Абсолютно серый-2: Мир стал серым

3. Становимся чистыми

Холодный пот струйками стекал по бокам Дима под насквозь промокшим легким плащом. Этот город слишком сильно напоминал ему другой, воспоминания были слишком свежими, слишком яркими и вызывали во рту жажду, которую не могла и не хотела утолить вода. Пастуший Берег представлял собой тонкий, хрупкий струп, одна лишь мысль о котором способна вызвать струйку больной крови. Разум Дима изо всех сил старался защитить его, убедить, что галлюцинация была реальной и что в тот день погибло много бандитов. Его разум отчаянно пытался внушить ему, что это действительно были разбойники и что он не был причиной разразившейся гражданской войны, разорвавшей острова Гриттиш на две части.

Его тонкие ноги — почти как у трубочиста, учитывая его нынешнее состояние, — дрожали так сильно, что было удивительно, что он оставался в вертикальном положении. Вонь собственного пота была кислой, неприятной, и он чесался в каждой запекшейся щели. Вес наполовину наполненной бутылки рома, которую он держал, напоминал то, чем, по его представлениям, должно было быть поднятие луны — поистине невыполнимая задача, — и он изо всех сил старался не уронить ее.

Дороги здесь были немощеные, даже не гравийные, а просто грунтовые. Здания были скреплены тяжелыми балками, а затем отделаны плетнем. Крыши были соломенными, а в большинстве окон стояли стекла, что свидетельствовало об определенном уровне благосостояния. Здесь не было ни электричества, ни признаков какой-либо модернизации, а городские колодцы представляли собой живописные достопримечательности для туристов.

Здесь были грифоны, а большинство составляли пони. Дим надеялся, что отношения между ними дружеские — охранный рэкет был делом привычным, — и искренне надеялся, что за время его пребывания здесь ситуация не изменится к худшему. На шаткой деревянной сторожевой башне у городских ворот двое грифонов-фузилёров несли вахту, вцепившись в два фузила, которые, судя по всему, относились к эпохе античности. Они беспрепятственно пропустили его и Блекберд через ворота.

Глупая ошибка? Только время покажет.

— Мистер, вы примете ванну. — Тон голоса Блекберд не оставлял места ни для споров, ни для торга, ни для переговоров. Будучи немного крупнее Дима, она использовала свою массу для устрашения, а ее перья распушились, еще больше усиливая эффект. — Вардо — очень маленькое помещение, чтобы его делить, а ты… от тебя воняет так, что аж глаза режет.

— Это может быть приятно? — Дим не возражал против такого предложения, более того, он приветствовал его. Он жаждал смыть с себя вонь Черепахи-Туги. Может, и подстричься было бы неплохо, но при мысли о том, что кто-то будет орудовать ножницами слишком близко к его ушам, уголок его рта начал подергиваться.

— Здесь есть прачечная и магазин товаров повседневного спроса. Интересно, что они продают? У меня заканчиваются патроны и порох. — Уши Блекберд повернулись, и Дим впервые заметил, что на кончиках у них кисточки, совсем как у ночных пони-пегасов.

Дим даже не пытался скрыть, что смотрит на Блекберд. Это было самое черное существо, которое он когда-либо видел, — глубокий, насыщенный, блестящий черный цвет. Каждый сантиметр ее тела был черным, насколько это вообще возможно, за исключением задних копыт и когтей, которые были темно-серого цвета. Даже птичья кожица на передних ногах, спускающаяся к когтям, была черной, гипнотического оттенка. Ее грива была похожа на пряди полуночи, и то, как они прижимались к ее лицу и шее, наводило Дима на поэтические мысли.

— С Гренадином… у тебя был шанс отвернуться от меня… ты мог взять его деньги, уйти и бросить меня на произвол судьбы. — Блекберд покачала головой, и ее слегка завитая прядь скользнула по левому глазу, а затем уперлась в висок, пока она держала голову наклоненной на одну сторону, чтобы смотреть на Дима. — Я имею в виду, что ничего тебе не заплатила. Почему?

— Я бы очень хотел вступить с тобой в плотские отношения, — промурлыкал Дим в ответ. — Я хочу проникнуть в глубины твоей тьмы. — Ошеломленный, он недоумевал, что заставило его сказать это, и за темным стеклом очков его глаза расширились от внезапного ужаса. Блекберд могла свернуть ему шею, и, без сомнения, он позволил бы ей это сделать. Возможно, ему это даже понравится.

— Что ж, я не могу винить тебя за честность. — Ее голова выровнялась, а губы напряглись, обнажив выпуклости длинных острых клыков. — Напоминаю: нет — значит — нет, и не смей предавать мое доверие. Когда-то ты должен спать, и тогда я сброшу тебя за борт.

— То, что меня выбросят за борт, повредит моим планам завоевать твое доверие. — Дим не мог поверить в слова, вылетающие из его уст, в искренность, честность, уязвимость. — Доверие очень важно, если пони решил лечь со львицей.

— Хм, наверное, да. — Выражение лица Блекберд стало задумчивым. — У моей матери были когти, способные пробить борозды в стальном листе. Она была большим, грузным, сильным существом и выполняла много тяжелой работы на различных фермах, за которыми присматривала. Да, да, — восторженный кивок заставил ее голову покачиваться вверх-вниз, — я понимаю, о чем ты говоришь.

Дим вздохнул с облегчением.

— Моя мама однажды вытащила из грязи трактор с паровым двигателем. Конечно, ей помогали, но те немногие пони-пегасы, что были у нас в округе, не смогли бы сделать это без нее. Теперь я думаю… Моей маме действительно пришлось немало потрудиться, чтобы завоевать их доверие. Как можно позволить такому большому, такому могущественному существу жить рядом с собой и не испытывать при этом ни капли страха? Хм… Наверное, это объясняет, почему маленькие пони так медленно принимают меня. Может быть, я просто принимала свою домашнюю обстановку как должное.

— Я знаю все о само собой разумеющихся вещах…

— Не сомневаюсь. — На лице Блекберд появилось облачко беспокойства. — Пойдем, приведем себя в порядок, я устала вонять.

Вода жгла, но в хорошем смысле. Она была горячей, почти слишком горячей, и впитывалась в грязные, покрытые коркой места. Боль в крупе была почти невыносимой, а рядом с собой Дим слышал шипение Блекберд, которая пыталась устроиться в своей медной ванне. Она, конечно, была слишком большой, и это было все равно что пытаться запихнуть пони в ведро. Дим рассудил, что он может запихнуть пони в ведро, но это будет грязно. Будет очень много хлюпанья.

С большой осторожностью Дим стянул очки. В комнате было темно, жалюзи задернуты, а масляные лампы горели слабо. Он немного приглушил свет, оставив его на терпимом уровне, и, несколько раз моргнув, его глаза привыкли к нежелательному, непрошеному свету. Над ним висело множество труб, все они вели к угольному медному котлу, светившемуся в углу тусклым оранжевым светом.

— На Черепахе-Туге не хватало чистой пресной воды, — сказал Дим, пытаясь начать разговор со светской беседы. — Ванны были, но они стоили королевского выкупа. Правда, можно было купить использованную воду для ванны или очень использованную воду для ванны, если вы были почти на мели.

— Уф! — раздался всплеск, когда Блекберд с трудом втиснулась в ванну.

— Проблемы? — спросил Дим, и он был благодарен, что тени скрыли его улыбку.

— Да! Как же мне вычистить мусор из моей кошачьей щелочки в этой крошечной чашке, в которой я нахожусь? — Снова раздался плеск, а затем изо рта Блекберд полилась череда ругательств, как беженцы, бегущие от войны.

— Ты говоришь не так, как другие кобылы, которых я знаю. — Дим поднялся и одной мокрой передней ногой протер глаза, пытаясь очистить их от грязи и копоти. Горячая вода, впитавшаяся в лицо, была очень приятной, но глаза щипало не очень приятно.

— Я выросла на ферме с пони, у которых были ярко-красные обожженные солнцем шеи. — Раздался металлический скрип, а затем звук скрежета металла о деревянный пол. — Мы не жалели слов, и образованность определялась тем, насколько вульгарным ты мог быть. Если ты надеялся рассмешить пони, то должен был быть изобретательным. Нужно было быть еще более изобретательным, чтобы вызвать у пони отвращение.

— Так ты ходила в школу? — спросил Дим.

— Сначала нет… когда я была маленькой, я все еще была больше всех пони моего возраста… и школьная учительница беспокоилась об этом. Маму это взбесило, и она все усугубила, но папа, в конце концов, все уладил, проявив терпение и спокойствие. Я была хорошей ученицей, и миссис Кловер была рада, что я у нее есть.

— Могу я задать тебе более личный вопрос? — Эти слова Дим произносил медленно, опасаясь отказа.

— Почему бы и нет… Мы ведь находимся на стадии знакомства и доверия друг к другу. Давай.

— Каково это — быть помесью? Гиппогрифом?

— Знаешь, я отвечу тебе только потому, что ты, кажется, не обижаешься на мое существование. — В голосе Блекберд прозвучала боль, горечь, и вся ее жизнерадостность исчезла. — Грифоны — это химеры, помеси, но они стали устойчивыми, гармоничными помесями. А вот мы, гиппогрифы… — ее слова оборвались, и она замолчала.

Молчание затянулось, и Дим засомневался, будет ли она продолжать. Боль в ее голосе была ощутима, ее нельзя было игнорировать, и чувство, что он совершил ошибку, поселилось в глубине его сознания. Ему хотелось бы вернуть вопрос назад, но сделанного не воротишь. Оставалось лишь надеяться, что она не обидится на него.

— Мы, гиппогрифы, — дисгармоничные химеры. Нас создали на бегу, собрали вместе с помощью магии, и магия пытается заставить все разные части работать. Из-за этого мы склонны к хаосу… мы можем быть жестокими, опасными и непредсказуемыми. Мой отец… Мне хочется думать, что он подавлял во мне хаос, но у меня все равно бывают моменты. Есть причина, по которой и пони, и грифоны не доверяют гиппогрифам в целом, и почему нас боятся.

— Грифоны тоже могут быть жестокими, опасными и непредсказуемыми. — Сбитый с толку, Дим не мог понять, что было сказано, и его острый ум отбросил все остальное, чтобы попытаться разобраться в вопросе.

— Могут, но из грифонов получаются прекрасные солдаты. У них гордая, благородная, боевая история, полная дисциплины и чести, или они были таковыми до упадка. — Раздался тихий вздох, и жесткие нотки в голосе Блекберд смягчились, когда она заговорила снова. — Мы, гиппогрифы, не имеем хорошей истории. Слушай, прости, я дала тебе ответ и не хочу больше говорить об этом.

— Я понимаю. — Дим и в самом деле понял, а когда замолчал, долго думал о своей собственной истории и истории Дома Дарков.

Дим чувствовал себя как новый пони. Гладкий, блестящий, хорошо расчесанный, ухоженный, он почти чувствовал себя так, будто хочет покрасоваться. Его шерсть грулло теперь была почти зеркальной. Сдав всю одежду в прачечную, включая шляпу волшебника, он продержался на солнце достаточно долго, чтобы забежать в единственное в городе кафе, которое находилось в одном помещении с трактиром.

По-прежнему в очках, он сидел в темном закоулке, читал газету и пил кофе. В зубах он держал портсигар (в экстренных случаях он служил волшебной палочкой), а самокрутка с гвоздикой и коноплей выпускала сизый дым, который ленивыми петлями вился вверх. Перед ним остывала миска с похлебкой из кукурузы и картофеля — скоро он займется этим.

— Признаться, ты хорошо вымылся, — сказала Блекберд, работая свежей наждачной доской, которая издавала скрипуче-царапающие звуки, пока точила и шлифовала когти. Она работала быстрыми движениями, точными, быстрыми и проворными для существа ее размера. — Помоги мне найти мою мать, и я буду тебе очень благодарна.

Газета Дима слегка взъерошилась, но он не показал своего лица.

— Думаю, когда я найду ее, мне придется помочь ей снова стать трезвой. Мне не очень хочется этого, но это такая же работа, как и любая другая. Когда я разберусь с ней, тогда, может быть, возможно… ты сможешь попросить у нее разрешения пригласить меня на свидание. А пока я вне доступа.

На этот раз он опустил газету, а затем прищурился сквозь очки.

— Поскольку моего отца больше нет, вам придется получить разрешение от кого-то…

Примечание автора:

— Она была красива, но она была красива так, как красив лесной пожар: то, чем можно любоваться издалека, а не вблизи.

Терри Пратчетт