Абсолютно серый-2: Мир стал серым

32. Межвидовые отношения стоит скрывать

Прощаться было не в стиле Дима, поэтому он избегал этого. В каком-то смысле он уже попрощался, оставив несколько указаний Брайару Барру и Шорт Стич. Он обменялся напутственными словами с Брандом — вроде того, — и не было нужды все затягивать. Однако Блекберд настаивала на прощании, и Дим дулся в одиночестве, стоя на палубе летающего хлама, который каким-то образом превратился в дирижабль.

Целестиум был чудесным веществом, которое прощало множество грехов. Даже дирижабли, которые не должны были летать, как-то летали. С помощью Целестиума и достаточного количества электричества можно было поднять почти все, что угодно. Это был грузовой корабль, поэтому потребности в электричестве должны были быть огромными. Вообще, Дим не любил знать, как все работает, потому что, зная, как все работает, он прекрасно понимал, как все ломается. Такая эрудиция делала из него пессимиста. Конечно, бывало и так, что он знал, что ничего не получится, и все равно делал это — дурацкая затея, если таковая вообще когда-либо существовала, — потому что было что-то приятное в том, чтобы бросить вызов статистическим шансам. Это было все равно что дать самой жизни по зубам и сказать ей — отвали.

Какой бы ужасной ни была жизнь, она все равно была лучше, чем альтернатива — нежизнь. Быть личем не привлекало Дима, как и вампиром или зомби с ненасытной жаждой мозгов. После заключения сделки с Шантико нежить почему-то стала еще более оскорбительной — до невыносимости, — и Дим жаждал найти способ обратить свою ненависть к некромантии в очищающий огонь.

На самом же деле ненависть Дима к некромантии была лишь продолжением ненависти к матери, которую можно было выразить только в виде зажигательного, огненного гнева. Он жаждал поджечь свою мать — хотя и не страстью, потому что это сделало бы его ублюдком, а яростным пламенем очищения, которое очистило бы ее от насмехающейся над жизнью нежити.

Трахание матери вообще было величайшим провальным состоянием жизни — когда тебя одолевает желание — принуждение — вернуться в исходную точку и похоронить себя в том уютном отверстии, из которого ты пытался выбраться целые месяцы. Это была единственная неудача, которая была хуже, чем превращение в нежить, и верный признак того, что все, что могло пойти не так в жизни, уже пошло не так в худшем смысле этого слова.

Не желая думать об этих мыслях, Дим сосредоточил свое внимание на экипаже — минотаврах, их было много, большинство из которых имели механические протезы того или иного вида. Корабельный двигатель издавал жуткий вой, а турбина звучала так, словно у нее был астматический предсмертный хрип.

Палуба корабля была довольно спартанской, а внизу находился широкий просторный проем грузового отсека. Бочки и ящики все еще грузили, поднимали и укладывали с помощью крана с поворотной стрелой. Один из минотавров был одет в какой-то усовершенствованный экзоскелет невиданной для Дима конструкции, который позволял ему поднимать ящики, бочки и другие грузы без особых усилий.

До этого Дим видел только один экзоскелет, и тот был выставлен в Ливерипуле. Он был тяжелым, громоздким, сложным и позволял одному земному пони тащить груз, сравнимый с четырьмя, но Дим сомневался в этом утверждении. Ловкач, продававший его, казался скорее шарлатаном, чем торговым пони, а опасная конструкция грозила в любой момент разорвать земного пони-оператора на части.

В мире не хватало мощных единорогов, одаренных телекинезом, способных поднимать тяжелые грузы, а те немногие, кто обладал подобной левитацией, не работали в сфере грузоперевозок. Вещи были тяжелыми, и весь мир находился в массовом, безжалостном соревновании по адаптации и преодолению трудностей. Первые попытки не всегда были успешными, но отвратительные примитивы на этом грязевом шаре обладали несгибаемой волей, и некоторые, как эти минотавры, которые с лязгом и грохотом носились по палубе, добились впечатляющих успехов.

Конечно, все они были ходячими бомбами, но Дим подозревал, что все они это знают. Каждый из них, имевший механические части или дополнения, был снабжен резервуаром с перегретым паром, и малейший толчок магии мог привести к катастрофической поломке. И все же, даже несмотря на потенциальную возможность уничтожения — неизбежную и пристегнутую к телу, — эти отвратительные примитивы упорствовали.

Дим оказался в необычном положении, когда любовался ими.

Звук перьев и хлопанье крыльев предупредили Дима о присутствии Блекберд, и он повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как она садится. При своих огромных размерах она была грациозна, даже красива, но Дим был предубежден. На ней было последнее из их снаряжения — то немногое, что уцелело, — и она выставляла свое оружие на всеобщее обозрение. Оружие было не таким впечатляющим, как Нянька, но оба они были гораздо более современной конструкции. Оба были снаряжены стандартным для минотавров патроном калибра четырнадцать целых двадцать пять десятых миллиметра, который считался самым минимальным при борьбе с мегафлорой и мегафауной.

— Попрощалась? — спросил Дим, уже зная ответ.

— Да. — Блекберд сложила крылья и встала на краю палубы с невероятной красотой, которую нельзя было игнорировать.

В глазах Шантико она стала драгоценностью, и поэтому ее нужно было защищать. Это наполняло Дима пылким, чрезмерным чувством преданности. И хотя Диму очень хотелось слагать стихи, говорить всякие бесполезные слова, он оставался практичным. — Достаточно ли у тебя патронов к оружию?

— Их было немного, — ответила Блекберд, — и мне придется купить еще, если мы окажемся в месте, где их продают.

Нахмурившись, Дим издал тихое урчание, выражающее лошадиное беспокойство. В этом и заключалась проблема оружия в целом. У черного пороха было значительное преимущество, поскольку свинец был дешев и легко доступен: подсвечники, игрушки, маленькие солдатики с яркой, аляповатой краской, старые трубы — все это можно было переплавить и отлить в форму для пуль. Боеприпасы тоже стоили дорого, и он знал, что будет мучиться с каждым выстрелом — каждый из которых будет похож на швыряние во врага твердой валюты. Дим предпочитал поливать врагов огнем, но во время последней битвы научился нескольким изящным приемам, позволяющим экономить энергию при длительных стычках.

А это была затяжная схватка.

— Пойдем складывать снаряжение и осматривать каюту…

Каюта, как оказалось, представляла собой один из промышленных складов Тартара. Посреди комнаты от пола до потолка шла толстая латунная труба, которая гудела от тепла и давления. Прикасаться к ней было плохой идеей, и Дим держался на расстоянии. В помещении, где их вообще не должно быть, висели четыре гамака. Блекберд предстояло нелегкое испытание, и ему было жаль ее, но в то же время забавно.

— Почему ты ухмыляешься? — спросила Блекберд, цокая когтями по металлическому полу.

— Да так, — соврал Дим, раздраженный тем, что его лицо выдало его.

— Я думаю, — начала Блекберд, — если я попытаюсь забраться в гамак, то обожгу свою маленькую киску об эту горячую трубу.

Блекберд, слишком большая для такой маленькой комнатки, возмущенно запыхтела и с недоумением уставилась на свидетельство их несчастья. Тем временем Дим так ухмылялся, что у него болело лицо, и он страдал от того, что ему очень нравится положение Блекберд. Он бросил седельные сумки на пол в углу, а затем достал свежий блокнот без пометок, чтобы занять себя.

— Капитан Мелвин говорит, что мы направляемся в город минотавров, Истанбул, на юге. — Все еще ухмыляясь, Дим наблюдал, как Блекберд снимает и укладывает свои вещи. — Он находится недалеко от дальнего конца гор Мировой Стены, в долине, известной как Звездный Дом. Мелвин рассказывал мне, что в определенные ночи вершины самых высоких гор совпадают с самыми яркими и заметными звездами. Там много тайн и странной магии.

Вздохнув, Блекберд покачала головой:

— С каждым днем на этом маршруте становится все холоднее. Я начинаю сомневаться, не глупое ли это начинание.

— Хорошо, что мы дураки… — Дим ждал смеха, но его не последовало.

— Перед самым отъездом Шорт Стич предупредила меня, чтобы я не слишком увлекалась всем этим. — Блекберд обернулась, вытянула когти и приложила их к щеке Дима. — Она предупредила меня, что если я слишком сосредоточусь на том, чего хочу, то могу пренебречь тем, что у меня уже есть.

— И что же у тебя есть? — спросил Дим шепотом, который могли услышать только самые чуткие уши.

— Лучший друг, — ответила она, — и, возможно, нечто большее. Ты пришел за мной, Дим, и спас меня. Я никогда этого не забуду. Я доверяю тебе. Хорошо это или плохо, но я доверяю тебе. — Она погладила Дима по щеке, серия ласк длилась несколько секунд, а потом она наклонилась чуть ближе, почти до того, что их носы соприкоснулись. — Знаешь что, Дим? Я думаю, Шорт Стич была права… у тебя растут усы и борода.

Дим, ожидавший чего-то другого, стоял, дрожа всем телом от потребности. У него были потребности, ужасные потребности. Прикосновение Блекберда к его щеке привело его в восторг, но в то же время заставило растеряться, поскольку он не понимал почти ничего из того, что чувствовал. В поле его зрения не было ни розового оттенка, ни чего-либо, что помогло бы ему разобраться в происходящем, а значит, он был сам по себе на этой новой, неизведанной территории.

Хотя он и не знал этого, Дим жаждал близости, как иссохший пони жаждет воды, а пьяница — вина. Хотя он и боялся слабого света, он снял очки, чтобы Блекберд могла видеть его разноцветные глаза. Просто дышать тем же воздухом, что и она, удовлетворяло какое-то глубокое, тайное желание, и он стоял, сдерживая себя, потому что слишком боялся сделать шаг.

Отказ был бы хуже всего.

— Дим… — Блекберд выдохнула его имя, и его уши затрепетали от этого звука. — Дим, мы с Шорт Стич говорили… мы говорили… мы говорили о том, как ты доминировал над ее разумом и взял ее под контроль…

— Я делал то, что считал необходимым в тот момент, — вклинился Дим, чувствуя необходимость защищаться. В глазах Блекберд плескался жидкий страх, и он смотрел, как она жует губу. Она тряслась, дрожала, она была напугана, и он понял, что Блекберд боится его.

— У меня не будет ни единого шанса, правда? — спросила Блекберд. Прежде чем Дим успел ответить, она сжала его губы, чтобы она могла продолжать говорить. — У меня даже не было бы возможности сказать тебе — нет, верно? Если бы ты действительно захотел взять меня, я бы ничего не смогла сделать, чтобы остановить тебя. Я бы даже не смогла сопротивляться, верно? — Она отпустила его губы и замерла в ожидании.

— Блекберд, я…

— Будь честен со мной, Дим. Пожалуйста?

Не в силах больше смотреть ей в глаза, Дим уставился в пол и почувствовал горячее дыхание Блекберд на своих ушах:

— Нет, ты ничего не сможешь сделать, чтобы остановить меня. В этом вся суть заклинаний принуждения и доминирования… полный контроль. Но я…

— Дим… — Блекберд подставила когти под его пушистый подбородок и заставила его поднять на нее глаза. Она была осторожна, помня о свежих швах на его горле, и ее прикосновения были нежными. — Я сказала, что доверяю тебе, и это действительно так. Спасибо, Дим, за честность.

— Заклинание доминирования не даст мне того, чего я хочу от тебя, — сказал Дим, чувствуя необходимость признаться в своих чувствах. — Всю жизнь мне давали все, что я хотел, а остальное я просто брал. У тебя есть то, чего я хочу, Блекберд, но это то, что нельзя взять.

— Но это можно отдать, — прошептала она, и слова ее прозвучали игриво. — Ты уже показал мне, как много я для тебя значу. Осталось только найти мою маму, и тогда мы все сможем быть счастливы вместе. — В ее соблазнительной игривости было что-то почти жеребячье, и она почесала костяшками пальцев под подбородком Дима. — А теперь, если позволишь, я собираюсь осмотреть машинное отделение. Я никогда раньше не видела турбины, работающие на угольной пыли, и мне очень хочется немного поучиться!