Абсолютно серый-2: Мир стал серым

30. Раздвиньте ноги или распространите слово

Как оказалось, искусство на самом деле является лечебным. Нахмурившись, Дим сосредоточенно разминал камень, словно глину, используя заклинание придания формы камню. Этому заклинанию он научился довольно давно — обычное торговое заклинание. Впрочем, обычное — понятие относительное. Не каждый единорог мог колдовать над камнем, но некоторые могли. Совсем не будучи обычным торговым пони, Дим попытался создать статую, святыню Шантико.

Птерошани, по его мнению, нуждался в святыне Шантико. После стольких разрушений Дима охватило странное желание что-то создать, и он это сделал. Ему показалось, что ее образ полусобаки-полукошки получился довольно удачным: свирепое, но справедливое лицо и широкие, приветливые лапы. Когда он закончил работу, то заколдовал лапы, чтобы они горели самоподдерживающимся пламенем — символический жест, чтобы огонь в очаге всегда можно было разжечь.

Это все равно что вырыть колодец, чтобы всегда была питьевая вода. Огонь был обычным, даже простым делом, но так было не всегда, и поддержание огня в очаге отнимало много времени. Многие существа не обладали магией, и им приходилось добывать огонь тяжелым способом. Дим, начитанный единорог, читал много историй о хранителях огня — единорогах, в обязанности которых входило ходить из дома в дом и поддерживать огонь в очаге для земных пони и пегасов.

За ним наблюдала небольшая толпа, но он не обращал на них внимания и сосредоточился на своей задаче. Подобно гончару, лепящему глину, или художнику, пытающемуся подобрать нужный цвет, Дим стремился к совершенству. Не обращая внимания на наблюдателей, он не знал, что жеребенок-единорог теперь является гордым носителем новой метки. А кобыла размышляла о великих тайнах жизни, то есть задавалась вопросом, как тот самый единорог, который чуть не разрушил город, мог теперь сделать что-то столь значимое и прекрасное.

Давным-давно волшебники были главной опорой общин, которым служили, путешествуя огромными кругами, сражаясь с чудовищами, оттесняя дикую природу, удерживая тьму на расстоянии, поддерживая защитные чары и поддерживая огонь в кострах. Что-то было связано с Предписанием Стар Свирла, списком заповедей и норм, оставленных самим Стар Свирлом, но Дим не мог припомнить, о чем идет речь. Зато он помнил, что его мать отнеслась к ним как к бессмысленной чепухе.

Его мать вообще многое считала бессмысленной ерундой, и Дим пришел к выводу, что Дарк Десире — единорог, который каким-то образом сбился с пути. У единорогов были обязательства, у них были обязанности, существовало негласное, редко упоминаемое соглашение относительно того, что они единороги, и семья Дарков небрежно относилась к этому священному доверию. Большая часть его семьи насмехалась над этими вещами, но Дим цеплялся за эти истории, эти предания, эти великие повествования. О рыцарях и волшебниках, совершавших великие и удивительные дела.

Семья Дарков уединилась в своей башне, в своем убежище, и в этом мрачном пространстве они основательно испортили себя. Их гордый, благородный род, их королевская родословная — когда-то она была богата бесчисленными героями. Некоторые из величайших угроз для Эквестрии были уничтожены и покоились в земле благодаря семье Дарков. Благодаря семье Дарков Эквестрия все еще существовала.

Теперь же, казалось, оставшиеся Дарки стремились уничтожить то, чем они когда-то так дорожили.

Семья, которая когда-то была хранительницей нравственности зарождающейся нации, теперь стала воплощением морального разложения, ядовитых стоков декаданса, привилегий и самодовольства, вызванных безудержным гедонизмом, разнузданностью, самообольщением, вырождением. Мораль, когда-то похожая на сверкающий стальной доспех, заржавела, суставы заскрипели, и то, что когда-то было символической защитой других, теперь поразила неподвижность. Запертые внутри жесткой, неподвижной, ржавеющей громады того, что когда-то было всем великим и хорошим, Дарки были поглощены собственной испорченностью.

Сам Дим пил из этой чаши разложения, этого бокала нечестия, и его содержимое ему не понравилось. К своему ужасу, он все же выпил слишком много, слишком охотно, и, если говорить правду, у него не было веских оправданий своим поступкам. Книги служили ему нравственным компасом с самого раннего детства, и Дим слишком грешил самонадеянностью. Он лишь оттолкнул чашку от губ, когда от чрезмерного возлияния его охватила лень, а в голове поселилась раковая опухоль.

Потянувшись магией, он пощипал Шантико за нос, надеясь, что это будет правильно.

Тому, во что он превратился, не было оправдания, но было покаяние.

Дим искал искупления, но, как и подобает тому, кто блуждает по свету, ему не хватало направления, понимания и цели. Он был слеп, как новорожденный, как в тот самый день, когда покинул свой дом и забрел на оживленные улицы Кантерлота, младенец, еще не остывший от кровавых, страшных родов. Для такого слепого пытаться объяснить мораль было все равно что пытаться описать голубой цвет — невозможно. Чтобы обрести нравственность, чтобы увидеть и понять голубой цвет, как бы то ни было, нужно сначала обрести зрение.

А Дим только-только открыл глаза.

Самоподдерживающееся пламя не было для Дима сложным заклинанием, оно лишь отнимало время. Блекберд, ничуть не помогая, отвлекала внимание, нанося неизмеримый вред его концентрации. По какой-то причине она была в приподнятом настроении, а это означало, что она вредитель. В данный момент она играла с его копьем, которое в ее когтях казалось скорее дротиком, а может, и пилумом. Просто оно было недостаточно длинным, чтобы быть копьем, по сравнению с ужасающей громадой ее тела.

А тело у нее было что надо.

Дим мог понять, почему одни испытывают отвращение, а другие — интригу. Она была выше него, сидела на краю крыши, демонстрировала крылья, насвистывала и вертела его копьем, как дубинкой, демонстрируя немалую ловкость. Дим думал только об одном: если в копье заключена сущность Шантико, то не кружится ли у нее сейчас голова, пока Блекберд вертит ее в лапах? Если да, то успокаивать ее придется Блекберд, и Дим ни за что не хотел брать на себя вину за это.

С удовлетворенным клекотом из левой лапы статуи Шантико вырвалось пламя и не погасло. Приостановившись, Дим рассмотрел цвет пламени. Если топливом служил эфир, а не дерево, нефть или уголь, изменить цвет пламени было легко, но легко — понятие относительное. Годы длительного обучения, а также глубокое понимание применения матрицы заклинаний для создания тонких изменений в горении эфира позволяли ему делать это с легкостью.

Фыркнув, он погасил пламя, и оно ожило в считанные секунды. Удовлетворенный, он кивнул, зная, что ни буря, ни вьюга, ни непогода, ничто в физическом мире не помешает этому пламени гореть. Правда, чары могут быть сняты, но с этим он ничего не мог поделать. Для Дима единственной обязанностью было развести костер, а охранять его должны были другие.

Для Блекберд, похоже, только свиста было недостаточно, и, выпятив грудь, расправив крылья и широко раскрыв глаза, она запела:

— Спой песню о шести пенсах, о кармане ржи. Двадцать четыре дрозда, запеченных в пироге. Когда пирог открыли, птицы запели; разве это не изысканное блюдо, чтобы поставить перед королем. Король был в своей конторе, считая деньги; королева была в гостиной, ела хлеб и мед. Служанка была в саду, развешивая белье, когда прилетел черный дрозд и клюнул ее в нос. Этот непослушный маленький черный дрозд был запечен в пироге. Он стал любимым блюдом короля, и он часто его грыз.

Оторвавшись от работы, Дим выдал первое, что пришло ему в голову:

— Может, я и не король, но у меня есть шанс поесть как король.

Блекберд потребовалось мгновение, чтобы осознать слова Дима: ее уши поднялись и опустились, она несколько раз моргнула, а затем посмотрела вниз на маленького развратного пони под ней:

— Нет, — заскулила она, — ты сделал песню непристойной… Мой папа пел мне эту песню! Ты ужасный изверг, я никогда не смогу не слышать того, что ты только что сказал! Тьфу!

Когда Дим ничего не ответил, она продолжила:

— Он целовал меня, когда песня заканчивалась, и дул на шею. Я знала, что это произойдет, но не пыталась остановить его или убежать. Иногда он издавал звуки — ям-ням-ням-ням-ням… и я смеялась от души. — Гиппогриф сделала паузу, приняла более достойную позу и покачала головой. — Я скучаю по отцу. Я должна найти свою мать.

Как раз в тот момент, когда Дим собирался сказать что-нибудь ободряющее, зазвенел колокол.

Дирижабли в Эквестрии были красивыми, похожими на китов, рыб или птиц, и их строили с эстетической точки зрения. Этот дирижабль был явно не из Эквестрии. Из заднего конца вырывался клубами черный дым, и вся эта штука оскорбляла чувства Дима хуже, чем вардо Блекберд. Аэродинамика у него была как у угловатого камня замка, и казалось, что он старается не скользить по воздуху с легкостью и изяществом, а бить по нему. Это был сам дух индустриализации, облеченный в гротескные и оскорбительные формы. Его даже нельзя было назвать симметричным: с левой стороны из корпуса торчал большой стальной бак с огромным латунным соплом, которое свисало вниз, подобно висячему, пересосанному соску, свисающему с кобылы, у которой слишком много жеребят.

Вокруг него суетились пони. В спешке загружались телеги, выкатывались бочки, звенели колокольчики. Во всем этом хаосе Дим сохранял спокойствие, чтобы сосредоточиться на завершении зачарования, которое он намеревался сделать до отъезда. Оставлять работу невыполненной было… неправильно. При всех недостатках Дима, которых было великое множество, он все же был склонен доводить начатое до конца. Харш Винтер, волшебник по найму, имел репутацию, которой Дим очень дорожил.

Сверху, с боков дирижабля, начал маневрировать над рынком широкий поворотный кран. Пони-пегасы взлетели вверх, чтобы поприветствовать корабль, и общее настроение в городе Птерошани было восторженным. Несмотря на весь пессимизм Бранда, возможно, это место выживет. По опыту Дима, выживание имело много значений, и не все из них были хорошими. Раб выживал не так, как военачальник, а военачальнику не нравилось выживать так, как королю.

Куря толстый косяк, смазанный гвоздичным маслом, Дим наблюдал за тем, как оживляется город, и теперь его проект был завершен. Шантико стояла, вытянув лапы, и розовые языки пламени мерцали на ее поднятых подушечках пальцев. Он выглядывал из-под шляпы, его очки защищали глаза от жестокого света, а длинный серебряный стержень его мундштука сверкал в лучах полуденного солнца.

Пора было уходить, это было совершенно точно.

Блекберд уже отправилась собирать их немногочисленные пожитки. После сожжения вардо осталось не так уж много. Дим потерял несколько своих книг и обширные записи о странной магии Гриттишских островов. Его книги заклинаний уцелели — ведь они были защищены от многих опасностей, связанных с магией, — но многочисленные модификации и усовершенствования стандартного заклинания огненного шара, которые он записал в своем дневнике, превратились в пепел.

Конечно, это было больно, но Дим начинал, не имея ничего, кроме собственной смекалки. У него было то, что было важно, и это же беспокоило его: Блекберд. Как и его записи, его труды, его размышления, его многочисленные познания о мире, магии и работе заклинания огненного шара, она тоже могла быть уничтожена. Она была уязвимостью, ее можно было отнять у него, и какая-то часть Дима обижалась на жизнь за то, что она так с ним поступила. В противовес всем сильным сторонам, которые давала дружба, в ней была противовесом слабость.

Среди всей этой суматохи Дима отвлек писклявый голос, спросивший его:

— Кто такая Шантико?

Повернувшись, он увидел жеребенка-единорога, на котором всего за полчаса до этого появилась его метка. Жеребенок смотрел на него жадными глазами, со светящимся рогом и, казалось, был переполнен, почти лопаясь от любопытства. В жеребенке Дим увидел что-то от себя, как в зеркале. В нем чувствовалась любовь к учебе и острый ум.

— Как тебя зовут, малыш? — спросил Дим.

— Я Брайар Барр, — ответил жеребенок и, увидев, что Дим не так уж плох, поспешил подойти поближе. — Я только что получил свою метку! Пламя! Я буду творить волшебство! Обжигать! Бах! Ка-БУМ!

— Это благородные устремления. — В голосе Дима не было ни насмешки, ни сарказма, напротив, в его словах чувствовалась странная, почти неуместная мягкость. — Расскажи мне о своих родителях, Брайар Барр.

— Моя мама — мельник, а Дад-Дад — химик.

Улыбнувшись, Дим почувствовал глубокое облегчение:

— Значит, ты хочешь узнать больше о Шантико? Я сам только недавно с ней познакомился. Я отправился на битву с Ведьмой Ягуар и воскресил Шантико из сна.

— Расскажи мне больше, пожалуйста! — Голос жеребенка был умоляющим.

— Прежде чем я это сделаю, малыш, скажи мне… как ты относишься к сожжению нечестивых?