Абсолютно серый-2: Мир стал серым

54. Зачем так поступать с собой?

---

При виде своей старой комнаты Дима охватила странная паника, и он изо всех сил старался держать себя в копытах. Это место преследовали старые, непрошеные воспоминания и боль. Все его старые вещи и все воспоминания, связанные с ними. Пыльные книжные полки, полные заветных книг, где, казалось, все было на своих местах. Алхимический стол был завален записями, чернильницами и диковинными луковичными корнями. Все было гораздо больше, чем он помнил, или, может быть, меньше, но он не мог этого понять.

Оглядевшись по сторонам, Дим обнаружил одну вещь, которая точно была не на своем месте: крошечную мягкую куклу Луны. Она была голубой, из бархата, с черными глазками-пуговками, блестящими гривой и хвостом из пряжи цвета индиго. Она стояла на верхней полке книжного шкафа у его кровати, там, где когда-то лежал старый череп единорога. Вспомнив об этом, Дим понял, что никогда не спрашивал о черепе, откуда он взялся и кем мог когда-то быть. Сузив глаза, он окинул Луну подозрительным взглядом и не смог припомнить, чтобы его книжная полка была такой высокой.

Под его копытами пол был выжжен и местами шероховат: старые эксперименты, неудачные заклинания, удачные и вышедшие из-под контроля магические чары — все это оставило свой след. Дим слишком хорошо знал это место, и вид его навевал старые, тревожные мысли, ужасные, дезориентирующие мысли: что, если внутренняя часть башни не была растянута в размерах, чтобы вместить всю семью, а, наоборот, сама семья уменьшилась, чтобы жить в слишком тесной башне?

Ничему из того, что делала его семья, нельзя было доверять, реальность можно было изменить — он сам это делал, — и ничто никогда не было таким, каким казалось. Как и в этом месте, в этом сне. Услышав стук копыт, он повернулся лицом к дверному проему, но при этом не забывал о странной кукле Луны, стоявшей прямо у него за спиной. Тяжелая дверь из железного дерева знакомо скрипнула на петлях — это был звук неприятностей, пришедших в его комнату. Чаще всего это были Дарлинг или его мать, и теперь этот скрип носил ужасный оттенок, от которого его бросало в дрожь.

Но это была не его мать и не Дарлинг. Веселая розовая шерстка была не на своем месте, ей не место в этих стенах, и от одного ее вида у Дима кровь застывала в жилах. Принцесса Кейденс была огромной по сравнению с ним, и он пытался понять, почему он доходит ей только до колена. Что это за обман? Была ли она реальной или просто конструкцией?

— Ты слишком большая, — сказал он, слишком отвлекаясь, чтобы произнести достойное приветствие.

— А ты просто очаровательный жеребенок! — Принцесса Кейденс остановилась на полушаге, подняв одно переднее копыто и глядя на Дима с сияющим лицом.

Ощутив жгучий огонь возмущения, Дим дал понять о своих чувствах, свирепо нахмурившись и выпятив тонкую, как пергамент, губу:

— Почему ты так унижаешь меня?

— Я ничего такого не делала! — Кейденс с поднятым копытом опустила голову, чтобы быть ближе к глазам Дима. — Это твой сон. Здесь все в твоих копытах. Я бессильна и нахожусь в твоей власти. Если бы ты захотел, ты мог бы поджечь меня прямо сейчас, и я бы ужасно страдала. Психическая реакция может даже нанести мне физические раны. Я доверяю тебе, пони, не отличающемуся милосердием, быть милосердным.

Ответ Кейденс, все еще настороженный и подозрительный, ничуть не уменьшил опасений Дима. Теперь ему хотелось доверять ей, хотя он все еще был несколько возмущен ее вторжением. Магия все усложняла, но он не преминул прибегнуть к помощи хорошо отточенного здравого смысла. Кейденс не сделала ему ничего плохого, насколько ему было известно. Благодаря Кейденс у Дима появился первый настоящий друг, который мог стать гораздо более близким. Все эти правдивые, искренние признания, те моменты, когда он обнажал душу, — Кейденс была ответственна за эти моменты слабости, за эти ужасающие проявления уязвимости — за то, что привязало его к Блекберд.

— Селестия и Луна, как и положено, беспокоятся о спасении других, — Кейденс обратила свой материнский взгляд на Дима, — и когда мы строили планы, что делать с тобой, я спросила их обеих о том, кто спасет тебя? — Ее крылья трепетали по бокам, глаза розового аликорна наполнились печалью, которую Дим не мог вынести, и он отвернулся от нее. — Селестия и Луна — хорошие пони, самые лучшие из пони, но иногда… иногда… бывают моменты, когда жизнь отдельных индивидов становится просто деталью, потерянной в общей картине…

— Как и должно быть.

Кейденс ошеломленно моргнула, и ей потребовалось несколько долгих, растерянных секунд, чтобы ответить:

— Ч-что? — Сделав резкий вдох, она продолжила: — Но жизни отдельных индивидов имеют значение!

— Не так уж много, — ответил Дим, глядя на нее с жеребячьей непокорностью. — История строится на сломанных спинах бесчисленного множества забытых жизней, каждая из которых была потрачена на достижение какого-то высшего блага, какой-то цели, какой-то задачи, какого-то великого памятника, какого-то дела. Я — единорог… ты — аликорн… веди себя соответственно. Перестань быть отвратительным примитивом.

— Да никогда! — Кейденс возмущенно фыркнула и топнула копытом по полу. — Я выстояла ради тебя! Я рисковала всем ради тебя, как индивида, оказавшегося втянутым в эти события! Я жалела тебя!

Дим, скривив губы в аристократической усмешке, ответил:

— Ты идиотка.

— Почему ты так стараешься быть несимпатичным? — Фыркнув и вскинув голову, Кейденс бросилась прочь, ее уши подрагивали от упругой, почти волнистой походки. Хмыкнув, она опустилась на край его кровати, устроила импровизированное гнездо из его постельных принадлежностей, а затем уселась в позу пони-буханки. Затем она устремила на Дима свой властный взгляд.

— Иди сюда и позволь мне немного пообниматься с тобой.

— Нет.

— Дим, это твой сон. Все это — твоя заслуга. Я такая, какая есть, потому что ты решил видеть меня именно такой. Ты такой, какой ты есть, потому что либо ты хочешь быть таким, либо ты такой, какой ты есть на самом деле — эмоционально отсталый жеребец-жеребенок, чье внутреннее развитие было искалечено проблемами с мамой и сильными эмоциональными травмами.

Громовое молчание Дима было оглушительным.

Не дрогнув, Кейденс продолжила:

— Ты собираешься найти способ выгнать меня?

— Нет.

— Значит, ты хочешь помощи? Хочешь стать лучше?

— Нет.

— Нет? — С недоуменным выражением лица Кейденс похлопала крылом по импровизированному гнезду, приглашая Дима прийти и побыть с ней.

— На самом деле я хочу трахнуть Блекберд и услышать ее сладострастные стоны, пока я буду драть ее тугую маленькую киску. Я хочу знать, будет ли она выть, как обычная уличная кошка.

Кейденс моргнула один раз, глаза ее расширились, она сглотнула, и послышался булькающий звук. Ее уши повернулись вперед и приобрели гораздо более темный розовый оттенок, а зрачки превратились в булавочные уколы. На мгновение показалось, что она может что-то сказать: рот открылся, губы зашевелились, язык прижался к зубам, но слов не последовало.

— А я думал, ты ценишь честность, — сказал Дим с язвительностью, которую можно было назвать лишь прижигающей. — Я имею в виду все те неловкие, неудобные вещи, которые я не мог держать при себе, то, что я говорил Блекберд. Как я обнажал самые темные уголки своей души и признавался даже в самых мерзких поступках. Я не мог хранить от нее секреты и был вынужден терпеть такую болезненную, мучительную откровенность.

— Туше. — Кейденс, не сдаваясь, еще раз похлопала крылом по кровати рядом с собой, изо всех сил пытаясь оправиться от неожиданного потрясения.

— Я хочу Блекберд, — продолжил Дим и, закатив глаза, уставился в потолок, не видя там ничего особенного. — Я хочу ее так, как никогда не хотел Дарлинг. Бывают моменты, когда я хочу стать лучшим пони в надежде, что она найдет меня более приятным. В эти моменты меня охватывает стыд.

— Чего стыдиться, Дим?

Он пожал плечами, не найдя ответа:

— Не знаю.

— Дим, чтобы ты знал… раз уж мы говорим начистоту… Я разделила часть своей души и своего сознания специально для тебя. Такое уже случалось однажды, когда я училась анимагии, и мне удалось поместить крошечную часть себя в конструкт. Это было частью моих продвинутых уроков. Когда и если ты придешь ко мне, я смогу изъять это из тебя одним прикосновением. Надеюсь, эта часть меня останется с тобой достаточно долго, чтобы узнать истинную природу этого… этого… теневого проклятия, которое ты имеешь, этой порчи твоей кьютимарки. Селестия и Луна уже многое узнали, но многое еще неизвестно. И хотя мы все боимся, во что ты можешь превратиться, если это проклятие поглотит тебя, я лично заинтересована в твоем спасении.

— Я должен стать каким-то проектом? Обучающим опытом? Что-то, что ты должна сделать, чтобы закончить школу? — Дим был поражен отсутствием гнева в его голосе, а сардоническая насмешка, которая обычно присутствовала в нем, в данный момент отсутствовала. — Ты уже принцесса, так что я могу предположить, что это делается для самообогащения?

— Самосовершенствования. — Кейденс вздохнула, снова вдохнула, ненадолго задержала дыхание и с шумом выдохнула. — Я начинала как пегас. Мое полное отсутствие магического контроля привело к настоящему конфузу с Королевой Кризалис. После этого… после того, как я почти потеряла все, что было мне дорого, я с головой окунулась в учебу. Луна отколола от себя крошечный кусочек, чтобы быть моим наставником в снах, потому что мои дни и без того напряженные и длинные.

В почтительном молчании Дим слушал, что у него неплохо получалось, когда было настроение.

— Я — Принцесса Эквестрии и Императрица Кристальной Империи. А еще я волшебная пустышка. — Надувшись, Кейденс прижала крылья к бокам и просто лежала, глядя на Дима.

— Я тоже волшебная пустышка…

— Дим, ты с ума сошел?

— Ну, вообще-то да, но это не…

— Магический пустышка? — Кейденс сделала свой лучший недоверчивый взгляд, и Дим почувствовал растущее разочарование.

Скрежетнув зубами, Дим попытался высказаться еще раз:

— Я был лишь выше среднего! Я граничил с исключительным, но моя мать была слишком счастлива всегда напоминать мне, что я не являюсь вершиной Темного Совершенства! Некоторые заклинания были для меня недосягаемы — те, которые так легко давались другим. Но в некоторых магиях я все же преуспел… наверное… но я вечно слышал о своих промахах, о том, чего я не могу сделать. По-настоящему могущественная магия истощает меня, если я вообще могу ее сотворить… моя мать… и Эри… Я — мошка по сравнению с ними. Я ничтожен. Я ничтожество!

— Дим…

— Вот почему я бросился в алхимию. Любой пони может стать великим в алхимии, если у него достаточно стремления и амбиций. Алхимия уважает только усердную работу, а не то, с чем ты родился. С помощью зелий я могу сделать то, что даже опытные волшебники с трудом смогут повторить с помощью заклинаний. Я жил в темной тени, которую отбрасывала моя семья, и нашел свою самоценность в алхимии.

Пока он переводил дыхание, Дим заметил, как на лице Кейденс промелькнуло любопытное выражение. Она задумалась, так оно и было, и кончик ее левого уха рассеянно опустился. Что-то из сказанного им оставило впечатление, и по какой-то причине Дим надеялся, что оно было хорошим. Внутри него возникло необъяснимое желание, чтобы Кейденс была похожа на него, и он хотел ее дружбы, хотя ему было неприятно признавать это.

— Мне тоже кажется, что я должна многое доказать, — призналась Кейденс, и на ее лице появилось выражение сильного беспокойства, по крайней мере, так показалось Диму, хотя он не мог быть уверен. — По сравнению с другими принцессами я иногда чувствую себя такой обыденной. У Твайлайт есть сильная магия и ее ученая натура. Мне трудно даются понятия, которые она воспринимает как дыхание. Исследования Селестии в области анимагии прокладывают новые тропы. Она исследует совершенно новые границы. У Луны есть её сны. И когда я сравниваю себя с ними, я чувствую себя такой простой и такой обыденной.

— Значит, ты позволила поместить часть себя в разум слабоумного психопата, чтобы доказать свою правоту. Ты идешь на риск только для того, чтобы сказать, что ты его приняла. — Охваченный странным побуждением, Дим сделал несколько шагов на негнущихся ногах в направлении своей кровати и остановился, осознав, что именно он делает.

— Ты не должен так говорить. — Глаза Кейденс сфокусировались на Диме, рот сжался в плотную складку, а уши встали прямо, не опускаясь.

— Но я…

— Ты спас Блекберд. Тебе не нужно было этого делать. Учти, это случилось после того, как ты без жалости прикончил Дарлинг Дарк. Признаться, у меня были некоторые сомнения на твой счет, а Пастуший Берег заставил меня задуматься о состоянии твоей души. Мне больно говорить об этом, но я начала спрашивать себя, не увидела ли я то, чего не было. Но потом ты спас Блекберд, рискуя собой. Ты почувствовал что-то к другому живому, дышащему существу, и это чувство было таким сильным, таким непреодолимым, что пересилило твое собственное мощное, эгоистичное чувство самосохранения.

Почему он спас Блекберд? Этот вопрос мучил его, он эхом отдавался в его голове, и чем больше он думал об этом, тем сильнее он его разъедал. Это все еще был эгоизм, потому что Блекберд была для него чем-то желанным, чем-то, чего он жаждал. Можно ли сказать, что ты сделал что-то во благо, если ты сделал это для себя и своих собственных оправданий? В чем заключалась природа искупления? Что делает его достойным? Слова Кейденс говорили о том, что, спасая другого, можно спастись самому, но он не был уверен в правильности этого.

Размышления Дима были прерваны вопросом Кейденс:

— Почему бы тебе не пойти ко мне?

Моргнув, Дим по-жеребячьи покачал головой из стороны в сторону.

— Почему ты так сопротивляешься тому, чего хочешь? Ты создал этот сон, эту комнату, ты создал свой собственный образ себя, и все, что я сейчас собой представляю, — все это твое творение. Я не более чем психический осколок, выпячивание, которое иногда может проецировать мой голос в твои мысли. Я даже не уверена, что настоящая я сейчас бодрствую и осознаю себя. Насколько я знаю, настоящая я может спать, она может вырубится или сидеть на горшке после того, как ей пришлось судить очередной конкурс сырных бревен, который так любят мои подданные. Для них свобода означает устраивать конкурсы сырных бревен по собственной прихоти.

Кейденс вздохнула, а затем продолжила:

— Все это — твоих копыт дело. Твоя магия, твоя особая связь с царством снов, она взаимодействовала с моим маленьким кусочком так, как я и не предполагала. Все слова, которые я сейчас произношу, — это то, что ты хочешь, чтобы я сказала. Я — тот голос, который тебя успокаивает.

— Зачем говорить себе это? — спросил Дим.

— Потому что это исполнение желаний и честность, которой ты жаждешь. — Кейденс снова вздохнула и закатила глаза. — Честно говоря, я не знаю, где кончаюсь я и начинаешься ты. Когда-нибудь, когда я вновь вольюсь в себя, я буду знать об этом и обо всем, что здесь делается. Если что, мне будет очень неприятно узнать, что мы с тобой вместе обнимались в постели. Ты явно чего-то хочешь, чего-то жаждешь, так почему бы не прийти и не получить это? Наслаждайся плодами своего труда.

— Это похоже на обман.

— Правда, Дим?

— О, я бы точно разыграл себя.

— Зачем тебе это, Дим?

— Я обожаю злорадство, и больше всего — свое собственное.

— Я думала, это значит получать удовольствие от несчастья других.

— А… — Дим поднял одно маленькое копытце, поясняя свою мысль, — … но сейчас я наблюдаю за собой и, без сомнения, наслаждаюсь собственными страданиями. В данный момент я существую как отдельная сущность. Я бы наверняка исследовал свою двойственность, если бы это означало, что я могу наблюдать, как страдает та часть меня, которую я ненавижу.

— Иди сюда, маленький чудик, и дай мне тебя обнять.

— Нет! Никогда! — Теперь, погрязнув в своем собственном восхитительном, но нестерпимом страхе, Дим начал отступать.

Зачем он это сделал? Зачем ему понадобилось создавать свою старую комнату? Зачем посещать эти воспоминания? Что могло остаться для него в этом месте, кроме боли и воспоминаний о нем? Призраки старых обид и ран из прошлого. Повернувшись, он столкнулся с крошечной мягкой куклой, которой была Луна, и уставился на нее. Использовать магическое чутье было бесполезно, ведь все здесь было создано из магии, и ничто не было настоящим. Какая правда может быть в иллюзии сна?

Повернувшись, Дим снова посмотрел на Кейденс и воскликнул:

— Это дело копыт Эри!

— Дим, это паранойя, даже для тебя, — ответила Кейденс.

— Нет. — Покачав головой из стороны в сторону, Дим понял, что для того, чтобы Кейденс поняла его, нужно попытаться еще раз. — Постоянная и неустанная потребность Эри в ласке вызвала во мне какой-то страх или потребность. Она пробудила что-то, что должно уснуть, если я хочу обрести покой. — Когда его слова заставили Кейденс нахмуриться, он испугался, что все закончится не так, как планировалось.

— Тебе показали не ту любовь, Дим. Она нанесла тебе шрам. Она причинила тебе боль. Ты страдал так, что я даже не могу понять. Но от любви нельзя убежать и спрятаться, Дим. Это как солнечный свет… Ну, это не лучший пример для тебя, но ты понял, что я имею в виду, надеюсь. Ты умрешь без нее, или, что еще хуже, засохнешь, увянешь и превратишься во что-то другое — участь хуже смерти.

— Нет. — Дим издал не более чем яростный стон и почувствовал, что его решимость слабеет.

— Эри уже выздоравливает, Дим. Она знает правду. — Слова Кейденс обожгли уши Дима и превратили его желание отступить в непреодолимое принуждение. — Она содрала струпья, дренировала инфекцию и теперь выздоравливает. Какая удивительная стойкость. Уверена, ты сможешь сделать то же самое. Этот страх перед близостью станет твоей погибелью, Дим.

— НЕТ! — Страх, боль и ярость вернули Диму утраченную решимость, придав силу его протесту. Стены рушились, книги падали, пол под ним рассыпался, превратившись в мелкий гравий. Подобно снежинкам, обломки падали некоторое время, пока не трансмутировали в молекулы света. Эти молекулы света разлетелись во все стороны и превратились в звезды, висящие в небе из черного бархата.

Кейденс, преобразившаяся до неузнаваемости, превратилась в созвездие с призрачным розовым контуром. По выражению ее лица Дим мог заключить, что она расстроена. Блестящая звездная пыль сыпалась с ее крыльев, когда она взлетала, чтобы прилететь к нему, а у него не было возможности сбежать. Как он ни старался, он не мог передвигаться в вакууме этого пространства.

— Вот, Дим, посмотри и увидь истину. Это ты, такой, какой ты есть. Если отбросить все иллюзии, если отбросить все слои сна, то вот кто ты есть на самом деле. Вот где остановился твой рост, Дим. Смотри…

Это тело было слишком крошечным, слишком маленьким, и от одного взгляда на него хотелось выть от досады. Беспомощный, крошечный, Дим скрежетал зубами, протестуя против своей участи. Когда до него дошло, что он — жеребенок, у которого началась истерика, он прекратил борьбу и уставился на Кейденс, молча умоляя ее о помощи, не в силах произнести слова, которые могли бы его спасти.

На небольшом расстоянии от него созвездие Кейденс остановилось и протянуло к нему копыто. Ее глаза были туманностями, в которых рождались звезды, галактическими яслями, порождающими космическую жизнь. Она говорила, не шевеля губами, а ее вытянутое копыто пульсировало диковинным светом, который пульсировал в такт биению сердца Дима.

— Это все ты, — сказала Кейденс, и ее голос, казалось, отдавался эхом в пустоте. — Это твоя заслуга, а не моя. Ты пользуешься моей целительной магией. Я не знаю как, но через сны ты нашел способ обратиться к крошечной частице меня, скрытой в тебе. Будь смелым, Дим… возьми то, что тебе нужно. Я не отвергну тебя.

Протянув копыто, Дим ухватился за протянутое ему копыто и усилием воли заставил себя преодолеть огромное межзвездное расстояние собственной души. Когда он начал двигаться, холодная мертвенность его собственного существования стала слишком невыносимой. Жаждущий тепла, все еще тянущийся к Кейденс, Дим воспламенился и, подобно новорожденной звезде, залил пустоту вокруг себя сияющим светом. Напрягаясь, борясь и ища успокоения, Дим потянулся к протянутому ему копыту…