Абсолютно серый-2: Мир стал серым

2. В смерти родственная душа

В жизни было много вещей, которые Дим просто не понимал, и причины, побудившие Блекберд позволить ему путешествовать с ней, были одной из них. Он был недоверчивым, параноиком, подозрительным, и, будучи таким существом, ему было довольно трудно общаться с теми, кто не был таким. Летающий вардо уже лег в дрейф, и батареи были полны, к большому облегчению Дима. Ничто так не будоражит чувства, как постоянно тонущий корабль.

Она была удивительно эквинной, если учесть, что так похожа на кошку. Но она не была похожа на домашнюю кошку, нет. Единственным ориентиром для Дима были описания больших кошек, которые он читал в книгах, и она им соответствовала. Конечно, сзади у нее были копыта, а спереди — когти, но что-то в ней все-таки было. У нее не было усов, зато были глаза со щелевидными зрачками, что означало, что ее генетика была случайной. Хуже всего было то, что ее, казалось, легко отвлечь, хотя, возможно, она притворялась. Вполне возможно, что она притворялась.

— Мне кажется странным, что тебя не слишком беспокоит то, что я поджег Гренадина. — Дим, молчавший некоторое время, почувствовал себя странно из-за того, что нарушил дружескую тишину. — То есть, думаю, тебя это беспокоило, но твоя реакция… была недостаточной. — Пока он говорил, он заметил, как помрачнело выражение ее лица.

— С тех пор как я уехала из дома, я насмотрелась всякого, — ответила она.

— Я тоже кое-что повидал. — На данный момент Дим решил оставаться честным и прямым.

— Нет, — ответила Блекберд, покачав головой, — ты делаешь то, что другие пони, другие существа. Я стреляла в нескольких существ, и каждый раз я колебалась, потому что не хотела этого делать. Но ты… ты просто поджег его. Ты как моя мать.

Дим нахмурился, не в силах понять, хорошо это или плохо. Его глаза сузились, а желудок заурчал, еще не решив, стоит ли держать в себе съеденное. Рядом с ним стояла недопитая бутылка рома, но в данный момент он не чувствовал потребности в ней. Его спутница была загадкой, и пить ее было куда приятнее, чем ром.

— Почему ты позволила мне пойти с тобой? — спросил Дим. — Я явно сумасшедший. Я не тупой, я знаю, какой я. Я не понимаю. Если ты уже давно здесь, достаточно давно, чтобы повидать всякое, то, конечно, должна знать, что таким пони, как я, доверять нельзя. Я опасен. Ты не кажешься мне глупой.

— Я должна верить, что в мире еще есть добро, — ответила Блекберд. — Мой отец… каждую ночь он спал рядом с гиппогрифом, которая пыталась его съесть. Он любил ее… по-настоящему любил, и каждый день помогал ей смириться с реальностью, которая была ее жизнью… жизнью… тем существом, которым она была. Ей было трудно принять это, и ей приходилось много работать, чтобы быть хорошей, в то время как для многих это было естественно. У меня уже было несколько компаньонов, из которых ничего не вышло. Некоторым было трудно понять, что — нет означает — нет. Одного мне пришлось выбросить в океан. Возможно, мне придется выбросить в океан и тебя… но я лучше рискну и пожну плоды, если они последуют.

— Справедливо. — Дим кивнул, радуясь, что сейчас он может быть искренним, а не язвить.

— Я должна доверять кому-то из пони. — Голос Блекберд упал почти до шепота. — Моя мать должна была верить, что кто-то из пони может ее полюбить, а мой отец должен был верить, что мать не передумает и не съест его. Вся община, в которой я выросла, должна была научиться доверять ей, а она должна была научиться доверять им. Вся моя жизнь прошла в рассказах о важности доверия.

Это было… интригующе. У Дима не было причин доверять чему-либо; более того, он вырос в такой обстановке, что, оглядываясь назад, можно сказать, что доверие было его слабостью. Он доверял своей матери — потому что жеребенок должен доверять матери, — а Дарлинг доверяла ему. Каждый из них в той или иной мере посягал друг на друга, но его мать своими чудовищными действиями перешла все границы, в результате чего и он, и его сводная сестра Дарлинг потерпели крушение как пони.

В открытые окна дул прохладный ветерок, и Дим задумался о высоте над уровнем моря. Это была любопытная мысль, учитывая другие темы, на которых зациклился его разум, и она отвлекала. Сидя здесь и дрожа, он понял, что снова хочет, чтобы ему доверяли, и что он хочет доверять, хотя это было бы глупостью.

Затем, в приступе крайней паранойи, он подумал, не связан ли розовый голос с этим странным чувством тоски, не манипулирует ли он им каким-то образом. Часть ее, кем бы она ни была, поселилась в его сознании — так сказала ему морская ведьма. Возможно, лучше было бы спросить, почему он доверял морской ведьме? Он не знал и не мог ответить.

— Надеюсь, ты не против, но я собираюсь выключить свет и лечь спать. — Блекберд потянулась к довольно тусклой электрической лампе, не сводя глаз с Дима. — Спокойной ночи. Тебе нужно постараться выспаться.

— Я собираюсь посидеть в темноте, — ответил Дим и подумал о том, чтобы забраться на крышу. У него были способы и средства, чтобы сделать это и не разбиться насмерть об океан внизу. Он мог бы также забраться на верхнюю койку, если бы возникла такая необходимость. Из всех возможных вариантов у него на уме был только один — присматривать за батареями.

Он не верил, что эта рухлядь останется в воздухе.

Утро разгоралось, открывая великолепный прибрежный горизонт, который Дим изучал через очки. Это был не остров, а скорее материк, так ему казалось, но он не совсем понимал, где находится. Всю ночь они дрейфовали на север и восток. И вот теперь, с попутным ветром и развернутым парусом, они мчались к далекой земле, паря на высоте около ста пятидесяти метров над сине-зеленой водой.

Дим никогда раньше не видел паруса под судном.

С тех пор как он находился на материке, в окружении цивилизованных пони, прошло немало времени, и по мере приближения земли в нем росла нервозность. Продолжающееся молчание розового голоса грозило выбить его из колеи, стать его погибелью. Какая-то его часть нуждалась в том, чтобы его отругали, чтобы его наказали, потому что его моральный компас в какой-то момент сломался, и он больше не знал магнитного севера.

Существовали только живые и мертвые, а Дим все еще был среди живых.

Даже в теплых восходящих потоках, поднимавшихся от океана, Дим дрожал, страдая от мучившей его абстиненции. Он бросил курить в самом худшем месте, какое только можно себе представить, — в пиратском притоне, и каким-то образом остался верен себе, избавившись от пристрастия к опиуму и коке. С гашишем все было в порядке, он не проявлял той вопиющей слабости, какую вызывали тяжелые наркотики, но он начал подозревать, что и с алкоголем придется завязать, познакомившись с Блекберд.

Она сидела с ним на крыше летающего вардо и чинила с помощью иглы небольшую рыболовную сеть. Блекберд была очаровательным существом, самодостаточным и, как оказалось, достаточно умным для отвратительного примитива. Тот факт, что она привлекала его, вызывал в нем отвращение к самому себе, и его отталкивало собственное жгучее любопытство к ее фелиноидной женской форме. Хуже того, это любопытное чувство вожделения лишь подчеркивало тот факт, что он соблюдал целибат с тех пор, как покинул свой дом, а осознание собственной сексуальной дисфункции переполняло его стыдом.

Хотя он и мог испытывать эрекцию, она возникала в самый неподходящий момент, и никогда тогда, когда он этого хотел. Само предположение секса, стимуляции, само понятие вызывало у него вялость, и даже механическое удовлетворение оказывалось невозможным. Но Блекберд, эта химера, это существо-салат, пробудила в нем что-то, что он хотел бы оставить в спящем состоянии.

— Я бы хотел когда-нибудь снова стать вменяемым, — промолвил Дим, не в силах больше выносить тишину, и был шокирован внезапным предательством своих уст. Он сидел и моргал, а кончик его шляпы колыхался на сильном ветру, удивляясь тому, что заставило его сказать то, что он только что сказал. Для Дима здравомыслие было сложным понятием, поскольку оно означало гораздо больше, чем просто психическое здоровье. Он понимал, знал, что снова стать вменяемым — значит получить сексуальную разрядку.

Игла на сети не остановилась, не дрогнула, не перестала двигаться, но Блекберд все же подняла голову. На ее лице не было видно ни малейших признаков поддразнивания, ни насмешливого выражения, только терпеливая задумчивость, когда она сидела и кивала, продолжая плести. Отсутствие реакции почти сводило с ума: Дим ожидал чего-то иного, чем спокойствие, ему нужно было что-то другое, что-то вроде удара кремня о сталь или какая-нибудь другая емкая метафора.

— Итак, что ты узнала о своей матери на данный момент? — спросил Дим, пытаясь смягчить неловкость, которая навалилась на него и Блекберд, словно стая незваных чаек, страдающих поносом. Что угодно было лучше, чем это, что угодно.

— Она ушла, чтобы разыскать их, — ответила Блекберд, и в ее голосе звучала боль, которую Дим слишком хорошо понимал. — Она узнала их число, их имена и отправилась их выслеживать. Убийства были ее делом, она относилась к ним, как утка к воде. Мой отец говорил, что у нее не было того маленького укола совести, который заставлял бы ее задуматься, прежде чем сделать что-то плохое.

Остановившись, Блекберд на мгновение покачала головой, и ветер зашелестел перьями ее крыльев. — Нет, моей маме пришлось потрудиться, чтобы стать хорошей, и ей пришлось нелегко. Она росла одна, была предоставлена сама себе, и мир сделал из нее плохого родителя. Тон ее голоса стал жестче, а игла для плетения сети набрала скорость в ее ловких, проворных когтях. — Но она была хорошей матерью, мой отец всегда говорил ей об этом, наверное, пытался ее успокоить.

Дим молча сжимал наполовину полную бутылку рома, не зная, хочет ли он выпить.

— Первым бандитом, которого она настигла, был алмазный пес по имени Грис-Грис. Я узнала о нем в маленькой рыбацкой и жемчужной деревушке в сотне километров от места, где я родилась. Он поселился там, нашел себе хорошую суку и промышлял тем, что защищал рыбаков и ныряльщиков за жемчугом. — Блекберд начала качать головой, и было видно, что ей трудно продолжать. — Я узнала эту историю от жителей деревни, и она не из приятных.

— Меня не интересуют приятные истории, — заметил Дим.

— Нет, полагаю, что нет. Я думаю, что ты и моя мама могли бы обмениваться историями и прекрасно ладить. — Игла для плетения сети остановилась, и она сжала сеть в своих судорожно сжатых когтистых пальцах. — Не знаю, насколько правдива эта история, но жители деревни говорили, что она устроила ему засаду. Она раздробила ему оба колена, а потом отправилась к нему в усадьбу, делая то, что у нее получалось лучше всего. Убила его суку, а затем одного за другим зарезала его щенков прямо у него на глазах. Рассказы разнятся, но одно остается неизменным… После того как она убила его детенышей, она приготовила их и подала Грис-Грису его последнюю еду. Она заставила его съесть каждый кусочек, а затем убила, проткнув ему кишки и оставив истекать кровью. Горожане говорили, что слышали его вопли боли несколько дней, прежде чем он окончательно скончался. Никто не пришел ему на помощь.

— Полагаю, это подходящий конец. — Когда глаза Блекберд сузились до тонких щелей, Дим пожалел о своих словах, или, по крайней мере, ему так показалось. Он не мог понять, что она чувствует, — его опыт сопереживания был убог и недостаточен. — Я мог бы поступить и хуже… Послушай, Блекберд, ты можешь не понять того, что я собираюсь сказать, но твоя мать была права, поступив так, как поступила. Эти отвратительные примитивы… они медленно учатся… ленивы, своенравны, невежественны… они наглы. Преподавать ему урок было бы бесполезно. Нет, нужно было отомстить и доказать свою правоту. Я не думаю, что это делает твою мать плохой пони… э-э, существом. Ей было не все равно, что делать, и благодаря ее наставлениям мир стал лучше.

— Я даже не знаю, что ответить. — Она моргнула, покачала головой, а потом замолчала.

— Ты не можешь примириться с глупостью. — Дим нашел слова на языке, хотя и боялся их произнести. — Но есть лекарство. Те, кто приходили искать меня, требовать меня, забирать меня, пытаться подчинить или убить, были глупы. Они были глупы, они были слабы… и одного за другим я вылечил их. Даже ту пони, которую я очень любил… Я должен был вылечить ее от этой болезни, от этой болезни ее разума. Твоя мать была целительницей, которая лечила свинцовыми пилюлями, а я очищаю болезни огнем и магией.

Блекберд фыркнула, но ничего не сказала.

— Я не просил быть таким, — сказал Дим, чувствуя необходимость защищаться, объяснять свои действия. — Я не хотел быть таким. Я не хотел, чтобы это случилось, а случилось много плохого. Как и твою мать, которую вырастил холодный, равнодушный мир и выкормил из экзистенциальной соски…

— У моей матери был клюв, — вмешалась Блекберд.

— Моя собственная мать лепила меня, как глину, с самого рождения воспитывая во мне чудовище. Со временем ты поймешь всю глубину моих слов и, без сомнения, убежишь от меня. И будешь права. Я проклят и вышел за пределы досягаемости искупления.

— Чушь собачья. — Блекберд мотнула головой из стороны в сторону, и ее зеленые глаза вспыхнули гневом. — Моя мать… она могла бы быть искуплена… она совершала ужасные вещи… чудовищные вещи. Но она все равно остепенилась и прожила жизнь в благопристойности, жизнь в добре. Если бы моего отца не убили, она была бы сейчас дома, пела, смеялась и любила, и я была бы рядом с ней. Она все еще была бы тем добрым существом, которым пыталась стать.

Вздохнув, Дим ужаснулся собственному ответу:

— Но ведь жизнь должна была найти в ней самое худшее, не так ли? Убийцы, сумасшедшие, душегубы и тому подобные… у них не бывает счастливых историй. Жизнь умеет отнимать у них спокойствие. Так будет и со мной. Вот почему я не могу вернуться домой. Я не могу исправить то, что натворил. Лучшее, на что я могу надеяться, — это окончательно проиграть.

— Я не согласна. — Мрачная хмурость лишила лицо Блекберд красоты. — Совсем не согласна. Мой отец… он приложил слишком много усилий, чтобы спасти мою мать, чтобы искупить ее, чтобы пробудить в ней лучшее… это что-то значит! Я не позволю украсть этот смысл!

— Мои извинения. — Дим склонил голову, подавляя желание сказать еще что-нибудь, понимая, что это не тот спор, который он хочет выиграть. — Я не хотел тебя расстраивать, и мне очень жаль, что я так поступил.

Блекберд бросила на него мрачный взгляд:

— Я не буду на тебя обижаться…