдал за тем, как она осматривает свою еду, и гадал, какую часть тарелки размером с прерию она уничтожит первой. Просить помощи у родителей было правильным поступком, теперь он в этом не сомневался. Неудивительно, что земные пони так искусно выращивали еду; это просто должно было быть приспособлением для выживания, средством для того, чтобы не отказываться от огромных порций.

— Я никогда раньше не ела тосты Фэнси. Что это такое?

— Это хлеб, обмакнутый в яйца и поджаренный, — ответил он.

— О. Звучит неплохо. Но он также выглядит липким, и я беспокоюсь, как бы не испачкать лицо.

— Лицо можно почистить.

— Но липкое имеет свойство прилипать, Нат.

— Так и есть.

— Полагаю, ничего не поделаешь, — сказала она, когда она опустила морду рядом с горой картошки. А затем, без лишних слов и оговорок, голодная земная пони-кобылка принялась за еду…

Фабрика была настоящим чудом, несмотря ни на что. Консервированный кленовый сироп. Какие чудеса принесла современная эпоха. В Ванхувере и его окрестностях производилось так много сырого кленового сока, что его перевозили по железной дороге в другие места, например сюда, в Уиннипег, где он превращался в прекрасный сироп разных сортов.

Светло-янтарный, средне-янтарный и темный, насыщенный янтарный.

Это был огромный промышленный комплекс, которому самое место было бы в Ванхувере, и единственная причина, по которой он существовал здесь, в глуши, — это современный транспорт. Возможно, обычные пони не задумываются о таких вещах, но Нат задумывался. Без железных дорог такие города, как этот, едва ли бы существовали. Туризм, однако, теперь был важным фактором, поскольку Уиннипег существовал между Кантерлотом, Кристальной Империей и Якякистаном.

Здесь также находился огромный завод по розливу кленовой сельтерской воды, кленовой газировки и елового пива — поистине грандиозная промышленная крепость из кирпича, стали и стекла. Сюда поступало сырье, а выходила готовая продукция. Поезд мог проехать прямо через завод, чтобы не тратить время на погрузку и разгрузку товаров для импорта и экспорта. Благодаря этой промышленной эффективности Эквестрия стала могущественной, и ни одна другая страна в мире не могла с ней сравниться.

— Нат… У меня есть вопрос.

— Давай, задавай.

— Все то, что мы выращивали дома… поступает в такие места, как это, верно?

— Верно. — Он увидел свою ученицу в уголке зрения: она задрала голову вверх, чтобы посмотреть на дымовые трубы. — Мы все так или иначе связаны, Татер. Твой дом, Вдовий Лес, производит сырье. Эти товары отправляются в другие места. Существа, которые живут здесь, в этом месте, и в других подобных ему местах, зависят от транспортировки товаров. Железные дороги — это как кровеносные сосуды, по которым течет жизненная сила Эквестрии. Этот город существует для того, чтобы выполнять свою функцию. Если по каким-то причинам хоть одна часть великой и могучей цепи поставок будет нарушена, все участники почувствуют это.

Она прищурилась, задумалась, потопталась на месте, пнула несколько камешков на дороге и сказала:

— Кажется, я понимаю, но это очень много для осознания. Не так давно мир казался намного меньше. Был только Вдовий Лес. Мы, Соланумы, отправляли свои вещи другим Соланумам, которые жили в других местах, и все было хорошо.

Он подождал, пока она соберет свои мысли в порядок.

Она пустилась рысью прочь, и он последовал за ней. Сквозь унылые серые тучи пробивались лучи золотистого солнца, и лужи грязи заманчиво блестели в колеях дороги. Вокруг сновали пассажиры дирижабля, каждый из которых пытался по-своему справиться с неудобствами и скукой. Нат обнаружил, что ему очень нравится эта неожиданная остановка, а для его ученицы это была хорошая возможность познакомиться с окружающим миром.

— Мы спасены! — крикнул кто-то из пони. — Воздушный корабль! Наконец-то мы можем улететь!

— Наконец-то! Долго же они собирались!

Пришлось немного прищуриться, но Нат хорошо рассмотрел приближающийся дирижабль, который вызвал столько восторга. Это был не коммерческий дирижабль, а боевой корабль. Наверняка его ждало разочарование. Тем не менее, вероятно, было неплохо выяснить, что происходит. Он уже собирался окликнуть Татер Блоссом, но, как оказалось, говорить было не о чем. Она уже рысила в нужном направлении, и он последовал за ней, желая выяснить, что происходит.

Вид золотых доспехов обнадеживал и вдохновлял, хотя некоторые пони были раздражены постоянными неудобствами. Вокруг корабля, который представлял собой небольшую легкую модель, созданную для скорости, собралось довольно много публики. Рядовой Стренджвинг щеголял своей выправкой, и это было вполне заслуженно: он заслужил это право. На вызов ответил не находящийся на дежурстве гвардеец.

Что касается Ната, то он изо всех сил старался не привлекать к себе внимания.

О том, когда они смогут уехать, по-прежнему ничего не было известно, хотя они были вольны уехать по собственному желанию. Обещание, данное компанией, покрыть расходы, конечно же, будет выполнено, но для этого придется подождать, пока все будет готово. Поскольку еда и кров были предоставлены, Нат не беспокоился, по крайней мере, не слишком сильно, но он чувствовал острую необходимость вернуться домой.

— Эй ты. — Говоривший жеребец был в черных солнцезащитных очках, черном пиджаке и белой рубашке с маленьким латунным фонариком на воротнике. — Лорд Нат, верно? Из Дома Эксцентрика?

Внезапно почувствовав себя неловко, Нат заподозрил, что к нему обращается настоящий шпик:

— Да. Могу я узнать, кто вы?

— Неважно, кто я, но знайте, что я представляю Корону Эквестрии. Вы должны пройти со мной. Это не просьба.

— О, беспокойство, — выдохнул Нат. — Моя ученица пойдет со мной. Я не оставлю ее одну. Куда мы идем?

— В безопасное место, — ответил пони в черном. — Корона благодарит вас за сотрудничество. Да здравствует Ночная Леди.

Тут же все поведение Ната изменилось, и он принял жесткую, накрахмаленную позу.

— Да здравствует Ночная Леди.

Пони в черном приостановился, наклонил голову и посмотрел на Ната поверх солнцезащитных очков. Через несколько секунд он кивнул, а затем сказал:

— Пока вы у нас в гостях, вашей ученице будут предоставлены все удобства. Прошу вас, следуйте за мной. Принц Блюблад с нетерпением ждет встречи с вами.

Повсюду был холодный голый металл и открытые трубопроводы. Внутреннее убранство корабля даже не было покрашено, потому что краска была слишком тяжелой. Звездообразные коридоры напоминали промышленные утробы, а переборочные двери — судорожно сокращающиеся механические шейки матки. В этом месте не было ничего теплого или привлекательного, и Нат порадовался, что его не завербовали. Пока он терпел лишения и спал в пустой комнате над гаражом, у него были некоторые удобства в жизни. Здесь было так же мрачно, как и ужасно.

Когда Нат проходил мимо, паровая труба звякнула.

— Можно подумать, у принца в распоряжении есть яхта, — заметил Нат.

На что пони в черном ответил:

— Принц Блюблад предпочитает в таких делах утилитарную функцию. Вид боевого корабля успокаивает потрясенных горожан.

— Простите, что я противоречу вам, но я уверен, что вид корабля, готового доставить их домой, еще больше поднимет им настроение.

— О, я согласен. Но это не нам решать. Это дело частных предпринимателей.

— Хм… — Нат не был уверен, что согласен, но ничего не сказал, пока пони в черном вел его за собой.

На принце Блюбладе было что-то вроде сине-красной военной куртки, с маленькими золотыми веревочками, но без медалей, которые, как был уверен Нат, должны были там быть. Он стоял посреди комнаты, высокий, гордый, властный, и с ним были еще два пони — оба жеребенка, оба единорога. Одна из них была кобылкой — довольно болезненной кобылкой, у которой, казалось, выпадала шерсть и были желтые от желтухи глаза. Другой, жеребенок, удерживал чашку с кофе, который наверняка был военного качества. Оба они следили за каждым движением Ната.

— Я… простите меня, я ожидал совсем другого, — сказал принц Блюблад. — Приветствую вас. Я — Блюблад, как вы, я уверен, знаете, а это мои соратники на данный момент. Мисс Пайпер и мистер Никер. Вы должны простить мистеру Никеру его молчание, его недавно душили. Неприятное дело, вот что. Однако он бросает суровый взгляд.

— Приветствую вас, — ответил Нат. — Я — Нат. Это мисс Блоссом, моя ученица. Могу ли я поинтересоваться, чего вы ожидали?

— О, я не знаю. Возможно, комбинезона. Чего-то более подходящего для ремонтного пони. — Слова Блюблада были такими же холодными, как и голые металлические стены комнаты. — Как я понимаю, вы немного занимались ремонтом дирижабля.

Не успокоившись, Нат сглотнул, что вызвало гулкий звук. Он бросил жесткий взгляд в глаза Блюблада, но принц не отвернулся. Когда Нат заговорил, он сделал это самым спокойным тоном, на какой только был способен:

— Это был незапланированный ремонт. Я не действовал ни в каком официальном качестве, и, конечно, вы должны это знать. Я выбрал биологию, а не жизнь ремонтного пони.

— Может, обойдемся без игры слов? — потребовал Блюблад.

— Я обошелся без комбинезона, — ответил Нат.

— Умно. — Лесть Блюблада была искренней, и он склонил голову. — Меня послали поблагодарить вас. Сами того не осознавая, вы спасли несметное количество жизней.

— Не думаю, что на дирижабле их было так много. — Нат окинул взглядом двух жеребят, сидевших на скамейке, и услышал, как позади него зашаркала копытами Татер.

Желтушная кобылка вскочила со скамьи, на мгновение пошатнулась, восстановила равновесие, пересекла тесную комнату и встала перед Натом, устремив на него взгляд:

— Вы ошибаетесь. — Ее голос был напряженным, усталым и каким-то слабым. — Я — Пайпер Пай, из Подземного Дозора.

На борту находился агент под прикрытием. Его отправили в Ванхувер, подальше от Кантерлота. На борту есть какое-то лекарство или сыворотка, что-то, что нуждается в дальнейшей переработке. Мы опасались саботажа в Кантерлоте. Принц Блюблад, — она бросила злобный взгляд в сторону безупречно ухоженного жеребца, — …решил, что нам лучше всего будет действовать тайно, а не перевозить лекарство официально.

Помолчав, Нат проанализировал ситуацию и собрал воедино все ее составляющие. В Ванхувере было немало алхимических и фармацевтических лабораторий; от этого города несло наукой. Крушение дирижабля могло уничтожить образец, не дав ему добраться до места назначения. Коварно. Тревожно. Беспокойно. Хотя крысы не знали личности агента, возможно, они обнаружили корабль. Вероятно.

Было несложно собрать воедино те немногие кусочки головоломки, которые у него имелись.

— Принц Блюблад рассудил здраво, — сказал Нат Пайпер, и его слова заставили ее нахмуриться. — У него не было возможности знать. Похоже, что весь Кантерлот скомпрометирован. Конечно, граждане подвергались риску, но анонимная транспортировка все равно была лучшим вариантом. Образец в безопасности, не так ли? Агент не пострадал?

— Наш агент в порядке, — ответила Пайпер, явно расстроенная таким развитием событий. — Мы получили образец. Это очень особенная кровь очень особенной кобылки. Мы хотим, чтобы вы доставили ее в Министерство Чумы, Морока, Болезней и Магических Заболеваний Ванхувера. Как только вы доставите, вы получите дальнейшие инструкции.

— Хм… — Нат посмотрел на желтоглазую кобылку, которая смотрела на него снизу вверх. — Я не услышал слова пожалуйста. Или даже просьбы…

— Я не просила, — выплюнула Пайпер, и в этот момент принц Блюблад захихикал.

У кобылки были шрамы, и если бы Нат рискнул предположить, то предположил бы, что Пайпер моложе Татер Блоссом. В ее взгляде читался безумный, почти маниакальный блеск, а в глазах — боль, очень много боли. Она была слишком молода для всего этого, и он решил, что должны быть какие-то смягчающие обстоятельства.

— Что делает кобылку такой особенной? — спросил Нат. — Мне кажется, я имею право знать, если меня призывают.

— Не вашего…

— Ее зовут Кубики^[1], — сказал Блюблад, прерывая Пайпер. — Она владеет мощной магией случайности. Фортуна благоволит ко всем возможным аспектам ее существования. Если она заражается чем-то, ее врожденная удача начинает противостоять болезни. Нам нужно доставить образцы ее крови в Ванхувер.

— Хорошо. — Нат кивнул. — Я могу это сделать.

— Спасибо, — сказала Пайпер, ее тон смягчился. — Пожалуйста, простите меня. У меня был сильный стресс.

— Да. — Блюблад подался вперед и встал рядом с Пайпер. — От нее требуют слишком многого, и она изо всех сил старается справиться с этой задачей. Мистер Никер, хотя формально и является главой недавно созданного Подземного Дозора, не лучший командир. Он не лучший лидер вне боя. Мисс Пай взяла на себя обязанность сделать то, что не под силу мистеру Никеру.

— Мисс Пай, некоторые пони уважают свирепость. Других она раздражает. Некоторых невозможно подчинить. — Нат опустил голову, чтобы оказаться на уровне глаз юной мисс. — Дипломатия — это искусство, как и фехтование. Научитесь читать пони, а затем тщательно выбирайте подход к ним. Кто-нибудь из пони сказал вам, кто я или что я?

Пайпер прикусила губу, тщательно прожевала ее, а затем покачала головой.

Нат улыбнулся и с облегчением увидел, что она все еще кобылка.

— Я студент-биолог. — Он усмехнулся и пустил в ход свое обаяние.

Рядом с Пайпер захихикал принц Блюблад.

В пустынной столовой было тускло, прохладно и тесно. По крайней мере, здесь было где присесть. Круглые стальные столы с холодными, неподатливыми стальными скамьями не давали никакого комфорта, а холодный металл был довольно сильным шоком для мест не подлежащих упоминанию. В центре стола стоял кейс — непритязательный чемоданчик, в котором хранилось нечто неисчислимо ценное.

Сгорбившись над столом, Фликер потягивал кофе и время от времени издавал скрипучий кашель.

Пайпер теперь почти молчала. Она прислонилась к Фликеру, усталая, лишенная сил. Что-то подсказывало Нату, что желтушная кобылка не выспалась прошлой ночью, да и он, по правде говоря, тоже. Не спала и Татер Блоссом, а она тоже очень хотела спать. Все они сидели почти локоть к локтю, сгрудившись вокруг круглого стола, на котором лежал драгоценный груз.

Он никак не мог осмыслить все, что ему рассказали. Реальное, честное положение дел в Эквестрии. Новая чума. Болезни. Зараза — не просто болезнь, а злобная сущность, стремящаяся заразить всех здоровых существ. Подземный Дозор был еще только формирующимся подразделением, которому пока не удалось практически ничего сделать. Нат с трудом осознавал всю грандиозность ситуации.

— Наверное, мне следует упомянуть, что за вашу службу вам хорошо заплатят. — В голосе Блюблада не было ни следа культуры или утонченности, только покорная усталость. Он тоже, как и остальные в его компании, был утомлен, несомненно, выбившись из сил. Когда мы призовем вас, когда вы нам понадобитесь, с вами не будут обращаться как с простым новобранцем. Мистер Уокер, который сейчас находится в Кантерлоте, настаивает на политике справедливого вознаграждения призывников, и, как бы мне ни было неприятно это говорить, я склонен согласиться.

Нат задумался над этими словами, их значением и тем, как они относятся к нему. Оплата была приятной, но и проблематичной. Она могла способствовать развитию чувства жадности, а не долга перед нацией. Однако плата могла и удержать пони верным — хотя Нат не мог быть куплен. Поразмыслив, он так и не определился с выбором, но оценил справедливое вознаграждение. Его ученица была машиной для поедания пищи, и он хотел по возможности обеспечивать ее из собственных средств.

— Эта кровь стоит больше, чем золото. — Подняв одно копыто, усталый принц жестом указал на ящик на столе. — Мы всегда можем достать больше этой крови… но в маленьких кобылках есть немного крови, и они обычно плачут, когда их мучают. Так что эта посылка, оставшаяся в целости и сохранности, спасет нас от многих пролитых слез. Не знаю, как крысы узнали, какой корабль саботировать… Это меня немного беспокоит. В данный момент я продолжаю сомневаться в себе и думаю, не лучше ли было бы отправить посылку через пегаса-курьера.

— Это попахивает риском, — сказал Нат принцу Блюбладу. — Конечно, все это просчитанный риск. По крайней мере, с дирижаблем, полным пони, удача может быть на вашей стороне. На борту могут быть способные пони. Подлые планы могут быть сорваны.

— Действительно. — Блюблад постучал копытом о край стального стола, и его нервные глаза забегали во все стороны. — Похоже, даже кровь Кубики приносит удачу. Все получилось. В основном.

Фликер подтолкнул Пайпер один раз, потом второй и кивнул ей.

— Мистер Нат, — Пайпер постаралась быть обаятельной, учитывая ее нынешнее состояние истощения, — мы из Подземного Дозора хотели бы, чтобы вы стали нашим курьером для будущих трансферов. Ваши дорожные расходы будут полностью оплачены. Неважно, каким классом вы полетите. Оплата может быть обсуждена и согласована. Я больше не хочу оставлять это на волю случая. Моя репутация и так не очень велика, и я думаю, что вижу шанс показать свою компетентность.

— Обучение — это проблема.

— Мы постараемся ограничить трансферы до одного раза в месяц.

— Оплата поездки моей ученицы со мной обойдется недешево.

— Она будет покрыта.

— Хорошо. — Не зная, на что он идет, Нат заколебался и добавил: — Обучение для меня на первом месте. Никогда не просите меня делать трудный выбор между двумя этими вещами. Осенью у меня будет полно занятий. Я сделаю все необходимое, но не в ущерб своему будущему.

— Отлично. — Тонкие, покрытые шрамами губы Пайпер оттянулись назад от зубов. — Ваше жалование курьера будет выдано за эту поездку, и вам будут возмещены дорожные расходы. Я сама об этом позабочусь.

— Потрясающе. Спасибо. Было очень приятно иметь с вами дело.

Пайпер почти сияла, а ее желтушные глаза блестели:

— К вам будут обращаться и с другой работой. Возможно, ваши услуги понадобятся нам в Ванхувере.

— Полагаю, мне не помешает лишняя монета, — сказал он, признавая свою потребность вслух. — Если моя ученица будет рисковать вместе со мной, нужно, чтобы ей тоже платили…

Казалось, что когда Нат покинет Уиннипег, он станет другим пони. Нет, он не мог сказать, как именно он изменился и почему, — только то, что что-то в нем кардинально изменилось. Повзрослел ли он? Может, дело в том, что он начал делать карьеру? Это была не та карьера, о которой он мечтал — это уж точно, — но зарплата казалась довольно хорошей, и у него была возможность зарабатывать на жизнь этим делом.

Это все изменило.

В один миг, как переживание, перед ним открылось будущее, и он увидел всевозможные перспективы. Это было похоже на то, как если бы он открыл иллюминатор на дирижабле и обнаружил совершенно новые, ранее невидимые горизонты. Кроме того, с этими новыми горизонтами пришло осознание. Не только его собственное будущее наполнилось возможностями, но и его прозорливые переговоры открыли возможности для его ученицы. Теперь у нее была работа, назначенная Короной, а это значит, что в будущем она сможет занять государственную должность.

Он добился хороших результатов — настолько хороших, что планировал как-то вознаградить себя.

— Когда придет наш поезд? — спросила Татер Блоссом.

— В два, — ответил он.

— Я так радуюсь, что у меня есть работа, и не знаю, как себя вести.

— Будь счастлива. Празднуй.

— Может, отпразднуем за обедом? — спросила она.

— Не далее как несколько часов назад ты уничтожила на завтрак блюдо размером с прерию.

— Это было несколько часов назад. Я немного проголодалась, когда мы разговаривали на корабле. Я ничего не сказала, потому что не хотела быть грубой. Но у меня заурчало в животе, и я подумала, что все пони могут это услышать, а я старалась не шуметь, потому что шел важный разговор.

Ему стоило большого труда не закатить глаза:

— Что мне с тобой делать, Татер?

— Накормить меня, надеюсь. Правда, я чувствую себя слабой. Вроде того.

— Я даже не могу…

— Ну, я могу. — Она сделала паузу, некоторое время оглядывалась по сторонам, а затем негромко сказала: — Мне нужно сходить в туалет. В духовке пекутся брауни. Когда они выйдут, я буду чувствовать себя еще более опустошенной. Мы можем пойти пообедать?

— Да, — вздохнул он, смирившись со своей участью, — можем. И сделаем это. Боюсь, что у меня больше никогда не будет желания есть брауни.

Она хихикнула, потому что почему бы и нет? Нат наблюдал за тем, как ее переполняет юношеское веселье, и позволил своим чувствам к ней разлиться по всему его существу. Потато Блоссом была поистине восхитительным созданием, и он был рад, что знаком с ней. Он поступил бы с ней правильно, ведь он дал слово. На мгновение он подумал о Гикори и подумал, как поживает отец Татер.

— Пойдем, Татер. Пойдем пообедаем…

¹↑ Великая Эквестрийская Авантюра

22. О чем мы скучаем, пока нас нет дома

Окна превратились из сухих в мокрые, когда поезд столкнулся со стеной дождя. Нат поднял глаза от книги и с облегчением услышал успокаивающее журчание дождя, который постоянно идет в Ванхувере. Его глаза были напряжены, зрение расплывалось, а лицо болело от чтения. Прищуривание, чтобы удержать монокль на месте, не слишком подходило для марафонских сессий чтения, а дальнозоркость не способствовала учебе. Возможно, настало время прислушаться к совету отца и приобрести подходящие очки. Подумав об этом, он нахмурился: ему не хотелось лишаться того, что он считал своим преимуществом, ведь дальнозоркость была благом.

Жизнь круто изменилась. Он убил двух неживых мерзостей. А может, и трех? Да, трех. Все было непросто, и книга, которую он читал, это подтверждала. Живые крысы были тенерожденными, умбральными существами, смертными из плоти и крови. Тени и негативная энергия объединялись каким-то странным, неизвестным способом, образуя живую плоть. Это само по себе внушало опасения, вызывало тревогу, но, конечно, становилось только хуже.

Эти крысы жили, чтобы умереть.

Смерть придавала им силы. После смерти душа крысы отправлялась в неизвестное место, в какую-то другую плоскость бытия. По крайней мере, на какое-то время. Своего рода внеплоскостная комната ожидания. Эти души перепрыгивали в вампирическое тело, как только оно становилось доступным. Что, по правде говоря, было гораздо хуже, чем кажется, потому что эти души несли с собой знания и навыки, полученные при жизни. Убийство крыс-вампиров просто отправляло души обратно в тот внеплоскостной зал ожидания, откуда они пришли — за исключением крыс, убитых Фликером Никером. По всей видимости, Фликер Никер обладал неким необычным способом вызывать гибель души, и так уж получилось, что это было видимое, наблюдаемое явление, которое было поистине захватывающим зрелищем.

По неизвестным причинам жеребенок, известный как Фликер Никер, был жнецом крыс.

— Приятно быть дома.

Нат, более чем удивленный, дал этим словам осмыслиться, прежде чем ответить:

— Так значит, Ванхувер теперь для тебя дом? Ты провела здесь так мало времени.

— Чувствую себя как дома, значит, так оно и есть. — Татер Блоссом заерзала на своем сиденье, посмотрела в окно, и в ее глазах отразились струйки дождя, гонимые ветром по стеклу. — Теперь ты заставил меня задуматься. Почему это место кажется мне домом?

Поразмыслив несколько секунд, Нат пришел к выводу, что у него нет ответа. Он закрыл книгу, которую дал ему принц Блюблад, и попытался осмыслить происходящее. Но вещей было слишком много, и он был ошеломлен тем, насколько сложной стала его жизнь. Одна поездка в Вдовий Лес повергла его жизнь в полный беспорядок. Хаос. Теперь у него есть ученица. Его возвращение в Кантерлот изменило все. И вот теперь, направляясь домой, он оказался в положении, в котором, как он поклялся, никогда не окажется.

Хотя он и не был теперь членом гвардии, но был достаточно близок к этому, чтобы чувствовать себя неловко. У него не было желания быть солдатом, но теперь он был неофициальным членом Подземного Дозора. Не солдатом, а курьером. Агент. В некотором роде. Он специально избегал становиться агентом, а теперь оказался на грани агентурности — или, может быть, он отрицал, что уже стал агентом. Шпик. Хотя ему было приятно говорить себе, что он всего лишь курьер, посыльный, ни одно из его рассуждений не казалось честным, и было трудно убедить себя в правдивости собственных утверждений. Он не был ни почтовым пони, ни посыльным какой-нибудь службы доставки. Он был курьером благодаря своим уникальным талантам и навыкам.

Скоро у него будет жетон.

Жизнь преподносила неожиданные повороты.

— Думаю, больше всего я скучала по миссис Олеандр.

— Правда, Татер?

— Да, это так, Нат. В ней есть что-то такое, что мне нравится. Она похожа на тебя, Нат. Но другая, я думаю. Я хочу быть такой же, как она. Хочу добиться чего-то в своей жизни. Подняться над своим скромным происхождением. Она… она… она вдохновляет меня, я думаю, это правильное слово. Если она смогла это сделать, то и я смогу.

— Думаю, миссис Олеандр была бы тронута, услышав от тебя такие слова, Татер. Когда у тебя будет возможность, поговори с ней. Скажи ей об этом. Думаю, это поможет наладить отношения.

— Я хочу, чтобы нас связывали узы, — ответила задумчивая земная кобылка.

Он кивнул: узы — это идеальный вариант, хотя на уме у него была совсем другая пони.

Дымовые трубы, словно зловещие призрачные пальцы, поднимались из тяжелого тумана, который низко прилипал к земле, скрывая заводы от глаз. Так много дымовых труб разной конфигурации. У жителей районов и округов были названия для всех них, точно так же, как для горных вершин или выдающихся достопримечательностей. Как и фабрики, трущобы, лачуги и мукомольни тоже были погребены под туманом, оставив лишь лес дымящихся труб, возвышавшихся над вечнозелеными и лиственными деревьями.

Они спускались с хребта и скоро тоже сгинут в тумане, скрывающем столько грехов. Нат молчал, размышляя. Эквестрии угрожала страшная опасность изнутри, даже когда мир погрузился в состояние войны. У него не было желания быть солдатом, не было чувства призвания. Когда представилась возможность, он не стал вступать в ряды агентов С.Л.Р.М.Э. Хотя мог сделать это в любой момент. Не то чтобы он этого хотел.

Сейчас он оказался в неловком положении, потому что ему нравилась одна меткая фраза, настоящее меткое выражение. И все же она относилась к нему — возможно, даже больше, чем к другим. Зло процветало, пока он играл в биолога. Принцесса Луна с такой любовью создала его, отточила его навыки; она создала идеальный клинок. Но он так и остался в ножнах. Она называла его успешным, а Секундуса — неудачником, но именно Секундус отправился решать многочисленные мировые проблемы, а Нат остался в ножнах.

Если бы он не вмешался в кризис на дирижабле, тот бы не только разбился, но и пропали бы ценные образцы, которые он перевозил. Как это могло навредить миру? Дело было не в том, что это была одна мелочь, некое продолжительное изолированное действие. Это была рябь, так много ряби, так много судеб, переплетенных, связанных, сплетенных необъяснимыми, неожиданными способами.

И все, что требовалось для торжества зла, — это ничего не делать.

Впервые Нат всерьез задумался о том, чтобы пересмотреть свою позицию.

Он испытывал острую неприязнь к знати Кантерлота по разным причинам, а повзрослев, обнаружил, что многие из этих причин относятся и к нему самому. Это вызывало у него много беспокойства и тревожных мыслей. Глядя в окно и размышляя, он подумал о Фиддле Риддле. Еще один благородный бездельник. Изгнанник из Кантерлота. Вместе они могли бы устроить гораздо больший хаос, чем каждый из них в одиночку.

Ввязаться в это дело означало взять на себя обязательства, а это было трудно сделать по целому ряду причин. Взять на себя обязательства иногда означало пожертвовать своими собственными планами. Нат стал тем, кем он был, благодаря своим планам. Его безумству, безумным планам. Они открывали перед ним двери. Привлекали к нему внимание. Его эксцентричный план посетить Галлопагосские острова служил способом привлечь к себе внимание, выделиться из стада конформистов. Это была высшая форма рекламы и главное средство, которое Нат использовал, чтобы выделиться, не прибегая к своему дворянскому статусу.

И вот теперь, когда поезд погрузился в туман, он почувствовал, что его планы рушатся.

Стеклянный потолок вокзала защищал собравшихся под ним от стремительного летнего ливня. Дождь был почти теплым, с юга дул горячий ветер. Раскаты грома и молнии освещали туман, делая его ослепительно-белым. Видимости почти не было, и с того места, где он стоял, Нат не мог разглядеть дальний конец железнодорожной станции, где стоял локомотив.

Казалось, что в любой момент небо может взорваться и разлететься на куски, даже если сердце бури все еще находится на юге. Нат развернул Сьюзен, на мгновение огляделся вокруг и не мог не заметить, как мало путешественников прибыло на этом поезде. Сверху, сквозь стеклянную крышу, виднелись потоки и ленточки дождя, разгоняемые сильным, неумолимым ветром. Таким было лето в Ванхувере; когда жаркие ветры дули вверх вдоль побережья и сталкивались с арктическими течениями с севера, погода превращалась в сущий кошмар метеорологической ярости.

— Не могу дождаться, когда окажусь дома, — сказала Татер, ее слова заглушала какофония шторма.

— Сначала мы выполним поручение, — напомнил ей Нат. — Скажи… ты не хочешь надеть свой дождевик?

— Я оставлю его на случай, когда станет прохладно. — Она огляделась, посмотрела вверх, а затем вернула свое внимание к Нату. — Здесь тепло, Нат. Как-то странно тепло. Этот ветер похож на жар, исходящий из открытой печи.

— В Ванхувере несколько недель летом дуют сильные горячие ветры. Это ужасно портит погоду. Как только они утихнут, осень начнется всерьез. Затем наступит долгая белая зима. Возможно, это удивит, но мы находимся на той же широте, что и Уиннипег. Но там — тундра, а здесь — дождевые леса умеренного пояса.

— Хм. Интересно. Некоторые называют этот город Винтерпег, и, согласно памятнику, на основании которого я читала, там произошла одна из самых страшных битв с виндиго. Пони спасли карибу, и с тех пор мы дружим. Некоторые болота вокруг города по сей день заморожены магией, и там растут волшебные алхимические штуки, которых больше нигде не найти.

Он кивнул:

— Я впечатлен. Хорошая работа.

— Спасибо. — Она покраснела, немного пошатнулась, а потом топнула передним правым копытом. — Вот черт. У меня мурашки.

И снова его почти одолела симпатия к ней. Это было как… иметь младшую сестру. А может, и нет. У него никогда не было сестры, так что он мог знать? Под, конечно, не была похожа на сестру — она должна была стать его суженой, и это было установлено в раннем возрасте, — поэтому Нат не совсем понимал, что такое иметь брата или сестру. Но он представлял себе, что все будет примерно так же, как сейчас. Много мурашек, как ловко выразилась Татер. Словно маленькие паучки, танцующие чечетку, исполняют песню и танцуют по позвоночнику.

— Готова идти? — спросил он.

— Конечно, — ответила она.

— Тогда пошли. Я смогу без проблем найти место назначения.

Министерский Ряд был плохой имитацией Кантерлота. Каменные башни. Доминирующие городские крепости, в которых размещались бюрократические бункеры. Вычурные каменные колонны были обычным явлением и украшали все, включая здания, которые в них не нуждались. Все это было показной демонстрацией богатства правительства и памятником власти кошелька. Хотя некоторые, а может быть, и большинство пони находили эти сооружения впечатляющими и внушающими благоговение, Нат считал их просто безвкусными. Это были монолиты неэффективности, и Нат не мог не задаться вопросом, во сколько обходится их отопление зимой.

Констебли здесь были в изобилии, ходили парами. На них была бледно-голубая форма, а не темно-синяя, как можно было предположить. Как выяснилось, темно-синий цвет считался унылым и скучным, поэтому форма констеблей была яркого цвета голубого яйца малиновки, который показался Нату совершенно отвратительным. Он гадал, что скажет принцесса Луна по поводу отказа от темного, величественного оттенка полуночного синего, и представлял, что, что бы она ни сказала, ничего приятного в этом не будет. Униформа должна была быть проявлением власти, а в голубом цвете яйца малиновки не было ничего властного.

Они шли под защитными козырьками и навесами, ни разу не выходя на мокрую землю. Но даже несмотря на осторожность, они все равно были немного сырыми, потому что в Ванхувере все было мокрым. Так уж повелось. Нат вынужден был остановиться, потому что Татер Блоссом настойчиво тянула резину у Министерства Природных Ресурсов и Эксплуатационного Приложения. Неплохое название. Хоть какая-то честность и правда в правительстве. Целое бюро пони, чья работа заключалась в том, чтобы найти способ наиболее эффективно использовать имеющиеся природные ресурсы.

— Оно огромное. Как… замок.

— Очень бедный замок, — пробормотал он про себя.

Земная пони не сдвинулась с места, продолжая смотреть вверх. Она посмотрела налево, потом направо, потом снова налево и еще раз направо. Поскольку она стояла под навесом, у нее было время вытряхнуть немного воды из хвоста и размять мокрые копыта. Поскольку Татер Блоссом не желала отступать, Нат смирился и позволил ей продолжать тянуть резину, но при этом не забывал про их посылку.

Тут к ним подошла ясноглазый, нетерпеливый пони, что вызвало у Ната некоторое беспокойство.

— Скажите, вам нужна работа? — Пухлый бюрократ остановился, покачиваясь, улыбнулся и помахал одним вытянутым крылом. — В отличие от других городов Эквестрии, Ванхувер — единственный город с запатентованным Обещанием процветания. Независимо от ваших навыков, город сможет найти вам работу. — Улыбка стала более чем принужденной. — Даже если ваша работа заключается в том, чтобы рассказывать другим, что для них можно найти работу, и обещать выгодную карьеру.

Нат предпочел вежливый такт раздраженному сарказму и сказал:

— Нет, спасибо, добрый сэр. В данный момент мы оба имеем доходную работу.

Татер Блоссом повернул голову:

— Что это за Обещание процветания?

— Ванхувер — первый город, давший такое обещание. Мы даже запатентовали его! — Пегас сложил крыло на боку, его улыбка исчезла, и он стал очень серьезным. — Даже если я сейчас немного недоволен своей работой, приятно, что она есть. Мы живем в эпоху проблем и социальных потрясений. Рабочих мест не хватает даже в то время, когда промышленность переживает бум. Ванхувер надеется установить прогрессивный стандарт для других городов.

— Конечно, это не имеет ничего общего с тем, чтобы оставить рабочих в кабале у города, — заметил Нат.

В лице пухлого пегаса ничего не изменилось, кроме его глаз. Ни на одном из его черт не было заметно никаких внешних признаков реакции. Нат изучал его, наблюдал за ним и применял свое образование на практике. Напряжение в воздухе было гуще, чем туман, окутавший город. Почему молчание? Отсутствие реакции? Причин было множество, но ни одна из них, похоже, не могла быть раскрыта. Для Ната это было напоминанием о том, что мир сломан; он был сломан, а Королевские Сестры Пони имели очень мало власти в Ванхувере, как и в других городах. Их власть находилась в центральной части Эквестрии, в то время как побережье стояло особняком.

Ванхувер сверг своих дворян… и за что?

Ради этого?

Корпоративные бароны-грабители?

Год, проведенный вдали от Кантерлота, многому научил Ната; он узнал много такого, чего не хотел знать. Он представлял себе корпоративную Эквестрию, где влияние Сестер сократилось до самого Кантерхорна, а корпоративные дворяне правили крестьянами, находящимися в рабстве. Мистер Маринер потерпел неудачу, но он показал, что можно сделать. Несомненно, за ним последуют другие. С каждой попыткой открывался путь вперед.

Если только кто-нибудь из пони что-нибудь не предпримет.

Но что?

И кто?

Он подумал о словах матери — обо всем этом — и пережил неприятный момент. Он изучал грустноглазого пегаса, который смотрел в ответ, а Татер Блоссом, казалось, о чем-то задумался. Никто из пони ничего не предпринимал, потому что никто не хотел вмешиваться — кроме тех, кто желал выгоды для себя, тех, кто хотел использовать систему в своих интересах. Нат и сам не хотел вмешиваться, а значит, ничего не изменится.

— Нам действительно пора идти, — сказал Нат. — Нас ждет своя работа. Приятного дня вам, сэр.

В дальнем конце Министерского Ряда, на самом краю Клиффсайда, Нат нашел то место, которое ему было нужно. На фасаде висела вырезанная из дерева табличка с изображением дохлой крысы. По ней было видно, что она мертва: она лежала на спине, задрав все лапки, и каждый глаз был похож на большой черный крест. Чуть ниже на стене висела более новая латунная табличка с надписью — Министерство Чумы, Морока, Болезней и Магических Заболеваний.

Этому зданию не хватало претенциозности, как остальным на этой улице. Оно было приземистым, скорее даже квадратным, с несколько закругленными углами — несомненно, для того, чтобы максимально увеличить внутреннее пространство. Больших окон не было, только узкие щели. Входная дверь была простой, но напоминала крепость — массивная плита из дерева и стали. Это место было построено не для показухи, а для того, чтобы пережить крушение цивилизации, если оно произойдет.

— Никакого праздношатания, — произнес бесстрастный голос.

— Я здесь с доставкой, — ответил Нат, надеясь, что кто-то или что-то может его услышать.

— Одну минуту.

Во входной двери что-то тяжело стукнуло и лязгнуло, как будто массивные невидимые замки сдвинулись и задвинулись. Нат услышал лязг, затем трещотку, за которой последовала серия щелчков, как будто открывали дверь банковского хранилища. Это был пугающий звук, и Татер Блоссом пристроилась позади него. Входная дверь не открылась, нет, не сразу. Она выскользнула из рамы, показав, что ее толщина составляет не менее шестидесяти сантиметров, а затем начала бесшумно открываться на идеально смазанных внутренних петлях.

Внутри дверного проема стояли два автопулемета, установленные на турелях, и не было никаких признаков дружелюбного приветствия. Нат огляделся, не зная, что делать и как реагировать: никогда раньше на него не направляли два автопулемета, установленных в турелях. Древние реликвии военного времени блестели от свежего масла и струек пара, вырывавшихся из приводивших их в движение двигателей. Он знал о таких штуках, но видеть их вблизи все равно было благоговейно. Кривошипные пушки, приводимые в движение паром, могли извергать тучи безжалостного металла с поистине невероятной скоростью.

— Входите, — сказал бесплотный голос, — мы вас ждали.

В коридоре были отверстия вдоль стен и решетки в потолке, через которые можно было высыпать всевозможные неприятные сюрпризы. На полу имелись желоба для удобства уборки, и Нат знал, что все, что осталось от незваных гостей, можно просто смыть в канализацию. Вторая стальная дверь начала открываться, когда дверь за ним стала закрываться.

У Ната возникло ощущение, что это место — святилище параноиков.

За дверью виднелся земной пони. Старый, хотя и не древний, жеребец ждал с легкой грацией. У него не хватало глаза, а половина морды была закрыта стальной пластиной, которая даже прикрывала место, где должно было находиться левое ухо. Это могло бы напугать, если бы не тот факт, что жеребец был невысокого роста: может быть, две трети от роста обычного взрослого. По мнению Ната, это придавало ему особую опасность, ведь маленьким пони было что доказывать.

— Меня зовут Пистон. Не доктор Пистон, не профессор Пистон, а просто Пистон. Обычно я не занимаюсь приветствиями, но у нас не хватает персонала. Не делайте резких нелепых движений, иначе вы превратитесь в облако красного тумана, а нашим ученикам придется выполнять еще одну ужасную работу по уборке. Следуйте за мной. Медленно.

Если Татер Блоссом и была напугана, то сейчас она этого не показала. А может, и показала. Она высоко подняла голову, приняв ту же позу, что и в тот день, когда они вместе покинули Вдовий Лес. Осторожно, медленно и уверенно Нат двинулся вперед, сохраняя спокойствие. Конечно, для подобной безопасности есть причина, а хорошая зарплата делала все это вполне терпимым.

За стальной дверью его ждали мрачные каменные стены, и это место больше напоминало больницу, чем правительственный офис. Резкий привкус дезинфицирующего средства щекотал нос Ната и заставлял его глаза слезиться. Он чувствовал на себе пристальные взгляды, и все его органы чувств подсказывали ему, что он находится в смертельной опасности. Однако разум подсказывал ему, что это место необходимо. Чума может уничтожить большую часть цивилизации, но это место выстоит. Пони выстоят. В каком-то смысле это успокаивало.

— Добро пожаловать в Северное Подлунное Океанское Береговое Подразделение, — сказал Пистон, ведя его за собой. — Странное название, но я не имею к нему никакого отношения. Раньше мы были Гильдией Крысоловов, а теперь стали министерством с названием, которое слишком длинно, чтобы его произносить. Простите нас за холодный прием; раньше мы были гораздо дружелюбнее, но большая часть наших рядов недавно погибла в стычках по всей Эквестрии. Больше всего досталось нашим братьям и сестрам в Мэнхэттене, хотя Кантерлот тоже пострадал.

Земной пони прошел через открытую дверь, а затем продолжил:

— Мы больше всего похожи на исследовательскую лабораторию. Ванхувер всегда был городом сумасбродов, вольнодумцев, безумцев, сумасшедших и радикальных интеллектуалов. Они говорили, что мы сумасшедшие. Параноики. Что мы слишком много употребляем демонических нервных бобов. Но когда в тот роковой день за нами пришли крысы, мы были готовы. Я потерял глаз и часть лица. Мы выжили лучше всех остальных гильдий, и теперь наш статус исследовательского центра важен как никогда.

Нат прошел за Пистоном в дверь и оказался в каменной комнате, лишенной всех удобств, кроме скамьи и стола из нержавеющей стали. Пистон отошел в угол, повернулся и остался стоять на месте. Нат услышал, как за ним закрылась дверь, а затем щелкнули многочисленные замки. Он почувствовал, как Татер Блоссом прижалась к его боку; она была влажной от дождя и дрожала, хотя он подозревал, что это не из-за холода, а из-за клинической прохлады, витавшей в воздухе. В дальнем конце комнаты, рядом с тем местом, где стоял Пистон, находилась узкая стальная дверь.

— Те пушки у двери, — Нат стоял неподвижно, как статуя, — что-то подсказывает мне, что они не будут исключительно эффективны в борьбе с крысами.

В ответ Пистон фыркнул и сказал:

— Огнеметы — для крыс. А автопушки — для агентов Грогара, если они заглянут к нам на чай без предупреждения. У нас такое тоже случалось, вскоре после того, как крысы не справились с нами. — Низкорослый, крепкий земной пони обратил свой единственный прищуренный глаз на Ната и, казалось, изучал его. — Как я понял, ты сразил нескольких вампов в бою.

— Нет, — ответил Нат.

— Я не ослышался? — спросил Пистон.

— Я устроил им засаду. Боя не было. Слишком рискованно.

— Верно. — Пистон растянул это слово на несколько долгих секунд. — Убийца. Ты не участвуешь в честных боях. Доктору Трипперу ты очень не понравишься. Он считает убийц презренными ничтожествами.

— Я не убийца…

Это вызвало буйный смех Пистона, и Нат расстроился, хотя внешне никак не проявил этого. Он сохранял спокойствие, отчасти благодаря своей природной сдержанности, а также потому, что зарплата того стоила. Такова была плата за профессиональную работу с его талантом и репутацией; пони должны были строить предположения.

— Я не такой, — сказал Нат, повторяя для себя. — Это проблема, в которой нужно разобраться. Я никогда не выбирал такую жизнь. Когда пришло время, я от нее отказался. Я избегал этой карьеры из-за ее негативной коннотации.

На все это Пистон только сильнее рассмеялся — каким-то хриплым, сиплым, сердечным смехом.

Нат поставил оба чемодана и кейс на стол из нержавеющей стали, пока Пистон смеялся. Его магия немного устала от такого количества вещей, и через мгновение он положил и Сьюзен. Быстрая проверка Татер Блоссом показала, что она нервничает, и он задумался, как долго им придется ждать в этой крошечной камере.

— По-моему, с твоей стороны не очень-то любезно смеяться, — сказала Татер Блоссом сквозь оскаленные зубы.

Пистон резко прекратил смеяться, причем сделал это так, что Нат стало не по себе.

На короткой, крепкой морде земного пони трудно было что-то разобрать, потому что большую половину ее составляла стальная пластина. Но в другой половине было что-то почти… уважение? Удивление? Это могло быть чем угодно. После нескольких напряженных секунд Пистон кивнул.

— Вот видишь, я прижал тебя к стене как увядающую фиалку, — сказал Пистон Татер Блоссом. — Просто еще одна мягкотелая пони, которая не выдержит кризиса. Но ты проявила неожиданное мужество. Еще предстоит выяснить, подходит ли тебе эта работа. Пока что я воздержусь от суждений.

— Ты не должен судить других, — огрызнулась Татер Блоссом.

— Это моя работа — судить других. — Пистон продолжал говорить тихим и мягким голосом. — Когда я сужу других, это часто вопрос жизни и смерти. Принц Блюблад потребовал моего мнения о тебе. Он хотел узнать, как ты справишься с давлением. Не поймите меня превратно, мисс, но вы себя не проявили. Вы здесь только потому, что являетесь ученицей Ната, и было бы невежливо заставлять вас ждать снаружи.

— Примите мою благодарность. — Нат слегка склонил голову, надеясь сгладить ситуацию.

— О, тебя тоже проверяют. Убийцы не отличаются стабильностью и надежностью. Они не командные игроки.

Слова Пистона заставили Ната вспомнить о Секундусе, который любил насилие.

— Еще хуже то, что ты молод, — добавил Пистон. — Неиспытанный. Никто из нас не знает, насколько ты дисциплинирован, потому что тебя не воспитывали в наших стенах, по нашим стандартам, как приверженца нашего пути. Принц Блюблад замолвил за тебя словечко перед принцессой Луной… но, насколько я понимаю, их общее слово ничего не значит. Даже при нашей поредевшей численности я скорее доверюсь тому, кого знаю, чем постороннему пони, за которого замолвили словечко.

Земной пони пожал плечами:

— При всем при том ты все еще пользуешься моим уважением. Убить вампов не так-то просто. Мне все равно, как ты это сделал, называешь ли ты это засадой, или как ты можешь отнестись к этому в своей непринужденной манере. Возможно, это была удача. Может, обстоятельства. Может, ты обладаешь какой-то магией убийства, как Фликер Никер. А может, ты действительно застал их врасплох, и в следующий раз они смогут носить твои кишки вместо подвязок. Все это не имеет значения. А вот то, что ты их убил… это важно. Я достаточно прагматичен, чтобы оценить это.

Нат ничего не ответил.

— Нат — хороший пони, — сказала Татер Блоссом Пистону. — Он спас меня из дома. Все могло закончиться насилием, но не закончилось. Мне казалось, что все может обернуться к худшему. Я, может, и не знаю, что делать, но я знаю, что доверю Нату свою жизнь, потому что я видела, как он уважает жизнь. Мы — нечто большее, чем нас воспитывали.

— Принято к сведению. — Ответ Пистона выглядел искренним, даже дружелюбным.

— И я разозлилась только потому, что не почувствовала никакого уважения.

— Также принято к сведению.

— И если кто-то еще будет вести себя как грязный чурбан, он тоже получит от меня по ушам. Нат не из тех, кто много говорит или сопротивляется. Он тихий тип. Терпеливый. Хороший. Добрый. Но это не значит, что на него можно наехать. Я — болтливый тип, и всю свою жизнь получала за это. Но это меня пока не останавливало.

Единственное уцелевшее ухо Пистона напряглось, когда он кивнул.

Хотя он ничего не сказал, по крайней мере сейчас, Нат чувствовал огромную гордость за свою ученицу и знал, что позже ему придется сделать для нее что-то особенное, чтобы выразить свою признательность. Его поразило, что одна и та же пони, которая может испытывать приступы тревоги, может быть совершенно бесстрашной. Некоторые вещи не имели смысла, да и не должны были иметь. Жизнь была полна загадок, которыми можно было наслаждаться.

— Доктор Хонклбриф примет вас, — сказал бесплотный голос. — Пожалуйста, пройдите в дверь и не делайте резких движений. Доктор Хонклбриф очень нервный и легко пугается. Спасибо.

Пройдя несколько клаустрофобных коридоров, заполненных всевозможными механизированными устройствами для убийства, Нат оказался в уютной лаборатории с выделенным рабочим местом. Странным образом он чувствовал себя как дома, потому что это было почти то же самое, что и на рабочем месте его матери. Здесь был алхимический стол, различные машины, такие как автоклавы и центрифуги всех марок, моделей, размеров и назначений, а также другие более фантастические вещи, которые он не смог распознать.

Посреди всего этого стоял трехногий пони с очень любопытной особенностью: у него был утиный нос. Его трудно было не заметить, а еще труднее игнорировать. Ярко-оранжево-желтый нос занимал почти всю морду пони, и не засмотреться на него было практически невозможно. Но прекрасные манеры Ната взяли верх — хотя Татер Блоссом потерпела полное фиаско — и он принял непринужденную позу рядом с любопытным трехногим утконосым пони.

— Это, — начал Пистон совершенно спокойно, — доктор Хонклбриф Дроппамапанц.

Сзади Ната раздалось фырканье, и он забеспокоился, что Татер Блоссом может не выдержать.

— Меня зовут Джерман, — сказал утконосый доктор.

— Доктор Хонклбриф, это лорд Нат и его ученица, земная пони, Потато Блоссом. — Низко склонив свою покрытую стальными пластинами голову, Пистон добавил: — Я пойду. Если что-то понадобится, зовите. — И без лишних слов земной пони тут же удалился, исчезнув через укрепленную стальную дверь.

Нат услышал фырканье своей ученицы, и когда он повернул голову, чтобы посмотреть на нее, она отпрянула. Он наклонился, она попятилась, но, сколько бы он ни смотрел, из ее уст вырывалось фырканье, к которому добавилось крошечное хихиканье. Она старалась, но явно недостаточно.

— Вы должны простить меня за это, — сказал Хонклбриф. — Я экспериментировал с жевательной резинкой как средством доставки лекарств. Возникли побочные эффекты. Этот нос был совершенно неожиданным.

— Ну, не знаю, — добродушно ответил Нат, — когда я иду к доктору, я ожидаю счет.

Хихиканье Татер Блоссом сразу же прекратилось и сменилось угрюмым молчанием. Доктор Хонклбриф переместил свой вес, его глаза закатились, а затем он покачал головой из стороны в сторону. Довольный собой, Нат позволил себе как вежливую ухмылку, так и благоразумное хихиканье. Тем временем трехногий земной пони взял неказистый чемоданчик, который держал Нат.

— Прошлой зимой, — начал доктор Хонклбриф, — на берега Эквестрии пришла новая чума. Чума, не похожая ни на одну другую. Yersinia pestis^[1] — наш старый враг и один из немногих организмов, которые принцесса Селестия по-настоящему ненавидит. Этот новый штамм прибыл к нам из Виндии, как нам кажется, хотя мы можем и ошибаться. Мы знаем, что корабль прибыл из Виндии. К тому времени, как он прибыл к нам, большинство умирало или уже было мертво.

Но было два особых выживших, и оба неплохо себя чувствовали. На чем я остановился? Ах да… точно. Этот новый штамм старого врага не просто атакует лимфатические узлы, нет. Этот новый штамм Yersinia pestis атакует непосредственно тауматургическую систему и быстро мутирует, превращаясь в совершенно новые штаммы с магическими свойствами. Это самая ужасная вещь, которую мы когда-либо видели, и сама принцесса Селестия заявила, что это может стать чумой, которая уничтожит пони, какими мы их знаем.

— К счастью, те двое выживших были подвержены воздействию новой чумы. Кубики и Домино обладают мощной магией удачи. По отдельности, как мы выяснили, они не так сильны, но вместе они практически искривляют реальность. Особенно Кубики. Именно ее кровь мы используем для синтеза новых лекарств, пока новая чума мутирует. Смертей было чуть больше тысячи, что кажется ужасным, пока не осознаешь, что эта чума может стать концом нашего вида. А может, и всех видов. Докторам Нидл и Бансен выпала необыкновенная удача принять у себя Кубики и Домино. То, что вы несете с собой, — это выживание нашего вида.

Жесткая, тяжелая суровость реальности опустилась на спину Ната, и он вздрогнул, хотя его метафорический позвоночник согнулся от давления. Услышав о возможном конце своего вида, пони, как правило, приходил в некоторое смятение. Это, безусловно, привлекло его внимание, и он осознал всю важность своего драгоценного груза, как никогда раньше.

— То, что вы оказались на борту дирижабля, — счастливая случайность, — негромко сказал доктор Хонклбриф. — Хотя другим ваша профессия не нравится и они могут вам не доверять, я считаю ее идеальной. Убийцы идеально подходят для того, чтобы иметь дело с другими убийцами. Это логично. Я считаю, что вы — идеальный курьер для наших дел… хотя, признаюсь, никто со мной не согласен. Доктор Триппер имел возможность высказать несколько неприятных вещей.

Нат, выгнув бровь в интеллектуальном изяществе, размышлял над словами доктора.

— Чтобы справиться со шпионами, используются контршпионы. У разведки есть контрразведка. Чтобы справиться с армией маленьких неживых убийц, нужно использовать контр-убийц. Это даже не должно быть предметом спора, но это так. Мои взгляды давно вызывают споры. Почти так же, как и мои изобретения. Меня изгнали из Кантерлота за то, что я представлял угрозу. Однако здесь меня приняли. Со временем, Нат, тебя тоже примут здесь. Гильдия Крысоловов Ванхувера — мы не такие, как все. Все мы, все до единого, мы изгнанники. Отверженные. Отбросы. Нежелательные неприкасаемые, признанные непригодными для службы в любой другой уважаемой ветви. Не сомневайтесь, вы — один из нас.

— Я должен считать это обнадеживающим? — спросил Нат.

— Да? — Доктор наполовину пожал плечами. — Нет? — И снова наполовину пожал плечами. — Тебя нужно успокоить, жеребенок? Если да, то могу ли я предложить тебе защитное убежище, которое находится под животом твоей матери.

Именно в этот момент Нат почувствовал уважение к доктору Хонклбрифу.

— А, неожиданно. Я ожидал гнева. Возможно, разочарования. Какой-то реакции. Но ваше лицо остается пассивным. Никакой убийственной ярости. А может, именно этого мне и следовало ожидать с самого начала. Что толку от убийцы без пассивности в периоды бездействия?

— Я — меч в ножнах, — ответил Нат доктору.

Доктор Хонклбриф открыл футляр, заглянул внутрь и крякнул. Это был странный звук, но Нат не осмелился рассмеяться. А вот Татер Блоссом засмеялась, и он понял, что позже ему придется поговорить с ней о профессиональной вежливости. Внутри чемоданчика находилось немалое по объему количество свинцового щита, слой нагартованного железа и двенадцать стеклянных флаконов, покрытых слоем инея. Нат осознал всю грандиозность своей задачи и пришел к выводу, что он весьма доволен своей новой профессией — пусть даже это всего лишь работа на полставки.

— Кажется, это много крови, — заметила Татер Блоссом.

— Это, действительно, много крови, — ответил доктор Хонклбриф. — Из такой маленькой кобылки можно взять только такое количество крови. Поэтому она так ценна. Мы не должны убивать гусыню, несущую нам золотые яйца. — Он вынул кровь, закрыл футляр и стал убирать ее в холодильную установку из нержавеющей стали. — Традиционно при создании антител и вакцин мы выращиваем культуры в лаборатории. Достаточно небольшого количества крови, чтобы начать синтез и создать новые лекарства. Но с этой драгоценной кровью дело обстоит иначе. Наши усилия по синтезу не дают никаких магических эффектов, а значит, мы должны продолжать черпать из источника.

В голове у Ната все встало на свои места, и он понял, почему кровь так ценна. Теперь все стало понятно. Забор крови должен продолжаться, чтобы можно было изучать и находить новые способы лечения. Но источник крови оставался в Кантерлоте… и это не давало Нату покоя. Можно ли уберечь Кубики в городе, который представлял наибольшую опасность для ее существования? Он не знал достаточно о ситуации, чтобы ответить.

— Я должен подчеркнуть важность вашей работы, — сказал доктор Хонклбриф, повернувшись лицом к Нату. — Неудача потенциально означает смерть для других или огромные страдания. Пока новая чума продолжает распространяться, мы продолжаем противостоять ей. Пока что она остается лишь помехой для нашего существования. Если бы эта поставка не дошла до нас, мы могли бы отстать. Мы не смогли бы синтезировать новые лекарства, чтобы справиться с новыми штаммами, которые появляются так быстро. В прошлом принцесса Луна сама прилетала к нам из-за некоторых дел, но вы, конечно, должны понимать, что она очень занятая пони. На нее нельзя положиться как на курьера.

— Я понимаю. — Нат кивнул, надеясь, что ему удастся завоевать расположение того, кого он считал своим начальником.

— Мы — Гильдия Принцессы Луны, — сказал доктор, его слова прозвучали почти заговорщическим шепотом. — Она благоволит к нам. Мы — отверженные, которых она собрала. Нежеланные. Отверженные и брошенные. Принцесса Луна следит за тем, чтобы мы получали свою долю финансирования. Она наш покровитель. Принцесса Луна поощряет наши идеи… и наши… как бы это сказать… сомнительные методы исследования. Никто не может сказать о нас ничего хорошего. Нас боятся, потому что нас не понимают. Принцесса Луна это понимает… уважает. Я считаю, что если вы здесь, то это потому, что она хочет, чтобы вы были здесь.

Эти слова обрушились на уши Ната с почти физической силой.

— Тебя изгнали из Кантерлота? — Татер Блоссом зацокала копытами по каменной плитке пола, когда она встала рядом с Натом. — Могу я узнать, почему? Я не хочу показаться грубой. Я тоже изгнанница. Меня сторонились и отправили подальше от дома.

Утконосый доктор на мгновение замер, и в его глазах появилась искренняя жалость:

— Мои извинения, мисс. Пони часто отвергают странное и необычное. То, чего они не понимают. Мои изобретения были сочтены слишком опасными. Я создал оружие… ужасное оружие. Поистине ужасное оружие… Мои намерения были благими. Я хотел остановить конфликт. Предотвратить его до того, как он случится. Но оружие, которое я создал… ну… Трехногий единорог вздохнул.

— Все получилось не так, как я планировал. Мои методы исследования не одобрялись. Не имело значения, что я получал результаты и что исследования в области медицины спасали жизни. Из-за этого, а также из-за множества других факторов, меня заклеймили как угрозу. Гильдия Кантерлота выдала мне уволнительную. Мне было велено уехать. Принцесса Селестия предложила мне отсрочку — это было еще до возвращения Луны, — и, как многие, я оказался здесь. Здесь я обрел братство. И сестринство, полагаю, тоже. Мы все попали сюда благодаря провидению.

— Вы говорите об этом как о каком-то божественном замысле, — заметил Нат.

— Так и есть, — ответил доктор Хонклбриф, ни секунды не колеблясь. — Мы не похожи на другие гильдии. Со временем вы это поймете. Мы — братья и сестры. Здесь, в изоляции, мы нашли свой собственный путь. Вот почему я знаю, что ты будешь принят… со временем. Это наше святилище. Наше пристанище. Наука и служение — наша вера. Наш священный порядок. Наш божественный мандат. Недавно мы пережили то, что должно было стать концом нашего ордена. Я потерял ногу. Мы все что-то потеряли. Как мы выжили? Все пони здесь скажут вам одно и то же. Мы верим в то, что делаем.

— Я и сама мучилась с вопросами веры. — В голосе Татер Блоссом прозвучала уязвимая дрожь. — Недавно все пошатнулось. Она вроде как сломалась. Я пыталась собрать все эти маленькие кусочки воедино. Появился Нат, показал мне научный метод, и с тех пор все стало как прежде.

Доктор Хонклбриф усмехнулся, но это был грустный звук:

— Мой собственный ученик был взят из изолированной общины на севере, вдоль побережья. Он проявил удивительную склонность к наукам. Способности к химии. — Доктор повернул голову и указал носом. — Он погиб вон там, доблестно защищая шкаф с образцами.

— Мне очень жаль, — сказала Татер Блоссом доктору.

— Мне тоже. — Вздохнув, доктор покачал головой. — Си Айс был блестящим земным пони. Он относился к молекулярной химии, как чайка к воде. Этот мальчик мог делать самые сложные расчеты в своей голове, не прибегая к грифелю и мелу. У него было многообещающее будущее.

— А земные пони и единороги — хорошие пары? — спросила Татер Блоссом.

— Да, конечно, бывают. — Голова доктора Хонклбрифа теперь покачивалась вверх-вниз. — Земные пони определенного типа, они обладают острым умом, но им не хватает средств сложного манипулирования, которые есть у нас, единорогов. Мы, единороги, обладаем тонким управлением и большим умом, но не можем сравниться с живыми калькуляторами, которыми являются некоторые избранные земные пони. Работая вместе, можно добиться гораздо большего, чем в одиночку. Наша гильдия предпочитает эту традицию, и в наших рядах вы найдете множество пар из единорога и земного пони. Но чтобы достичь величия, необходимо доверие. Общение. Должно быть полное взаимопонимание. Это уже давно стало нашим путем. Даже те из нас, кто живет в Ванхувере, — нетрадиционалисты и антиконформисты, — видят мудрость в этой паре. Это стало частью нашего священного порядка.

— Последние несколько дней я размышляла, должны ли мы с Натом быть вместе. — Голос Татер Блоссом теперь был не более чем тихим шепотом. — Меня это очень беспокоит, потому что кобылы и жеребцы должны быть вместе только в браке. Мне было очень трудно понять, что мы вместе. Меня учили, что все должно быть определенным образом, и точка. Больше в жизни ничего нет. Но я своими глазами видела, что это неправильно, и очень старалась во всем разобраться. Но потом меня назвали его ученицей, и это показалось мне очень странным, ведь я не единорожка.

— И вот вы все здесь, вместе, и я не думаю, что Нат имел представление о том, что земные пони могут быть учениками единорогов, потому что, когда речь зашла об этом, он выглядел каким-то озадаченным. Радует, что все это нормально, и мне легче расставить все по местам. Хотя я все еще пытаюсь разобраться во всем. Это трудно.

— Бедная ты моя. — Хонклбриф вздохнул, его уши прижались к вискам, и он покачал головой. — Клан Си Айса каждый год во время зимнего солнцестояния приносил в жертву морю одного из своих сородичей. Так было до тех пор, пока сама принцесса Селестия не положила этому конец. Не бойся… твое изолированное воспитание можно исправить. Ты по-прежнему можешь вырасти и стать всем, кем захочешь. Для этого нужно только желание.

— Спасибо. — Татер Блоссом сделала шаг к доктору, потом остановилась и пожевала губу.

— Пойдемте. — Доктор сделал жест головой. — Преломите с нами хлеб. Пообедайте. Я познакомлю вас с остальными. Возможно, если мы будем есть за одним столом, мы сможем принять убийцу как одного из наших. Что же касается вас, моя дорогая, — он сделал паузу, когда кряхтение, которое невозможно было сдержать, каким-то образом вырвалось наружу, и он смутился, — то я хочу услышать вашу историю. Расскажите мне о своем воспитании. Я хочу знать о вас больше.

— Обед — это хорошо, — сказала Татер Блоссом, и ее слова сопровождались быстрым облизыванием губ. — Нат, мы можем остаться на обед?

— Конечно, мисс Блоссом. Мне кажется, нам будет полезно поближе познакомиться с нашими работодателями. — Затем, обращаясь к доктору Хонклбрифу, он сказал: — Приготовьтесь к тому, что у вас съедят все запасы, доктор. Вы будете поражены ее прожорливой натурой.

— Прожорливая натура, говорите? — Брови доктора поднялись. — Пассивные магические таланты истощают систему, знаете ли. Си Айс был очень прожорлив. Чем сложнее были его расчеты, тем сильнее был его аппетит. И чувство опасности Пистона. Пистон превратился в бездонную яму теперь, его сильная паранойя навсегда лишила его чувства опасности. Я работаю над жидкими пищевыми добавками для земных пони. Уплотненные калории. Пистону требуется до двенадцати тысяч калорий в день, чтобы оставаться здоровым и не скатиться до состояния недоедания. Но если он занимается каким-то физическим трудом, эта цифра легко удваивается. Это превращается в кризис здоровья.

Нат моргнул.

Не сумев осмыслить сказанное, он моргнул еще раз.

— Скажите, моя дорогая… насколько это возможно… ваш аппетит увеличился после того, как вы уехали из дома, или вы всегда были такой голодной?

— Дома у меня тоже были голодные дни, — сказала она, расфокусировав взгляд. — Но раз уж вы заговорили об этом, то с тех пор, как я уехала из дома, я была очень голодна. Непрерывно. Это никогда не проходит. Откуда вы знаете?

— Мы поговорим за обедом, дорогая. Возможно, мы откроем несколько тайн. Идемте, идемте… Мне не терпится начать. Следуйте за мной. Я и сам не прочь пообедать.

— Может, это и есть счет, — предложил Нат.

И доктор, и Татер Блоссом вздохнули в унисон.

— Он это делает, — сказала Татер Блоссом доктору. — Я думаю, он ничего не может с этим поделать. Это похоже на душевную болезнь.

— Некоторые пони извращенцы, — согласился доктор. — Тяжелейшее социальное ограничение. Как вы справляетесь, дорогая?

— Это трудно, — ответила она. — Очень трудно.

— Вы говорите об этом как о наказании.

И доктор, и Татер Блоссом вздрогнули от замечания Ната.

— Видите, началось. Разве это не ужасно?

— Это действительно так, моя дорогая. Помните о мягкой терпимости. Мы должны проявлять милосердие к социально неполноценным. — Доктор посмотрел на Ната сузившимися глазами. — Положительно ужасно. Пойдемте, мы обсудим это за обедом.

Довольный собой, Нат ухмыльнулся и приготовился к остроумной и интересной совместной трапезе.

Примечание автора:

Великая Эквестрийская Авантюра.

Для всех, кто не уверен в том, что происходит.

¹↑ лат. Чумная палочка

23. О, капитан! Мой капитан!

Яростные брызги дождя сбивчиво стучали по укрепленному кольчугой пологу Сьюзен. Тяжелый туман переливался через край утеса и устремлялся вниз, где сталкивался с теплым воздухом далеко внизу и исчезал. Нат обнаружил, что ему вполне достаточно просто стоять на месте и наслаждаться прекрасным зрелищем. Туман был почти как жидкость, он стекал по склону, а затем разрывался на части вихрями, вызванными теплыми океанскими течениями. Это завораживающее и уникальное для Ванхувера погодное явление.

— Мы подружились.

— Истинно так. Мы действительно подружились, Татер.

— Кроме доктора Триппера. Ну, я подружилась с доктором Триппером. Не думаю, что ты ему нравишься, Нат.

— Но ты ему нравишься, так что это нам поможет.

— Ты действительно думаешь, что у меня есть какие-то пассивные магические способности, Нат?

— Возможно. — Нат чувствовал, что должен тщательно подбирать слова, но ничего подходящего не приходило на ум. Слова, которые он подобрал, казались ему неадекватными. — Возможно, так оно и есть. Лучше не торопиться с выводами. Возможно, ты просто растешь.

Мастер и ученица вместе перегнулись через перила и стали наблюдать за туманом внизу.

— Мы хорошо зарабатываем, Нат? Видишь ли, я даже не знаю. Я чувствую себя неуверенно и все такое. Нам только что заплатили, и, вроде бы, я должна быть очень рада этому, но это заставляет меня думать о том, как мало я знаю. Я чувствую себя глупо. А когда я чувствую себя глупо, я не могу быть счастливой. Потому что я чувствую себя глупо. Поэтому я должна снова почувствовать себя умной, чтобы стать счастливой.

Нат повернулся лицом к своей ученице, чтобы посмотреть ей в глаза:

— Когда я покинул дом, я едва понимал, что такое деньги. Было трудно учиться и приспосабливаться. Я перешел от того, чтобы иметь все, к тому, чтобы не иметь ничего. Родители никогда не учили меня распоряжаться деньгами, потому что в этом не было необходимости. Я тогда чувствовал себя глупым… Но, пожалуйста, не считай себя такой. Просто неопытной.

— И что, у нас все получилось? — спросила она, с нетерпением ожидая ответа.

— Наше общее вознаграждение за эту поездку больше, чем месячная зарплата среднего рабочего на фабрике, — сказал он тихим голосом, лишенным чувств. — Я чувствую себя неловко, когда мне платят так много за то, что я делаю, казалось бы, так мало. Что-то в этом меня беспокоит. Боюсь, мне понадобится время, чтобы смириться с такими вещами, как зарплата. Мне кажется несправедливым, что мне платят так много, а другим — так мало. Здесь так много факторов. Образование и все такое. Я понимаю эти вещи… но испытать их на себе… боюсь, я не знаю, что с этим делать. Состояние неравенства в мире сейчас кажется гораздо более очевидным.

Татер Блоссом начала что-то говорить, ее рот открылся настолько, что показались широкие зубы, но все слова, которые она держала на кончике своего оранжевого языка, подвели ее. Она немного поколебалась, выдержала молчание и, цокая языком, окинула взглядом перила. Нат попытался представить, что она чувствует, но понять это было невозможно. Может, он сказал что-то, что ее расстроило? Он не знал, и, пытаясь уловить ее настроение, впал в беспокойство.

— Я не хотел портить тебе хорошее настроение, если это так.

— Ты не хотел, Нат. И не думай, что испортил. Ты просто дал мне повод задуматься, и это заставляет меня еще больше благодарить за то, что у меня есть. За то, что у нас есть? Такое ощущение, что я больше не знаю, как говорить. Мне нравится, когда есть о чем подумать, даже если мысли об этом вызывают у меня голод.

Он чуть было не сказал что-то, но не стал. Доктор Хонклбриф своими предложениями и идеями посеял любопытные семена, и теперь, похоже, останутся вопросы. Все будет казаться подозрительным, возможной причиной или фактором, свидетельствующим о магии. Такие вещи очень раздражали Ната, потому что с головоломками нужно было разбираться, чтобы не сойти с ума, размышляя над ними.

— Пепперкорн был милым, — сказала она, и ее замечание изменило тему разговора. — Он немного похож на тебя, Нат.

— Да, похож. — Нат кивнул в знак согласия. — Кантерлотский дворянин. Старая кровь. Утонченный. Хорошее воспитание. Очень жаль, что так вышло с семьей. Им нужен был волшебник, чтобы приумножить славу своего рода, а получился оружейник.

Татер издала громкое фырканье, стукнула копытом по земле и закивала головой:

— Похоже, некоторые семьи просто вбивают себе в голову, что их жеребята должны быть такими-то или такими-то, а если все идет не так, как планировалось, то они просто злятся на это. Как моя семья и то, как они со мной обращаются. Я рада, что он нашел пони, которые его ценят. Он славный парень.

В голове у Нат вежливо всплыл тот факт, что Пепперкорн Блюмарк был примерно того же возраста, что и Татер Блоссом. Эта мысль почему-то встревожила его, хотя он не мог сказать почему, и он смирился с тем, что в будущем будет с опаской поглядывать на жеребчика. Пепперкорн был очарователен, умел вести беседу, для своего возраста — настоящий обходительный и утонченный парень. Опасный жеребец с довольно опасной работой. Все это беспокоило Ната, но причина оставалась неуловимой.

Было слишком ветрено, чтобы лететь в Нижний Город. Слишком опасно. И хотя он мог бы позволить себе спуститься на лифте, его бережливая натура противилась самой идее. К тому же было нелепо ехать на лифте, чтобы спуститься вниз. На лифте надо подниматься. Как бы ему ни противно было спускаться по лестнице, она была бесплатной, и небольшая физическая нагрузка могла бы пойти им обоим на пользу. Он подставил лицо теплому ветерку и с удовольствием ощутил приятное тепло на щеках.

— Мои извинения, Татер, но, боюсь, нам придется спуститься по лестнице…

Под небом цвета заброшенного железа Нат уставился на то место, где больше не было моста. Он стоял у подножия лестницы, на площадке, с которой открывался невероятный вид на Нижний Город, а моста, соединяющего остров Анвил с материком, все не было. Мощные порывы ветра трепали его зонтик и трепали гриву, пока он смотрел на огромное пустое пространство, в котором не было ничего, кроме океана.

— Моста больше нет, — сказала Татер Блоссом, констатируя очевидное.

— Действительно. Это несомненно так.

— Я помню, что он там был.

— Верно. Так и было.

— Так куда же он делся, Нат?

— Отправился на поиски приключений, как это обычно делают мосты, Татер.

— Это был огромный мост, Нат. Возможно, он был слишком велик, чтобы отправиться на поиски приключений.

— Факты говорят об обратном, моя ученица. Интересно, куда девается мост длиной в сто метров, когда решает, что ему пора в отпуск?

Два пони уставились друг на друга с широко раскрытыми преувеличенными лицами, и оба делали необыкновенные попытки превзойти друг друга. Татер Блоссом был глуповато-серьезной, а Нат — просто очень глупым. Другие пони остановились на площадке: одни — чтобы перевести дух, другие — чтобы взглянуть на пропавший мост, а третьи — чтобы посмотреть, как Нат и Татер Блоссом корчат друг другу рожи.

— Он рухнул, — сказал стоящий неподалеку земной пони. — Только позавчера. Он издал крик, немного повизжал, а потом рухнул в море. Вместе с ним рухнуло множество повозок. Зрелище было еще то.

— Ничего себе, — приглушенно воскликнула Татер Блоссом.

— Действительно, ничего себе, — повторил Нат, а потом добавил: — О, черт возьми, как же мы доберемся домой?

— Паром поднял цены на проезд, — сказал земной пони Нату.

— Конечно, поднял. — Он пассивно и покорно кивнул. — А почему бы и нет?

— Я бы добрался туда до начала пересменки, — посоветовал земной пони. — Тогда цены на проезд поднимаются выше всего, и очереди самые длинные.

— Грязный трюк, — пробормотал Нат. — Пойдем, моя ученица. Нам пора идти. Хватит нам терпеть эти глупости. Спасибо, любезный незнакомец.

— Не стоит благодарности, — ответил земной пони. — Желаю удачи в возвращении домой…

Крайне важно было сохранять достоинство в любое время, любой ценой, в любой возможной ситуации. Как, например, сейчас. Нат был лихим капитаном своего крошечного суденышка, — Сьюзен. Он был таким лихим капитаном, что совсем не выглядел смешным, когда плыл по каналу в своем зонтике. А вот Татер Блоссом пришлось несладко: нервное волнение лишило ее достойной осанки. Она заглядывала через край купола Сьюзен в бурлящую воду широкими тревожными глазами, которые метались во всевозможных направлениях.

— Татер, помаши милым пони, которые так грубо пялятся, — предложил он.

— Нет, — простонала она в ответ. — Как я позволила тебе уговорить меня на это?

— Мы слишком легкие, чтобы утонуть. — Когда слова не успокоили, он принялся насвистывать — так, по его мнению, поступают достойные, лихие морские капитаны, управляя своим судном. Он немного подкорректировал заклинание порыва ветра, пока не убедился, что держит курс.

Отсюда была видна библиотека, входная дверь которой находилась рядом с остановкой парома. Этой дверью он редко пользовался. Ему больше нравился задний вход, тот, что выходил на Каретный Ряд. Было приятно оказаться дома, хотя он и опасался. Теперь, когда он был дома, нужно было улаживать отношения с Блэк Мэйпл, а это было очень хлопотно. Возможно, какое-то время он будет избегать ее или просто находиться в другом месте. Или будет занят. Занятость — это хорошо.

— Неправильно, Нат. Плыть в зонтике. Это неестественно. Как ты уговариваешь меня на такие вещи?

В смятении кобылка прислонилась к Нату, не отрывая взгляда от бурлящей воды, которая их окружала. Она застонала, не произнося ни слова, а потом заскулила, выражая свое неодобрение незапланированным морским путешествием. Ее оленья шапочка сидела косо, а короткая грива задорно подпрыгивала на голове. Пока Нат насвистывал, ее состояние очаровательного страдания не утихало.

— Просто подумай, сколько бит мы сбережем, — предложил Нат.

— Не-е-ет. — Она покачала головой. — Мне кажется, я видела рыбу, Нат.

— Ну, — ответил он сухим, полным достоинства тоном, — мы плывем по синему океану. Можно ожидать появления рыбы.

— Вода скорее зеленая, чем голубая, и пахнет хуже, чем подвал в пристройке.

— Еще минутку, первый помощник Татер. Мы почти у острова Анвил. Не шевелитесь. Не раскачивайте лодку.

— Это не лодка, Нат… и в этом моя проблема…

Сухая земля. Твердый небосвод. Это был драгоценный природный ресурс, который земные пони бережно хранили в своих сердцах. Кто бы мог подумать, что они так высоко его ценят? Нат наблюдал за тем, как Татер прыгает и скачет короткими, узкими кругами. Она виляла хвостом, взмахивала им, при этом фыркала и клекотала от ликующего облегчения. Отмывая Сьюзен с помощью магии, он слышал, как его ученица бормочет про себя обещания, что больше никогда не покинет сушу.

Это обещание было невыполнимым: моста не было, и так будет в обозримом будущем. Конечно, они снова сядут на воздушный корабль. Скоро. Всего через несколько недель. Его ученица доставляла ему неописуемую радость, и он не мог не забавляться ее действиями. Пони Кантерлота в большинстве своем так себя не вели, да и сам Нат был довольно сдержанным. Но наблюдать за тем, как она отрывается, доставляло ему странное удовольствие, которое невозможно выразить словами.

От Сьюзен поднимался пар, пока она быстро сохла.

Татер Блоссом скакала и носилась с такой грацией, о которой поэты слагают сонеты. Она была крепкой, массивной кобылкой — Нат знал это по собственному опыту — и все же двигалась с невозможной легкостью. Он тоже мог двигаться с невозможной легкостью, но для этого использовал магию, которую сам до конца не понимал. Это заставило его задуматься о потенциальной магии Татер Блоссом.

Возможно, радость придавала ей легкость.

Часть его сознания задавалась вопросом, как появилось счастье. Почему оно возникло? Какую цель оно могло преследовать для выживания? И зачем вообще нужно осознавать страдание? Хуже того, разумные существа были прокляты осознанностью — сознанием. Они беспокоились о счастье и несчастье, что только усугубляло проблему. Зачем было эволюционировать таким образом? Как это способствовало выживанию? Зачем нужны эти эмоции и их осознание?

Пока он стоял там, глубоко задумавшись о счастье, ему пришло в голову, что с Блэк Мэйпл он счастливее, чем без нее. Она бросала ему вызов — почти постоянный вызов, — и что-то в этом делало его счастливым. Но почему? Некоторым пони нравилось бросать вызов. Некоторые особые пони процветали в испытаниях и нуждались в них, чтобы их жизнь имела хоть какое-то подобие смысла. Это возвращало его к мыслям о самосознании, сознании и о том, почему все развивается так, как развивается. Почему возникли такие сложные потребности и какой цели они служили для развития вида?

Что бы сказала Под, если бы оказалась здесь и увидела его погруженным в размышления?

Гараж находился в довольно запущенном состоянии. Нат зашипел, обнажив зубы, при виде четырех повозок, которые отчаянно нуждались в ремонте. Разные части каждой из них были сломаны: ярма, оси, колеса. Но всех их объединяло одно: каждая из них, казалось, была поднята со дна океана. В них еще оставались заросли ламинарии и водной травы, которую Нат не распознал. У одной из них был деревянный корпус, который сохранился довольно хорошо, но дверей не было. Он подозревал, что двери разбили, чтобы освободить обитателей, которые могли оказаться в ловушке внутри.

— С возвращением, Нат. Полагаю, ты знаешь о мосте.

— Да, знаю. Как дела, Этельред?

— Какое-то время все было плохо, но потом ты вернулся. Предстоит много работы. Нам нужно отремонтировать четыре повозки, и еще полдюжины в других местах, для которых у нас сейчас нет места. — Грифон поднял голову, почесал гребень, а затем стряхнул с перьев какой-то мусор. — Кстати, босс очень довольна тем, как ты справился с работой с Марджорам. Кроме того, большинство наших гайковертов уволились. Фактически, остались только ты и я.

— О. — Нат еще много чего мог сказать, но в основном нелицеприятного.

— Некоторые не могли работать, а для других просто слишком много работы. Неприятной работы. Когда мост исчез и вот это, — Этельред жестом указал на разбитые повозки, — я полагаю, остальные отправились искать более зеленые пастбища, как вы, пони, любите говорить.

— Их вообще можно починить? — спросила Татер Блоссом, окидывая повозки взглядом.

— Да. — Этельред кивнул, и его пернатый хохолок взвился вверх и вниз. — Кабина… та, у которой нет дверей, все стекла разбиты, и салон разбит. Всю обивку нужно вырвать и заменить. Его придется полностью переделать… что обычно не составляет большого труда. Вы собираете небольшую армию и отправляетесь в путь. Только сейчас эта небольшая армия очень маленькая… только Нат и я.

— Нат… Нат, ты справишься? Ты выглядишь как-то… не в духе, Нат. Как будто ты собираешься ругаться, пока все наши уши не загорятся.

— Зачем мне проклинать такую удачу? — с трудом сдерживая бушующий поток эмоций, произнес он. — Очевидно, вселенная желает, чтобы я приобрел богатство собственными силами и не нуждался в семейных средствах. Воистину, я благословлен удачей.

— Он хорошо это воспринимает, — заметил Этельред. — Посмотрите, мисс Блоссом. Вы едва видите, как у него дергается глаз.

— Да, я понимаю, о чем вы. Это настораживает.

— Свинорылая шлюха…

— О, вот и оно, — сказал Этельред, отступая назад.

— Гнилостный, дышащий дурнотой любитель прогорклых, шероховатых, цветущих раком мясных пирогов!

— Мистер Нат! — В голосе миссис Олеандр прозвучали жесткие нотки. — Этого… этого вполне достаточно. Еще одно слово, и я тщательно вымою тебе рот с мылом! — Она прочистила горло, откашлялась и шагнула вперед, ближе к Нату. — С возвращением. Хорошо ли вы долетели?

— Наш воздушный корабль потерпел крушение, — сказала Татер Блоссом миссис Олеандр.

Строгая, чопорная единорожка сузила глаза и посмотрела на Татер Блоссом так, чтобы лучше ее изучить. Через несколько секунд миссис Олеандр нахмурилась, откинула уши назад и бросила суровый, язвительный взгляд на Ната, который яростно жевал нижнюю губу. Голова Татер Блоссом начала покачиваться вверх-вниз, восторженно подтверждая правду.

— Это правда? — спросила миссис Олеандр.

Не найдя словесного ответа, Нат кивнул.

— Нат, ты ведь не собираешься уходить? — Миссис Олеандр наклонила голову и посмотрела на Ната, который был на полторы головы выше.

Он качал головой из стороны в сторону, а его зубы грозили проколоть нижнюю губу.

— Мне жаль, что ваш дирижабль потерпел крушение. — Миссис Олеандр навострила уши. — Сейчас самое время сказать вам, что я очень довольна тем, как вы разобрались с нашей клиенткой, Марджорам. Она поблагодарила меня и сказала, что вы ей очень помогли. Ты заслужил повышение, Нат. Будь благодарен мне за то, что я готова не обращать внимания на твою небольшую оплошность, допущенную минуту назад.

— Спасибо, миссис Олеандр, — голос Ната был скрипучим, как ржавый шарнир, нуждающийся в масле, — это очень мило с вашей стороны. Я с нетерпением жду дальнейшего развития наших деловых отношений. Как я могу служить вам лучше?

— На данный момент вы с Этельредом — менеджеры. — Накрахмаленная кобыла-единорожка почти улыбнулась грифону, который гордо поднял голову. — Этельред, ты теперь управляющий гаражом. Твое слово — закон. Не разочаровывай меня. — Затем она снова подняла взгляд на Ната. — Что касается тебя… Менеджер по работе с клиентами. Когда ты не будешь работать в гараже, я хочу, чтобы ты получил больше опыта общения с клиентами. Не забывай о звонке, когда он прозвенит.

— Значит ли это, что я буду отвечать за поиск новых сотрудников? — спросил Этельред.

— Да, но в конечном итоге последнее слово остается за мной, — ответила миссис Олеандр.

— Прошу прощения. — Нат склонил голову в вежливой, извиняющейся манере. — Я собираюсь сложить свои вещи наверху. Пока еще светло, мне нужно наведаться в университет, чтобы отнести несколько заданий. — Он бросил угрюмый взгляд на повозки, вздохнул и покачал головой. — Обещаю, что вернусь, чтобы помочь разобраться со всем этим.

— Сначала в университет. — Тон миссис Олеандр был властным и спокойным. — И как только ты разберешься с этим, твое внимание понадобится угрюмой и несчастной пегаске, Нат. Она каждый день приходит ко мне и спрашивает, не вернулся ли ты. Так что иди и разберись с ней. Пожалуйста. Она так расстроена, что у нее началась линька. Перья повсюду. По всему моему павильону. Туда-сюда по переулку. Я беспокоюсь, что она действительно может зачахнуть, превратившись в груду перьев.

— Вообще-то, я надеялся, что смогу избежать этого…

Нат стоял один в своей комнате, не понимая, что он чувствует. Жизнь превратилась в вихрь, и он оказался затянут в этот хаотический водоворот. С тех пор как он попал в Вдовий Лес, все вокруг двигалось с бешеной скоростью. Так много изменилось за столь короткое время. Казалось, что вся его жизнь рушится. И хотя некоторые перемены были хорошими, на самом деле они были замечательными, ему хотелось хоть немного перевести дух.

Эта комната… была не очень.

Раньше его это не беспокоило, но теперь стало беспокоить.

Почему?

Причины мелькали в его голове, как листья на коварных течениях. Он хотел, чтобы Под и Таффи могли приехать в гости. И его родители — если им удастся каким-то образом нарушить привычный уклад. Помимо выживания, была еще и жизнь, а жизнь заключалась в том, чтобы жить. А это совсем не то же самое, что выжить. Он изучал выцветшие серые деревянные доски и пыльные старые кирпичи. Эта комната многому его научила. В этой комнате он открыл в себе какой-то важный аспект. Он стал лучшим пони.

Но теперь ему казалось, что пришло время двигаться дальше и учиться новому. Какие бы уроки ни преподносила жизнь. Он продолжал работать здесь; ему нравилась его работа, потому что рутинный труд позволял ему думать с относительно ясным умом. Миссис Олеандр была не просто его начальницей, она была его другом и чем-то вроде учителя. У нее еще были уроки — в этой комнате их не было.

Владеть чем-то — значит нести за это ответственность. Вроде спасения жизни. Владеть? Неужели он так далеко зашел? Он задумался; аренда не казалась ему благоразумной. Хотя он и не собирался оставаться здесь навсегда, он намеревался жить здесь. Это был дом, и он хотел, чтобы и другие могли наслаждаться этим домом вместе с ним. Но у него не было собственного дома, где они могли бы остановиться в качестве его гостей.

Возможно, в этом и заключался следующий великий жизненный урок.

В Кантерлоте он мог бы остановиться в семейном доме, которых было много. В конце концов, он стал бы хозяином своего дома, и все было бы предусмотрено. Все — все будет обеспечено, все мыслимые потребности будут учтены. Горничные, домашний персонал, слуги, мебель, предметы искусства, всякие мелочи и украшения для жизни. Жизнь состояла из разных предметов, которые собирали. Копили? В Кантерлоте были самые лучшие, самые показные безделушки в мире, маленькие безделушки, которые, по сути, ничего не стоили, но так радовали глаз.

И в доме их будет очень много.

Но здесь он мог начать с чего-то пустого. С чего-то, что он мог сделать сам. Здесь он мог познать ценность дома, который сам основал — даже если сам не проживет все свои дни в его стенах. Конфликт раздирал его сознание, отчетливо ощущая, что его тянут в двух совершенно разных направлениях. Он пришел в Ванхувер, чтобы развиваться, и теперь, как оказалось, именно этим и занимался. Но развивался он в том направлении, которого не ожидал, на которое не рассчитывал. Эволюция в форме укрытия; это заставило его вспомнить о крабах-отшельниках и мелких зарывающихся млекопитающих.

Он перерос это убежище.

— Нат? Ты в порядке?

Он услышал позади себя цоканье копыт Татер Блоссом по деревянным доскам пола.

— Ты просто стоишь там, прижавшись к стене. Последние несколько минут я заглядывала в дверь. Хотела спросить тебя кое о чем, но не хотела быть грубой.

— Спрашивай, — сказал он ей, поворачиваясь лицом к ней.

— Можно я пойду с тобой по твоим делам? Я хочу посмотреть город. И твой университет.

— Ну, я не вижу причин для отказа. К тому же нам нужно поговорить. — Все мысли перемешались в его голове, каждая из них претендовала на его безраздельное внимание. Но победили мысли о его ученице, ведь она выиграет от этого так, как не видно с его нынешней точки зрения. Чтобы она росла, должен был расти и он.

— Мне нравится, когда мы разговариваем. Ты разговариваешь со мной, а не ругаешь меня. Ма, она говорила мне. Папа тоже. Хотя бывали случаи, когда он пытался поговорить со мной. Но потом я говорила что-нибудь умное и отпугивала его. Я думаю, что проще было ругать меня, чем спорить о том, что я сказала, или бояться того, что я хотела сказать.

Ее вощеный джинсовый жилет с подкладкой из стриженой овчины выглядел на ней просто потрясающе. Он был еще жестким, еще новым, но со временем он немного разгладится. Джинсовая ткань потускнеет, а воск потеряет свой блеск. Нат смотрел на ее оленью шапочку и, по непонятной для себя причине, гордился ею. Татер Блоссом открывала себя, формировала свою личность, и теперь у нее был определенный образ. Он не сомневался, что оленья шапочка останется приклеенной к ее голове до тех пор, пока не превратится в лохмотья.

— Готова к прогулке? — спросил он.

— Да. — Она кивнула головой в знак согласия. — Солнце уже начинает выглядывать, и я хочу использовать это время по максимуму.

Профессор Стерлинг Нот был потным, тяжело дышащим месивом, он боролся за каждый вдох. Но даже в таком плачевном состоянии он был очарован Татер Блоссом. Вместе они сидели в крытом дендрарии, который в другой жизни был угольной дробилкой для паровых установок консервного завода. Теперь это было спокойное место с множеством стеклянных конструкций, поддерживаемых скелетными стальными стойками. Деревья — а это был дендрарий — все были бонсай, за которыми ухаживали фанатичные приверженцы.

Это было спокойное место, и страдания Стерлинга Нота не бросались в глаза.

Пожилой единорог сидел на украшенной резьбой деревянной скамье, борясь за то, чтобы его дыхание было ровным и регулярным. Татер Блоссом сидела на синем ковре, оставленном в углу, а Нат — на шатком стуле, который тревожно покачивался. В окружении крошечных деревьев и хорошей компании Нат наслаждался восстанавливающим силы покоем. Конечно, покой не продлится долго, но покой был ценен тем, что всегда был в дефиците.

Он сдал профессору немало материала, часть из которого предназначалась для университета, а часть — его заметки об интеграции Татер Блоссом в общество. В общем, Нат чувствовал себя теперь довольно хорошо, хотя поначалу колебался. Конечно, Татер Блоссом хотела, чтобы все это было задокументировано; она хотела, чтобы это произошло, и совсем недавно говорила Стерлингу Ноту, как хорошо было бы вернуться и перечитать все это, когда она повзрослеет и поумнеет, чтобы пересмотреть свой взгляд на вещи.

Стерлинг Нот достал платок, вытер им лоб и сунул обратно в карман. Татер Блоссом наблюдала за ним, завороженная каждым его движением, более внимательная, чем любой студент, когда-либо запертый в лекционном зале. И Стерлинг Нот оценил внимательность кобылки: Нат не мог не заметить, что его профессору очень понравилась юная мисс.

— Нат… мой ученик, — тон профессора Стерлинга Нота изменился, и Нат обратил на это внимание, — мы должны поговорить о морских пони.

Подняв брови и навострив уши, Нат уделил своему хрипящему профессору все внимание, которого тот заслуживал:

— Вы упоминали об этом при нашей последней встрече.

— Возможно, ситуация немного изменилась. — Стерлинг Нот покраснел, пытаясь сдержать кашель. — Нат, — раздался продолжительный хрип, — Я не позволю эксплуатировать их. Городской совет сильно наседает на университетский совет. Они хотят, чтобы мы зажали морских пони. Есть длинный список опасных желаний. Например, расширить рыболовные территории для города Ванхувер. Этого не может быть, Нат. Рыба не является бесконечно возобновляемым ресурсом. И город, и морские пони зависят от нее в плане пропитания. Город не понимает, что баланс хрупок и его легко нарушить.

Татер Блоссом стала торжественной.

— Как я уже говорил, я больше не могу выполнять свою роль. Сейчас городской совет пытается поставить на место своего пони. Жирный, безмозглый идиот, который не понимает всей хрупкости ситуации. Он понимает только торговлю и финансы.

— Полагаю, я нужен вам на этой должности, чтобы успокоить соответствующие комитеты.

— Верно. — Стерлинг Нот с содроганием вдохнул, на мгновение задержал дыхание, а затем выдохнул его с затрудненным, хриплым шелестом. — Совет по кормам для животных хочет значительно расширить права на рыбную ловлю, и их не особенно волнует, что это нанесет огромный вред морским пони. Они не понимают, что у морских пони есть свой собственный город под водой. Этот совет считает, что морские пони — это кучка мокрых дикарей, которые могут просто переселиться в другое место.

— Вам нужен биолог, который понимает ограниченность ресурсов.

— Точно в точку, мой мальчик. Как всегда быстро, Нат. Ванхувер продолжает расти. Мы уже напрягаем свои силы. Я вынужден отступить, и мне нужна замена, которой я могу доверять. Могу ли я рассчитывать на тебя, Нат? Я понимаю, что твоя жизнь стала немного сложной, но ты — единственный пони, которому я доверяю в этом вопросе. Ты единственный, кто достаточно умен, чтобы понять, что действительно поставлено на карту.

— Я хочу встретиться с морскими пони.

Оба единорога в унисон повернулись, чтобы посмотреть на земную пони, некоторое время смотрели на нее, а потом посмотрели друг на друга. Нат уже знал, о чем думает его профессор, и, судя по всему, Стерлинг Нот тоже знал, что знает Нат. Взаимная осведомленность заставила их долго читать друг друга, пока оба не обменялись кивками. Затем профессор снова достал платок, промокнул лоб и сунул влажную ткань обратно в карман.

— Она не пони для участия в этой гонке, — сказал Стерлинг Нот. — А вот что у нее есть, так это ее очаровательная вирулентность. Не обижайся, Нат… но она источает дружелюбие, чего не скажешь о тебе.

— Не обижаюсь. — Нат вздохнул.

— Принцесса Селестия сама заключила первый договор между поселением Ванхувер и коренными племенами морских пони. — Профессор сделал неровный вдох, прокашлялся, а затем продолжил свою научную лекцию: — То первое поселение сейчас называется Нижним Городом. Там происходил взаимный обмен товарами, торговля, что позволило всем пони процветать. Однако это процветание породило некоторые проблемы, потому что Ванхувер разрастался.

— На протяжении многих лет нам удавалось сохранять некий шаткий баланс. Университет Ванхувера был назначен ответственным за поддержание договора, потому что для понимания того, что здесь на самом деле происходит, нужны образованные пони, а не бухгалтеры. Этот договор никогда не был связан с экономикой или даже торговлей, в его основе лежит наше общее выживание. Ну, и постоянный обмен нашими самыми важными ресурсами — знаниями. Научные и магические данные, которыми мы обмениваемся, сделали многое для прогресса… ну, в общем, для всего. А идиотские расчетчики выбросили бы все это на ветер, лишь бы получить прибыль.

— Так этот договор… он меняется? — спросила Татер Блоссом.

— Время от времени, — натянуто ответил Стерлинг Нот. — Но в основном мы соглашаемся, чтобы все оставалось по-прежнему. Последнее серьезное изменение произошло около двух лет назад. Мы согласились на полный обмен данными медицинских исследований. Медицинская наука сделала огромный скачок вперед. Появилось множество новых лекарств как наверху, так и внизу.

— Тогда я хочу спросить… зачем вообще понадобилось вовлекать в это дело город? — Татер Блоссом наклонилась и стала ждать ответа.

— Политика, девочка моя. — Профессор на мгновение вздрогнул, не откашлялся и как-то умудрился улыбнуться. — Город угрожает университету всеми обычными угрозами. Обещания навредить бюрократией, отказать в финансировании, создать головную боль, все типичные придирки, которые так любят навязывать другим.

— Так зачем вообще с ними работать? — Молодая кобылка сосредоточенно наморщила лоб.

— Потому что… они нам нужны. В определенной степени. — Стерлинг Нот опустился на пол. — Они нам нужны. Пока что мы отбиваемся от них туманными обещаниями, что знания, которыми мы обмениваемся, в долгосрочной перспективе будут полезны для процветания города… но новое поколение бюрократов хочет более немедленных результатов. Прибыли и отдачи, которые случаются скорее раньше, чем позже. Они хотят замутить воду правами на рыбную ловлю, правами на добычу полезных ископаемых на территориях островов и всеми прочими вопросами, над которыми с пеной у рта бьются промышленники.

Татер Блоссом подняла правое переднее копыто, потерла подбородок, и морщины на ее лбу под оленьей шапочкой усилились:

— А Нат не из тех, кто поддается на обещания денег и тому подобное. У него есть… что это?

— Добросовестность…

— Да, это, — сказала Татер Блоссом, прежде чем профессор успел сказать больше. — Нат — надежный тип. Папа доверял ему, и Нат дал слово, как дворянин. Так он и оказался со мной. А дворяне, я думаю, бывают хорошие и плохие… но вам нужен именно хороший. Дворянин, который умный, может смотреть вперед и делать правильный выбор для всех пони. Чтобы все было справедливо. И… если я все правильно понимаю, именно поэтому нам вообще нужны дворяне. Верно?

Стерлинг Нот кашлянул, задыхаясь, снова кашлянул, а потом сосредоточился на своем дыхании. Нат обдумывал слова Татер Блоссом, как они относятся к нему, и в какой-то мере удивлялся ее уму. У нее были хорошие идеи о том, как все должно быть. Ее вмешательство каким-то образом изменило его образ мышления, и сейчас, в этот момент, он чувствовал, что должен миру больше, чем то, что он сейчас дает.

— Итак, — начала Татер Блоссом, — когда мы пойдем знакомиться с морскими пони? Я хочу поздороваться!

Примечание автора:

Теперь это самая сложная часть истории. Нат завален всем, что он мог бы сделать, чтобы сделать мир лучше, и поэтому должен начать расставлять приоритеты в своих усилиях. Нелегкий подвиг.

Да, Татер Блоссом обладает магическим талантом. Нет, я не собираюсь раскрывать его. Начинай угадывать.

24. Разрешение войти

Летние дожди в Ванхувере были теплыми и слабо пахли тухлыми яйцами. Татер Блоссом стояла, задрав нос по теплому ветерку, дувшему с севера, глаза ее были закрыты, и она казалась необычайно неподвижной для пони, которая скакала всего несколько часов назад. На воде образовалась пробка: паромы, рыбацкие лодки и другие суда боролись друг с другом за право попасть в нужное место. Над головой солнце пробивалось золотистыми копьями сквозь тонкие клочья грозовых туч, дрейфовавших на север.

По местным меркам это был необыкновенно прекрасный день.

Пара молодых грифонов летала кругами над головой, перебрасывая друг другу мяч. Волны шлепали о каменную подпорную стену — ритмичный звук, который одновременно успокаивал и раздражал. Все ждали мокрого шлепка волны о каменные глыбы, и он раздавался, но не совсем тогда, когда его ждешь. Чайки гадили повсюду, потому что именно так они и поступали: только больше грязи в и без того грязном городе.

Татер Блоссом открыла глаза, немного осмотрелась, поморгала чуть больше, чем обычно, пока восстанавливала зрение, и улыбнулась. Она покачивала головой, напевая себе под нос, и ее всеобъемлющая радость была почти заразительной. Нат почувствовал, что его настроение изменилось под влиянием ее настроения: день стал лучше каким-то неопределенным, неясным образом. Неподалеку тюлени подняли шум, когда стая чаек приблизилась к ним слишком близко, но никаких серьезных проблем не возникло.

— Мне здесь нравится больше, чем в Кантерлоте, — сказала Татер Блоссом после долгого молчания.

Нат молча кивнул в ответ.

— Твой профессор хороший, Нат. Он мне нравится.

— По-видимому, думаю, ты очаровала его, как очаровала многих других.

— Я не смогла очаровать свою семью, — сказала она, отворачиваясь, чтобы посмотреть в другую сторону. — Поэтому я не думаю, что очарование — это мой магический талант.

— О. Это. Так вот что у тебя на уме. — Он наклонился чуть ближе, подумал, не слишком ли близко, и попробовал мягкий подход. — Твоя семья не знала о сокровище, которым обладала. Им не хватало понимания того, что они имеют. За исключением, пожалуй, твоего отца. У Гикори, как мне кажется, был проблеск проницательности, но его способности к пониманию мешало окружение.

— Я не понимаю, Нат… Просто не понимаю. Моя семья… и все пони вокруг меня во Вдовьем Лесу, они просто устали от меня. Даже Па раздражался. И все же, за… сколько там прошло, неделя? За последнюю неделю или около того все пони, с которыми я встречалась, похоже, полюбили меня. В каком-то смысле это обидно, Нат. В мире полно милых пони, которым я, кажется, нравлюсь… но моя семья, они меня терпеть не могут. Что случилось?

— Ну, если честно, Татер, пони, с которыми ты встречалась, не из тех, кто упивается собственным невежеством. Те, кто празднует свою неумелость и выставляет ее как достоинство. У меня компания получше. Здесь ты тоже столкнешься с такими пони, и неизбежно тебе придется иметь с ними дело, как и с твоей семьей.

— Может быть. — Татер Блоссом перевела взгляд на Ната и посмотрела на него краем глаза. — Но сейчас… все это мне нравится. Я не чувствую себя такой угнетенной. Наконец-то я чувствую себя особенной, Нат. И мне это нравится. Я хочу увидеть мир и продолжать чувствовать то, что чувствую сейчас. Как тогда, когда я встретила твоего профессора. Мы говорили о всяких глупостях, например, о погоде, о почве, о том, как все растет, или о воле Всемогущей Селестии.

— Метеорология может быть увлекательным предметом…

— Нет, когда разговор о погоде сводится к тому, что солнце будет светить, если на то будет воля Всемогущей Селестии. И это все, что ты имеешь право сказать об этом, а задавать вопросы об этом — значит, тебя переключат.

Нат поморщился.

— Да, теперь ты понимаешь.

— Что ж, — сказал он ей своим самым обнадеживающим голосом, — эти дни прошли.

Для Татер Блоссом витрины были очаровательным развлечением, и хотя Нат тоже получал от этого удовольствие, он все же хотел, чтобы она не прижималась носом к стеклу. В основном потому, что стекло было грязным. Загрязненный дождь, брызги с грязных улиц — все окна были в ужасающем состоянии. Витрины были хороши тем, что замедляли их продвижение к дому.

Ему нужно было еще время, прежде чем он встретится с Блэк Мэйпл.

— В мире так много вещей, Нат. Откуда все это берется?

— Фабрики, — ответил он, отвлекаясь на другие мысли.

— Так много вещей. Мир полон вещей. И большинство из них — это то, чего я никогда не видела. — Она подняла левую переднюю ногу, жестом показала на все вокруг, несколько раз моргнула, глубоко вздохнула, ненадолго задержала дыхание и сказала: — Здесь так много интересного. Как же мне все это увидеть? Я хочу проследить путь чайной чашки от места, где она была сделана, до окна, в котором она сейчас стоит. Я хочу увидеть, как все работает. Как все взаимосвязано. Мне так много нужно понять.

— Ну, когда заварочный чайник и чайная чашка очень любят друг друга, один садится на горячую плиту, чтобы спеть прекрасную песню для другой…

— Нат… тсс. — Земная кобылка фыркнула в его сторону.

— Любовь меняет течение времени, знаешь ли.

— И сейчас? — Она бросила в его сторону свой лучший сомнительный взгляд, который позаимствовала у него. — И как же любовь меняет течение времени?

— Проведи десять минут с любимым пони, и это покажется тебе десятью секундами. Никакого количества времени никогда не бывает достаточно. Но, как и в случае с чайником, если ты присядешь на горячую плиту на десять секунд, это будет казаться десятью минутами или даже десятью часами. Тут действует особая магия, Татер.

— Нат… ты странный.

— Я сейчас нахожусь в странном месте. Это точно. Время, проведенное с Под… оно кое-что изменило. Я все еще люблю ее, но не так, как думал. Невозможно выразить это словами. Она очень дорога мне, но время, которое мы провели вместе, было слишком коротким. Но есть и другая, и время, проведенное нами в разлуке, кажется слишком долгим, но по какой-то причине я избегаю ее и откладываю свое возвращение.

Повернув голову, он посмотрел в окно. Он увидел чайные чашки, тарелки, блюдца, заварочные чайники, а также всевозможную посуду и кухонную утварь. Также в стекле он увидел собственное отражение. Ветер изрядно подпортил его внешний вид, но ему нравилось думать, что он выглядит довольно растрепанным.

— Блэк Мэйпл, — со знанием дела сказала Татер Блоссом. — Знаешь, Нат, ты смотрел на Под совсем не так, как на Блэк Мэйпл. Мне неловко говорить об этом, как будто это не мое дело. Может, тебе пора вернуться и все уладить?

Он уставился на собственное отражение, но сказать ему было нечего.

— Под просила передать тебе, что ты не можешь жить так вечно. Она сказала, что это перерастет в обиду. Я не знаю, что она имела в виду, а когда я спросила ее, она ответила, что ты поймешь. Под сказала заключить сделку или разорвать ее.

Единорог, отражавшийся в стекле витрины, попятился.

— Под сказала тебе что-нибудь еще? — спросил он.

— Только то, что если ты разорвешь сделку, я должна послать ей телеграмму. Но я не знаю, как.

— Еще одна вещь, которой мне придется тебя научить. — Он вздохнул и смирился со своей ужасной участью. — Давай пойдем домой. Нет смысла больше откладывать это.

Возможно, стоило бы навестить принцессу Кейденс. Или поступить на службу в Иностранный Легион Фэнси. Да, это были хорошие варианты, и оба они были предпочтительнее нынешней ситуации. Наверняка у принцессы Кейденс найдется полезный совет или, возможно, даже решение, потому что от одной мысли о встрече с грубой, хамоватой, агрессивной пегаской Нат слегка вспотел. И немного дрожал. И все же, несмотря на весь свой страх, Нат больше всего боялся жизни без нее. Он вспомнил тот любопытный момент в — Пончике Джо, когда он точно знал, что они с Под хотят совершенно разных вещей.

Он все еще не разобрался во всем, но вот он здесь…

Что он делает?

Переулок Каретный Ряд был почти пустынен. Впрочем, так было почти всегда. Черные входы находились сзади; в основном это был служебный переулок. Сколько раз он ходил из гаража в “Эль и Трактир Блэк Мэйпл”? Эти скользкие, покрытые плесенью булыжники были не чужими для его копыт; он знал их все до единого. Он услышал цоканье копыт на соседней улице, где находился парадный вход в библиотеку.

И вот он уже не один. Переулок больше не был пустынным. Возле черного входа в “Эль и Трактир Блэк Мэйпл” стояла красная, как алый грех, кобыла. Нат смотрел на нее, а она на него, и услышал резкий выдох Татер Блоссом. Секунду спустя возбужденная кобылка земнопони уже мчалась галопом по пустой улочке, и он не мог упрекнуть ее в энтузиазме.

Ему потребовалось мгновение, чтобы заставить свои копыта двигаться, и он медленно последовал за ней.

— Рэд!

— Татер! Ты вернулась. Как я рада тебя видеть!

Она бежала слишком сильно, слишком быстро, и когда Татер попыталась остановиться, у скользких и коварных булыжников были другие планы. С воплем она врезалась прямо в Рэд Мэйпл, раздался мясистый шлепок, и, к изумлению Ната, Рэд приняла удар на себя, как будто он был пустяковым. Кобыла-пегас даже не шелохнулась, ее не отбросило назад ни на сантиметр. Большая часть передней половины Татер Блоссом исчезла за крыльями Рэд Мэйпл, а Нат с интересом наблюдал за парой, пока приближался.

— В газетах об этой катастрофе писали как о страшной и трагической, — сказала Рэд Мэйпл, обращаясь к Нату. — Бедняжка Блэки была вне себя. Для двух пони, которые были на борту воздушного корабля, превратившегося в пылающую груду, вы двое выглядите вполне здоровыми.

— Вот почему я не читаю газет, — ответил Нат.

— Героем этой трагедии стал солдат, рядовой Стренджвинг, но в газетах также упоминается, что на борту находился один из агентов Ночной Леди. Свидетели рассказывают об эпической битве между шпионом и диверсантом, прежде чем корабль упал и разбился в огне.

Услышав это, Нат остановился и задумался о ругательствах.

— Мне кажется, что рядовой Стренджвинг во всем этом играет роль доступного хорошего парня, в то время как агент Ночной Леди остается страшным, таинственным и неизвестным. Забавно, но пони боятся неизвестности. Этот аспект был сильно преувеличен. Агента выставили невероятно опасным…

Нат закатил глаза.

— … и вооруженным зонтиком.

Прежде чем Нат успел что-то сказать, Татер Блоссом начала хихикать, а Рэд Мэйпл сжала ее в объятиях. Пегас и земная пони дружно рассмеялись, а единорог, носящий твид, нахмурился своим самым ужасным взглядом — тем, который предназначался для особых случаев. Татер Блоссом хихикала, но при этом повизгивала и поскуливала, потираясь о шею Рэд Мэйпл.

— Блэки наверху. В своей комнате. У нее стрессовая линька, поэтому она очень чувствительна к тому, как сейчас выглядит. Я знаю, что ты будешь с ней ласков, Нат. — Рэд Мэйпл убрала крылья от Татер Блоссом и уделила кобылке все свое внимание. — Мы с тобой пойдем и хорошо проведем время, пока Нат и Блэки все уладят. — Тут пегаска, казалось, заметила оленью шапочку, и она прикрыла рот одним крылом, чтобы подавить смех.

— Я не знаю, как это исправить, — к своему огорчению, сказал Нат.

— Если ты позволишь всему случиться, то все само собой исправится. — Рэд Мэйпл на мгновение стала серьезной, и все следы веселья исчезли с ее лица. — Блэки поняла, что с тобой ей лучше, чем без тебя. Она понимает, что ты пробуждаешь в ней все самое лучшее. Но она еще очень далека от той пони, которой хочет стать. Ты — единственный пони, который может противостоять ее властному спокойствию и дать отпор.

— Но… я не знаю, нужна ли она мне так же, как я ей. Это звучит так бессердечно, но это правда. — Он вздохнул, его сердце опустилось, а в груди появилось неприятное стеснение. — Пони не должны нуждаться в другом пони, чтобы дополнить себя. Они должны быть цельными сами по себе. Мне трудно со всем этим справиться.

— Тогда скажи ей об этом. Поднимись наверх и скажи ей это. Разберись с этим. Нужно сделать выбор. Либо разорвать отношения, либо посвятить себя этому. Блэк Мэйпл сейчас не в лучшем положении. Она сильная маленькая проказница. Расставание опустошит ее, но она придет в себя, а потом устроит свою жизнь так, чтобы в ней не было тебя. У нас с Блэки было несколько тяжелых разговоров, пока тебя не было.

— Ты не против присмотреть за Татер Блоссом некоторое время? — спросил он.

Рэд Мэйпл ничего не ответила, но показала мордочкой и ушами на дверь.

— Правильно, — сказал себе Нат. — Давай покончим с этим.

Стучать было бессмысленно. Стучать в дверь уже давно перехотелось. К тому же она, несомненно, слышала его приход и, возможно, ожидала его. В коридоре было тепло, душно, напоминая о том, что наконец-то наступило настоящее лето. Каждый шаг приближал его к ней, и он боролся с желанием повторить разговор в голове. Это привело бы лишь к разочарованию или даже к гневу, поскольку подобные столкновения никогда не проходили так, как их репетировали. Лучше оставить свои ожидания за дверью.

Он толкнул дверь и вошел внутрь. Изнутри гнездового ящика раздался писк, затем тихий стон и еще один писк. Нат навострил уши, его тело замерло, он наклонил голову в сторону гнездового ящика и вдохнул пьянящий мускусный запах, от которого затрепетал каждый нерв в его теле.

— Как-то неловко, — сказала Блэк Мэйпл из своего гнезда.

Нат услышал влажное хлюпанье — звук, от которого ему захотелось пить.

— Я просто пыталась поднять себе настроение, — сказала Блэк Мэйпл, ее голос был немного приглушен.

Возможно, ему следовало постучать. Нат начал сомневаться в себе. Он ворвался прямо в будуар Блэк Мэйпл, ни разу не подумав о том, что она может делать в уединении собственной комнаты. Но хуже всего было то, что ему стало любопытно. У нее не было передних ног. Как же ей удалось почесать зуд? Он попытался отвлечься от своих мыслей, но мускусные ароматы, доносившиеся из ее гнезда, лишили его силы воли.

— Знаешь, Нат… джентельпони уже извинился бы, чтобы я могла закончить. — Последовала долгая пауза, два очень отчетливых вздоха, влажное хлюпанье, а затем она добавила: — Точка невозврата, Нат. Если ты не собираешься уходить, обычная вежливость требует, чтобы ты предложил даме помощь.

Копыта Нат предательски двинулись вперед. С помощью магии он закрыл за собой дверь и задумался, что же это он делает. У него еще хватило ума попытаться спросить, зачем, но сладость мускусных ароматов затуманила его мысли и лишила разума. Из гнездового ящика раздался тихий скрип, тихий стон и стук. По непонятным причинам стук был интригующим. Что может стучать?

Наконец он нашел свой язык, который казался странно отсоединенным и слишком большим для его рта:

— Мы ссорились. Ну, мы много ссорились. Кое-что было сказано. — Немного подумав, он добавил: — Я засунул тебя в мешок.

— Да, засунул, — ответила она из своего гнезда. — И это вызвало порнадо грязных фантазий. С которыми я сейчас пытаюсь справиться по-своему. Но трудно поддерживать разговор и делать то, что я делаю… то есть я. Я занимаюсь собой. Сама с собой. Я одинокая маленькая пегаска, которая в одиночку пытается бороться с порнадо.

Он задумался о том, какой этикет принят в этой ситуации. Калигинус Дарк ничего не рассказывал об этом на своих уроках. Можно ли открывать гнездо пегаса и заглядывать внутрь? Возможно, если оно пустое. Но когда пегас внутри, да еще и в состоянии плотского возбуждения, открывать дверь было опасно, как если бы он столкнулся с логовом василисков или попытался устроить засаду на крыс-вампиров на падающем дирижабле.

Открытие двери изменит его жизнь. Возможно, так, как он не мог предвидеть. Он подумал о Под: она занималась добрачным соитием, и никто, похоже, не был слишком расстроен этим. Но можно возразить, что подобное занятие между двумя кобылами не является соитием в традиционном смысле. До него дошло, что именно он делает, причем в самый неподходящий момент. Мысли постоянно отвлекали его от того, что имело значение, что было важно.

— Могу ли я получить разрешение войти?

Внезапно раздавшееся хихиканье привело его в замешательство.

Почему хихиканье?

— Нат… прежде чем ты откроешь дверь, ты должен кое-что знать.

Он сделал паузу и подождал, пока Блэк Мэйпл продолжит.

— Прежде чем войти, ты должен знать, что я не принимаю таблетки.

Теперь Нат испытывал потную нерешительность.

По крайней мере, она была честна. Это уже кое-что значило, хотя сейчас, в этот самый момент, он не был уверен, что именно. Она могла заманить его в ловушку, но на самом деле он попал в нее сам. Нужно было многое обсудить, многое сказать, очень важные вещи, но ни одна из них в данный момент не казалась такой уж важной. Его рог зажегся слабым, мерцающим светом, и, почти затаив дыхание, он распахнул дверь гнездового ящика.

Сразу же на него обрушилась мускусная влага, от жары и запаха которой кружилась голова и слабели колени. Это было похоже на открытие двери в сауну. Он заглянул внутрь, пытаясь разглядеть тени, и, когда его глаза приспособились, увидел ее. От внезапного света зрачки Блэк Мэйпл стали совсем маленькими, и это было все, что он смог разглядеть. Других деталей не было, потому что он не мог отвести взгляд от ее глаз.

— Подожди, — сказала она хриплым шепотом. — Прежде чем что-то произойдет… Этого не должно случиться, если после этого произойдет разрыв. Я не знаю твоих намерений. Как бы я ни хотела, чтобы это произошло, меня пугает то, что будет потом.

— Я пришел, чтобы найти способ, как нам быть вместе, — сказал он сам себе, и его честность удивила. — Но нам нужно многое уладить.

— Раздевайся, Нат. Потом залезай и закрывай дверь. Не заставляй меня ждать.

Не понимая, во что ввязался, Нат принялся расстегивать пуговицы.

Было жарко и влажно, и все вокруг было сырым. Блэк Мэйпл была необыкновенно влажной, ее грива намокла от пота и прилипла к лицу. Он чувствовал, как подрагивают ее культи, когда она лежала, прижавшись к его боку. Как бы ему ни хотелось, чтобы было прохладно, он не мог оттолкнуть от себя промокшую кобылу, поэтому терпел неприятное влажное тепло ее тела. Он чувствовал, как пот собирается у него в пупке и стекает по ушам. Находясь в состоянии полного блаженства, Нат не смел пошевелиться, боясь испортить, возможно, самый прекрасный момент в своей жизни.

— Знаешь, ты был прав, — сказала она голосом, который был не совсем шепотом, но все же тихим и мягким. — Я наказываю себя ногами. Наказываю, и наказываю. Они причиняют мне боль, дискомфорт, натирают меня, а я твержу себе, что заслужила это. Я заслуживаю каждую минуту. А иногда я делаю то, от чего становится еще хуже. Я не знаю, как остановиться, Нат. — Ее исповедь прервал зевок.

Что, в свою очередь, заставило Ната сделать то же самое.

— Мне нужна помощь, Нат. Как я и говорила маме, я просто не могу сделать это сама. Не могу. Не знаю почему. Пожалуйста, не думай, что я пытаюсь эмоционально манипулировать тобой, рассказывая об этом. Я часами рассказывала маме, а она твердила, что мне нужно рассказать тебе, а я твердила ей, что боюсь, что ты увидишь в этом что-то другое, и это… это сейчас самое трудное, что я когда-либо делала, и я боюсь, что я все испортила и подорвала твое доверие, и что сейчас ты думаешь, что все это — просто моя манипуляция.

Ее задняя нога сдвинулась, и он почувствовал, как ее влажное, пушистое бедро прижалось к его собственному. Сейчас она была обнаженной и уязвимой, хрупкой в каком-то непонятном ему смысле. Не так давно она извивалась на нем, под ним, над ним, рядом с ним; она беспрекословно позволяла ему исследовать свои тайные места. Теперь же она, казалось, была на грани слез. Он был совершенно не готов к такой близости и не знал, как реагировать.

— Мы разберемся с этим вместе. — Это казалось правильным, учитывая то, что только что произошло между ними.

— Теперь, когда ты это сказал, я чувствую, что снова могу дышать. — Она сделала глубокий вдох, задержала его, а затем выпустила все в медленном выдохе, который длился несколько долгих секунд. Она снова вдохнула, задержала и выдохнула. — Я тоже хочу помочь тебе. Пока тебя не было, я купила кое-что для Татер.

— Правда?

— Да. Средняя Школа Принцессы Селестии по Почте. Мама потащила меня в универмаг, чтобы я не дулась. Там есть книги для изучения и записи с уроками, а некоторые из них преподаёт сама принцесса Селестия. И проигрыватель не нужен, он идет в комплекте. На коробке написано, что он соответствует самым высоким стандартам образования и что каждый урок одобрен принцессой Селестией.

Нат был тронут, настолько, что у него не нашлось слов.

— Мама сказала, что это хорошая идея. Татер сможет проходить уроки в своем собственном темпе, а когда закончит, у нее будет аттестат. Мы сможем помочь ей, если у нее возникнут проблемы. Ты… и я. Вместе. Мы ведь вместе, правда?

— Похоже, что да.

— Я думала, что потеряла своего лучшего друга. После того, как ты ушел, я почти потеряла его. Тебя не было, но я очень хотела поговорить с тобой. Поговорить. Исправить. Все наладить. Но тебя не было, а я застряла с мамой, и у меня не было выбора, кроме как посмотреть на себя со стороны. Это было плохо, Нат. Я увидела то, что мне не понравилось, но это такая часть меня, что я не знаю, как это изменить.

Ее дыхание обдало его шею жаром и напитало его шерсть влагой. Он словно тушился в собственном соку, и это заставило его задуматься, откуда пони может знать, каково тушеное мясо. Часть его была ошеломлена тем, что он сделал это с Блэк Мэйпл, а другая часть решила, что все это правильно. Она знала, что делает, а он — нет, поэтому он просто позволил всему случиться.

Позволив себе краткий миг неуверенности, он спросил:

— Как я справился? Ведь у меня нет мерила, по которому можно было бы судить. Все ли правильные вещи произошли?

К его удивлению, Блэк Мэйпл, казалось, мурлыкала. Это был странный звук, которого он не ожидал, но в этом тихом горловом урчании было что-то такое, что привлекло его внимание. Другие части его тела откликнулись, и он почувствовал, как подергиваются мышцы живота, когда Блэк Мэйпл зашевелилась рядом с ним. Это было совершенно нереально: он был одним из двух пони внутри шкафа, а пегаска практически мурлыкала.

— Ты был совершенно средним и адекватным во всех отношениях.

— Это… обнадеживает…

— Но это не то, что ты хотел услышать. Верно?

— Я не знаю, что я хотел услышать. Или чего я ожидал.

— Есть что-то среднее и адекватное, — сказала Блэк Мэйпл горловым, заговорщицким бордельным шепотом, в котором звучал чистый секс. Она скользнула ногой по животу Ната и наклонила голову, чтобы прошептать ему на ухо. — Не расстраивайся, Нат, но за свою работу я повидала немало жеребячьих жезлов. Больших, маленьких, совершенно средних. В мире много жезлов.

— Хотя большие могут быть забавой, они также и боль. Это очень больно, нужно много готовиться, а после — период восстановления. Это как праздничный торт, Нат. Очень богатый и декадентский. Он хорош в качестве лакомства, но его нельзя есть каждый день. Теперь же, когда у тебя совершенно обычный размер, ты можешь баловать себя каждый день. Без чувства вины. Никаких последствий. Никаких болячек, из-за которых ты не можешь сесть.

— Это… это, возможно, самая обнадеживающая, самая разумная, самая честная вещь, которую я когда-либо слышал от тебя, Блэки.

— О, как мило. Услышав это от тебя, я чувствую себя лучше.

К его удивлению, она забралась на него и обхватила его за ребра. Он почувствовал, как ее влажное тело прижалось к его, и подул слабый прохладный ветерок, когда она замахала крыльями, чтобы сохранить равновесие. То, что он чувствовал, можно было описать только как опьянение; он был опьянен влюбленностью. Но как бы хорошо все это ни было, предстояло еще многое обсудить.

Однако время было.

У них было время.

Этот момент был слишком приятным, чтобы все закончилось так внезапно.

— Несколько дней назад был ледяной шквал. Сейчас здесь жарко. И липко. Очень липко. По крайней мере, я липкая. Я предлагаю продолжить ласкать друг друга в душе. — Она сделала небольшую паузу, а когда заговорила снова, ее голос был серьезным до суровости. — Знаешь, Нат… я делила постель с несколькими парнями… и, полагаю, тебе придется смириться с этим. Но я не это хотела сказать. То есть, вроде как хотела. Прости, я запуталась и отвлеклась. Я пытаюсь сказать, что у меня никогда не было парня в душе со мной. Не знаю, поймешь ли ты меня, но это особенность пегасов. Приведение себя в порядок, чистка и уход за собой гораздо, гораздо более интимны, чем трах. На самом деле я больше боюсь пригласить тебя в душ, чем в свою постель, потому что это что-то значит, и как только моя мама услышит о совместном душе, или ванне, или еще о чем-нибудь в этом роде, начнется разговор. Не знаю, смогу ли я объяснить тебе, насколько это серьезно. Сейчас я чувствую себя очень неловко… так же, как и в первый раз. Это не может быть более неловким.

— Я принимал душ с другой кобылой, — сказал Нат самым серьезным тоном, на какой только был способен.

— Так что я у тебя не первая. — Блэк Мэйпл вздохнула, и в этой ситуации не было ничего смешного. — Странно. Мы оба пони, но такие разные. Ценности, культура, то, как мы делаем вещи. Мама разрешила мне играть с жеребятами, но сказала, что добрачные ласки — это единственное, чего она мне никогда не простит.

— Мы не женаты, — сказал Нат, и его охватило чувство тревоги, которое стремительно нарастало.

— Она может швырнуть в тебя чем-нибудь. Или ругаться. Она может быть совершенно не против, потому что ты ей нравишься и она тебе доверяет. Или, знаешь, она может просто убить нас обоих. Уверена, ты умрешь быстро и чисто, и я сомневаюсь, что ты что-то почувствуешь… но мне будет больно. Долго. Это будет ужасно. — Мощные мышцы ее бедер вздрагивали, прижимаясь к бокам Ната. — Если будет совсем плохо, я отвлеку ее, и ты сможешь сбежать.

— Ты серьезно.

Она вздохнула:

— Да, серьезно. А когда мы вырастим свою маленькую стаю, тебе придется выучить все эти обычаи и ритуалы.

— Насколько безумны пегасы, что гигиена каким-то образом стоит выше секса? — спросил он.

— Поверь, Нат. Нет никакой разницы между дракой и трахом. Это просто вещи, которые случаются. Гордая традиция пони-пегасов — завоевания и изнасилования. Мы прилетали, грабили общину, расправлялись с пленниками, а примерно через год, поживившись всем, что могла предложить земля, мы получали целую кучу рекрутов. Как только они у нас появлялись, мы оставляли всех родившихся единорогов или земных пони и воспитывали наших новых маленьких солдат в облаках, где было безопасно. Через несколько лет мы возвращались — сюрприз! — и повторяли процесс заново.

— Но прихорашивание — это когда ты теряешь бдительность. Пегас может убить другого пегаса в открытом бою, например, на дуэли… но убить другого пегаса, когда он прихорашивается… эх. Это означает медленную, мучительную смерть. Возможно, тебе отрубят крылья топором, а потом спихнут с высокого облака. У тебя будет время подумать о том, что ты сделал плохого, пока падаешь.

— Ты действительно говоришь серьезно.

— Я бы не стала так шутить. Присоединишься ко мне?

Тут до Ната дошло, о чем на самом деле просит Блэк Мэйпл. Хотя он не совсем понимал, но уважал ее. У нее был свой путь, а у него — свой… хотя он отказался от многих своих путей, когда покинул Кантерлот. Ему там не было места, и именно поэтому между Под и им самим ничего не вышло. Возможно, настало время для новых традиций, новых путей. Возможно, для них с Блэк Мэйпл это был бы способ начать все сначала. Шанс все исправить.

Потеряв передние ноги, она оказалась в значительной степени оторванной от своей культуры.

Возможно, вместе…

— Я бы очень хотел присоединиться к тебе, — сказал он ей со всей искренностью, на какую только был способен. — Есть ли какие-нибудь правила, о которых я должен знать?

— О. — Она выглядела удивленной, и Нат задумался, почему. — Э-э… э-э… я не ожидала, что ты проявишь такой интерес. — Она задумчиво провела крылом по его лицу. — Считай, что это время перемирия и доверия. Никаких ссор. Никаких препирательств. Никакого несносного поведения. Это как чаепитие. Ты надеваешь свои лучшие манеры и ведешь себя хорошо.

— Звучит приятно. Ты уверена, что сможешь вести себя хорошо?

— Мы можем поссориться позже. Сейчас я хочу, чтобы между нами был мир, пока я не удостоверюсь, что все в порядке.

— Тогда очень хорошо. Я согласен на твои условия.

— А я на твои.

— Нам нужно о многом поговорить.

— Ну, я не буду бить тебя за многословие.

— А я не буду проклинать тебя.

— И я тебя.

Она наклонилась и поцеловала его, а потом задержалась, прижавшись губами к его губам. Он поднял потные передние ноги, обхватил ими ее шею и некоторое время наслаждался этим вновь обретенным чувством близости. Возможно, перемирие — это то, что им было нужно, но это выходило за рамки простого перемирия. Это было нечто совсем другое. Что-то более значимое. Это было не совсем общее основание, но оно могло дать им возможность найти общий язык.

— Не мог бы ты отнести меня в душ? Я не хочу надевать ноги только для того, чтобы потом идти по коридору и снова их снимать.

— Да, Блэки… Я понесу тебя, потому что ты попросила.

Примечание автора:

Интересный взгляд на культуру пегасов. Ну, некоторые виды пегасьей культуры. Существуют различные племена пегасов.

25. Ночь Фригг подходит для боя

Душевая лейка была настроена таким образом, чтобы из нее струился моросящий туман, а не ливень. Нат сидел напротив Блэк Мэйпл в огромной ванне, в которой с лихвой хватало места для двоих — некоторые клиенты умудрялись поместиться вчетвером или впятером. Бордель отличался прекрасными удобствами, и огромная ванна была отличительной чертой. На полке у стены рядом с ванной стояли два бокала с ржаным алкоголем.

Вместе они говорили о многом, обо всем, что казалось уместным. Нат рассказал Блэк Мэйпл о своей поездке в Кантерлот, о Под и Таффи, ответил на все ее вопросы о крушении дирижабля. Он даже рассказал ей о своем моменте осознания в Пончике Джо, и Блэк Мэйпл с интересом ловила каждое его слово. Она тоже многое открыла ему и рассказала о том, как боролась с собой в последние несколько дней разлуки.

По какой-то причине вся нерешительность Ната, которую он испытывал с Рэд Мэйпл, улетучилась. Казалось, исчезло и то страшное напряжение, которое существовало между Блэк Мэйпл и им самим, хотя он отказывался верить, что это произошло благодаря энергичному и спортивному перепихону. Стена, какой она была, рухнула, и ее общество стало гораздо более терпимым. Возможно, это временно, и скоро они снова начнут ссориться.

— Я рада, что ты рассказал мне о своем соглашении с Под и Таффи, — сказала она.

— Ты расстроена? — спросил он в ответ.

— Нет, — поспешила сказать она. — Нисколько. Ни в малейшей степени. Но у меня есть некоторые условия, если мне придется делить тебя с двумя другими кобылами.

— Что ж, это кажется разумным. — Нат позволил себе опуститься в ванну поглубже, чтобы падающий туман опустился ему на живот. — Должен сказать, я волновался. Столько обещаний, а я не говорил с тобой об этом… потому что, думаю, в то время нам с тобой…

— Нужно было разобраться, — сказала Блэк Мэйпл. — Она потерла задние ноги друг о друга под мелким моросящим туманом, облизнула губы и посмотрела Нат прямо в глаза. — На самом деле я очень рада этому. Я хочу, чтобы у тебя были семейные узы. Ты должен быть более увлеченным жизнью. Испытать какие-то чувства.

— Так каковы твои условия? — спросил он.

— Простые. — Ее глаза сузились. — Я хочу присутствовать при зачатии жеребят, как бы они ни были зачаты. В идеале они должны быть сделаны старым добрым способом, но если это не устраивает стороны, мы сделаем все, что потребуется. Кроме того, мы будем активно участвовать в жизни этих жеребят. Мы не будем чужаками.

— Это кажется разумным, — сказал Нат, повторяясь.

— Раз уж об этом заговорили, нам нужно поговорить о моих ногах.

Он уделил ей все свое внимание и стал ждать.

— Мне нужна помощь. Ты знаешь это, я знаю это, моя мать знает это. Если я буду предоставлена сама себе, я буду тянуть и откладывать. Никто не знает меня так, как я сама, за исключением, может быть, моей матери. Она хитрая, моя мама. Но я слишком много вкладываю в то, чтобы продолжать наказывать себя. Так что… — она надула щеки во время долгой паузы, — ты должен быть строг со мной. Может быть, снова засунуть меня в мешок, потому что в прошлый раз это привлекло мое внимание. Я буду драться с тобой и, возможно, даже буду неприятна. Но если ты мой друг… ты поможешь мне справиться с этим. Помоги мне, и я подарю тебе свою безграничную преданность и лучший минет на день рождения, который у тебя когда-либо был. Ты будешь вытягивать хвост из своей пушистой трещины, когда я закончу, обещаю.

От ее слов он на мгновение растерялся, потому что его мозг решил, что сейчас как никогда подходящее время для визуализации ее слов. В его чреслах вспыхнула спичка, и туман ничем не смог охладить обжигающий жар, исходящий из его паха. Блэк Мэйпл пожевала нижнюю губу и посмотрела на него таким взглядом, что у него в животе все перевернулось. Кто это потрясающее создание и что он делает с ней в ванне?

— У меня появились новые друзья, — начал он. — Чтобы его голос не дрогнул, потребовалась напряженная концентрация. — Многие из них лишены конечностей, и у них есть заменители. Я поговорю с ними и попробую что-нибудь посоветовать. У некоторых из них довольно продвинутые протезы.

— Ты сделаешь это для меня? — Каждое моргание ее глаз напоминало поджигателя, подбрасывающего зажженные спички. У нее были густые, черные как сажа ресницы, идеальные ресницы, если бы они вообще были. Безрассудно ухмыляясь, она протянула одну заднюю ногу и легким прикосновением провела копытом по внутренней стороне бедра Ната.

Потянувшись с помощью своей магии, Нат выключил душ, отчего ручка заскрипела в знак протеста. Он лежал, от него шел пар, его ужасно отвлекали длинные, черные ресницы, и ему хотелось выпить ржанки. Блэк Мэйпл лежала в провокационной позе, и он не чувствовал необходимости отводить взгляд. Теперь она принадлежала ему, и он позволил своим глазам блуждать по каждому ее манящему сантиметру. Когда она была мокрой, ее шерсть была черной, как смола в полночь.

— Сегодня день Фригг. — Блэк Мэйпл произнесла эти слова со вздохом, как будто устала. — Начинаются выходные. Сегодня будет оживленно. Сегодня день зарплаты. Солнце скоро сядет. Учитывая напряженность в городе, я ожидаю неприятностей сегодня вечером.

— Какого рода неприятности ты ожидаешь?

Она пожала плечами:

— Просто неприятности. Никогда не знаю, какую форму они примут.

— Я планирую провести всю ночь в гараже. Там есть испорченные повозки, которые нуждаются в ремонте. Если возникнут проблемы, пришли за мной кого-нибудь из пони.

— Прежде чем ты уйдешь, — ее слова были жеманными и приглашающими, — поужинай со мной. Может быть, выпьешь немного. Я обещаю, что отпущу тебя. Но я хочу получить удовольствие до того, как начнутся неприятности.

— С удовольствием, — ответил он. — Рыба с картошкой в День Фригг. Звучит неплохо.

— И сэндвичи с жареными яйцами и луковым джемом. Если количество будет таким же, как на прошлой неделе, то их будет продано около четырехсот штук. Кто бы мог подумать, что сэндвич с жареным яйцом, луковым джемом и вонючим сыром будет так хорошо продаваться?

— Ну, они довольно вкусные. Четыреста, говоришь?

— За сэндвичем сюда приходит больше клиентов, чем за развлечениями. Я не понимаю. Это всего лишь сэндвич. — Она пожала плечами. — Я имею в виду, это хороший сэндвич, но сэндвич есть сэндвич. А я предпочитаю перепихнуться.

Он усмехнулся:

— Прямо сейчас я бы взял сэндвич.

Окна были открыты, чтобы прохладный, влажный, солоноватый ветерок выдувал вонь. Хотя еще не наступила ночь, появились первые завсегдатаи, большинство из которых были из тех, кто тратил здесь большую часть своей зарплаты на эпическую ночь веселья. Или, по крайней мере, на то, что считалось эпической ночью веселья. Как и говорила Блэк Мэйпл, сегодня в воздухе было что-то такое, и Нат подумал, не будет ли неприятностей.

Между Натом и Блэк Мэйпл стояла массивная тарелка с жареной рыбой и картошкой, которая привлекла внимание Грейс Смуз. Однако ничего не было сказано. Нат чувствовал себя хорошо, необычно. Пока он ел, он думал о многом из сказанного, о том, как Блэк Мэйпл двигалась в постели, и, как это часто случалось, все время вспоминал о Галлопагосе. Теперь он казался более далеким, немного отдаленным, так какой же вред в том, чтобы наслаждаться удовольствиями, которые может предложить жизнь? Что за заезженное выражение? Старая, надоевшая идиома? Что-то вроде: жизнь — это то, что происходит с тобой, пока ты занят составлением других планов или что-то в этом роде.

В данном случае это точно было применимо. Ничего из этого не было запланировано. На самом деле долгое время он избегал этого, как и многих других вещей, которые он считал отвлекающими. Однако теперь, когда он ослабил бдительность и немного расслабился, он с некоторым сожалением пожалел, что не сделал этого раньше. В некотором роде это была вина Гикори, хотя Татер Блоссом тоже могла бы разделить с ним часть вины. Его планы были радикально, насильственно изменены поездкой во Вдовий Лес.

Подняв телекинезом кусочек, он метнул его в сторону Блэк Мэйпл. Очень похожая на косатку, которая откусила ей ноги, она бросилась на летящий кусочек и, щелкнув зубами, выхватила его из воздуха. Это был впечатляющий подвиг, свидетельствующий о значительном кинестетическом и пространственном мастерстве, которое он очень уважал, даже если превращал это в игру.

— Я собираюсь купить дом, — объявил он ни с того ни с сего.

— Ты что? — спросила Блэк Мэйпл, проглатывая частично прожеванную жареную картошку.

— Я собираюсь купить дом, — снова сказал он. — Татер Блоссом заслуживает большего, чем комната над гаражом. Полагаю, я тоже. Поразмыслив, я пришел к выводу, что узнал все, что мог, из своего нынешнего опыта. Пора переходить к чему-то новому. К тому же я хочу, чтобы Под и Таффи могли навещать меня. И мои родители.

— Ты пускаешь корни, Нат?

— Ничего подобного, — поспешил сказать он. — Это все временно. Эфемерное. Преходяще. Но я не могу жить как бродяга до дня своего отъезда. Моя мать сделала несколько замечаний. Я мог бы сделать больше в своей жизни. И я собираюсь это сделать. Я куплю дом, а потом буду думать, что делать дальше. А почему бы и нет? Я имею в виду, что только что получил выгодную работу на Корону. Это не входило в планы, но так получилось. Теперь я курьер по контракту в новом агентстве, известном как Подземный дозор. Предположительно, я получу значок. А еще у меня есть ученица… что тоже не входило в планы. А теперь — он повернулся, чтобы посмотреть на пегаску рядом с собой, — есть ты. Все это… все то, что мы только что сделали, не входило в план.

— Знаешь, Нат, то, что ты многословен, не так уж плохо, когда тебе действительно есть что сказать.

Вместо ответа он бросил в ее сторону еще кусочек жареной картошки.

Он смотрел, как она ест, и думал о том, как сильно отличаются Под и Блэк Мэйпл. Под была утонченной, прирожденной светской львицей, а Блэк Мэйпл — приземленной и грубой. Когда-нибудь Под станет специалистом по репродукции — врачом. Что касается мечтаний, то Блэк Мэйпл уже добилась почти всего, чего хотела от жизни: теперь она владела трактиром, который служил пивоварней, рестораном, пабом и борделем. Ее успех был таков, что она уже расплатилась с кредитами, необходимыми для его приобретения, и дальше ее состояние могло только расти.

Отвлекшись, Нат обмакнул кусок жареной рыбы в солодовый уксус, проткнул его вилкой и откусил довольно скромный кусок. Уксус всколыхнул его чувства, защекотал потаенные глубины носовых пазух и вызвал обильное выделение слюны. Когда Блэк Мэйпл откусила еще кусочек, он не стал жаловаться. То, что раньше раздражало — когда она крала у него еду, — теперь вызывало у него симпатию.

— Расскажи мне о своем племени, — сказал он ей после того, как сглотнул.

— Ты действительно хочешь знать? — спросила она.

— Очень. И я имею в виду не пегасов вообще, а конкретно твое племя.

— Я не знаю, с чего начать. — Она шумно сглотнула, облокотилась на стол, уперлась тяжелыми деревянными передними конечностями в его край, а затем бросила на Нат косой взгляд. — Мы не похожи на пегасов, которые пришли вместе с Основателями. На самом деле пегасы из Клаудсдейла очень ненавидят наш род, потому что у нас есть гордая традиция смешанной крови.

— Да, из-за традиции спускаться с неба, чтобы насиловать и грабить.

— Да, — она покачала головой, — это. В племени только определенное количество кобыл, и они могут родить только определенное количество жеребят. Но если ты захватишь город, то у тебя появится куча кобыл, которые потенциально могут родить маленьких жеребят-пегасов. Хотя, конечно, это авантюра. Но мы настолько смешанные, насколько это возможно, и пони-пегасы из Клаудсдейла думают, что мы варвары.

— А ты? — осмелился спросить он.

— Хочешь синяк под глазом? — ответила она.

— Я приму это как — да.

— Ты возьмешь все, что я дам, и тебе это понравится. — Она громко рыгнула, облизала губы и снова рыгнула. — На чем я остановилась? Ах, да. Наше племя пришло в Эквестрию позже. Мы, Бесконечная Орда, Небесные Кочевники, Крылья Ужаса, мы имели долгую и сказочную историю, терроризируя мир и устраивая беспорядки. У нас не было своего дома, своей территории, своего континента. Небо было нашим, как и все остальное, что мы могли захватить. По моим сведениям, все было очень хорошо. Наша стратегия сработала слишком удачно, и наша численность была такова, что мы затмевали собой небо.

— Когда мы проносились над городом, мы могли заслонить солнце. Однажды, как гласит история, мы захватили один город. Мы не знали, что этот город поразила чума, только сам город об этом тоже не знал. Она только начиналась. Чума сделала то, что не удавалось ни одной армии: она победила нас. Уничтожила нас. В мгновение ока мы превратились из Бесконечной Орды в Очень Маленькую и Очень Больную Орду.

— Появился старый враг. Принцесса Селестия. Мы регулярно прилетали в Эквестрию и ее территории, чтобы угоститься всем, что они могли предложить. Поскольку мы были засранцами-варварами, мы ожидали, что она прикончит нас в нашем ослабленном состоянии. На одну угрозу в мире меньше, на одно варварское племя меньше. Она имела полное право убить нас, расправиться с нами после всего, что мы сделали, и всех сокрушительных поражений, которые мы нанесли ее армиям.

— Но она проявила доброту. Милосердие. Благосклонность. Мы, Небесные Кочевники, называли это слабостью. Но она помогала нам, помогала городу, который мы захватили. В конце всего этого, когда выживших осталось немного, она пригласила нас вернуться домой вместе с ней. Мы так и сделали. Мы поклялись ей в нерушимой верности отныне и навсегда. Но это было давно, и, полагаю, некоторые из нас задаются вопросом, что она сделала для нас за последнее время. Я не знаю. Но мы стали эквестрийцами, как и многие другие племена. И мы самые злобные, самые кровожадные, самые опасные из всех эквестрийских племен, и у нас есть военный послужной список, чтобы доказать это. Пони-пегасы из Клаудсдейла могут отсосать.

Рассказав свою историю, она подняла кружку и отхлебнула из нее.

— И ты стала трактирщицей, — заметил он.

Она изрыгнула облако кислого эля, стукнула по груди деревянной передней ногой, а затем одарила Ната неприязненным взглядом:

— Мы развили традицию гостеприимства и обеспечения безопасности других. — Ее слова прозвучали почти как рык. — Наш род защищал слабых пони на дальних рубежах. Мы строили трактиры… бастионы цивилизации и убежище для первопроходцев, торговцев и купцов. Остаться под нашей крышей означало быть в безопасности. В целости и сохранности. Не беспокоиться о том, удастся ли проснуться утром. Принцесса Селестия называла нас госпитальерами, а не варварами, и мы дорожили своей вновь обретенной репутацией. Когда-то мы были ее заклятыми врагами, самыми ненавистными врагами, а она доверила нам заботу о своих драгоценных маленьких пони.

— На самом деле это очень увлекательно. Правда.

Она бросила на Ната сомнительный взгляд, изрыгнула еще одно кислое облако эля, а затем стащила рыбу, все еще висевшую на его вилке. Она как будто осмеливалась сказать ему что-то, пока жевала, и он не мог не почувствовать к ней определенную симпатию. Она была смелой, дерзкой и буйной. Блэк Мэйпл была антисоциальной. Она была буквально варваром у ворот, пришедшим на вечеринку.

И ему это нравилось.

Как раз в тот момент, когда он собирался высказать свои чувства, дверь открылась, и вошла группа посетителей. Он почувствовал какую-то тревогу, и было очевидно, что Блэк Мэйпл отреагировала так же. Два пегаса, земной пони огромного роста и единорог с хитрыми глазами. Единорог был хорошо одет, точно так же, как был хорошо одет Нат. Что касается остальных, то это были дешевые громилы в дешевой одежде.

Обойдя с двух сторон пегасов, единорог начал оглядываться по сторонам, и его критический взгляд переходил с места на место. Нат видел такое и раньше: другие приходили сюда и делали то же самое, ведя себя так, будто им принадлежит это место или они заинтересованы в покупке. Такое поведение особенно раздражало Ната, и он сильно раздражался. Он находил его высокомерным, оскорбительным и вызывающим гнев.

Нат был пони, чей гнев нельзя было вызывать.

— Я бы очень хотел поговорить с владельцем этого заведения, — сказал единорог.

— Это я, — сказала Блэк Мэйпл.

Единорог, по-прежнему сопровождаемый парой пегасов, подошел к столу и, приблизившись, сказал:

— Некоторое время назад было сделано очень разумное предложение. С моим компаньоном случилось несчастье. Он лишился зубов. Насколько я понимаю, ему оказали довольно грубый прием. Нехорошо калечить посланника.

— Значит, теперь вы сами пришли разобраться с нами, — обратился Нат к единорогу, стоявшему возле стола.

— Не помню, чтобы я с тобой разговаривал, — ответил единорог. — Будь добр, отъебись.

Блэк Мэйпл улыбнулась — широкой и приглашающей акульей ухмылкой:

— Мне не нужны деловые партнеры. Извините. Не нужна мне и страховка, и защита, и все то, чем вы торгуете. Переговоры по этому вопросу не ведутся. Так что как насчет того, чтобы любезно съебаться?

— Я бы сказал, что вам явно нужен деловой партнер, потому что вы явно не понимаете, что происходит. — Единорог тоже улыбнулся, но это была не милая улыбка. Ни в малейшей степени.

— А я бы сказала, что тебе нужен хирург, — ответила Блэк Мэйпл, ухмыляясь как всегда широко. — А теперь убирайся на хрен, говнюк.

Стоя за стойкой, Грейс приподняла ножку стола для регулировки положения; с одного конца у нее торчал ржавый гвоздь. Нат оценил ситуацию. Два пегаса были быстрыми, а земной пони — мускулистым. Что-то подсказывало Нату, что земной пони не боец, по крайней мере, не очень. Скорее всего, он пришел сюда, чтобы нанести материальный ущерб. Разбивать столы и ломать стулья. Единорог был спокоен и собран, явно не чужд насилию. Его магические способности были неизвестны, поэтому он был главным приоритетом, если бы дело пошло не так.

— Мои интересы не будут ущемлены, — произнес единорог голосом абсолютного спокойствия. — Если это предложение будет отвергнуто, будут сделаны другие. Я не получу отказа. Уверен, мы сможем прийти к взаимовыгодному соглашению, прежде чем возникнут какие-либо неприятности. Я хочу не просто взять у вас, но и предложить вам товар. Прибыльный товар. Тот, который сделает вас богатой. Наверняка такая умная кобыла, как вы, не прочь разбогатеть.

— Ваше предложение скоро будет стоить вам глаза, — ответила Блэк Мэйпл.

— Похоже, ваши предыдущие деловые сделки стоили вам ноги. Или двух.

Верный своей природе, Нат ничего не ответил. Он не реагировал. Неподвижный, он ждал, экономя энергию. Один из пегасов уставился на него, подбадривая, приглашая к необдуманному поступку. Нат не был тем, кто начинал неприятности, но был велик шанс, что именно он их закончит. Совсем недавно он просунул свой жеребячий шест в жеребячью норку Блэк Мэйпл, и теперь предстояла драка. Не такого поворота событий он ожидал от сегодняшнего дня. Но, отправляясь во Вдовий Лес, он также не ожидал, что вернется домой с ученицей.

— Сколько стоит, — проворчал пегас справа, — отнести этого педика наверх? Тощему нужно растянуть задницу.

Никакого ответа. Даже бровь не дрогнула. Нат, как всегда, не отреагировал. Он ждал, настороженно глядя на неприятности. Не отвлекаться, не реагировать. Меч в ножнах означал не мир, а готовность. Все посетители сейчас смотрели на него, ждали, возможно, надеясь увидеть шоу. Между двумя пегасами единорог, казалось, терял терпение, а земной пони за их спинами злобно ухмылялся.

То, что произошло дальше, было хаосом, простым и понятным.

Блэк Мэйпл взмахнула крылом быстрее, чем за ней мог уследить любой лошадиный глаз, и ее кружка взлетела с невероятной скоростью. Никто из пони не успел и глазом моргнуть, как кружка разбилась о морду единорога — угодив точно в глаз. Раздался треск посуды, характерный звук, который она издает, когда разбивается, а затем произошло множество событий одновременно.

Болезненный вскрик, багровая струя, звук ударившихся об пол осколков посуды, а мгновение спустя — приглушенный стук тела, упавшего на острые зазубренные осколки разбитой кружки. Раздался квакающий голос пегаса, крики толпы, а затем в хаосе наступила ясность:

— Мой глаз! — вскричал единорог, хватаясь копытами за морду.

Это привело к тому, что он еще глубже вонзил тонкий осколок в глаз.

Один из пегасов поднял своего босса с пола: в окровавленной плоти единорога теперь торчало несколько острых кусочков посуды. Подняв своего босса, пегас закинул единорога на спину земного пони, и в это время второй пегас бросился на Блэк Мэйпл. Расправив крылья и выставив вперед передние копыта, он с пугающей скоростью сократил расстояние.

Нат был быстрее.

Сьюзен настигла его, ее клинок взметнулся вперед, и плавным взмахом снизу вверх одно крыло было начисто срезано. Не отпуская Сьюзен, Нат крутанул ее вокруг себя, и конец клинка вонзился в незащищенное горло пегаса. От удара пегаса отбросило прямо на твердую древесину, которая сжала и расплющила его дыхательное горло. Телекинетическим толчком Нат отшвырнул пегаса в сторону, и через мгновение тот лежал на полу без одного крыла и судорожно хватался за раздавленное дыхательное горло.

Отрубленное крыло лежало на столе и все еще подергивалось.

Блэк Мэйпл облизнула зубы, не сводя глаз с крыла пегаса, а затем сказала:

— Ты свободен. Забирай своего босса и убирайся, пока еще можешь. Однако это крыло принадлежит мне. Если кто-нибудь из вас вернется, это будет стоить вам яиц. Я вас обкромсаю и повешу ваши жалкие, сморщенные яйца над дверью в качестве предупреждения. А теперь убирайтесь к чертовой матери, пока я не прикончила вас и не сбросила ваши тела в глубины.

— Нет. — Голос Ната был ровным. — Не двигайтесь. Если вы это сделаете, я закончу то, что начал. Кто-нибудь, сходите к телефонной будке и вызовите констеблей. Мы будем ужасными пони, если отправим их без медицинской помощи.

— Черт возьми, Нат… зачем все усложнять? — потребовала Блэк Мэйпл.

— Потому что это правильно, и мы поступим правильно. — Он огляделся по сторонам и увидел, что никто не сдвинулся с места. — Эй ты! — Он указал на пегаса. — Иди к телефону. Тебя ждет бесплатная выпивка.

С булькающей отрыжкой подвыпивший пегас с огромной скоростью умчался прочь, жаждая бесплатной выпивки.

— Грейс, иди сюда. Если эти двое попробуют что-то сделать, я хочу, чтобы ты стукнула их по голове. Не нежно. — Обойдя стол, Нат приблизился к упавшему пегасу. — Я попытаюсь остановить кровотечение. Если кто-то из вас попытается что-то сделать, обещаю, я сделаю кровотечение намного сильнее. Позвольте мне спасти жизнь вашего друга.

— Мы им поможем? — Блэк Мэйпл выглядела недоверчиво.

— Это правильно, — ответил Нат, приступая к работе. — Эй, мне нужна какая-нибудь мягкая, впитывающая ткань. Кто-нибудь, принесите что-нибудь.

Бригада уборщиков оттирала кровь с пола. Все они были опытными, умели отмывать любые телесные жидкости и приводить все загрязненное в сверкающую чистоту. Нат сидел и наблюдал за их работой, закусывая холодным куском рыбы и попивая свежий эль. Блэк Мэйпл угрюмо молчала рядом с ним, злясь на него за то, что он поступил правильно.

Теперь оставался только беспорядок. Как выяснилось, все их незваные гости были пони в розыске, с непогашенными ордерами, а единорог, некто Мистер Ки, был разыскиваемым беглецом, сбежавшим из тюрьмы довольно давно. Он прибыл сюда, в Ванхувер, и основал свою новую преступную империю с нуля. Его любимым занятием была алхимия и торговля опиумом.

— Ты просто обязан был пойти и привлечь к делу констеблей, Нат, — пробормотала Блэк Мэйпл себе под нос.

— Это было правильное решение, — ответил он.

— Кто сказал? — Она посмотрела на него, обнажив зубы.

— Я. — Он отпил эля, слизнул пену с губ и снова уставился на пегаску рядом с собой.

— Ночь Фригг вполне подходит для боя, — сказала она, меняя тему. — Кстати, спасибо. У меня все было под контролем, но я ценю то, что ты сделал. Я в долгу перед тобой.

— Ты мне должна?

— Ты получишь свое позже, — сказала она, кокетливо подмигнув ему.

К его удивлению, она прильнула к нему и закрыла глаза. Никакой ссоры, никаких препирательств, никакого рычания или споров. Когда он отпил эля, она вздохнула, и этот звук показался ему довольным. Что касается остальной части комнаты вокруг него, то все пони и все птицы вели себя наилучшим образом. Он слышал множество “пожалуйста” и “спасибо”. Так было каждый раз, когда случались неприятности; все пони и все птицы приводили себя в порядок и вели себя как примерные граждане. Пьяных уже хватало, а вот нарушителей порядка — нет.

— Бой и трах в день Фригг. Сегодня все было просто замечательно. — Она потерлась телом о бок Ната, ее перья зашуршали, а суставы деревянных ног заскрипели. — Если ты хочешь получить то, что тебе сейчас нужно, мы можем подняться наверх.

Нат испытывал искушение, но раздумывал. Ему нужно было прикончить эль. День был долгим, но, если честно, у него еще оставалось немного сил. Блэк Мэйпл продолжала тереться о него с кошачьей нежностью, и ему показалось странным, что он не возражает против ее выходок. Раньше, когда она так себя вела, он считал ее назойливой пегаской. Теперь же она была просто ласковой.

Когда дверь открылась, он поднял глаза от своей кружки.

Это были Рэд Мэйпл и Татер Блоссом. Кобылка земная пони выглядела усталой, но бодрой. У нее были остекленевшие глаза и огромная ухмылка на лице. Они подошли к столу, и Рэд Мэйпл отвела Татер Блоссом подальше от беспорядка на полу. Перед тем как они сели за стол, Нат поднял свою кружку в знак приветствия, и Блэк Мэйпл негромко хмыкнула.

— Учитывая беспорядок на полу, я думаю, вам двоим нужно было уладить свои разногласия. Забавно, но ни один из вас не выглядит слишком плохо.

— А, это… — Блэк Мэйпл закатила глаза. — Это не наша кровь. Я расскажу тебе об этом позже.

Рэд Мэйпл выдвинула стул для Татер Блоссом, помогла кобылке сесть, а затем села сама. Наклонившись над столом, она принюхалась, тщательно исследовала эквинальное пространство своей дочери, а затем начала хихикать. Тем временем Татер Блоссом перегнулась через стол, зевнула и уставилась на холодные, жирные остатки картофельных чипсов на тарелке, которая стояла между Натом и Блэк Мэйпл.

— Я действительно очень рада за вас обоих, — сказала Рэд Мэйпл.

— Я не понимаю, о чем ты, мама.

— Не скромничай, девочка. Я знаю, что ты сделала. Ты сейчас просто сияешь.

— Сияю? — Блэк Мэйпл села прямо, моргнула, а затем посмотрела матери в глаза. — Если под сиянием ты подразумеваешь счастье, то да, я сейчас счастлива. Наполнена счастьем до краев. Если бы я была птицей, я бы пела.

— Так куда вы двое ходили? — спросил Нат.

— Ну, мы ходили в Музей Гротеска и посмотрели экспозицию новых маринованных уродцев, там была живая двухголовая курица и целая куча новых экспонатов.

— Я видела двуликую корову, — сонным голосом сказала Татер Блоссом Нату. — У нее было три глаза.

— После музея мы пошли в игровой зал. Оказалось, что Татер немного неуклюжа. Бедняжка. Все еще растет. Надеюсь, она вырастет из этого, или в это. — Рэд Мэйпл улыбнулась, перекинула переднюю ногу через шею Татер Блоссом и легонько покачала кобылку. — После игрового зала мы пошли в Морской Акватеатр и посмотрели кукольное представление…

— Все кукловоды были под водой, где их не было видно, а марионетки — над водой. Это было здорово!

— Да, кукловоды были погружены под воду, — сказала Рэд Мэйпл. — Мы смотрели — Основание Эквестрии. Кукла принцессы Селестии была очень детально проработана. Когда все закончилось, я пригласила Татер на пиццу, а потом мы ели мороженое, и я делала все возможное, чтобы побаловать ее. Потому что, почему бы и нет?

— Это невероятно мило с вашей стороны, миссис Мейпл. Я вам искренне признателен.

— Главное — это признательность, — сказала Рэд Мэйпл, и тон ее голоса резко изменился. — Многие жеребята сегодня совсем не оценили бы этого. Но в Татер было столько энтузиазма и задора. Она так радовалась всему. Это было здорово… как в молодости Блэки… до касатки.

Кружка Ната была выхвачена у него, и, прежде чем он успел отреагировать, и Блэк Мэйпл одним глотком опустошила ее. Затем она отрыгнула облачко эля, немного покачалась на своем месте, чмокнула губами и с грохотом опустила пустую кружку обратно на стол. Она слизала пену с мордочки, посмотрела на мать грустными, умягченными элем глазами, а затем покачала головой из стороны в сторону.

— Ты никогда не переставала быть благодарной, Блэки…

— Это… это действительно заставляет меня чувствовать себя лучше. — Блэк Мэйпл снова рыгнула, на этот раз она оттопырила губы от зубов, чтобы добиться оперного резонанса, и несколько голов повернулись, чтобы лучше слышать лягушачью песню. — Я всегда ценила все, что ты делала, мама. Даже то, что ты присматривала за мной, пока Нат был в отъезде. Правда. Честно. — Она покачнулась. — Даже если я вела себя как неблагодарная дрянь. Ты всегда рядом, когда я нуждаюсь в тебе, мама. Всегда.

Расправив крылья, Рэд Мэйпл с водянистым взглядом развеяла пары эля.

— Мне нужны пони, которые будут терпеть меня, когда мне трудно, — сказала Блэк Мэйпл, пуская струйку пены из уголка рта. — Они получат мою признательность. Мою безграничную благодарность. По какой-то причине сейчас я очень эмоциональна. Я не пьяна. Что со мной не так? — Она моргнула, огляделась по сторонам, а затем испустила еще одну ужасающую отрыжку, от которой зазвенело все на столе.

Рэд Мэйпл удвоила усилия, чтобы развеять испарения.

— Я купила тебе самый удивительный подарок, — сказала Блэк Мэйпл Татер Блоссом. — Как только моя кружка наполнится, я расскажу тебе о нем. — Она повернулась. — Грейс! Еще эля! И безалкогольного сидра для юной мисс.

— Конечно, босс!

— Мама, — Блэк Мэйпл прикрыла рот одним крылом, чтобы подавить шипящую отрыжку, — у меня есть признание. Я была плохой кобылкой.

— Блэки, я уже знаю, что ты переспала, не нужно…

— Нет, мама. Я не сказала — непослушная кобылка, я сказала — плохая кобылка. — Младшая пегаска посмотрела старшей прямо в глаза. — Раз уж мы так открыто разговаривали… Мам… Мама… Я заманила Ната к себе в ванну. Он ласкал меня, а я ласкала его в ответ. Было много ласк. Возможно, мы вытирали друг другу интимные места.

Рэд Мэйпл вскинула бровь.

— О, яйца… беги, Нат.

Но реакция Рэд Мэйпл была неожиданной:

— Все в порядке, — сказала она ровным тоном. — По крайней мере, пока все в порядке. Но лучше, чтобы в ближайшем будущем поступило предложение. Иначе все будет не так хорошо. Совсем не будет хорошо.

Нат сглотнул и испытал странный ужас.

— В общем, — сказала младшая из двух пегасок, — все хорошо, пока мы вместе. Но, э-э, если мы прекратим это…

— Сначала я приду за тобой, потому что ты знаешь лучше. Тебе захочется, чтобы касатка закончила начатое.

Блэк Мэйпл прижала уши:

— Я вроде как думала, что получу амнистию за свое признание.

— У других пегасов могут быть товарищи по пирингу, и это нормально. — Голос Рэд Мэйпл понизился почти до шепота. — Но это не наш путь. Вот как мы теряем свое прошлое, Блэки. Мы отказываемся от его частичек, чтобы стать современными. Маленькие ритуалы и обычаи небрежно отбрасываются в сторону… выбрасываются, как мусор. А когда все это исчезает, с чем ты остаешься? Расскажи мне.

Блэк Мэйпл покачала головой, опустив уши:

— Я не думала об этом. Мне казалось, что это не так уж важно, но теперь это так. Если кто-то и пострадает за это, то только я.

Грейс поставила четыре кружки и поспешила прочь.

— Вообще-то я спрашивал Блэки о ее прошлом. О ее традициях. О причинах, по которым все так сложилось. Она удивительно хорошо знает свою историю и общественные обычаи. Я нахожу их захватывающими.

— Правда? — Рэд Мэйпл повернула голову, и ее авторитетный материнский взгляд упал на Ната. — Тебя действительно волнуют эти вещи?

— Да, — ответил он без колебаний. — Блэки как раз говорила мне, что, когда мы вырастим нашу маленькую стаю, им нужно будет изучить эти ритуалы и обычаи. — Его слова, казалось, успокоили Рэд Мэйпл, и Нат позволил себе немного расслабиться.

— Мы — несогласные. — Рэд Мэйпл притянула Татер Блоссом к себе, нежно сжала земную пони, а затем вздохнула. — Все, что у нас осталось, — это наши странные ритуалы и истории. Я боюсь, что однажды у нас не останется даже этого. Мы будем просто пегасами. Эквестрийскими пегасами. Неотличимыми от всех остальных пегасов.

— Принцесса Селестия будет помнить вашу историю, я уверен. — Как ни старался Нат успокоить ее, он не был уверен в том, как Рэд Мэйпл воспримет его слова. — Ваша дочь рассказала мне о вашей истории. Я спросил, потому что хотел знать. Пока Селестия жива, она будет помнить о вашем роде.

Блэк Мэйпл подняла полную кружку:

— Не все эти воспоминания хороши.

Рэд Мэйпл с опасной ухмылкой, оставившей мордочку перекошенной, тоже подняла кружку:

— Мы были достойными врагами… и ценными союзниками. Когда принцесса Селестия вспомнит о нас, она, несомненно, вздохнет с облегчением и разожмет свой могучий сфинктер.

Обе кобылы стукнули кружками друг о друга, отпили немного пенистой жидкости и улыбнулись друг другу. Нат пододвинул кружку с сидром через стол к Татер Блоссом, а затем поднял свою кружку. На мгновение он задумался, что сказать, и надеялся, что ему придет в голову что-нибудь дельное.

Когда слов не нашлось, он просто поднял свою кружку в молчаливом тосте…

26. Встреча Хеадвинг

Летний гром гремел и трещал, а яркие вспышки сине-зеленых молний освещали дождь, который падал с наклоном вбок. Дверь гаража была открыта, чтобы Нат мог наслаждаться прохладным ветерком во время работы. Он устал, но не хотел спать, хотя уже давно не спал. Работу нужно было делать, нужно было работать, потому что ему нужно было время, чтобы разобраться со своей головой. Сломанные повозки сами себя не починят.

Пока он трудился над извлечением разбитого вдребезги колеса, он не мог не думать о том, что Под может сказать о его связи. Какая-то часть его души хотела, чтобы она знала; ей было бы приятно узнать, что он пошел дальше. Что их по-прежнему связывают значимые отношения, но оба они успешно живут дальше. У нее была Таффи, пони, которая, по мнению Нат, подходила Под гораздо лучше, чем он сам, а у него была Блэк Мэйпл — тоже более подходящая. Быть взрослым в таких вопросах было трудно, так трудно.

Но он не мог отрицать, что теперь он взрослый, потому что принимал взрослые решения. Дело было не в том, чтобы довести до конца отношения с Блэк Мэйпл; отнюдь нет, ведь жеребята тоже могут совершать такие поступки, и иногда от них бывает больше жеребят. Именно принятие недостатков Блэк Мэйпл и ее достоинств сделало его взрослым. В свою очередь, он надеялся, что она будет поступать так же, ведь у него наверняка были свои недостатки.

Была ли это любовь?

Возможно, да.

А может, и нет.

Он плавными круговыми движениями повернул ключ, чтобы выкрутить болт. В вагоне воняло морем, рыбой, грязью, сточными водами и загрязнениями. Не с таким запахом хотели бы столкнуться клиенты, пришедшие сюда в поисках услуг. Это заставило его задуматься, гаечный ключ перестал вращаться, и Нат понял, что нужно делать.

Конечно, его заклинание стирки могло бы очистить и повозки.

Что может помешать попробовать?

Ранее этой ночью он выпил огромное количество спиртного, как эля, так и ржанки. Это было полезно для единорога, потому что теперь у него был избыток калорий, и он мог позволить себе такие чрезмерные магические траты. Его заклинание стирки набирало силу по мере взросления, и теперь, в свои девятнадцать лет, он мог отстирать поистине ужасающее количество грязи, если того требовала ситуация.

Не далее как час назад, перед отъездом на ночь, он постирал постельное белье Блэк Мэйпл.

Это была хорошая разминка перед тем, что последует дальше. Глядя на грязные, заросшие водорослями повозки, он думал о пузырьках и пене. Как пенный эль, только мыльный. Насколько он знал, у заклинания не было названия; это было просто заклинание, которое он выучил в школе, обнаружил, что у него есть способности, а потом изменил его под свои нужды. Был ли он пьян? Не совсем, но, пожалуй, был слегка навеселе. Стирка постельного белья Блэк Мэйпл значительно отрезвила его, и он подумал, не погубит ли его колдовство окончательно.

Пузырьки, пузырьки… Он задумался о труде и проблемах. Да, он ожидал, что придется трудиться всю ночь, и утром у него могут возникнуть проблемы. Когда-нибудь ему нужно будет поспать. Почему ночь была такой бодрящей? Неужели принцесса Луна что-то с ним сделала? Изменила его каким-то образом, в чем она еще не призналась?

Отвлекшись, он удвоил усилия. Мыльная пена. Пениться. Вспенить. Пена.

Вокруг него была грязь, а грязь — это плохо для бизнеса. Нужно было что-то делать. Теперь он был менеджером и отвечал за удовлетворенность клиентов. Если бы он был клиентом, вошел в дверь, а на него обрушился этот смрад, он бы сразу ушел.

Глубоко в психике Ната Гнустанг открыл один ороговевший глаз и окинул холодным взглядом всю эту мерзость. Она покрывала пол, пропитывала воздух, под повозками виднелись пятна от капель. Засохшие липкие водоросли украшали повозки, словно серпантин на вечеринке. Гнилая вечеринка, на которой праздновали гнилостную гниль. Сам того не осознавая, Нат направил свое отвращение в магию и тем самым испытал взрывной перелом.

Такого раньше не случалось: магические всплески происходили с другими единорогами, а не с ним самим. Его охватила огромная сила, пронесшаяся по телу, глаза потеряли всякий цвет и стали светящимися белым. Его рог болел, а внутренности бурлили. Чистота стояла рядом с небесной добротой. Когда острая, колющая боль пронзила его горло и легкие, он испустил слабый крик.

Секунду спустя мир взорвался и стал белым, окрашенным маслянистой радугой, переливающейся радужными бликами. На мгновение он испугался, что может задохнуться, но потом понял, что его окружают пузырьки. Море пузырьков. Мыло, которое он каким-то образом наколдовал, жгло глаза, щипало в носу и было ужасным на вкус, когда каким-то образом проникало на губы. Все было горячим и мокрым; не совсем обжигающим, но некомфортным, как будто он держал себя над столбом пара.

Охваченный магией, Нат заговорил не совсем своим голосом.

— Я стал Пузырьком, уничтожителем скверны!

Вооружившись шлангом, Нат смыл свой позор. На улицу хлынул поток пенистых и грязных пузырьков, которые смыли многолетнюю грязь, скопившуюся на булыжниках. Что же касается гаража и всего, что в нем находилось… Нат был почти уверен, что он никогда не был чище. Конечно, большая его часть все еще была заполнена пузырями. После первоначального взрыва пузыри пошли от пола до потолка и от стены до стены.

Теперь все пахло свежевыстиранным и даже имело приятный цветочный аромат.

Нат не осмелился поинтересоваться, как это получилось.

Он не имел ни малейшего представления о том, как работает большинство магии, и уж точно не его заклинание стирки.

Даже инструменты были очищены от жира, грязи и копоти, и каждый из них казался совершенно новым. Направив шланг, он выдул несколько пузырьков и пожелал, чтобы они просто исчезли. Он откашлялся, немного похрипел, а потом, когда отрыгнул, изо рта у него хлынул поток пузырьков. Неужели он каким-то образом трансформировал весь алкоголь в своем теле в мыло? Так казалось, потому что сейчас он был абсолютно трезв в то время, когда ему очень хотелось немного выпить. Как единорог, он считал, что возможно практически все.

— Занимаетесь поздней ночной уборкой? — спросил голос из тени за открытой дверью гаража.

— Мои извинения, но мы закрыты, — ответил Нат пока еще невидимому посетителю.

— Я пришла не для того, чтобы арендовать карету. — В проливающемся из двери свете мелькнула теневая фигура, и два глаза вспыхнули колдовским зеленым огнем. — Было совершено преступление. Меня послали, чтобы я кое-что выяснила.

— Мне нужен адвокат? — спросил он.

Наконец фигура полностью переместилась на свет и показала себя. Кобыла. Голос у нее был явно женский, хотя физически она полностью превосходила Ната:

— Я — Надзирательница Хеадвинг. Ты… ты — Нат, из Кантерлота, сын Клов и Балба. Как я понимаю, ты выпускник Школы Принцессы Селестии для Несоразмерных Ответчиков. Я знаю, кто ты, я знаю, что ты такое, и я точно знаю, что ты не доставишь мне никаких проблем. Ночная Леди сказала, что вы преданы, и я не думаю, что вы заставите ее лгать.

— Слава Ночной Леди, — сказал он, пока из его шланга хлестала вода.

— Слава Дневной Деве, — сказала в ответ Надзирательница Хеадвинг.

Внезапно все стало казаться неловким. Он находился здесь с ночным ужасом, крылатой летучей мышью. Драконий ночной пегас. Это был буквально кошмарный сценарий. Странное существо казалось скорее рептилией, чем лошадью, хотя форма ее была очень похожа на лошадиную. Когда она моргала, он наблюдал, как блестели ее вторые веки. Наконец ему хватило ума выключить шланг, что он и сделал. Уборка подождет.

— Я хотела бы получить ваше разрешение заглянуть к вам в голову, — сказала она, изложив свою цель.

— Это кажется мне странным, — ответил он. — С каких это пор такие, как вы, спрашивают разрешения? Возможно, вы уже сейчас находитесь в моей голове. Зачем вообще спрашивать? А если я откажусь?

— Ну, — начала она, и на ее лице отразилось веселье, когда она рассматривала пузырьки. — Я верна своему имени^[1]. У нас, Надзирателей, в целом кризис в отношениях с общественностью. Никто нам не доверяет. Все вы, маленькие пони, боитесь нас, и, возможно, не без оснований. Мы многое сделали, чтобы культивировать этот страх. Я пытаюсь изменить ситуацию. Именно поэтому меня сослали в Ванхувер. Мои старейшины решили, что знакомство с худшим, что может предложить общество, немного ожесточит меня и даст мне несколько столь необходимых умственных мозолей.

— И? — Нат ждал, не зная, чего ожидать.

— Если уж на то пошло, это придало мне силы. В Ванхувере ровно два Надзирателя. Нас двое, чтобы бороться с преступностью в этом городе, и я думаю, что мы могли бы добиться большего, если бы пони приходили к нам. Вместо этого мы вынуждены выслеживать их и противостоять им. Очень похоже на то, что я сейчас делаю с тобой. Когда она улыбнулась, из уголков ее рта поднялись завитки дыма, а глаза ярко вспыхнули в резком свете верхнего света гаража.

— Чего бы ты добилась, заглянув в мою голову? — спросил он.

— Вы бы сказали, что ваши действия были необходимыми или непропорциональными?

Вопрос заставил его напрячься:

— Несоразмерный ответ означал бы их убийство. Я мог бы обезглавить всех и каждого из этих парней за считанные секунды. Вместо этого я быстро положил конец ситуации, а затем предложил медицинскую помощь. У меня нет желания брать то, что нельзя отдать.

Надзиратель Хеадвинг кивнула:

— Именно это я и надеялась выяснить. Я уже побывала в их головах. Неприятные пони, все они. Наркоторговец с манией величия, прочитавший слишком много криминальных романов и возомнивший себя кем-то вроде главаря синдиката. Насильник-педофил со склонностью к годовалым жеребятам. Один из них был мучителем животных и любил топить котят и щенков. Это лишь вопрос времени, когда он перейдет к чему-то большему и лучшему, возможно, к тому, что будет молить о жизни. Что касается четвертого, то он просто хотел стать важным пони, и его выбор оказался неудачным.

— Я ничего этого не знал, а если бы и знал, то не стал бы их убивать. Результат остался бы тем же.

— Жизнь, которую ты спас, принадлежала насильнику-педофилу.

У Ната пересохло во рту, и он обнаружил, что у него нет слов. Он пытался что-то сказать, но речь покинула его. Потрясенный молчанием, он отвернулся от Надзирателя Хеадвинг и попытался примириться со своими действиями. Это откровение заставило его содрогнуться, и ему стало тошно. Однако в целом ничего не изменилось. Он по-прежнему был уверен, что поступил правильно, и вновь обрел голос.

— Это ничего не меняет. Решение о том, что с ним делать, должен принимать суд, а не я. Я всего лишь расправился с ним и сделал его беспомощным. Даже если бы я знал об их преступлениях, это ничего не меняет. Результат остался бы тем же. Зачем говорить мне об этом? Зачем разбираться в неосязаемых вещах и — что-если?

Надзиратель Хедвинд широко улыбнулась, обнажив зазубренные зубы:

— Я узнала все, что мне нужно знать. Спасибо, что уделил мне время, Нат из Кантерлота.

— Но… но… но…, — зашипел он, — ты не заглянула мне в голову.

— В этом нет необходимости. — Надзиратель Хеадвинг склонила голову. — Думаю, достаточно будет немного старомодной детективной работы. Мы с тобой… мы делаем только то, что необходимо, верно? Только то, что нужно для выполнения работы, и не больше. Непропорциональная реакция кажется нам излишней.

Нат снова погрузился в молчание, пытаясь осмыслить только что произошедшее.

— Не ошибись, мы еще встретимся, Нат из Кантерлота. Принцесса Луна сказала мне, что к тебе можно обратиться, если мне понадобится помощь. Я вполне могу это сделать. Как я уверена, ты знаешь, здесь орудует слэшер. Мы могли бы поохотиться вместе. А пока прощай. Слава Дневной Деве.

И не успел Нат и слова вымолвить, как Надзиратель Хеадвинг исчезла без следа.

После долгой уборки гараж наконец избавился от пузырьков. Он был чист, пожалуй, чище, чем когда-либо. Ни одно пятно, даже очень старое, не сохранилось, а плесень была вычищена из кирпичей. Пахло тоже приятно, без намека на затхлость. Нат осмотрел свою работу и остался доволен. В будущем ему придется быть осторожнее с заклинанием стирки, даже если конечным результатом всплеска будет абсолютная чистота.

Когда все было в порядке, он сел за стол, чтобы снова приступить к работе, полный решимости закончить начатое дело. Визит Надзирателя Хеадвинг взволновал его больше, чем он хотел признать, и ему показалось странным, что его больше беспокоит визит Надзирателя, чем произошедшее ранее насилие. Конечно, это были плохие пони, но он не держал на них зла. Даже с тем знанием, которое у него теперь было, он не желал иного исхода.

Ванхувер был огромным, разросшимся городом, который был разбросан слишком далеко, слишком широко, и в нем было слишком мало констеблей. На самом деле это было несколько городов, но все они носили одно название. Ванхувер. Здесь были округа и районы — огромные, разросшиеся пространства, большую часть которых едва ли можно было назвать жильем. Был еще Верхний Город, в котором, вместе с районом Стены, районами и округами, проживало более миллиона душ. А еще был Клиффсайд — вертикальный город высотой в триста метров и длиной в несколько километров. Он полз вверх и вниз по побережью, становясь с каждым днем все длиннее.

В Нижнем Городе, по слухам, проживало не менее полутора миллионов душ, плюс-минус несколько сотен тысяч. В основном это были многоквартирные дома, доходные башни и бесконечные ряды домов, тесно прижавшихся друг к другу и выстроившихся серпантином. Лодки с домами теснились в постоянно расширяющихся гаванях, и невозможно было сказать, сколько душ живет на водных судах, потому что цифры постоянно менялись.

А еще были острова, архипелаг.

Масштабы и размах всего этого заставляли Ната удивляться, как цивилизация держится на плаву.

А еще его беспокоило, как можно легко все это разрушить.

Вооружившись набором инструментов, сверкавших в ярком свете верхнего освещения, он снова принялся за работу. Повозка была безупречна и больше не воняла океаном. Устроившись на своем рабочем месте, он позволил своим мыслям блуждать, потому что именно в это время он мог думать о самом лучшем, о том, что имеет значение.

Его мать была права: он мог бы сделать гораздо больше. Его проблема, как ему казалось, заключалась в том, что он не знал, что делать. Ввязываться в это дело — значит иметь план, а у него таких планов не было. С чего же ему начать? Чем он может помочь городу? С чего начать выполнение столь грандиозной задачи? Даже размышлять об этом было почти парализующе, и Нат забеспокоился о своем полном отсутствии опыта.

Возможно, его мать в чем-то права. Хотя он сомневался, что сможет сделать много для города размером с Ванхувер, он мог бы взяться за что-нибудь более разумное. Возможно, он мог бы претендовать на остров. Но как это сделать? Заявить о своих правах и поболтать с принцессой Селестией? В конце концов, его мать упоминала, что такое возможно. Но тогда возникает вопрос о свержении с престола; Ванхувер уже однажды изгнал своих дворян.

Почему-то он подумал о своем профессоре, Стерлинге Ноте.

Политика требовала больших затрат.

Если по какой-то причине Нат захочет предъявить претензии на остров Анвил — или, возможно, на весь архипелаг, — кто его остановит? Но что будет потом? Ему понадобятся администраторы. Принцесса Селестия и принцесса Луна, несомненно, предоставили бы целую армию администраторов, если бы он попросил их, лишь бы он оставался верен их интересам.

И тут, словно внезапно, он понял, что и как нужно делать. Все эти часы, проведенные на уроках истории, не пропали даром, ни в малейшей степени. Сама мысль об этом заставляла его ухмыляться. В истории был прецедент, который мог бы послужить его интересам. Это было почти безумием, но в этом был какой-то смысл, какая-то непонятная логика, которая, несомненно, поможет ему осуществить задуманное.

Все, что ему нужно было сделать, — это заявить о своих правах на острова, объявить войну Эквестрии и немедленно сдаться, чтобы заключить мир. Затем, в качестве наказания за неспровоцированную агрессию, он мог бы предложить реституцию в виде марионеточного губернатора, действующего в интересах Эквестрии. Подобное уже случалось, хотя и при несколько иных обстоятельствах. Более того, это случалось не раз. Может ли это случиться снова?

И что может сделать принцесса Селестия, чтобы надрать ему уши за этот проступок?

Думать об этом было забавно, но действовать было опасно. Это можно было сделать, но можно было и провалиться самым впечатляющим образом. Все может пойти наперекосяк. Могут пострадать невинные. Войны не всегда идут по плану. Этот его полубезумный план был почти таким же безумием, как поездка на Галлопагос. Но, по правде говоря, это было правильно. У членов Дома Эксцентрика должны быть безумные причудливые планы. Его дом должен заставлять сестер Королевских пони регулярно корчить рожицы или изрыгать мерзкие проклятия. В какой-то момент его дом превратился в притон конформизма — настоящий позор, и с этим надо было что-то делать.

Что-то необычное, что заставило бы весь мир затаить дыхание.

Говорят, Смарт Куки доводила бедную принцессу Селестию до припадков, предлагая всевозможные сумасбродные идеи, лишь немногие из которых действительно работали. Не каждая идея была хорошей, далеко не каждая. Нужно было иметь множество ужасных идей, прежде чем проявилось величие. Мать Ната однажды придумала, как ей казалось, гениальную идею — чесночные духи. Несмотря на то что идея не получила должного отклика, Нат был почти уверен, что теперь эти духи служат оружием против крыс. Его отец превратил тюльпаны в шпионские устройства.

Нужно быть Натом, чтобы объявить войну Королевским Сестрам Пони.

Мечты. Быть молодым и мечтать. Мечтать — это хорошо, но нужно быть осторожным. Если слишком сильно увлечься, то можно погнаться за каждой мечтой и не поймать ни одну из них. Мечты были подобны неуловимым бабочкам, которых невозможно поймать. Чтобы иметь хоть малейший шанс на успех, нужно было посвятить этому все свои силы, а это означало, что другие мечты, какими бы грандиозными и славными они ни были, должны были быть отброшены. Ради — Галлопагоса придется пожертвовать всем остальным, какой бы дорогой ценой это ни обошлось.

Он решительно взялся за дело и вошел в привычный ритм…

Полная луна отражалась в мелкой ряби бессонного океана, который никогда не спал. Было темно, почти полночь, и с фиолетово-синего неба, отражавшего свет огромного города внизу, падала сырая морось. Вдалеке тоскливо гудел туманный горн, а маяк посылал в море сигнал надежды. Пристань была переполнена, а у лодочного помоста стояли ящики, накрытые брезентом, который блестел в лучах рассеянного света.

Попрощаться с ними пришло довольно много народу. Они стояли под зонтиками, некоторые были одеты в дождевые плащи, а некоторые пытались укрыться под навесом, который колыхался на ветру. Команда трудилась над тем, чтобы загрузить в трюм корабля последний груз, и казалось, что расписание будет выдержано. Это был прекрасный корабль, чудо, технологическое достижение для книг по истории. Когда море становилось слишком опасным, он погружался под воду и укрывался от шторма. Самая большая подводная лодка из когда-либо построенных — хотя это не совсем подводная лодка в традиционном понимании, потому что у нее была палуба.

— Все ли готово?

Повернув голову, Нат обратил свое внимание на моряка-единорога.

— Хороший вопрос. Не так ли?

Прежде чем моряк успел ответить, кто-то из пони сказал:

— Тебе не обязательно уходить.

Это была Таффи. Твайлайт Таффета. Забыв о моряке, Нат повернулся лицом к расстроенной кобыле. Таффи была не одна: чуть позади нее стояла Под, а рядом с Под — Блэк Мэйпл. Вокруг трех кобыл собралось довольно много жеребят, большинство из которых принадлежали Блэк Мэйпл. Нат почему-то не мог вспомнить, сколько их, и как ни старался, не мог сфокусироваться на их маленьких мордочках, которые оставались размытыми, нечеткими.

— Так всегда и было задумано, — сказал он Таффи голосом, ставшим жестким от рассола и крепкого ржаного ликера.

— Но у нас были другие планы. — Первый намек на хмурость омрачил красивое лицо Таффи. — Мы думали, что ты останешься. Разве мы не дали тебе достаточно причин, чтобы остаться?

— Так всегда и было задумано, — повторил он, хотя на этот раз в его словах, казалось, не было убежденности. — Вы строили свои планы, а я их выполнял. Но мы все знали, что до этого дойдет. Я дал тебе все, что мог. Все, о чем ты меня просила.

— Кроме… того, что ты уходишь. — Под покачала головой.

Он почувствовал, что колеблется:

— Теперь уже нет пути назад. Эти планы были разработаны давным-давно. Они возникли как идея, и даже тогда я был предан им. Простите, но я посвятил себя им до того, как связался с кем-то из вас. Вы знали, на что шли, когда согласились разделить меня.

Вдали, на склоне скалы, маяк продолжал свое бесконечное вращение.

— Никому не удавалось выжить в Море Лунных Слез. Его воды вызывают меланхолию и безумие.

— Таффи, мы взяли пробы этих вод, определили причину психоза и готовы. — Нат изо всех сил старался быть уверенным в себе, но в нем чувствовалось сомнение, которое беспокоило его больше, чем он хотел признать. — Необычный риф под нами выделяет галлюциногенные соединения, которые поднимаются на поверхность и рассеиваются. С помощью тщательной научной работы нам удалось выяснить причину и разгадать тайну. Таблетка, принимаемая каждые несколько часов, поможет нам сохранить рассудок.

Хотя ему было больно, он отстранился от Таффи и подошел к Потато Блоссом, которая стояла в стороне, всего в метре от него. Она выросла и возмужала, превратившись в замечательную кобылу, уверенную в себе, уравновешенную и сострадательную. То, что начиналось как нежный цветок, превратилось в выносливую, стойкую особь. Как и все остальные кобылы в его жизни, он любил ее, обожал и дорожил каждым мгновением, которое ему посчастливилось провести с ней.

— Ты уверена, что не пойдешь со мной? — спросил он. — Это обещает быть приключением.

Казалось, она не знает, что ответить, ее лицо неприятно исказилось, а щеки напряглись. Ее крепкое, коренастое тело вздрогнуло, когда она вдохнула, а затем она покачала головой из стороны в сторону:

— Нет, я не могу пойти с тобой. Ты… ты подарил мне жизнь здесь. После всех твоих жертв ради меня я буду неблагодарной дрянью, если отброшу их, чтобы последовать за тобой.

Его уши дернулись от этого намёка, и он понял, что она сказала, даже не произнося этого. Она была созданием нюансов, тонкостей и умела говорить много, не говоря почти ничего. Он гордился ею, ее учебой, ее достижениями, к которым он приложил копыто.

— Ты лучшая няня, на которую только может рассчитывать пони, — сказал он ей.

— Хотя твоя лесть, как всегда, очень ценна, она не заставит меня изменить свое мнение. Какой бы я была няней, если бы говорила — нет и не имела в виду этого?

Улыбка, расплывшаяся по его лицу, причинила боль; щеки заалели.

— Ты так много нам дал, — негромко сказала Потато Блоссом. — Все, о чем мы просили, и даже больше. Своим трудом ты подарил нам жизнь. Подарил этому городу жизнь. Разве ты не хочешь остаться и посмотреть, как все обернется? — К ней вернулась некоторая доля задора, и с каждым произнесенным словом он становился все гуще и медленнее.

— Я отдал тебе всего себя, что мог, — ответил он. — Так всегда и было задумано.

— Планы могут меняться, Нат. Вся моя жизнь была распланирована. Я должна была выйти замуж молодой и рожать жеребят из своей задницы, пока не откажет матка. — Сузив глаза, она поднялась во весь свой внушительный рост и встала лицом к лицу с Нат. — Появился ты, и план изменился. Было время, когда я могла бы последовать за тобой в великую неизвестность, Нат, но я не могу выбросить из головы все, что ты мне дал.

— Прощай, — сказал он и удалился.

Когда он обернулся, Блэк Мэйпл уже стояла рядом и ждала его. Ее бока мягко и нежно вздымались, наполняя его тоской и заставляя передумать. Беременность шла ей на пользу. В то время как некоторые кобылы во время беременности становились раздражительными и ворчливыми, Блэк Мэйпл была спокойной и умиротворенной. Спокойной до невозможности. Единственным способом утихомирить ее кипящую враждебность было удовлетворение ее жажды материнства. Вечная беременность умиротворяла дикую варварку.

— Не позволяй мне сдерживать тебя, — сказала она. — Я знала, на что подписывалась. — Ее слипшаяся от дождя грива обрамляла лицо. — Ты был хорошим партнером, Нат. Самым лучшим. Я благодарна тебе за то, что у нас было. Я бы пошла с тобой… ты знаешь, я бы пошла… но у меня есть обязательства здесь. Я много чего умею, Нат, но я не плохая мама.

— Ты самая лучшая мама. — Он прошептал ей эти слова, надеясь, что они не будут заглушены окружающим шумом. — Я желаю тебе и твоей железной матке всего самого лучшего. Ты сделала меня счастливым, и все эти годы вместе были чудесны до невозможности.

— Возможно, если бы ты был счастливее, ты бы остался. — Желчь Под была безошибочно узнаваема.

Нат пристально смотрел в глаза Блэк Мэйпл, не желая отвлекаться. Конечно, было много ссор, препирательств, а иногда и криков. Но это была та пикантная приправа, которая придавала отношениям изюминку, и Нат получал от этого удовольствие, даже если никогда не говорил об этом вслух. Небольшая ссора позволяла разрядить обстановку, а затем следовали энергичные извинения. О да, так много извинений.

Сколько его потомков стало результатом этих энергичных, вовлеченных извинений?

— У нас есть время для по-быстрому, — предложила Блэк Мэйпл.

— Чтобы все пони смотрели?

— Конечно, почему бы и нет.

— Нет, — сказал он, глядя на стадо жеребят, чьи мордочки никак не могли сфокусироваться. Затем он снова заглянул в глаза Блэк Мэйпл. — Прощай. Я не знаю, была ли ты моей половинкой, но мне все равно. Ты мой лучший друг.

— Ты помог мне раскрыть весь мой потенциал, — сказала ему Блэк Мэйпл. — Нат, ты раскрыл во мне все самое лучшее. Я не могу выразить тебе свою благодарность. Хотя мне больно отпускать тебя, я знала, что этот день настанет, и готовилась к нему.

Под подошла к нему, в каждом ее шаге чувствовалась нерешительность. Нат отвел глаза от Блэк Мэйпл и с ужасной болью в сердце посмотрел в лицо кобыле, которая когда-то была его суженой. Между ними было что-то такое, чему он не мог дать определения, связь, которую нельзя было объяснить. Он любил ее, но не так, как любил Блэк Мэйпл.

— Почему? — спросила Под. — Почему все это недостаточно хорошо? Что нужно сделать, чтобы ты остался? Ты сбежал из Кантерлота и стал одиноким, занудным Натом. Потом ты изменил свое сердце. Ты позволил другим тянуться к тебе. Прикоснуться к тебе. В конце концов, ты втянулся. Посмотри на все, что ты сделал. Все твои достижения. Как только ты решил принять в этом участие, ты стал этой неудержимой силой, этим джаггернаутом перемен.

— Весь Ванхувер в долгу перед тобой. Благодаря твоим усилиям изменилось так много жизней. Но еще так много можно сделать. Работа наполовину завершена, Нат. Мы можем позаботиться о твоем наследии, но ты был главным вдохновителем. Чего бы ты еще мог добиться, если бы только остался?

— Так всегда и было задумано, — сказал он и чуть не поперхнулся.

— Но это тоже был план, — возразила Под.

— Но этот план был основным. — Он почувствовал колющую боль в сердце и больше не мог смотреть Под в глаза. — Это всегда было планом с самого начала. Мой первый план. Если бы я отказался от него, то выглядел бы глупо. Именно этот план сделал меня тем пони, которым я являюсь. Он стал моей репутацией. Когда пони думают о Нате, они вспоминают мой план. Галлопагос.

— Планы могут меняться, — сказала Таффи. — Мы никогда не были частью плана, но потом ты изменил его. Все началось с Потато Блоссом. Тебя заставили заботиться о другом существе, которое целиком и полностью зависело от тебя. Она заставила тебя расцвести, Нат. Ты вырос. Она раскрыла твой потенциал, и у тебя появились другие планы. Эта земная пони была плодородной почвой, в которую ты пустил корни.

— Таффи, не говори так. Это ужасная аналогия. Это звучит…

— Грязно, — сказала Потато Блоссом и содрогнулась от отвращения. — К счастью, Нат не стал вставлять в меня свой корень, и я это ценю.

— Мне очень жаль, — извинился он. — Но море манит. Мы должны плыть, пока прилив. Я люблю вас всех. Хотя это и неприятно, я уверен, что все вы найдете способ жить дальше без меня. У всех вас такой потенциал. Такое величие. Идите и творите добро для мира. А я должен следовать своему плану.

Как только Нат закончил говорить, спокойный океан ожил. Из поверхности вырвалось щупальце, поднялось в небо и приняло форму любопытного вопросительного знака. Из безликой толпы — безликой, но не безглазой — донеслись крики, и эти глаза были расширены от ужаса. Всплыли еще щупальца, и хотя все пони как-то отреагировали, Нат не стал.

Море манило его, и так было задумано всегда.

Он даже не вскрикнул, когда склизкое щупальце обхватило его и почти раздавило. Обмякнув, он позволил этому случиться, потому что так всегда и было задумано. Смирившись со своей участью, он принял все, что последует дальше, ведь это наверняка будет великолепно. Но Под и Таффи сопротивлялись, и все вместе они схватили Ната своей коллективной магией. Они тянули и тянули его за задние ноги, в то время как щупальце пыталось оторвать его от пирса, чтобы утащить в морские глубины.

К ним подключились другие; Нат слышал крики родителей, но почему-то не помнил, чтобы видел их на пирсе. Неужели они были там все это время? Как он мог их не заметить? Это сопротивление не входило в план. Как могли друзья и близкие предать его? Удержать его от судьбы? От его величия? После всего, что он сделал, чтобы помочь им достичь величия, после всех его усилий, направленных на то, чтобы они полностью реализовали свой потенциал, вместо благодарности было лишь предательство. Они удерживали его. Все его близкие не хотели отпускать его.

Он почувствовал, что его тянет в двух направлениях; Таффи тянула его, словно ириску. Щупальце затянулось вокруг его туловища до такой степени, что стало невозможно дышать, но это было не страшно. Оно тянуло его все ближе к краю пирса, но его семья, его близкие, упирались изо всех сил.

Пока противоборствующие силы перетягивали его тело, Нат чувствовал, как он вытягивается. О да, он становился все длиннее… он становился лапшичным. Его туловище растянулось, как гармошка, стало невероятно длинным, и ни одна из сторон не прекращала тянуть. Не в силах быть разорванным на две части, Нат эволюционировал, приспосабливался к новым условиям. Он слышал смех проклятых, какофонический, диссонирующий, ужасающий шум, и, когда все вокруг превратилось в бедлам, он понял, что этот ужасный смех — его собственный.

Почему они не отпускают его? Они делали это с ним. В том, что он в таком состоянии, полностью их вина. Какая-то часть его души возмущалась, ненавидела их. Если бы только они отпустили его, чтобы он смог осуществить свой план. По мере того как он удлинялся, его негодование переходило внутрь. Если бы только он оставил Потато Блоссом, всего этого можно было бы избежать. Он мог бы прожить всю жизнь без связей, без привязанностей, без якорей, которые бы его удерживали.

Но его лапшефикация продолжилась.

¹↑ Встречный ветер, имя

27. Триумфальное утро

Стук дождя по стеклу вывел Ната из дремоты. Растерянный, потный, с привкусом мыла в ноздрях, он попытался разобраться в окружающем мире. На мгновение он был уверен, что сейчас чихнет, но это прошло, и болезненное давление ослабло. Все его мысли казались какими-то лапшеватыми, хотя он не мог сказать, как и почему, и не мог вспомнить, что ему снилось. По оконному стеклу продолжал стучать дождь, возможно, он искал приглашения войти.

Тепло затянулось на всю ночь, и теперь, с наступлением серого рассвета, в комнате стало неприятно душно. Глаза, заслезившиеся со сна, были сухими и раздраженными. Что бы ему ни приснилось, это, скорее всего, было глупо или несерьезно, но тревогу он не мог отбросить. Гамак под ним поскрипывал, когда он разгибал ноги, и, хотя он пребывал в полусонном оцепенении, он начал планировать свой день. Работы предстояло много, это было само собой разумеющимся, хотя он не мог с уверенностью сказать, что еще может произойти.

— Нат, ты проснулся?

Рокочущий голос Татер Блоссом раздался прямо за дверью.

Прежде чем он успел ответить, она ворвалась в его комнату, приблизилась к нему и сказала:

— Я слышала, как ты смеялся во сне. Это было страшно, Нат. Звучало как-то неправильно. Я испугалась до одури. Может, мы поедим чего-нибудь? Пожалуйста? Я не ела ничего, по крайней мере…

Нат смотрел, как шевелятся ее губы, и решил, что она, должно быть, считает.

— …десять часов или больше. А может, и дольше. Не лежи просто так, Нат. Ты должен встать и покормить меня. У нас нет кухни и нет еды. Поторопись. Не ленись. Если бы у нас были петухи, они бы уже кукарекали.

— О, десять часов… это срочно, — сказал он сухим, хрипловатым голосом, который отлично передавал сарказм.

Когда она топнула ногой, окошко зазвенело:

— Это не смешно, Нат. Это действительно болезненно. У меня внутри все щемит и пусто.

— Ладно, ладно, я встаю. Дай мне немного времени, чтобы разобраться в себе.

Она отступила от его гамака, чтобы у него было место встать, и спросила:

— Скажи мне, Нат… почему все вокруг воняет мылом? Все вокруг просто воняет им. Что-то случилось? Это жжет глаза, Нат.

Дождя не было. О, дождь был, но сейчас его не было. Великолепный рассвет согнал розовый туман и ярким светом озарил все грязные, заляпанные водой окна. Нат не мог припомнить более красивого рассвета в Ванхувере, и яркое сияние подсказывало ему, что сегодня будет поистине особенный день. Для тех, кто жил в тени массивного утеса, рассвет наступил немного позже, и солнце компенсировало свое опоздание поистине впечатляющим зрелищем.

Над головой сновали дирижабли, дрейфуя и покачиваясь на ветряных потоках. Заводские грузовые корабли ждали, чтобы забрать продукцию, которую можно было бы переработать по мере продвижения вглубь острова. Целая флотилия лодок бороздила спокойные утренние воды. Когда солнце еще только появилось на небе, в городе, который никогда не спал, уже вовсю кипела работа. Закрыв за собой дверь, Нат наблюдал за тем, как его ученица передвигается на еще не окрепших от сна ногах.

Заперев дверь, он вынул свой витиеватый ключ, и тут ему пришло в голову, что ни одна вещь не застрахована от перемен. Камни менялись, разрушаясь со временем. Изменялись сырьевые материалы вселенной, их распад медленно изменял само их существование. Менялись суша и море: целые континенты исчезали или погружались под воду, а огромные водоемы перетекали в другие места, приспосабливаясь по мере того, как рушились основы мира. Он сам изменился; появление в его жизни Татер Блоссом изменило его каким-то фундаментальным образом, который он не мог понять.

И все же он чувствовал, что эти изменения действительно к лучшему.

Но при всем том, что эти перемены были хорошими, он чувствовал себя не в своей тарелке. Почему? На этот вопрос у него не было ответа. Просто временами он ощущал себя лапшичным. Длинным и гибким. Когда перемены в жизни происходили слишком быстро, пони не мог сохранять жесткость, и он становился длинным, нескладным, вытянутым и липшичным. Позвоночник, конечно же, исчезал, чтобы обеспечить такие изгибы и повороты, а если пони оказывался без позвоночника, то он точно становился лапшичным.

— Здесь так красиво, как не было дома, — сказала Татер Блоссом, греясь в золотых лучах солнца Селестии. — Интересно, как там Па?

— Уверен, что он в порядке. — Нат немного полюбовался видом и согласился со своей ученицей. — Идем, завтрак уже на подходе.

В камине общей комнаты на решетке пылал уголь, но не для тепла, а для веселья. Он весело потрескивал и попискивал, отбрасывая красновато-оранжевые отблески. В общей комнате пахло кислым элем, опилками, рвотой и еще слабым намеком на кровь. Как бы ни пахло, здесь все равно чувствовался дом, возможно, даже больше, чем когда-либо.

Рэд Мэйпл сгорбилась над кружкой, наполненной кофе. Судя по ее лицу, она проснулась слишком поздно. Нат гадал, когда же она отправится домой. Татер Блоссом сидела рядом с сонной пегаской в относительной тишине, радуясь со всей добротой, присущей утренним пони. Ужасные звери, все они.

Когда Блэк Мэйпл спустилась по лестнице, Нат обнаружил, что очень рад ее видеть, хотя внешне никак этого не показал. Он смотрел, как она подходит к столу, и был слегка удивлен, когда она чмокнула его в щеку. Секунду спустя она поцеловала в щеку и Татер Блоссом, и прежде чем Рэд Мэйпл успела выразить протест против того, что ее не чмокают, Блэк Мэйпл тоже поцеловала свою маму. Затем, не говоря ни слова, она села так резко, что чуть не опрокинула стул, а потом со значительным грохотом рухнула на стол.

— У кого-то хорошее настроение. — Замечание Рэд Мэйпл вызвало полуулыбку на губах ее дочери.

— Целомудрие чуть не погубило меня, — заметила Блэк Мэйпл своей матери, а затем обратила внимание на Ната. — Вчера вечером ко мне явился Надзиратель. Вот… вот почему я не вызываю констеблей. Никогда, никогда не стоит вмешиваться, Нат. Этот жуткий Надзиратель явился прошлой ночью и распугал почти всех моих клиентов. Они выпрыгивали из окон, черт возьми. Она задает мне кучу вопросов о том, что случилось, а потом задает целую кучу вопросов о тебе. Тупые вопросы о чрезмерной силе и о том, считаю ли я твои действия необходимыми. Я уже говорила, что она жуткая? Потому что, позволь сказать тебе, Нат… она была жуткой.

— А я нашел ее довольно очаровательной, — сказал он Блэк Мэйпл.

И тут же ее губы сжались в тугую морщинку, а сузившиеся глаза сообщили ему, что он сказал что-то не то. Пегаска зашипела, ее уши поднялись, опустились, снова поднялись, а затем она повернулась вперед, прикрыв глаза, что означало неизбежность насилия. Нат нашел реакцию кобылы забавной, но не посмел проявить ни малейшей реакции, ведь утро было слишком добрым для ссор.

Поморщившись, Блэк Мэйпл отвернулась от Ната и обратила все свое непостоянное внимание на Татер Блоссом:

— Эй… мы с тобой закончим то, что начали, пока все не сошло с ума. Мама останется еще на один день, и она сказала мне сегодня утром, что ей бы очень хотелось, чтобы мы втроем провели некоторое время вместе. Я даю вам слово, что не будет никаких неприятностей, как в прошлый раз. Никаких приступов тревоги. У меня слишком хорошее настроение, чтобы быть стервой.

— А что это было минуту назад? — спросила Татер.

— Это не я была стервой, — ответила Блэк Мэйпл. — То есть я думала об этом, но… хм…

— Возможно, при регулярном ухаживании моя дочь сможет снова стать милой пони…

— Мам, ты не помогаешь.

— Но я не ошибаюсь.

— Мам.

— Все пони должны Ната сердечно поблагодарить. А ты, Блэки, почти терпима.

— Мам…

— Вот видишь, сейчас ты бы уже вцепилась в горло, милая.

На этот раз она вздохнула:

— Мам, — и закатила глаза. Затем, чтобы сменить тему, Блэк Мэйпл прижала уши, отдав все свое внимание Нату. — Больше не надо платить за еду. Твои деньги здесь не нужны, Нат.

Он поднял левую бровь, зловещую бровь, и это было все, что он счел нужным сказать. Блэк Мэйпл некоторое время читала его лицо, или, по крайней мере, Нат думал, что именно это она и делает; сказать было трудно. Она наклонилась ближе, и он сделал то же самое, потому что обнаружил, что ему нравится этот момент, это молчаливое состязание воли. А Блэк Мэйпл в ее нынешнем состоянии была просто невыносима.

— Оглянись вокруг, Нат, — она обвела общую комнату жестом вытянутого крыла, — больше половины завсегдатаев, которых ты видишь, завтракают по счету. Который, должна заметить, скорее всего, никогда не будет оплачен. Если бы я их не кормила, они бы ходили на работу голодными. Это не те грубые и шумные завсегдатаи, которые приходят сюда по ночам и тратят свою зарплату. Раз уж мы заговорили об этом, должна сказать, что я никогда не понимала твоего упорства в вопросе оплаты. В те времена, когда ты голодал, это сводило меня с ума, потому что мне казалось, что я не могу тебе помочь.

— Ты действительно хочешь знать? — спросил он.

Блэк Мэйпл, казалось, был ошеломлена:

— Да. — Ее голова покачивалась вверх-вниз. — Впусти меня в свою голову.

— Мы, дворяне, терпели слишком многое и слишком долго. Мне показалось важным, что я могу проложить свой собственный путь, а не жить только за счет прав. К твоему сведению, я думаю, что узнал все, что мне было нужно, и готов двигаться дальше. Некоторые изменения необходимы.

— О. — Блэк Мэйпл навострила уши. — Хорошо. Ну, теперь, когда ты показал себя, мы можем оставить это в прошлом? Могу я просто быть с тобой вежливой и не начинать драку?

— Я с радостью приму твою доброту, но только если ты примешь мою в ответ.

— Послушай, Татер, — шепнула Рэд Мэйпл кобылке земной пони. — Благородный дикарь и благородная дикарка ведут переговоры. Раньше они дрались, но посмотри на них сейчас. Боятся наступить друг другу на копыта.

В ответ Татер Блоссом прикрыла рот передней ногой и захихикала.

— Перемены — это трудно, — сказал Нат, в то время как Блэк Мэйпл хмуро смотрела на свою мать. — По правде говоря, я так зациклился на тех переменах, которые совершил, что у меня вылетело из головы, что нужны дальнейшие изменения. Мне потребовалась встреча с Татер, чтобы осознать это. Я только начал вносить необходимые изменения в свою жизнь, но я был так сосредоточен на том, чтобы их закрепить, что был близок к тому, чтобы застрять в рутине. Так что я снова возвращаюсь к переменам. Много изменений. Думаю, я просто пройдусь по ним и посмотрю, что произойдет, что бы ни случилось.

— У меня не было другого выбора, кроме как измениться после того, как касатка съела мои ноги. — Блэк Мэйпл выглядела необычайно сдержанной и опустила глаза на поверхность грубого деревянного стола. — По крайней мере, ты хочешь этих изменений. Ты покинул Кантерлот по собственной воле. Ни один пони не заставлял тебя уезжать. Обстоятельства не сговаривались против тебя. Ты совершил все эти грандиозные, масштабные перемены, — ее голос упал до шепота, — и именно поэтому я восхищаюсь тобой.

Иногда слов было недостаточно. Нат потянулся, и притянул Блэк Мэйпл к себе, и ее деревянные передние ноги были холодными. Однако другие части тела были теплыми, и прикосновения к ним были очень приятными. Она сопротивлялась, но не сильно, и вздохнула, когда наконец прижалась к нему. Никаких пинков, ругательств или оскорблений. Это был просто приятный момент, реальная смена темпа по сравнению с тем, что обычно происходило. Пока что мир сохранялся, и это было приятно.

Однако будущее оставалось неизвестным.

По возвращении в гараж Ната ждало мыло. Еще до того, как он вошел, ему захотелось чихнуть, а глаза слегка заслезились от мощного аромата чистоты. Здесь было что-то мыльное, потом еще что-то мыльное, а потом еще что-то, что напоминало дистиллированную эссенцию чистого мыла, и это было почти невыносимо. Гараж нужно было проветрить, и он опасался, что босс может пожаловаться. Если она пожалуется, ему придется объяснять, что произошло, а этого он точно не хотел. Но о лжи не могло быть и речи.

Он обошел здание сбоку, подошел к входу, вставил ключ и обнаружил, что дверь не заперта. Миссис Олеандр, должно быть, пришла рано. Он стал твердым, с идеальной осанкой, и, толкнув дверь, обнаружил там одного единорога и трех грифонов. Миссис Олеандр замолчала на полуслове, повернулась к Нату и некоторое время изучала его.

— Заходите, — сказала она голосом, в котором звучало нечто более чем забавное. — Я подумала, что мы можем сдать гараж для проведения хирургических операций.

Застыв в дверях, Нат попытался найти слова.

— Не стой в дверях, — сказал суровая единорожка. — Заходи. Ты выпускаешь наружу прекрасный цветочный аромат и впускаешь внутрь городскую вонь. Мы не можем этого допустить, верно? У нас новые сотрудники, Нат. Заходи. Представься. И, может быть, объяснишь, почему мой гараж воняет, как мыловарня.

— Нат, это Гари и Габия, наши новые потенциальные сотрудники. Их привел Этельред, и я как раз проводила с ними собеседование. Присаживайся и будь внимателен. — Миссис Олеандр жестом указала на стоящий рядом стул, после чего претерпела потрясающее преображение: все ее кажущееся веселье заметно рассеялось. — Этельред честно и откровенно рассказал о том, что вас уволили с работы. Не хотите ли вы рассказать мне, почему?

Пока она говорила, Нат присел на жесткий деревянный стул рядом с комнатным растением.

— Причина не была названа, но мы оба знаем, почему, — сказал грифон. — Мы пытались создать профсоюз. Работникам-пони объявили выговор и урезали зарплату. Меня и моих коллег-грифонов уволили.

— Расскажите мне побольше об этой фабрике, — сказала миссис Олеандр, ее голос был как всегда спокоен.

Грифонша оживилась, ее перья распушились, а необыкновенно длинный хвост завилял из стороны в сторону:

— Раньше это была наша фабрика. Ну, вроде того. После мистера Маринера мебельная фабрика была передана рабочим. Мы все стали владельцами. Какое-то время дела шли неплохо, но потом все стало не так хорошо, и большинство из нас, один за другим, продали свою собственность. У каждого из нас были свои причины.

— Габия говорит правду, — сказал грифон. — Мы с ней поступили так же. Мы не понимали, что это нам дает. Никто из нас не понимал, как управлять фабрикой, мы просто знали, как выполнять свою работу. Была допущена ошибка.

— Новые владельцы были жестоки. Недоброжелательными. Наш график работы изменился. Смены увеличились с восьми до двенадцати часов. Почасовая оплата была заменена на сдельную. Мы пытались бороться с изменениями, а поскольку так поступают многие другие, мы попытались организовать профсоюз. Не думаю, что у нас это хорошо получилось. К Гари в квартиру приходили детективы и угрожали ему прямо перед увольнением.

— Всех грифонов уволили. — Габия, привлекательная грифонша, сжала когти на передних лапах. — Мы хорошие работники. Мы с Гари — плотники. Деревообработчики. Мы знаем друг друга практически с момента вылупления, и нам хорошо работается вместе. Мы с ним хорошие работники, и мы просто хотим, чтобы с нами обращались справедливо.

Миссис Олеандр хмыкнула, и ее губы растянулись на зубах, когда она скорчила гримасу.

— Вас что-то беспокоит, миссис Олеандр? — спросил Нат.

— Да, вообще-то, — ответила она, ее лицо расслабилось ровно настолько, чтобы разжать губы. — Может, мы должны стать профсоюзным предприятием? Этельред? Нат? Если мы повесим над дверью вывеску, это привлечет и работников, и потенциальных клиентов. Похоже, ветер дует в этом направлении, и я намерена идти в ногу со временем.

Нат поспешил ответить и сказал следующее:

— Я не могу высказать никакого мнения, поскольку не знаю, как обстоят дела в мире. Я слишком многому еще учусь. Я могу высказать мнение, которое может показаться образованным, и оказаться совершенно, окончательно неправильным.

Наклонив голову набок, миссис Олеандр обдумала слова Ната, но ничего не сказала в ответ. Она стала расхаживать по комнате, не сводя глаз с Ната, пока не дошла до другого конца и не повернулась. Затем она встала лицом к Этельреду и окинула немного нервного грифона критическим взглядом.

— Будь честен со мной… Я слишком объективна, чтобы сердиться по такому поводу, и не позволяю своим чувствам мешать делу. — Она сделала паузу, вдохнула, а затем продолжила: — Бизнес — это больше, чем кирпичи и раствор. Это больше, чем владелец. Это все, включая работников. Ответственный владелец заботится обо всем. О здании, инструментах, клиентах и рабочих. Особенно о рабочих. Без моих рабочих у меня ничего нет. Рискуя показать свою слабость, я чувствую себя уязвимой после того, как большинство моих рабочих уволились.

— Ты ни в чем не виновата, — поспешил сказать Этельред. — Ты хороший начальник. Правда. Просто с исчезновением моста добраться из Нижнего Города до острова Анвил стало очень дорого, если не лететь. Я слышал, что стоимость парома доходила до десяти ви-битов.

— Это возмутительно! — воскликнула Габия. — Это двадцать ви-битов в день.

— Капитализм, ха, — сказал Нат с таким язвительным сарказмом, на какой только был способен.

— Замолчи.

— Конечно, босс.

Его ответ заставил миссис Олеандр повернуться к нему самым неприятным образом. Под ее властным взглядом он изо всех сил старался казаться непритязательным. Невинным. Невидимым. Он отвернулся, опустил глаза вниз, прищурился, а затем попытался найти ворсинки или мусор, которые можно было бы смахнуть со своего твидового жилета.

Слегка выпятив нижнюю губу, миссис Олеандр вернула свое внимание к Этельреду, но Нат этого не заметил, потому что был поглощен изучением своего твида. Она переместила свой вес справа налево, потом слева направо, а затем снова налево. Хвост ее вилял туда-сюда, а уши поворачивались почти во всех направлениях.

— Этельред, могу я обсудить с тобой политику? — спросила она.

— Наверное? — Грифон принялся расчесывать когтями свою шкуру — примерно так же, как Нат ухаживал за своим твидом.

— Рискуя вызвать переполох, я знаю об усилиях Эквестрийской Нативистской Лиги. — Она сделала небольшую паузу, пока Гари и Габия шипели. — Эквестрия — для эквестрийцев и прочая ерунда. Антимиграционная чепуха. Весь город метафорически горит от этого, а скоро может и на самом деле сгореть.

— Этельред… ты нашел мне этих двух грифонов, — она сделала паузу, а когда заговорила снова, ее слова были медовыми, — конечно, ты можешь найти и других, кто остался без работы. — Повернув голову, она кивнула на Гари и Габию. — Вы оба наняты… но с условием. Приводите мне новых работников. Скоро наступит осень, дела пойдут в гору, как это всегда бывает, и к тому времени мне понадобятся опытные работники. Разнесите по улицам, что это дружественное гриффонам предприятие.

Гари, казалось, почувствовал облегчение, но Габия оставалась напряженной. Нат, забыв о своем твиде, изучал их, пытался прочесть их странные лица и язык жестов, но обнаружил, что понимает очень мало. Что-то подсказывало ему, что этот поступок непременно повлечет за собой последствия, ведь ни одно доброе дело не остается безнаказанным, но он восхищался решимостью миссис Олеандр. В каком-то смысле она была его учителем, и он был многим ей обязан. Больше, чем можно было сказать или учесть.

— Итак, что касается этого союза, как я могу помочь вам организовать…

В этот момент в дверь ворвался Фиддл Риддл, когда миссис Олеандр была уже на середине фразы. Пожилой единорог пыхтел, его щеки надувались и раздувались при каждом вдохе, и он чуть не столкнулся с миссис Олеандр, которая уставилась на него с открытым ртом. Нат вскинул бровь — на этот раз правильную, пытливую, с благородной социальной хваткой.

— Мистер Риддл… сегодня не День Селестии. Вы и мисс Блоссом совершите обход завтра. Не сегодня.

— Нет, — прохрипел старый жеребец в перерывах между глотками воздуха. — Нет! — покачал он головой, мягко отодвинул миссис Олеандр в сторону и подошел к Нату. — Мы должны что-то сделать! Ты и я, Нат. Они собираются отравить колодец общественного мнения! Они собираются судить невиновного пони и осудить его во внесудебном порядке, настроив общественность против него! Ты и я… мы должны делать то, для чего мы рождены, Нат! Мы должны защищать беззащитных!

— Мистер Риддл? — Миссис Олеандр подняла копыто, выпрямилась в полный рост и мягким прикосновением попыталась успокоить взволнованного, запыхавшегося жеребца.

— Мы должны вмешаться, Нат! — Бока Фиддл Риддла вздымались. — Полдень. Время обеда! Будет специальное заседание совета, и они даже предлагают бесплатную еду, чтобы заманить публику. Как можно больше. Ноб Тэтчер, мистер Тэтчер, владелец моста, они собираются привлечь его к ответственности на заседании совета, а затем собрать присяжных, чтобы привлечь его к ответственности в суде!

— Это… это просто грязно! — Миссис Олеандр выплюнула эти слова с отвращением.

— Что мы можем сделать? — спросил Нат.

— Как-нибудь остановим эту пародию! Я дружу с мистером Тэтчером. Я знаю его с тех пор, как он был жеребенком. Я дружил с его отцом! Его семья занимается изготовлением париков, и мистер Тэтчер унаследовал мост от своего дяди. Он не виноват в том, что мост рухнул. — Мистер Риддл глубоко вдохнул, облизал губы и покачал головой. — Ну, может быть, немного, но в силу обстоятельств. Он не был небрежен, не в том смысле, в котором его обвиняют. Они отправят беднягу в тюрьму! Нат, мне нужен твой сарказм и умение устраивать хаос!

Совершенно неожиданно и без предупреждения Нат резко поднялся со стула, отчего его голова мотнулась назад, а сам он шлепнулся на копыта. Ему потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя, и, взглянув в глаза Мистера Риддла, он увидел, насколько бедный старик был расстроен. В этой ситуации можно было сделать только одно, и это было бы правильно.

Поправив воротничок, он сказал:

— Считайте, что вы воспользовались моими услугами.

— Нам понадобится и юная мисс Блоссом, — сказал мистер Риддл. — Ей бы не помешал урок граждановедения. Здравое понимание того, как функционирует наше правительство. Думаю, небольшое подспорье ей не помешает. — Казалось, он немного успокоился, но все еще тяжело дышал. — Полдень. Бальный зал и гостиная “Небесная Полночь”. У них здесь даже нет здания совета, так что они арендуют бальный зал. — Немного поморгав, он замер на грани дрожи, и в его глазах появилась мольба. — Я должен спасти своего друга.

— Мы сделаем все возможное, — сказал Нат самым обнадеживающим голосом, на какой только был способен. — А теперь, мистер Риддл, будьте добры… пожалуйста, расскажите мне все, что вам известно об этой ситуации. Чем больше я буду знать, тем лучше. Вы явно лучше меня понимаете, что произошло. Расскажите мне все, не жалея деталей.

— Подождите. — Миссис Олеандр с глазами, полными беспокойства, придвинулась чуть ближе к Фиддл Риддлу. — Позвольте мне принести вам стакан воды. Ты выглядишь изможденным, дорогой. — Затем она поспешно вышла за дверь и исчезла.

Когда ее больше не было в комнате, поведение Фиддл Риддла немного изменилось, он навострил уши и, поцокав языком, сказал:

— Она называла меня дорогой. Я мог бы привыкнуть к этому.

— Да, — мягко кивнул в знак согласия Нат, — нам всем должно посчастливиться быть дорогими для кого-то из пони. Присаживайтесь, мистер Риддл. — Он указал на кресло позади себя. — Нам нужно, чтобы вы были спокойны и в хорошей форме. Вам нужно спасти друга.

Отвлечься было непросто, иногда это было изнурительной вещью, с которой нужно было научиться справляться. В данный момент Нат был отвлечен. Он усердно ремонтировал повозку и одновременно читал учебник. Кроме того, он беспокоился о предстоящем заседании совета, воспоминания о том, как Блэк Мэйпл ритмично прижималась к нему, все еще были свежи в его памяти, и еще множество других мелких мыслей, которые требовали его внимания.

Иногда именно мелкие отвлечения грозили стать его погибелью, как, например, тот факт, что он был маленьким нелетающим четвероногим с волосатым телом. Это означало, что множество маленьких волосков можно было найти на всем: на одежде, на постельном белье, на рабочем месте, в сливе душа — везде, куда бы он ни пошел, его волосы оставляли за собой след. Он задавался вопросом, сколько времени цивилизованное общество тратит на то, чтобы справиться с этими волосами. Сколько коллективных часов было потеряно на уборку и удаление волос? Если они когда-нибудь станут видом, регулярно носящим одежду, какие аспекты общества могут эволюционировать, чтобы справиться с выпадающими волосами?

Казалось, будущее за стиркой.

— Как ты это делаешь?

Нат почти потерял концентрацию и оторвал взгляд от книги.

Этельред отодвинул часть деревянной рамы, служившей креплением для сиденья, и задал свой вопрос во второй раз:

— Как ты это делаешь?

— Что делаю?

— Это. То, что ты делаешь. Читаешь книгу во время работы.

— По правде говоря, — начал Нат, — я не знаю. Для многих единорогов это обычное поведение, но мне с этим трудно справиться. Есть единороги с огромными талантами к многозадачности, но я не из их числа. Но это мой способ стать лучшим единорогом… который, признаться, я на время забросил. Но теперь я посвятил себя лучшей версии себя.

— Что ты читаешь? — спросил любознательный грифон.

— Историю Эквестрии, — просто ответил Нат. А потом он пояснил: — Читаю об Эпохе Чародейства, времени в истории Эквестрии, когда единороги были значительно могущественнее, но все еще относительно малочисленны. Магическое образование было немного лучше, чем сейчас, во многом благодаря тому, что большинство единорогов были частью правящего класса или образованной верхушки, и поэтому процветало время реликвий, когда в Эквестрии создавались мощные магические артефакты, которые меняли не только общество, но и мир в целом. Мы больше не увидим этих времен.

— Почему? — спросил Этельред.

— Слишком много единорогов, слишком мало магии. — Нат закрыл книгу, положил ее на стол и принялся помогать Этельреду снимать металлические пружины, расположенные под каркасом парящего кресла. — Колдун Эквестрии, я не помню его имени, но он гениальный жеребенок. Он догадался об ограничении магии. По сути, чем больше единорогов существует, тем слабее они все, потому что магия — это ограниченный ресурс. Есть несколько исключений, и я понятия не имею, что делает их особенными.

— Это не может быть хорошо для единорогов. — Наклонив голову, Этельред сосредоточился на своей задаче.

— Есть теория, что наступит день, когда единорогов станет так много, что большинство из нас не сможет даже зажечь свои рога. Мы обсуждали это на занятиях, во время весеннего семестра. Никто не знает, что это будет означать для эквестрийского общества и как мы будем развиваться дальше. У нас точно больше никогда не будет Эпохи Чародейства.

— Так что же единороги делали во время Эпохи Чародейства, чего нельзя сделать сейчас?

Нат сделал паузу и сосредоточился, чтобы вспомнить достойные примеры, одновременно сжимая витки пружин, чтобы освободить их из креплений под сиденьем кареты. Они были старые, немного ржавые, некоторые из них провисли, и все они будут заменены на новые, свежие пружины, так что новое сиденье будет очень мягким.

— Искровые реакторы, — наконец сказал Нат. — Я очень мало о них знаю. Штормовые самоцветы. Зачарованные драгоценные камни, источающие огромное количество электричества. Насколько я понимаю, их установили на некоторые военные дирижабли Эквестрии в качестве двигателей. Чистота и отсутствие загрязнения. Теперь для производства электричества необходимо использовать уголь или другое горючее. Мы больше никогда не увидим производства искровых реакторов, по крайней мере, в значимых масштабах. Раньше в Эквестрии их были тысячи, но со временем и в результате войн многие из них оказались на дне моря или были потеряны в результате конфликтов.

— Это уже кое-что. — Этельред присвистнул — мягкий, приятный для слуха звук. — Только подумай. Когда что-то превращается из обычного предмета, по сути, одноразового, в драгоценный, бесценный артефакт. Это многое говорит о мире, не так ли?

Эти слова заставили Ната приостановиться и задуматься. Да, теперь они были редкими и ценными вещами. Слишком ценными, чтобы подвергать их риску на дирижабле. Но он не знал, где они хранятся в безопасности. Он подумал о доме своей семьи, Агатовой Башне, и понял, что другого такого никогда не будет. Это был пережиток прошлого, который больше нельзя было воспроизвести. Единорогов, достаточно сильных, чтобы создать такое жилище, больше не существовало.

Будущее становилось все более обыденным, поскольку технологии постепенно вытесняли магию.

— Твоя магия оставила тебя позади, — сказал Этельред Нату, пока тот разбирал новые части. — Мы так сильно зависели от магии, а потом настал день, когда Эквестрии пришлось догонять технологии, которыми владел остальной мир. Например, минотавры с их передовыми паровыми котлами. Двигатели, работающие на коксе. Все их сложные машины, работающие на газе, например, метановые турбины.

— Я никогда не думал об этом в таком ключе, — ответил Нат. — Насколько я понимаю, в Эквестрии есть места с домиками с соломенными крышами, маленькие провинциальные деревушки, где технологии еще не прижились из-за зависимости от магии. — Он вспомнил Вдовий Лес, но это был не самый удачный пример. — Есть места, где единороги поддерживают огонь, а земные пони добывают средства к существованию на земле. Электрический свет для них просто чудо. Без электрических приборов, которые им помогают, эти пони как-то умудряются влачить простое, примитивное существование.

— Я бы так не смог жить. — Этельред покачал головой, и его клюв клацнул, издав взволнованный звук. — Эквестрия дала мне определенный уровень жизни, от которого я не хочу отказываться. Я был в Грифонстоуне. Это было просто ужасно. После недели, проведенной там, я был готов вернуться домой и взял с собой тетю и кузину. Насколько я понимаю, земля в основном мертва, потому что все земные пони ушли. Теперь там только пыль, бесплодные скалы и скорпионы. Которых грифоны из Грифонстоуна научились есть.

Нат слышал рассказы о том, как там плохо, но ничего не сказал, боясь показаться грубым.

— В Эквестрии есть существа, которым не все равно, — продолжал Этельред. — Мы, грифоны, ужасно относимся друг к другу. Каждый грифон сам за себя. С самого раннего возраста нами, грифонами, пренебрегают и говорят, чтобы мы становились сильными. Нас бросают на произвол судьбы. Это мне рассказала моя мама. Она ушла из дома, когда была совсем маленькой. Пришла сюда, в Эквестрию. Высидела меня. И растила меня так же, как вы, пони, растите своих детенышей. С большим вниманием, любовью и заботой. Здесь много хорошего, даже если временами кажется, что все плохо.

Эти слова заставили Ната прекратить свои усилия, чтобы посмотреть Этельреду в глаза.

— Например, ты. Ты помог той земной пони, которую спас. А через некоторое время ты пойдешь и поможешь совершенно незнакомому пони, которого ты никогда не встречал. Вот за это я и люблю эту страну. Такие пони, как ты и миссис Олеандр, — это то, к чему мы все должны стремиться.

В этот момент Нат с болью осознал все свои недостатки, каждую ужасную вещь в себе. Все свои недостатки. Каждый аспект себя, который мог бы быть лучше. Он подумал о пони, покинувшем Кантерлот, и задался вопросом, каким пони он был сейчас. Его волновало, каким его видят другие, и он вновь осознал, что мог бы сделать для мира больше. Слова матери звучали в его ушах, все, что она говорила, все ее рассуждения о том, что он мог бы делать больше, — и она была права. Но перемены означали обязательства, а Нат все время отмахивался от мысли, что у него могут быть проблемы с обязательствами. Быть вовлеченным — значит доводить дело до конца, чего он избегал, оправдываясь собственными планами и желаниями.

Но Потато Блоссом изменила все это; один простой поворот судьбы изменил все.

— Нат, у тебя есть этот… этот… избыток достоинства. Ты мог бы уехать куда угодно, делать что угодно. Прямо сейчас ты мог бы быть в Кантерлоте, делать все, что делают пони Кантерлота. Вместо этого ты здесь, со мной, и мы оба вырываем старые сиденья в этой карете. Ты привносишь в работу настоящее чувство достоинства, Нат. Тот факт, что ты это делаешь и что тебе это нравится, заставляет меня гордиться тем, что я это делаю. Некоторые виды работы кажутся унизительными или оскорбительными. Но куда бы ты ни пошел, ты приносишь с собой немного достоинства, и все как-то сразу становится лучше.

— Спасибо, Этельред.

— Я серьезно. — Темно-золотистые глаза грифона сверкнули острым птичьим умом.

Одно можно было сказать наверняка: Нат был обязан миру лучшей из возможных версий себя.

28. Урок граждановедения

Дождя как назло не было, и лазурное небо было заполнено пушистыми белыми веселыми облаками, а не унылыми серыми меланхоличными. Парад пони целеустремленно шествовал по узкой тесной улочке: трое шли впереди, двое — позади, бок о бок. Фиддл Риддл — его лицо было мрачным от решимости — возглавлял шествие. Рэд Мэйпл и Татер Блоссом шли рядом с ним, болтая друг с другом и приятно проводя время. Блэк Мэйпл хромала чуть медленнее, ее деревянные ноги скрипели и повизгивали при каждом шаге. Нат шел рядом с ней медленной походкой, позволяя остальным вести его за собой.

Повозки громыхали по булыжникам. Улицы были слишком узкими, а тротуары — еще более узкими. Места на острове было в обрез, и здания, как правило, выдавались над улицей от второго этажа и выше. В зданиях, возведенных над улицей, было много тоннельных арок. По мере приближения к центру остров Анвил становился все более похожим на лабиринт. Коридоры-переулки, многие из которых были слишком узкими для повозок и телег, сулили городские приключения тем, кто отважится их исследовать.

Остров Анвил был пятьюдесятью квадратными километрами бесконечного потенциала.

— Давненько я не видела свою маму такой счастливой, Нат, — сказала Блэк Мэйпл, прогуливаясь в своем медленном темпе. — Татер сейчас примерно в том же возрасте, что и я, когда мною закусила косатка. Мама пропустила много всего интересного, чем занимаются мамы и дочки. Только посмотри на них двоих.

Нат и в самом деле посмотрел на них и некоторое время наблюдал за ними, прислушиваясь к звуку деревянных ног Блэк Мэйпл. Кобыла-пегас и земная пони шли рядом, почти касаясь друг друга. Татер Блоссом о чем-то болтала, хотя о чем именно, было неизвестно. Беспокоясь за Блэк Мэйпл, он повернулся, чтобы посмотреть на нее, и, глядя в монокль, попытался прочитать ее лицо.

— Тебя это беспокоит? — спросил он негромким голосом, но достаточно громким, чтобы его можно было расслышать за суетой городских улиц.

Она кивнула:

— Немного. Не буду врать, Нат. Немного больно. Но я люблю свою маму и хочу, чтобы она была счастлива. Я хочу, чтобы она делала все то, что пропустила со мной. Мама заслуживает этого, но чтобы она была счастлива, мне придется быть большой кобылкой и смириться с этим.

Впереди Татер Блоссом залилась смехом, когда крыло Рэд Мэйпл скользнуло по ее шее. Нат слушал, не зная, что делать и что сказать, но понимая, что Блэк Мэйпл страдает. Он наблюдал, как она хромает и шаркает, и видел, что иногда она морщится или гримасничает от боли. Все изменилось, но как именно — оставалось неизвестным. Несмотря на то что они отсоединили свои тела друг от друга, часть их оставалась связанной вместе. Осталась какая-то связь, которую Нат не понимал. А может, просто эмоции затуманили его восприятие, и сейчас он страдал от иллюзий.

— Внезапно в моей жизни появилось много сомнений, — сказала Блэк Мэйпл. — Я думала, что буду счастлива, но у моего мозга как будто другие планы. Мы совершили поступок, а теперь я все переосмысливаю. Сейчас я не чувствую себя комфортно в своей шкуре, Нат. Какая-то часть меня беспокоится, счастлив ли ты со мной, а еще большая часть заставляет меня задуматься, счастлива ли я сама, и в глубине моего сознания звучит ноющий голос, который заставляет меня сомневаться… заставляет меня задуматься, заслуживаю ли я тебя.

Вместо того чтобы рисковать и отвечать многословно, Нат выслушал.

— Я стала эквоной нон грата среди своего племени. — На секунду мышцы ее челюсти сжались, а лицо исказилось от ярости, что вызвало у Ната более чем легкое беспокойство. — Я избавлю тебя от подробностей, но ты знаешь, что я делала. Чем я зарабатывала на жизнь. Я была молода, глупа, возбуждена и узнала, что есть жеребцы, которым плевать на меня и на отсутствие передних ног. Им нужно было только одно, и только одно.

— Тугая, влажная дырочка, которая хлюпает, когда в нее тыкаешь. Еще лучше то, что я узнала, что они готовы за это платить. Будучи молодой и глупой, я думала, что это самая прекрасная вещь в мире. И я думала, что все это очень хорошо. Это был всего лишь бизнес… веселый бизнес, а деньги, которые я зарабатывала, позволяли мне покупать пивоварни, чаны и оборудование для пивоварения, и прошло совсем немного времени, прежде чем я утвердилась и стала той пони, которой я сейчас являюсь.

Она отвернулась от Ната и пошла, отводя взгляд.

— Но потом я встретилась с тобой. И это не было веселой возней, как я думала. Это был не бизнес. Не было никакой сделки. Не было обмена валютой, товарами и услугами. Это было… это было как в мой первый раз, Нат. Я… ну, я… эээ… ты… ну, эээ… я не была мастурбатором или просто тугой, влажной дырочкой, из которой доносится хлюпанье. Как будто… ты заставил меня соблюдать приличия, и теперь я сожалею о том, к чему не была готова.

— Твое прошлое меня не волнует, — коротко, прямо и ясно сказал Нат Блэк Мэйпл.

Ее голова мотнулась с пугающей внезапностью, а глаза остекленели от угрозы слез:

— Ну, это меня беспокоит, Нат. Я не знала, что будут последствия. Вскоре после того, как я встретила тебя, я поняла. Я знала. Я привела себя в порядок. Как я уже сказала, я объявила целибат. Я собиралась попытаться понять, что такое секс и каким он должен быть, но так и не смогла разобраться в этом. Я была слишком занята жизнью. Работала. Жизнь продолжала идти своим чередом, и на это просто не было времени.

— А потом ты забрался ко мне в постель и стал тем самым нетерпеливым новичком. Но даже тогда ты держался с достоинством и благородством. Это было странно, Нат. Очень странно. Ты был странным, я чувствовала себя странно, то, что мы делали, было странным, все было настоящим, по настоящему странным. Это было странно, потому что ты заботился обо мне. Ты был там не для того, чтобы получить свои проценты… ты был там ради меня. И это очень странно. Как я должна к этому относиться? Я привыкла к незамысловатым отношениям, а теперь все усложнилось, и я не знаю, как с этим разобраться. Ничего не кажется правильным. Я все еще обижена и зла — нет, я в бешенстве от того, что меня не хочет принимать мое собственное племя. Она вдохнула, ее рот открылся, но все, что она собиралась сказать, вышло в виде бессловесного пыхтения.

— Блэки…

— И меня бесит, что ты показал мне, каково это — быть желанной. Какая-то часть меня злится на тебя, и я даже не знаю почему. — От ярости ее лицо исказилось в яростной усмешке. — Ты и твое проклятое достоинство. Все твои благородные манеры и учтивые поступки. Ты заставил меня почувствовать себя леди, Нат, и, черт возьми, это все испортило. Ты не просто прижался к моей спине, выполнил все действия и, может быть, немного послюнявил мою гриву. Ты дал мне то, о чем я даже не подозревала, что хочу, и теперь ничто не может быть прежним, и я не могу вернуться к тому, как все… как бы там ни было, я не знаю, как правильно это сказать.

— Блэки, я…

— Жеребца не волнуют передние ноги, когда он сосредоточен на другом конце. Когда кобыла лежит лицом вниз в подушках, передние ноги вообще не имеют значения. Они могут даже не существовать. Значение имеют только задние ноги, и они должны быть расставлены как можно шире. Ты… ты… — она немного помолчала, беззвучно заикаясь, а потом наконец выдохнула, — ты должен был позаботиться о другом конце, о верхней половине, обо всем, начиная с крыльев, и теперь все, что я делала в своей херовой жизни, кажется мне грязным и дешевым. Как будто я зря потратила время. Все кажется неправильным, и мне это не нравится. Зачем ты это сделал? Мне нравилось быть мертвой с ног до головы. Это было просто и незамысловато. Ты все испортил.

— Это моя вина?

— Да. — Когда она выплюнула свой ответ, в ее глазах мелькнула угроза темной, штормовой погоды. — Это твоя вина.

Он огляделся по сторонам, опасаясь реакции публики на эти препирательства, но никто, казалось, не обратил на это внимания. Блэк Мэйпл смотрела на него со всей иррациональной яростью, на которую только была способна, и ему пришло в голову, что он никогда не поймет это загадочное существо. Она действительно злилась — возможно, на него, возможно, нет, и она шла, вздыбив шерсть на загривке. Вдоль ее позвоночника, который тянулся от шеи до лодыжек, вздымался гребень тонких шелковистых волосков. Какая-то извращенная часть его души хотела узнать, как эти волоски ощущаются на его животе, но он не осмелился сказать об этом вслух.

— Значит… чтобы было понятнее, ты совершенно не против того, чтобы я запихивал тебя в мешок, но тебя расстраивают мои попытки проявить ласку?

Ее ярость превратилась в почти глубокую печаль с внезапностью, которая напугала Ната. Он наблюдал за тем, как ее грива разгладилась, буря в глазах утихла, нижняя губа оттопырилась, ноздри раздулись, и все в ней словно бы поникло. Она казалась меньше, уязвимее, что казалось невозможным. Было удивительно, как сильно она может измениться в одно мгновение. Она была существом не рациональным, а с яростным темпераментом и переменчивым настроением.

— Мне нравится испытывать новые ощущения, — сказала она хриплым, полным горечи голосом. — Но мне не нравятся последствия. То, что меня засунули в мешок, было забавно. А вот когда ты прижимал ухо к моему сердцу, чтобы услышать, как меняется мой пульс, когда ты пробуешь разные вещи, это было уже слишком. — Когда она моргнула, слезы грозили вырваться наружу. — Ты чересчур.

— У тебя проблемы с интимной жизнью, — сказал он совершенно искренне.

— Нет, не проблемы. — Даже когда она говорила, ее глаза косились то туда, то сюда, и она приняла довольно сконфуженную позу. — Я продала свою маленькую трещинку за монету. Не может быть, чтобы у меня были проблемы с интимной жизнью. Прекрати пытаться запутать наши отношения. — Она каким-то образом ускорила темп, что заставляло ее морщиться при каждом шаге, а затем приложила все усилия, чтобы продолжать идти, глядя прямо перед собой.

Он попытался вспомнить, когда она так реагировала, но не смог вспомнить ни одного случая. Слабость. Уязвимость. Нежное сердце. Обширное образование научило его бить по слабостям, выискивать их и использовать в своих целях. Но вот к чему его не готовили, так это к тому, что это его не только пугало, но и озадачивало. Это были раны, на залечивание которых уйдет целая жизнь, если он вообще сможет их залечить. А жизни у него не было, потому что он был предан своему плану.

На краткий миг ему почудилось, что внутри него что-то разорвалось, возможно, сердце.

Проклиная юношескую неопытность, Нат не знал, что сказать. Какой-нибудь ловкий, дебошир из нуарного романа мог бы просто знать, что делать и говорить, но он не знал. Никогда еще он так не чувствовал себя жеребенком, как сейчас. Невыносимая, всепоглощающая боль грозила вытряхнуть из него все внутренности и оставить пустую шелуху. Значит, это и есть любовь — если он действительно был влюблен — великое чувство, которое воспевают поэты и о котором пишут сонеты. Блэк Мэйпл была его спутницей, и его чувства к ней были сложны до невозможности.

Ничего из того, чему его учили в детстве, чтобы ужиться с Под, здесь не действовало. Рациональность, разум, чувство справедливости и желание следовать правилам — все это не подходило к Блэк Мэйпл. Она была иррациональной, грубой, бесцеремонной; она нарушала правила с той же яростной регулярностью, что и ветер, то есть часто и много.

Так Нат осознал ужасную проблему взаимоотношений: опыт пони — это его собственный опыт, и ничей больше. Кто-то мог видеть что-то только определенным образом, что определялось множеством факторов, все они были сложны и многообразны. Сколько бы ты ни хотел знать, не существовало реального способа понять, что происходит в голове у твоего партнера, если, конечно, ты не телепат. А Нат им не был. Блэк Мэйпл оставила его в замешательстве и растерянности. Непонятным и неопределенным.

Внутренние механизмы Блэк Мэйпл навсегда останутся для него загадкой, и это пугало.

Бальный зал и гостиная “Небесная полночь” были просто бельмом на глазу. Конечно, он старался быть впечатляющим и изысканным, но шикарная позолота довольно сильно облупилась, а медная крыша имела тошнотворный оттенок ядовито-зеленого цвета. Некоторые окна были треснуты, большинство ставней висели наискосок, а на вывеске над дверью было больше разбитых лампочек, чем целых. Золотые и серебряные фигурные солнца были потускневшими и покрытыми грязью. Это здание видало лучшие дни и родилось в более оптимистичные времена.

Нат ничуть не удивился тому, что вход был платным; соблазн бесплатного обеда был пресечен служителями на входе, которые не пускали бездомных и голодных. Вывеска гласила, что все собранные средства пойдут на благоустройство района, но Нат в этом сомневался. Тех, кто не желал платить, высмеивали за нежелание вносить свой вклад в развитие общества, и Нат задался вопросом, сколько из них было нанято для этого случая.

— Мы справимся с ними, — сказала Блэк Мэйпл, обращаясь к Фиддлу Риддлу.

— Что? — Сбитый с толку, Фиддл Риддл посмотрел на кобылу, которая шепотом сказала ему.

— Те головорезы у двери, — пояснила она, делая колющее движение своими вытянутыми перьями. — Мы сможем справиться с ними. Если я тресну одного из них по голове своей деревянной ногой, он упадет, как покупатель, жаждущий пирог-промежность.

— Пирог-промежность? — Фиддл Риддл, сузив глаза, пытался осмыслить сказанное.

— Пирог-промежность. Лучше всего подавать его горячим, а иногда к нему добавляют сливки.

Рэд Мэйпл спрятала лицо за крылом и захихикала.

— Хм? — Все еще смущенный, Фиддл Риддл навис над Блэк Мэйпл и изо всех сил старалась оставаться вежливым.

Когда до Татер Блоссом дошло, что было сказано, она ойкнула, высунула язык, снова ойкнула, хрюкнула раз, потом два, а потом так сильно замотала головой из стороны в сторону, что ее язык затрясся. Бесстрастный, стоический Нат издал самый достойный возглас, на который только был способен. Увы, теперь бедному мистеру Риддлу пришлось терпеть грубый юмор Блэк Мэйпл, который мог оказаться шокирующе действенным на нежную чувствительность пони Кантерлота.

— Блэки, прекрати, — сказала Рэд Мэйпл своей дочери.

— Ой… но я уже собиралась перейти к мустанг-тако…

— Нет. — В этот момент Рэд Мэйпл изо всех сил старалась сохранить серьезное лицо.

— Лизинг — это тоже смешно…

— Блэк Мэйпл, прекрати.

— Нат практически ниндзя…

Разочарованная, Рэд Мэйпл вдохнула и стала ждать, какая непристойность последует дальше.

— И я не могу не задаться вопросом, знает ли он языквандо.

Услышав это, тело Ната выдало его: он покраснел, а Рэд Мэйпл скорчила рожицу.

— О, ты говоришь о куннилингусе, — обратился Фиддл Риддл к Блэк Мэйпл. — Маневр Ванхувера.

Пегаска угольного цвета бросила косой взгляд на чопорного единорога, и несколько долгих секунд ничего не происходило. Она стояла неподвижно, не шевелясь, но потом прервалась. Все началось со смешка, затем послышался сдавленный смех, за которым последовало хихиканье, а затем она залилась смехом, в то время как на лице мистера Риддла расплылась непринужденная ухмылка.

Как бы ужасно все это ни было, но уж точно лучше, чем стоять в очереди в гордом одиночестве.

Внутри бальный зал и гостиная “Небесная полночь” были почти такими же ужасными, как и снаружи. Плесень атаковала все органы чувств: мутнела в глазах, била в нос, а призрачные запахи почти ощущались на языке. Здесь явно были протечки, и вода пропитала старую штукатурку стен и деревянные полы. Шатающиеся деревянные стулья, находящиеся в разном состоянии ремонта, образовывали кривые, неровные ряды. На возвышении для оркестра теперь стоял подиум.

Помещение было унылым, не вдохновляющим, в нем больше не было и намека на былое великолепие. Восемь колонн, расположенных в два ряда по четыре, казалось, устали от долгой борьбы за провисший, покрытый плесенью потолок. На потолке виднелись выцветшие остатки фрески, но теперь она была настолько нечеткой, что невозможно было понять, что это могло быть. На колоннах все еще виднелись нарисованные аликорны — стилизованные, округлые и пухлые, а не стройные и изящные.

Нат попытался представить себе, как танцевали здесь в дни его славы, но не смог.

Блэк Мэйпл сидела рядом с ним справа, а Рэд Мэйпл — слева. Татер Блоссом сидел между Рэд Мэйпл и Фиддлом Риддлом, и расстроенная кобылка была в смятении из-за того, что обещанный обед будет подан только после импровизированного заседания совета. У него было мрачное предчувствие насчет обещанного обеда, но он ничего не сказал. Когда ждешь худшего, никогда не разочаровываешься.

В зале собрались в основном земные пони, и лишь несколько единорогов. Что касается пегасов, то их на островах было немного; они жили на Клиффсайде, и им незачем было здесь находиться. Среди присутствующих был один грифон, и Нат задумался, пришел ли этот просоленный старик за обещанным бесплатным обедом или из-за интереса к граждановедению.

— Мой стул липкий, — сказал один пони.

— Найди другой, — ответил другой пони.

— Я сидел на липком, — сказал первый пони, — и боюсь, что могу прилипнуть.

— О боже, — ответил другой пони.

Рэд Мэйпл, навострив уши, казалось, была немного обеспокоена этим и раскачивалась из стороны в сторону в своем стуле, возможно, чтобы проверить, не липкий ли он. Тем временем Блэк Мэйпл напевала себе под нос и не проявляла никаких признаков своего прежнего расстройства. Фиддл Риддл что-то шептал Татер Блоссом, но Нат не мог разобрать, что именно, из-за окружающего шума. Когда Татер Блоссом разразилась хихиканьем, Нат отчетливо услышал это и оглянулся на Рэд Мэйпл, чтобы взглянуть на свою ученицу.

— Эй, Нат…

— Да? — Он наклонился поближе к Блэк Мэйпл. — В чем дело?

— Ты слышал о коннибале, который попал в больницу с несварением желудка после того, как съел дюжину пони?

Нат навострил уши, а затем раздвинул их в стороны.

— Позже врачи сообщили, что состояние коннибала стабильное…

— О, боже! Это ужасно, Блэки. Как тебе не стыдно.

— Мам, мне не стыдно. Не трудись.

Ободренный по неизвестной причине, Нат наклонился чуть ближе к Блэк Мэйпл. На морде у нее теперь торчало несколько прядей шерсти, а в глазах появился любопытный блеск. Раненого существа, которое он видел некоторое время назад, нигде не было видно; теперь его внимания жаждала только кобыла. Она смотрела на него снизу вверх, а он на нее сверху вниз, и на один волшебный миг комната вокруг него исчезла. Ни звуков, ни отвлекающих факторов, ни запаха плесени; была только Блэк Мэйпл и те несколько шальных волосков, которые каким-то образом завораживали его.

— Пожалуйста, — сказал усиленный голос, — соблюдайте тишину. Мы начинаем.

— Меня зовут Честнат Палфри, и я благодарю вас за то, что вы здесь сегодня собрались, — сказал начитанный жеребец в очках, опустившись за пюпитр. — Сегодня у нас несколько дел, в том числе общественное расследование по поводу недавнего обрушения моста. Городской совет поручил мне представлять ваши интересы совсем недавно, так что сегодня у меня есть прекрасная возможность познакомиться со всеми вами поближе.

Нат подозревал, что мистер Палфри никогда не ступал на острова или в Нижний Город. Что-то напоминало Нату о кантерлотских дворянах — во всяком случае, о некоторых из них. Мистер Палфри не принадлежал этому месту и, судя по всему, не хотел здесь находиться. Его назначил совет, и, насколько Нат знал, это могло быть наказанием. Честнат Палфри показался Нату тем пони, который родился и вырос в Верхнем Городе и до этого дня ничего не знал о существовании Нижнего Города.

В нескольких рядах сзади кто-то кашлянул.

— Во-первых, — голос Честната Палфри стал холодным, строгим и беспристрастным, — Совет рассмотрел вопрос о трудовой эксплуатации, характерной для острова Анвил. Через девяносто дней работодатели больше не смогут селить у себя работников в обмен на труд. Обратите внимание, что это касается только острова Анвил и не распространяется на другие районы…

— Как и в других округах, — крикнул кто-то из пони в первом ряду.

— Тишина, — потребовал Честнат Палфри, его слова были холодными и спокойными. — Районы и округа обеднели. Мы знаем об этом. Мы ничего не выиграем, если избавимся от жилья предприятий в округах и районах. Но остров Анвил — это место богатства и процветания. В конечном счете, решение совета было обусловлено тем, что эти негласные договоренности лишают городскую казну законных налогов. — Он сделал небольшую паузу, чтобы дать понять, что его честность не вызывает сомнений.

По толпе пронесся унылый ропот, среди которого выделялся Нат.

— Старый уклад должен уступить место новому…

— За исключением отделений больниц и районов! Старый уклад прилип, как рыбье дерьмо!

— Молчать! — Голос Честната Палфри был почти змеиным шипением.

— Забавно, что наши налоги уходят в бухгалтерию Верхнего Города, но никогда не возвращаются к нам!

— Пожалуйста, помолчите. — Голос Честната Палфри оставался холодным монотонным. — Второе по списку: город больше не сможет предоставлять учащимся с островов транспорт для поездок в школу и обратно. Не обращая внимания на насмешки, строгий жеребец продолжил: — Из-за нехватки бюджетных средств на осеннюю четверть у нас просто нет денег в городской казне, чтобы перевозить учеников с островов в Нижний Город. А с учетом того, что мост теперь находится на дне гавани, предоставлять такую услугу будет еще дороже. Поэтому я с большим сожалением сообщаю вам, что вам придется искать другой способ. Могу предложить паром…

— Не знаю, как вы, а я не могу позволить себе паром!

— Пожалуйста, прекратите свою болтовню. — Честнат Палфри обвел взглядом толпу, медленно и неуклонно поворачивая голову. — Уверяю вас, паром вам по карману. В этом и заключается прелесть свободного рынка. Потребители контролируют цены. Высокие цены неустойчивы, если потребители не хотят за них платить. Если цены высоки, логика подсказывает, что потребители в действительности способны платить. Нытье по этому поводу ничего не изменит. Если по какой-то случайности цены действительно окажутся слишком высокими, наверняка появится какой-нибудь умный предприниматель и обеспечит конкуренцию. Тогда цены должны измениться, чтобы оставаться конкурентоспособными.

Эти слова, похоже, спровоцировали толпу, и Нат почувствовал, что ситуация грозит стать немного нездоровой. Нехорошо. Беспорядки казались вероятными. И он знал, почему. У бедняков, живших на острове Анвил, которые едва сводили концы с концами, скоро не останется иного выбора, кроме как переехать, возможно, в Нижний Город. Это был гамбит, хотя конечная цель была неопределенной. По крайней мере, Нат не был уверен, какие выгоды можно получить. Возможно, если обнищавшие слои населения будут вынуждены уехать, это освободит место для новых жителей.

— В-третьих, — начал Честнат Палфри, — нужно что-то делать со всеми этими сомнительными бартерами и торговлей товарами. Огромное количество товаров продается по бартеру и не облагается налогом. От этого страдаем мы все. Городская казна находится на опасно низком уровне, и еще больше городских служб будет сокращено, чтобы справиться с нехваткой средств. В новом году вводится новая налоговая политика, и все сделки будут финансово оцениваться для целей налогообложения. Будет определена денежная стоимость обмениваемых товаров и взиматься налог.

Толпа зашумела, и Нат понял, почему. Блэк Мэйпл оплачивала многие свои счета спиртным и пивом, а не монетами. Остров Анвил был местом торговли, что делало его особенным и уникальным. Он знал, что миссис Олеандр часто принимает оплату в виде товаров. Он подумал о своей собственной договоренности с миссис Олеандр, которая скоро закончится. Он даже представить себе не мог, насколько разрушительными окажутся эти новые правила.

Холодная, ползучая дрожь заставила Ната вздрогнуть, пока его мозг собирал ситуацию воедино. Эта толпа была разгневана, и она была на пути к тому, чтобы стать разъяренной. Мистер Палфри протаскивал одну гнилую программу за другой. Вскоре разъяренная толпа достигнет предела, и Нат понял, что произойдет. Ноба Тэтчера выведут перед толпой, и вся эта накопившаяся ярость будет направлена на него, так или иначе. Теперь Нат понял, чем так расстроен мистер Риддл, ведь в нынешнем состоянии толпа наверняка разорвет бедного мистера Тэтчера на куски.

Наклонившись к Блэк Мэйпл, он прошептал ей на ухо:

— Будут неприятности. — Ее ухо дернулось к его губам, и он почувствовал теплые, пушистые мурашки, которые пронеслись по позвоночнику и опустились в пах.

— Я знаю, — прошептала она в ответ, — поэтому я и пришла.

— Татер Блоссом…

— Доверься моей маме, Нат.

— Наше свидание вот-вот перерастет в настоящий бунт, я так думаю.

— Я знаю, — прошептала она, — разве это не замечательно? Меня еще никогда не приглашали на бунт.

Нат был пони с простыми и в то же время сложными ценностями. Его воспитали в убеждении, что пони находит кобылу и селится вместе ради улучшения общества. В его понимании, все внимание было сосредоточено на том, чтобы остепениться. Ни один здравомыслящий пони никогда не предлагал найти кобылу-единомышленницу и потом вместе участвовать в беспорядках. Под, конечно, была бы огорчена идеей участия в беспорядках.

Но тут появилась Блэк Мэйпл. Как выяснилось, есть кобылы, которых можно взять с собой на бунт и при этом неплохо провести время. Если бы все пошло наперекосяк — а, похоже, так оно и было, — ему не пришлось бы беспокоиться о защите Блэк Мэйпл. Она была более чем способна позаботиться о себе сама. Рэд Мэйпл, скорее всего, улетит с Татер Блоссом. Что же касается Фиддла Риддла, то этот старый заносчивый единорог был волшебником, но Нат понятия не имел, на что способен этот пожилой джентльмен.

— В-четвертых, — вторгся в мысли Нат бесстрастный голос Честната Палфри, — налоговая политика будет скорректирована с учетом многоквартирных домов. Мы все должны платить свою справедливую долю. Сейчас существует серьезная проблема: слишком многие не платят вообще. Для семей, которые делят дом или поместье, каждая семья будет облагаться налогом, как если бы она владела частью этого дома или поместья…

Кто-то в толпе зарычал, и тут же посыпались ругательства.

К Честнат Палфри присоединилась еще одна пони из совета, кобыла по имени Блю Фир. Примерно через сорок пять минут после того, как мистер Палфри объявил об ужасных планах, каждый из которых был хуже предыдущего, Блю Фир вышла и была представлена. Она была дипломированным бухгалтером, и у нее были всевозможные планы, как помочь жителям острова Анвил стать финансово ответственными. Без лишних разговоров она была назначена финансовым советником острова, и все будущие расходы будут проходить через ее офис.

Так уж вышло, что он располагался в Верхнем Городе, на Министерском Ряду.

В целях экономии средств налогоплательщиков она не стала содержать филиал.

Это был театр, простой и понятный. Вход был платным. Чтобы отвадить халявщиков и тех, кто ищет бесплатный обед. Проблема, по крайней мере, как считал Нат, заключалась в том, что это был плохой театр. Возможно, самый плохой, с неумелыми актерами, лишенными всякого обаяния и харизмы. Нат чувствовал себя отвратительно из-за всего этого и не был уверен, что сможет пообедать, когда все закончится. Конечно, вонь плесени и отчаяния не способствовала улучшению ситуации.

В воздухе также витал запах разрушительного насилия…

Рядом с ним Блэк Мэйпл наблюдала за происходящим с непринужденным интересом, и, к его удивлению, не проявляла никаких признаков скуки. Такого он от нее не ожидал. То, что она интересовалась политикой, заинтриговало Ната. Как оказалось, он многого не знал о ней даже после года дружбы. Рэд Мэйпл не проявляла столько внимания, как ее дочь, но все же интересовалась. В данный момент алая как грех кобыла изучала свои копыта, но ее уши показывали, что она слушает.

— А теперь мы начинаем наше расследование, — обратился Честнат Палфри к собравшимся, его голос был таким же спокойным и строгим, как и в начале выступления.

Когда Ноба Тэтчера вывели на подиум, начался финал. Даже с того места, где сидел Нат, было видно, что бедняга переживает не лучшие времена. Мистер Тэтчер спотыкался почти на каждом шагу, почти как пьяница. Что, как был уверен Нат, не способствовало его имиджу в обществе. В то время как другие могли видеть пьянство, Нат видел недостаток сна. Даже с того места, где сидел Нат, в глазах Ноба Тэтчера виднелись яркие красные паутинки. Плоть под его глазами обвисла, челюсть отвисла, а уши висели вяло, словно им не хватало сил на то, чтобы навостриться.

— Для краткости вы будете говорить только тогда, когда к вам обращаются, мистер Тэтчер. На каждый вопрос вы будете отвечать простым — да или — нет. Пожалуйста, ради вежливости, не тратьте наше время на отговорки. Достаточно просто прямого — да или — нет. Вы поняли?

— Да, — ответил пони сокрушенно.

— Никому нет дела до твоих соплей и оправданий, — заметила Блу Фир, ее слова были такими же холодными, как у Честнат Палфри. — Ты владел и управлял крупным объектом инфраструктуры. Единственный мост, соединявший остров Анвил с материком. Который рухнул в гавань.

В толпе зашевелилось что-то мерзкое; Нат почувствовал это и представил себе, как шепот виндиго.

— Вы унаследовали мост несколько лет назад, — сказала Честнат Палфри. — Скажите, мистер Тэтчер, был ли мост в хорошем состоянии, когда вы его унаследовали?

Ноб Тэтчер протяжно вздохнул, не поднимая головы:

— Нет.

— Значит, вы унаследовали мост от своего дяди и знали, что он находится в плохом состоянии, верно?

И снова Ноб Тэтчер пораженно ответил:

— Да.

— У вас появился ветхий мост в плохом состоянии, и ничего не было сделано, чтобы починить или поддерживать этот мост. Эта жизненно важная часть нашей инфраструктуры. Это магистраль, от которой зависит наша экономика. Говоря от имени общества, которому я служу, я бы очень хотел знать, почему вы посчитали нужным эксплуатировать общество, которое от вас зависит, но я соглашусь на простое признание. Вы были небрежны?

— Это была не моя вина…

— Простого — да или — нет будет достаточно. У общества нет времени на душещипательные истории, мистер Тэтчер. Вы были небрежны?

— Нет…

— А, значит, мост рухнул из-за вашего чрезмерного внимания к деталям и заботе.

— Я сделал все, что мог, с тем, что у меня было, и…

— Это никого не волнует, мистер Тэтчер. Мост обрушился в период интенсивного движения. Я считаю, что вы должны признать свою вину перед общественностью и принести извинения. Суд решит вашу дальнейшую судьбу и условия возмещения ущерба. Но здесь, сегодня, вы отдадите общественности то, что ей причитается. Вы должны были обеспечить им безопасный переход с острова Анвил в Нижний Город, а из-за своей халатности и, несомненно, жадности вы не смогли поддерживать мост в исправном состоянии.

— Пусть он сам объяснится. — Голос Фиддла Риддла был усилен магией, и ему не требовался микрофон, чтобы его услышали. — Я, например, хотел бы услышать, что он скажет.

— Мы здесь не для дискуссии, — возразил Честнат Палфри. — А теперь я прошу вас замолчать, гражданин, чтобы мы могли своевременно закончить это дело.

— Я не буду молчать. — Со своим голосом, прогремевшим на весь бальный зал, Фиддл Риддл встал как можно прямее и выше. Он был высок, благороден и безупречно величав — кантерлотский дворянин, чья голова не склоняется. — Мистер Тэтчер, мой дорогой друг, расскажите нам, что произошло.

— Констебли, я хочу, чтобы этого буяна вышвырнули вон!

На трибуне появилось несколько пони. Никто из них не носил форму. У них не было значков. Нат тоже встал и начал оценивать ситуацию. По толпе пронеслись вздохи и ропот, когда шестеро невидимых ранее констеблей начали шествовать по центральному проходу. Фиддл Риддл хихикал и, казалось, ничуть не опасался. Блэк Мэйпл поднялась со своего кресла, раздался скрип дерева и латуни.

— Если вы констебли, я съем свое пальто. — Рог Фиддл Риддла засиял яростным огнем. — Покажите мне значки, констебли. Или я должен считать, что вы из детективного агентства Лайн-Ин-Сэнд?

Шесть пони остановились на полпути к проходу.

— И на это тратятся наши налоги? — спросила Рэд Мэйпл. — На наемных головорезов для избиения граждан? — Она хрустнула передними копытами, отчего несколько голов повернулись.

— При наличии настоящих констеблей у меня не было бы иного выхода, кроме как сотрудничать. — В голосе Фиддла Риддла звучала железная уверенность. — Но вы… вы не закон. Еще один шаг, и я сожгу вас на месте. У вас нет здесь власти.

— Я бы хотела послушать, что скажет мистер Тэтчер, — заявила кобыла во втором ряду.

— Я тоже! — крикнул другой пони.

Детективы сгрудились вместе, посовещались друг с другом, а затем начали отступать к подиуму. Честнат Палфри был весь в поту, его ледяное спокойствие исчезло, когда он понял, что больше не контролирует ситуацию. Блу Фир, возможно, поняв, что это плохая ситуация, на грани бунта, исчезла через дверь, из которой появилась в первый раз. Нат держал Сьюзен наготове и ждал, когда все выйдет из-под контроля, ведь это непременно должно было случиться.

— Мистер Тэтчер… возможно, вы захотите рассказать нам, что произошло, — сказал мистер Риддл.

— Миссис Фир пошла к телефонной будке, — объявил Честнат Палфри. — Сейчас придут констебли.

— Ну что ж, — ответил мистер Риддл, — у нас есть в запасе несколько часов. Мистер Тэтчер, друг мой, пожалуйста, расскажите нам, что произошло. В конце концов, это общественное расследование, и общественность имеет право знать. Как еще мы можем принять обоснованные решения?

Ноб Тэтчер окинул взглядом полдюжины детективов, все они теперь казались слишком близко, сглотнул так, что Нат услышал через несколько метров, а затем расстроенный, лишенный сна жеребец взглянул на Честната Палфри. Нат понял, что мистер Тэтчер слишком напуган, чтобы говорить, слишком обеспокоен возможными физическими последствиями. В этой ситуации можно было сделать только одно, и Нат так и поступил.

Насвистывая, чтобы все слышали, он направился к проходу, вертя зонтиком рядом с собой и стараясь ступать как можно увереннее и наглее. Мистеру Тэтчеру нужно было снова почувствовать себя храбрецом или хотя бы набраться смелости, чтобы говорить. Позади себя он услышал стук деревянных ног о каменный пол. Ему нужно будет поблагодарить Блэк Мэйпл, когда все закончится, но он не был уверен, чем это может закончиться.

Когда детективы двинулись, чтобы преградить ему путь, Нат окинул их холодным взглядом, выражающим непринужденное пренебрежение, и сказал:

— Никто из вас не упадет на пол живым. Проваливайте или будьте мертвы.

Его блеф сработал. Детективы расступились, отступая, бормоча и ругаясь под нос. Нат поднялся по лестнице, настороженно следя за полудюжиной детективов, и на мгновение задумался о том, чтобы устроить над ними показательный пример. Но это был импульс, а не разум, так что мотивация оказалась слабой.

— Мистер Тэтчер, — сказал Нат в своей самой приветливой манере. — Друг моего друга. Сейчас он охраняет кое-что очень дорогое для меня. Позвольте поделиться с вами моим зонтиком. Хорошая защита — зонтик. Убережет от жизненных бурь. А теперь, не могли бы вы рассказать всем нам, что произошло?

Сзади раздалось ужасное, страшное, сжимающее пах рычание, которое можно было ожидать от медведя гризли или, возможно, даже от большой урсы. Блэк Мэйпл двигалась рядом с ним, оскалив зубы, подняв загривок в боевую позицию, и при этом она рычала самым урсиным образом, какой только можно себе представить. Нат понимал, что под кожей пегасы совсем другие, но видеть Блэк Мэйпл в ее нынешнем состоянии его почти нервировало. Он вложил в это существо нежную, уязвимую часть себя, и теперь сомневался.

С недостойным писком Честнат Палфри скрылся из виду.

Теперь, похоже, общественное расследование принадлежало общественности. Детективам некого было защищать, и они стали действовать осторожно. Нат смотрел, как они уходят, но решил разобраться с ними позже. И не только с ними, но и со всем агентством. С ними нужно было что-то делать, но он не знал, что именно. Наемные головорезы не должны быть обращены против общества, и нужно было что-то предпринять ради его собственной совести. Но этот вопрос будет рассмотрен позже. Сейчас у его копыт были более насущные дела.

— Мистер Тэтчер, друг, вы можете говорить, — сказал мистер Риддл со своего места.

— Денег нет, — прямо сказал Ноб Тэтчер. — Вздохнув, он сел на пол и повесил голову. — Я погряз в долгах. Разорен. Этот мост был моим концом. Я отдал ему все, что у меня было, но этого оказалось недостаточно.

В толпе воцарилась удивительная тишина.

— Плата за проезд была недостаточной. — Ноб Тэтчер вздохнул, покачал головой из стороны в сторону, туда-сюда, а потом снова вздохнул, стуча копытом по полу. — Пони-пегасы не нуждаются в мосте. Единороги использовали магию, чтобы пройти по воде. Что не оставило много платящих клиентов. Все это так сложно.

— Я должен был платить минимальную зарплату своим работникам, и я это делал. Все, что мог, я делал. Но я не мог поднять плату за проезд. Если я это делал, поступали жалобы. А потом город продал разрешения на бесплатный проезд извозчикам и грузовым компаниям, потому что это было выгодно для экономики. Я вынужден был соблюдать эти разрешения. У всех нас, кто владеет мостами, нет другого выбора, кроме как соблюдать эти разрешения.

— Так что я не заработал достаточно денег, и в этом вся суть. Мне пришлось взять кредиты под залог моста, и я надеялся, что объявлю дефолт. Я хотел, чтобы банки забрали его. После того как я расплатился с работниками, ничего не оставалось на содержание. Ничего не оставалось и для меня. Я не одинок, если уж на то пошло. Каждый владелец моста находится в таком же положении, как и я.

— Мы все обращались к городу за помощью и даже предлагали, чтобы город взял на себя ответственность за мосты. Но город говорит, что это дело частного предпринимательства, и что принятие на себя ответственности за мосты было бы предательством доверия налогоплательщиков. Город прекрасно понимает, во сколько обходится содержание моста и оплата труда сотрудников, собирающих плату за проезд.

— Если бы мы подняли плату за проезд до уровня, необходимого для покрытия всех наших расходов, то проезд по мосту обошелся бы дороже, чем проезд на пароме. — Он поднял голову, окинул взглядом толпу и снова вздохнул. — Простите меня, все вы. Я чувствую, что подвел вас. Обрушение моста было худшим днем в моей жизни… которая, как мне кажется, может закончиться. Сейчас все довольно безнадежно. У меня даже нет денег, чтобы нанять себе адвоката. Пони собираются отсудить у меня целое состояние, которого у меня нет. Все, что у меня было, теперь лежит на дне гавани, просто ржавчина и гниль. Мне очень жаль.

— У тебя ничего нет? — спросил жеребец в первом ряду.

— Ничего, — ответил Ноб Тэтчер.

— Я всегда считал, что вы, владельцы мостов, просто бережете деньги и слишком эгоистичны, чтобы платить за их содержание. — Голос жеребца заметно смягчился. — Я и понятия не имел. Все это время… Я всегда думал о вас только самое плохое.

— Вы говорите, город продавал разрешения, которые позволяли грузовым компаниям проезжать без оплаты? — спросила кобыла, держа наготове блокнот и ручку.

— Это правда. Они продавали. Мне запрещено говорить об этом из-за соглашения о неразглашении. Которое, добавлю, было навязано мне. Я никогда не соглашался на него. Я не соглашался и на пропуска. Но у меня не было выбора. Теперь, когда у меня ничего не осталось, я не вижу смысла молчать об этом. Я уже уничтожен. Возможно, я попаду в тюрьму. Так что нет смысла хранить молчание.

— Вы знаете, почему они продали пропуска? — спросила кобыла.

— Мне сказали, что это поможет малым предприятиям перевозить товары с места на место. — Впервые уши Ноба приподнялись, встали в раздвинутое набок положение и остались там. — Но потом я заметил, что извозчики и грузовые компании почти полностью перешли на повозки. Они перестали использовать лодки и платить за более дорогостоящие транспортные средства. Все крупнейшие грузоперевозчики города пересекали мой мост… иногда сотни повозок за день, и ни одна из них не платила пошлину.

— То есть вы хотите сказать, что транспортные компании наживались за ваш счет? — Ручка кобылы уже царапала в блокноте, а она все свое внимание уделила Нобу Тэтчеру.

— Я не могу сказать наверняка, но это кажется вероятным.

— И город получил прибыль от продажи этих разрешений.

— Да, мэм. Они взимали ежегодную плату.

— Я Фонтина Формаджио, я работаю в — Голосе Ванхувера. Не могли бы вы рассказать мне все, что знаете? Есть ли у вас записи, которыми вы хотели бы поделиться? А еще лучше — не могли бы вы уговорить своих коллег по мостам поговорить со мной? Мне бы очень хотелось расколоть эту историю, как яйцо. — Молодая кобыла-единорог с каждым словом отчеркивала пером, а ее голова покачивалась от безудержного энтузиазма. — Мой жених — адвокат. У него еще нет офиса. Мы бедны, но очень стараемся.

— У меня нет денег…

— Мы и так бедны, — сказала Фонтина, почти смеясь. — Мы не можем стать еще беднее.

— Вы поможете мне? — Ноб Тэтчер выглядел недоверчивым от такого удачного стечения обстоятельств.

— Если вам нужна еда, мой отец отлично готовит, — ответила Фонтина. — Если вам нужно место для ночлега, у нас есть диван. Что мне нужно от вас взамен, так это история. Вы говорите, что у вас ничего нет, но это неправда. Мистер, у вас есть кое-что, что мне нужно, и хотя у меня не так много, я могу помочь.

Нат опустил голову, наклонился к мистеру Тэтчеру и сказал:

— Я бы предоставил леди то, что она хочет. Пусть она поможет тебе. Расскажи ей все, что сможешь.

— Я… я… я не могу, — уши Ноба опустились, — Я не знаю, как вас благодарить. Всех вас. Спасибо, что выслушали меня. Тогда я чувствовал себя совсем беспомощным, и мне… мне это было необходимо.

— Все, что у нас есть, — это мы друг у друга, — сказала Фонтина. — Ее рог, освещенный бледно-розовым сиянием, на мгновение вспыхнул ярче. — Мы, жители острова, должны объединиться. Время для этого пришло уже давно. Почему у нас нет собственных ратуш и собраний? Почему мы позволяем Верхнему Городу управлять нами? Почему мы подчиняемся Министерскому Ряду? Почему у нас нет собственного министерства? Все богатства перемещаются вверх по скале и концентрируются в Верхнем Городе. Я хочу устроить драку, мистер Тэтчер, и для этого мне нужна ваша помощь.

Увы, бедный Ноб Тэтчер, казалось, был ошеломлен этим, и он покачал головой:

— Это бой, который вам не выиграть.

— Ты так говоришь только потому, что никто еще не побеждал. — Фонтина улыбнулся от уха до уха. — Только посмотрите, что мы сегодня сделали. Мы захватили нашу собственную ратушу. Так почему бы нам не сделать это снова? Почему бы не взять дело в свои копыта? Я действительно страстно желаю этого. Острова должны быть нашими. Мы сами себе город.

Несколько рядов позади кто-то крикнул:

— Они наняли головорезов для охраны! Против нас!

— Да, — отозвалась другая пони с задних рядов. — Подождите, пока вы не увидите обещанный обед. То есть, технически это обед. Можно назвать это обедом. Старый хлеб, превращенный в сэндвичи. Некоторый с джемом, некоторый с сыром, а некоторый с этой отвратительной дрожжевой смолянистой жижей. Фу!

— Откуда ты знаешь? — спросил пони впереди.

— Я доставлял сэндвичи, — быстро ответил тот.

Далеко справа пони спросила:

— Как вы думаете, констебли действительно придут?

— В конце концов, — ответил кто-то из пони. — Нам, наверное, пора уходить.

— Но… я не хочу идти, — сказала пожилая кобыла откуда-то из середины. — Наконец-то что-то произошло. Это первое за последние десятилетия собрание, на котором было ощущение, что что-то произошло. Наконец-то что-то произошло, и теперь нам приходится убегать от наглецов. Кому я должна дать пощечину своим кошельком, чтобы что-то произошло?

— Мы соберемся снова. — Голос Фиддл Риддла звучал громогласно. — Я все организую. Найду место получше. — Он фыркнул, а затем скривился от отвращения. — Библиотека может подойти. У нас есть просторный зал. Но попомните мое слово, я все устрою. Я напечатаю листовки.

— Я с удовольствием дам объявление в газете, — предложила Фонтина.

— Нам следует обменяться контактной информацией, — предложил мистер Риддл.

— Стоит. — Фонтина кивнула в знак согласия.

— Когда мы встретимся в следующий раз, я позабочусь о том, чтобы мы как следует пообедали. — Голос Блэк Мэйпл был таким же громким, как у Фиддла Риддла, но она не нуждалась в магическом усилении. — Мы должны что-то сделать… Новая налоговая политика разорвет наши нежные задницы и уничтожит всех нас. Наш образ жизни под угрозой.

Это было шоу Фиддл Риддла, но Нат не мог отделаться от ощущения, что он — часть чего-то большего. Что бы это ни было, оно могло поглотить его. Он мог стать частью этого, мог принять участие. Перемены могли пронестись по его общине, как прилив, или же они могли позволить этому моменту кануть в лету, и ничего не произойдет. Это будет просто один из тех вдохновляющих моментов, которые, как обычно бывает с вдохновляющими моментами, сходят на нет.

Хотя Нат не знал, чем все закончится, он был полон решимости принять в этом участие…

Не в метке дело...

Не смотри, не верь, не знай

Планета обезьян

FoE: Ответ

Если не изменяет память

Пещера сокровищ.

О том, как важно быть земными пони

Как побеждать врагов и влиять на пони

Таро в непогоду

Маленькая история маленькой пони

Дожди Ванхувера

1. Изгнание из сада идеологии

2. И в овощную корзину греха

3. Политика эксплуатации

4. Белый флаг развевается

5. Разговор в мастерской

6. Пара уколов

7. Природа против воспитания

8. Красный и Черный

9. Паника

10. Ты никогда не сможешь вернуться домой

11. Дом — это место, где вы практикуете твердые согласные

12. Бесцеремонное поведение

13. Погашение старых долгов

14. Идеологические различия

15. Наконец-то единомышленники

16. Сходите с ума по Коко

17. На пересечении рациональности и веры произошла любопытная вещь

18. Раны, пончики

19. Восстание за завтраком

20. Непредвиденные ожидания

21. Вены Эквестрии

22. О чем мы скучаем, пока нас нет дома

23. О, капитан! Мой капитан!

24. Разрешение войти

25. Ночь Фригг подходит для боя

26. Встреча Хеадвинг

27. Триумфальное утро

28. Урок граждановедения