Восход нового солнца
Акт VII–VII
Я до сих пор помню ночь, когда погибли мои родители.
Мы должны были пойти вместе на семейный ужин, чтобы отпраздновать окончание учебного года, мой выпускной и что-то по работе отца, на что я была слишком поглощена собой, чтобы обратить должное внимание. Однако в последнюю минуту я отказалась; я разговаривала по телефону со своей лучшей подругой, которая в подробностях рассказывала мне о том, как она на прошлой неделе на выпускной вечеринке «замутила» с капитаном бейсбольной команды. Когда тебе восемнадцать, эти подробности были самым важным в мире, а это был век до того, как у всех появились сотовые телефоны, поэтому я не собиралась покидать свое заветное место рядом с телефоном. Что касается Луны, то у нее как раз начинался подростковый возраст, когда показаться на публике с семьей считалось хуже чумы. Я подумала, что мои родители заслуживают вечера только для них двоих. Бог знает, что между спортом, клубами, студенческими советами и эгоистичным желанием следовать всем последним модным тенденциям воспитание двух девочек-подростков было полноценной работой само по себе. Мама и папа пообещали, что по дороге обратно купят нам бургеров или что-то в этом роде. Единственное, что я сказала им, когда они уходили, было: «Помните, без соленых огурцов». Это были последние слова, которые я когда-либо им говорила. Луна ничего не сказала.
Опять же, сотовых телефонов не было, поэтому, когда прошли часы, а никто не вернулся домой, я даже не подумала об этом. Я все еще была слишком поглощена мыслями о том, сможет ли моя подруга использовать свои новообретенные отношения, чтобы замолвить за меня словечко у помощника капитана бейсбольной команды. Я даже не поняла, что произошло, пока полиция не появилась у нашей двери. Я даже не помню, что сказал полицейский. Остаток ночи превратился в нечто неясное, затерянное в водовороте эмоций. Самое сильное, что осталось со мной с той ночи, — это опустошенное, гнетущее чувство, которое последовало за этим. Будто кто-то залез внутрь и вырвал огромную часть меня. Это стало почти тошнотворным, когда наконец пришло осознание, что ничто в моей жизни никогда не будет прежним; все не могло вернуться на круги своя. Моих родителей не стало; моя сестра постепенно отдалялась от меня; и хотя мои друзья старались изо всех сил, никто из них не знал, как со мной теперь общаться. Казалось, я внезапно стала для них другим человеком: словно сломанная игрушка. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой.
Хотя мне казалось, что мой мир рухнул, реальный мир продолжал двигаться вперед, и у меня не было выбора, кроме как идти в ногу с ним, если я не хотела остаться позади. Вскоре мне пришлось начать посещать университетские курсы, найти работу на неполный рабочий день, справляться с постоянно растущими горами школьных заданий, и я должна была присматривать за младшей сестрой, которой требовалось гораздо больше помощи, чем я могла дать, хотя в то время я этого не осознавала. Мысль о том, чтобы прожить целый год в колледже, казалась невыполнимой задачей. «Как я смогу снова быть в порядке?» — часто думала я. Но потом я встретила Дэринг Ди, задолго до того, как она взяла псевдоним А.К. Йерлинг, и она помогла мне снова найти себя. Она была терпелива и заботлива, не требуя от меня ничего, кроме шанса. И, будто я была бездомным котенком, мало-помалу, маленькими жестами и нежными уговорами, она выманила меня из комнаты, в которой я заперлась от мира. Я не знаю, что побудило ее обратиться ко мне, но иногда человеку не нужна причина. Она никогда не обращалась со мной в перчатках, но и не пыталась допытываться. Даже не зная всей истории, я всегда чувствовала, что она принимает меня такой, какая я есть, со всеми недостатками.
Вскоре после этого, однако, произошла моя случайная встреча с Сомброй на вечеринке, организованной преподавателями, куда Ди убедила меня пойти. В то время я просто говорила себе, что иду только для того, чтобы составить компанию подруге, и что вернусь домой еще до захода солнца. Я и понятия не имела, насколько сильно изменится моя жизнь после той единственной ночи. Романтика была дальше всего от моих мыслей, когда мы впервые встретились; на самом деле, единственное, о чем я тогда думала, это высказать ему свое мнение и куда он может его засунуть. Он был целеустремленным и страстным, и в нем было некое старинное обаяние, которое казалось неуместным в современном студенческом городке. Можно было провести с ним день и поклясться, что он родом из какой-то королевской семьи в далекой стране на другом конце света. Он был одним из немногих, кого я знала в колледже, кто регулярно бросал мне вызов, не просто занимая противоположную позицию по отношению к тому, о чем я спорила в то время, но и напоминая мне изо дня в день, что я могу быть лучше, делать лучше. Где-то по пути, в годы колледжа и те, что после, «я не в порядке» постепенно превратилось в «я в порядке». Или, по крайней мере, я так думала. Вскоре у меня появился муж и многообещающая карьера впереди; у меня были коллеги, которых я любила и считала друзьями, и у меня были студенты, которые смотрели на меня с восхищением и уважали меня. Я думала, что у меня есть все, что мне когда-либо понадобится.
Но потом я встретила Сансет Шиммер, и мне показалось, что внутри загорелся свет; свет, который осветил ту часть меня, что так долго оставалась в темноте, что я забыла о ее существовании. Маленький, заброшенный уголок в моей душе, который я замуровала много лет назад, и прежде чем я успела осознать это, она поселилась в нем. Он стал нашим маленьким тайным садом, нашим убежищем от мира, который казался все более холодным и далеким. Какое-то время казалось, что каждое маленькое решение, каждый перекресток в моей жизни вел меня к ней. Я всегда настаивала, что все, что я делаю, было для того, чтобы помочь ей и защитить ее, но, оглядываясь назад, было бы справедливо сказать, что она спасала и меня тоже. И когда ее не стало, это было, как если бы свет в моей жизни погас.
Прошло несколько часов после инцидента, прежде чем нам с мужем наконец разрешили вернуться домой. Мы разговаривали с копами, детективами и школьными чиновниками, или, вернее, Сомбра разговаривал, пока я сидела в его кабинете, завернувшись в полотенце и промокшая под дождем. Если мне что-то и говорили, я ни за что не могу этого вспомнить. Только когда я устроилась в нашей машине, первоначальный шок наконец начал отступать. Это была снова ночь смерти моих родителей; просто ничего, кроме холодного, оцепенелого чувства пустоты, в котором вся моя вина и страх слились и разрослись. Дождь все еще лил сильно, что, по крайней мере, избавило меня от полной тишины по дороге домой. Муж продолжал бросать на меня обеспокоенные косые взгляды при каждой возможности. Он, вероятно, хотел что-то сказать, или чувствовал, что должен, но даже он был в растерянности. Что до меня, я могла только продолжать упиваться молчаливым неверием. «Как?» — эта мысль продолжала крутиться в моей голове снова и снова, наряду с образами ее разбитого горем выражения лица, прежде чем она выбежала из моего класса. Все это казалось таким нереальным. Как что-то, что было так полно жизни и энергии, могло просто внезапно исчезнуть? Наверняка какой-то космический закон сохранения нарушался этим.
В конце концов, однако, даже тишина стала слишком невыносимой.
— Так что теперь будет? — пробормотала я, все еще безучастно глядя в окно.
— Школьный совет… э-э… возьмет большую часть этого на себя, — ответил мой муж, как всегда администратор. — Они уведомят остальной преподавательский состав, а юристы займутся всеми юридическими вопросами; представители профсоюза свяжутся с нами, если у полиции возникнут вопросы; и я займусь составлением объявления, чтобы проинформировать студентов… хотя подозреваю, что слухи быстро распространятся сами по себе за выходные.
Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе чувствовалось почти осязаемое напряжение.
— Боже, я знал, что однажды мне придется заниматься чем-то подобным, я просто не ожидал, что это произойдет так скоро.
Это было не то, на что я надеялась, но, с другой стороны, я не была уверена, какого ответа я действительно хотела. Он, вероятно, чувствовал себя так же неуверенно, как и я, и искал ответы самым безопасным, самым верным способом, который он знал — через свою работу. Я бы хотела сделать то же самое, но моя работа как раз и привела к этой ситуации.
— Я… я думаю, тебе стоит взять отпуск на следующей неделе, — предложил Сомбра, возможно, чувствуя мое продолжающееся беспокойство. — Учебный год почти закончен; мы можем найти кого-нибудь, кто временно заменит тебя. Я… я знаю, вы были близки, и что я не всегда одобрял то, что происходило, но… мне жаль.
Думаю, к тому моменту он уже цеплялся за соломинки — отчаянная попытка найти нужные слова, чтобы утешить жену. Возможно, он чувствовал себя обязанным что-то сделать, что угодно, даже если это было немногим больше, чем противодействие нарастающему чувству бессилия.
— Мы справимся с этим, Тия, хорошо?
Если бы это касалось кого-то другого, кроме Сансет, я, вероятно, смогла бы найти утешение в его словах. Однако в тот день он гнался за несбыточной мечтой, и не было слов, которые могли бы изменить мои чувства. Как что-либо могло снова быть в порядке после этого? Я даже не была уверена, что смогу выдержать всю поездку домой. Та же навязчивая мысль продолжала нестись по моему разуму, как бешеный бык. Часть меня просто хотела закричать как можно громче, хотя бы для того, чтобы сбросить давление. Я чувствовала, что взорвусь, если ничего не скажу — ничего не сделаю. Что угодно! Настоящий взрыв, возможно, был бы лучше.
— Это все моя вина, — пробормотала я, осознав, что произнесла, лишь спустя долгое время после того, как слова слетели с моих губ чуть слышным шепотом.
— Ну это же просто смешно, — почти мгновенно отрезал Сомбра, к его чести. — Послушай, это нормально — пытаться найти кого-то или что-то, чтобы обвинить в таких ситуациях, но ты не можешь просто… ты была ее учителем, а не ее опекуном. Ты не отвечаешь за все, что с ней происходит. Она выбежала на улицу, ты не…
— Да, я сделала это, — огрызнулась я, вина заглушала каждую оставшуюся у меня частичку логики. — Она доверяла мне… она открылась и доверилась мне, а я… я причинила ей боль, когда она была наиболее уязвима…
Слова и слезы просто хлынули, и пока я прятала лицо в ладонях, пытаясь скрыть все это, мне казалось, что весь мой позор выставлен напоказ всему миру.
— Я оттолкнула ее. Она доверяла мне, а я предала ее.
— О чем, ради всего святого, ты говоришь? — ответил мой, что вполне понятно, сбитый с толку муж. — Вы… вы разговаривали до несчастного случая? Что она сказала?
— Она сказала, что влюблена в меня.
Едва я это сказала, машина резко затормозила, от чего меня чуть не бросило на приборную панель. Нам повезло, что движение было слабым, иначе мы могли бы попасть в собственную аварию.
— Влюблена? — повторил Сомбра с намеком на нарастающее беспокойство.
Я кивнула в ответ.
— Н-ну, это… это просто юность говорит. Она, очевидно, была смущена и… и слишком много всего себе надумала. Ты не можешь винить себя за ее ошибочные чувства.
— Я знаю это! — заявила я. — Она была всего лишь ребенком — она никак не могла знать, о чем говорит, но это не имеет значения! Эти чувства были реальными для нее, и я не думала об этом, когда отвечала ей. Я… я думала только о себе, о своей карьере… — Я еще глубже погрузилась в сиденье, с каждым предложением говорить становилось все труднее. — Ей тогда как никогда нужна была помощь, а я оттолкнула ее. Я должна была поступить лучше.
И это, по моему мнению, было худшим из всего: я должна была знать. Я была учителем, а она была ученицей; я должна была действовать спокойно и обдуманно, не позволяя эмоциям выходить из-под контроля. Было легко свалить часть вины на Сансет Шиммер: она была одинокой девушкой-подростком, действующей под влиянием иррациональных импульсов и эмоций.
Но какой подросток не делал этого?
Не то чтобы я вела себя более рационально во время или после инцидента. Это просто показало, что быть взрослым не означает, что мы непогрешимы, всегда руководствуемся логикой и здравым смыслом. И в то время я не могла оценить, в какое безвыходное положение я поставила своего мужа, у которого теперь было столько же поводов для беспокойства, плюс жена, которая погружалась в психическую, обремененную виной спираль. Мы все еще были в шоке, на самом деле, и горе ужасно влияет на рассудок человека. Я могу понять, почему мой муж тогда предложил то, что он сделал, даже если, оглядываясь назад, это был совет, который обрек наши отношения.
— Слушай, Тия, мы справимся с этим, — успокаивал он меня, снова сосредоточившись на вождении. — Но… вероятно, лучше, если ты не будешь упоминать этот разговор никому. В такие моменты люди просто хотят кого-то обвинить. Им не интересно понимать.
Он пытался спасти меня от других так же сильно, как и спасти меня от самой себя. Обвинение было такой легкой ловушкой, в которую можно было попасть. Это делало мир менее хаотичным, менее неконтролируемым. Если был кто-то виноват, то все можно было исправить, наладить или предотвратить повторение. Но, скорее всего, я ничего не могла сделать в то время, чтобы изменить то, как все закончилось. Более чем вероятно, что я направила Сансет Шиммер по ее пути в тот момент, когда пригласила ее в ту музыкальную комнату. Или, возможно, я просто искала больше способов винить себя. Я была убеждена, что все никогда не будет в порядке.
После смерти Сансет я последовала совету мужа и взяла отпуск до конца учебного года. Люди знали, что мы близки, поэтому никто не удивился; просто еще один человек, справляющийся со своим горем. Школа провела поминальную службу позже на той неделе, но я не смогла заставить себя пойти. Я даже не помню, чтобы выходила из дома в течение довольно долгого времени. Честно говоря, большая часть последствий превратилась в нечто расплывчатое из бесконечных дней, запертых в моем собственном несчастье. Я боялась того, что может случиться, если я снова выйду в мир — того, что я могу сделать с собой, что люди могут сделать со мной, если они узнают… Впервые в жизни я почувствовала благодарность за то, что учебный год закончился. Если бы мне пришлось снова пройти по этим коридорам, я могла бы полностью сломаться, не то чтобы мое сердце уже не было разбито вдребезги. Ее не стало, и в моей изоляции единственное, что я в итоге сделала, это все больше убедилась, что только я одна несу полную ответственность за произошедшее. Конечно, у меня был вывод, который я хотела, и я просто провела недели, выискивая каждую крупицу доказательств, подтверждающих его.
Вскоре наступили летние месяцы, и, как и сказал мне мой муж, школьный совет проголосовал за закрытие нашей школы. После того, как новость несколько дней распространялась по сообществу, он и семья Ми Аморе примчались, чтобы спасти положение, умоляя вновь открыть школу в частной собственности, чтобы студенты могли продолжить свое образование и закончить ее вместе. Это дало отличные заголовки и фотосессии, и с деловой точки зрения это был блестящий ход, который надолго удержал их в обсуждениях. Скидка, которую они предложили для вернувшихся студентов, тоже была своего рода выгодной сделкой, или так мне сказал мой муж, который подчеркивал тот факт, что он сильно настаивал на этом. Справедливости ради, если бы я была в лучшем состоянии духа в то время, такие новости помогли бы искупить его действия в моих глазах, но единственным грешником, на котором я была зациклена, была я сама. Школьная политика стала для меня отдаленной заботой.
Одна из самых трудных вещей в переживании смерти заключается в том, что вы так редко можете поставить остальной мир на паузу, пока справляетесь со своим горем. Людям нужно было возвращаться на работу, студентам нужно было заканчивать занятия, и мир должен был продолжать двигаться вперед. Сомбра был достаточно терпелив со мной, но даже я понимала, что не могу вечно сидеть взаперти дома. К сожалению, к тому времени, когда я достигла этой точки, летние месяцы уже прошли, и я ни разу не подумала о своей карьере. Принять предложение Ми Аморе работать в школе с моим мужем было исключено; это был уже не вопрос философских взглядов на частное образование, а сама школа стала отравленным колодцем. Я просто не могла туда вернуться.
Это оставило мне только один реальный вариант, и это был поиск работы в другом месте в школьном округе. Если бы я не была почти в кататоническом состоянии все лето, у меня, возможно, уже была бы новая должность, ожидающая меня в новом учебном году, но я этого не сделала, поэтому я была вынуждена искать работу там, где могла, в качестве замещающего учителя. Вероятно, это было к лучшему. Преподавание просто не чувствовалось таким же, как раньше; оно не наполняло меня той же энергией, как когда-то. Студенты заслуживали учителя, который мог бы отдать им всего себя, а я все еще сомневалась, не приведет ли какое-либо решение к очередной трагедии. Может быть, это была паранойя или просто тревога, но каждый раз, когда я пыталась преподавать, я просто видела Сансет Шиммер повсюду. Каждый ученик, каждый вопрос, каждое решение — все это каким-то образом связывалось с ней, и казалось, что все вокруг просто знали, что я сделала. Это было безумие, конечно, но у меня не было выхода для моей вины, и никто не мог меня утешить.
Когда начался новый учебный год, Сомбра был занят еще больше, чем когда он был исполняющим обязанности заместителя директора, и лишь немногие из моих бывших коллег связались со мной. Рациональная сторона понимала, что это, вероятно, просто из-за их загруженности, но моя растущая тревога говорила, что это потому, что они тоже знали. Или, по крайней мере, подозревали. Мои отношения с Сансет не были чем-то, что я скрывала, и, учитывая невысказанные причины ухода предыдущего заместителя директора, наверняка все были чрезмерно бдительны в отношении неподобающих отношений. Возможно, они просто все избегали меня.
Как и тогда, когда я потеряла родителей, в моей жизни осталась зияющая дыра; пустота, которая просто поглотила все надежды и счастье. Однако, в отличие от предыдущего раза, эта дыра, казалось, никогда не закрывалась. Она просто… затянулась, как гноящаяся рана, никогда полностью не покидая мои мысли, даже когда недели и месяцы проходили. Я думала, возможно, что мне становится лучше, но, оглядываясь назад, я думаю, что я просто привыкала к этим пустым чувствам. Игнорирование боли не заменяло исцеления. И поэтому все те чувства, которые я держала внутри, выплеснулись одним роковым осенним днем.
Я была в продуктовом магазине, одном из немногих мест, которые я все еще посещала, хотя скорее по необходимости, чем по какой-либо другой причине. Мало-помалу, с того рокового дня, я снова начала выбираться в мир не только по работе. Прогулка здесь, небольшая поездка в магазин там; никогда ничего выдающегося, но мне нужно было чувство нормальности. Находить утешение в возвращении к рутине было одним из немногих остатков утешения, которые я еще могла найти в жизни. Несмотря на все мои усилия, ее разбитый горем взгляд все еще запечатлелся в моей памяти. Поскольку это была середина дня, все, кого я знала, были на работе или на занятиях, поэтому моя эмоциональная защита не была готова, когда я повернула за угол прохода в поисках томатных соусов и оказалась лицом к лицу со знакомым молодым человеком.
— О, мисс Селестия! П-привет.
Это был мой ученик, вернее, бывший; студент, который уже закончил школу и чьи университетские занятия не требовали его присутствия в это время дня. Что более важно, он был одним из друзей Сансет Шиммер из музыкального клуба — барабанщик, с которым я ее впервые познакомила. Он был не первым моим бывшим учеником, с которым я столкнулась, но он был одним из тех, кого я меньше всего хотела видеть прямо сейчас.
— Привет, — ответила я, собравшись с духом, насколько смогла в короткие сроки. — Ты уже освоился на новых курсах в колледже? Ты сказал, что идешь на… историю, верно?
— Да. Эм, все идет хорошо. Это… это хорошо. Профессора замечательные, хотя они не совсем дотягивают до вас. Встретил интересных однокурсников — на самом деле, готовлюсь к небольшой домашней вечеринке.
— Это объясняет все газированные напитки, которые у тебя там, — сказала я, указывая на многочисленные коробки в его тележке.
— Ну, это меньшее, что я мог сделать, — сказал он с смущенным смешком. Он казался напряженным, даже тревожным. Казалось, он не знал, что сказать, но в то же время чувствовал себя обязанным это сделать.
— Эм, к-как вы себя чувствуете? Вы, э-э… так и не вернулись на занятия после… ну, вы знаете.
Я чувствовала себя виноватой, принимая его сочувствие. Оно было гораздо больше, чем я заслуживала, и если бы он знал правду, сомневаюсь, что он вообще стал бы со мной разговаривать. И, конечно, я не могла сказать ему правду о том, как я себя чувствую, иначе это привело бы к еще большим вопросам. Все, что я могла сделать, это изобразить фальшивую улыбку, отвечая.
— Было трудно, но я справляюсь.
— Хорошо. Это… э-э, это приятно слышать.
Сначала я подумала, что он просто не убежден, но когда он задержался в неловком молчании, его глаза постоянно метались между мной и полом, у меня стало складываться впечатление, что его что-то еще тяготит. Это заставило меня нервничать: «Знает ли он что-то? Есть ли у него подозрения?» Я не могла оставаться дольше, хотя бы потому, что боялась, что не смогу сохранить видимость спокойствия.
— В-во всяком случае, мне пора идти. Береги себя.
Однако, когда я повернулась, чтобы уйти, это, похоже, придало молодому человеку последний толчок мужества, в котором он нуждался.
— Мисс Селестия, подождите! — выпалил он. Теперь у меня не было выбора, кроме как выслушать все остальное, что он хотел сказать.
— Эм, с-слушайте, я знаю, что это, возможно, большая просьба, — начал он, с легким дрожанием в голосе, — но люди говорили, что видели, как Сансет Шиммер заходила в ваш класс в тот день. До несчастного случая.
Я не могла этого отрицать: мой класс находился на пути к выходу из школы вместе с другими учениками, поэтому любому было легко увидеть, куда она заходила в то время.
— Она… она была. Мы немного поговорили.
— О чем? Если не возражаете, что я спрашиваю.
Он выглядел нервным, словно боялся каждого моего слова.
— В основном, о школе. Я только что узнала, что старшая школа будет закрыта, и она все еще не была уверена, куда пойдет после окончания учебы.
— Казалось ли, что ее что-то беспокоит? Например, домашняя жизнь или школа? Она сказала что-нибудь странное?
Я подумала, что он что-то выведывает, но не могла понять, что именно. Определенно, это было не о том, что произошло на самом деле, иначе он был бы немного более прямым. Мне следовало раньше понять, что происходит, потому что он искал ответы, но по другой причине.
— Я… не уверена, что понимаю.
— Просто все в музыкальном клубе знали, что ее что-то беспокоит, — объяснил он. — Она была рассеяна, когда мы болтали, и вы могли слышать, когда она играла, что ее мысли были где-то в другом месте. Мы все продолжали спрашивать, но она всегда просто отмахивалась от нас.
Мало что было хуже, чем видеть, как кто-то переживает из-за чего-то, на что ты знаешь ответ, но не можешь сказать. Было понятно, что Сансет Шиммер нервничала в последние недели перед окончанием учебного года: она так боялась того, что произойдет с нами, как только она закончит школу. Я все еще не могла понять, почему это должна была быть я? Вокруг нее было так много хороших людей, из которых можно было выбрать; людей ее возраста, которые могли бы лучше ее понять.
— Я просто… я просто не понимаю, как это произошло. Когда она… — Он резко остановился, как только в его голосе снова появилась дрожь, и сначала я подумала, что он снова нервничает, но потом увидела блеск в уголках его глаз. Он не боялся; он был просто на грани истерики.
— Она выбежала под проливной дождь без куртки, или зонта, или даже своей сумки. Это не то, что обычно делает человек. И конечно, шел сильный дождь, но не такой, чтобы незаметить машину в такую погоду. Такая авария никак не могла просто случиться, если только она… если только она…
Ему оставалось одно законченное предложение до полного срыва, но, оглядываясь назад, когда я протянула руку и обняла его в том продуктовом магазине, это было меньше утешением для него, чем для меня самой. Я не хотела даже рассматривать его предположения как правду. Боль была достаточно сильной, чтобы не усугублять ее.
— Это была не твоя вина, — мягко заверила я его. Он, вероятно, говорил себе это сотни раз, но, возможно, услышать это от кого-то другого было тем, что ему нужно, так как вскоре после этого он начал успокаиваться. — Ты сделал для нее все, что мог.
Было легко забыть, что я не единственный человек, борющийся со своим горем, и, возможно, не единственный человек, который еще не двинулся дальше, как бы мы ни старались. Не было времени беспокоиться о том, как это будет выглядеть: учитель обнимает бывшего ученика посреди оживленного продуктового магазина. Конечно, некоторые люди смотрели, проходя мимо, но в остальном они оставляли нас в покое. Я была уверена, что он отстранится, но он крепко держался в объятиях.
— Я так по ней скучаю, — тихо прошептал он.
С тяжелым вздохом я кивнула в ответ.
— Я тоже.
— Почему она должна была… почему она не могла просто поговорить с нами? Я думал, мы друзья. Я просто не понимаю.
Часть меня кричала, чтобы рассказать ему, что на самом деле произошло, почему он должен был провести лето, переживая свое горе, вместо того чтобы играть музыку со своим другом; что он был лучшим другом, который когда-либо был у Шиммер, и как ее глаза всегда загорались, когда он был рядом. Если бы все не закончилось так, как закончилось, я бы поклялась, что она влюбилась в него. Мало того, что ему пришлось смириться с потерей всех надежд и мечтаний о будущем с Шиммер, ему пришлось сделать это, не зная правды. Вероятно, была какая-то корыстная, надуманная причина, которую я убедила себя считать разумной, почему я молчала, но, оглядываясь назад, ответ оставался тем же, что и всегда: я все еще боялась правды.
— Жизнь не всегда добра, чтобы давать нам ответы, — сказала я в тщетной попытке проявить хоть какую-то доброту, жестоко оставляя его в неведении. — Мы все должны научиться справляться без них, так же как мы должны научиться жить без нее. Просто… пообещай мне, что ты будешь помнить ее такой яркой и замечательной, какой она была.
Мы простояли там добрые две или три минуты, возможно, даже дольше. Все это время он тихо всхлипывал. Я не знаю, изменило ли что-нибудь из того, что я сказала, для него; я хочу думать, что это немного помогло. И если ничего другого, я дала ему ухо, чтобы высказать свое горе, и плечо, чтобы поплакать. Как часто мальчику предоставлялась такая возможность без страха позора или насмешек? Я хотела присоединиться к нему, но это привлекло бы слишком много внимания, если бы мы оба плакали. К тому же, я только что солгала ему, так что, по крайней мере, я не заслуживала никакого утешения.
Встреча в продуктовом магазине оставила меня с множеством мыслей на остаток дня. Большая часть этого была просто виной и самобичеванием, прокручивая сцену снова и снова в уме, я проклинала свою трусость с каждым циклом все больше. Чем сильнее было мое чувство вины, тем больше я ненавидела себя за молчание, что, в свою очередь, просто заставляло меня чувствовать себя еще более виноватой. Этот замкнутый цикл продолжал раскручиваться в течение всего оставшегося дня, и к тому времени, когда мой муж вернулся домой, поздно вечером, я достигла переломного момента.
Он нашел меня в спальне, скрюченной над чемоданом, который я упаковывала, набивая его любой одеждой, которая могла в него поместиться. Не было даже намёка на аккуратную и упорядоченную упаковку: я запихивала брюки и блузки, как будто набивала индейку на праздник. Это было, по понятным причинам, тревожное зрелище для моего мужа, который несколько мгновений стоял в дверном проеме спальни, прежде чем заговорить.
— Тия, что здесь происходит? — спросил он, с ожидаемой настороженностью в голосе.
Хотя я знала, что этот разговор приближается, и пыталась морально подготовиться к нему дюжину раз, все, что я смогла выдавить из себя, было робкое: «Я не могу здесь оставаться». Очевидно, довольно самоочевидный ответ, поскольку никто не упаковывает чемодан с намерением остаться, но моя нарастающая тревога предлагала мало других вариантов. Мой ход мыслей стал отчаянным в течение дня, и теперь, когда мне пришлось столкнуться с Сомброй, все просто развалилось. Это было похоже на сценическое волнение, за исключением того, что аудиторией были ваши собственные навязчивые, панические мысли.
— Я… я не понимаю.
— Я не могу оставаться! — огрызнулась я. — Я… я просто не могу. Я столкнулась сегодня с одним из ее друзей. В бакалейной лавке. Он хотел знать, почему все это произошло, а я… я не могла ему сказать.
— Ее друзей? — повторил Сомбра, пытаясь собрать мои бессвязные слова. — Ты имеешь в виду одного из друзей Сансет? Дорогая, я знаю, что это все еще больно, но тебе не нужно продолжать наказывать себя за это. Ты не сделала ничего плохого.
— Разве нет?! — крикнула я, развернувшись. — Я солгала ему, Сомбра. Он просто хотел знать, почему его друг должен был умереть, а я солгала ему в лицо. А потом он поблагодарил меня. Он доверял мне! Что за человек так поступает со своими учениками? С кем угодно, даже?
Было очевидно, что я переживала эмоциональный кризис. Как учитель, я проходила курсы по этому поводу — как распознавать, как сдерживать, как управлять. Всякий раз, когда я сидела на этих лекциях, я всегда задавалась вопросом, что происходит в уме человека, когда он находится в кризисе. Как человек может полностью потерять контроль над своей рациональностью. Тот вечер дал мне некоторый опыт из первых рук.
Сомбра подошел ко мне, и он предпринял доблестную попытку утешить меня, но в тот момент, когда его руки коснулись меня, я просто инстинктивно оттолкнула его. Я чувствовала себя… отвратительной. Недостойной какой-либо человеческой привязанности.
— Я больше не могу так! Каждый день я либо лгу себе, либо лгу миру. Это… это душит меня, Сомбра. Я устала бояться всех, и я начинаю ненавидеть себя за это.
Несмотря на его спокойствие, было бы неверно сказать, что события, связанные со смертью Сансет, не повлияли на моего мужа. Сомневаюсь, что кто-либо мог бы справиться с этим, плюс новая работа, плюс жена, которая все глубже погружалась в отчаяние. Я была так зациклена на своих собственных проблемах, что никогда не задумывалась о том, как он справляется. Он старался быть максимально поддерживающим в течение прошедших месяцев, но то, что я оттолкнула его, должно быть, стало последней каплей.
— Ради бога, Селестия, можешь ты просто остановиться и послушать себя хоть на секунду? — огрызнулся он, последние остатки сдержанности рухнули в его голосе. — То, что случилось с Сансет, было трагедией, но это было ее деяние. Ты не просила, чтобы у нее были к тебе чувства, и ты отказала ей, как любой ответственный взрослый. Если ты продолжишь так, ты просто разрушишь обе наши жизни. Это то, чего ты хочешь?
В своей собственной холодной логике Сомбра был прав во многом. Я никогда не могла контролировать реакцию Сансет, и хотя моя реакция была поспешной, немногие бы стали спорить, что она была необоснованной. В то время горе мешало мне мысленно разделять моральную и юридическую ответственность. Я не заботилась о том, чтобы разбирать различия, и вместо того, чтобы признать его заботу о нашем благополучии, я прицепилась к совершенно неверной интерпретации.
— Наши жизни? А как насчет ее? Тебя, кажется, волнует только эта чертова школа, которую ты украл!
Опять же, я нападала на то, что, как я знала, было легкой мишенью, и несправедливо, но если бы я мыслила рационально, я бы изначально не паниковала.
— Мне ее доверили, и я ее подвела, и тем не менее, тебя, кажется, волнует только то, как это отразится на тебе. Ну, то, что ты о ней не заботился, не означает, что остальным из нас не нужно.
Неудивительно, что он плохо воспринял это обвинение. Теперь дело было не только в защите его позиции, но и в его собственной честности.
— Если бы мне было все равно, я бы не просил тебя вообще заняться ее делом! — отрезал он. — Ты была той, кто соблазнил ее всей этой игрой на гитаре. Если бы ты просто знала свое место как учитель и не морочила ей голову, ничего бы этого не случилось!
— Значит, было бы хорошо, если бы она была просто эмоционально мертва? Ты видел, что обычно происходит с такими учениками, как она — старшая школа становится несчастным опытом, и они несут эти шрамы с собой во взрослую жизнь.
— По крайней мере, у них есть шанс стать взрослыми!
Мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы не ударить его по лицу за это. Хотя я сожалела о том, как все закончилось, я ни на секунду не соглашалась с мыслью, что должна была позволить Сансет Шиммер погрязнуть в своей изоляции, что обращение к ней было ошибкой. Принять это означало бы подорвать все, во что я верила как учитель.
Не в силах найти нужных слов, чтобы ответить мужу, я просто прожигала его огненными кинжалами несколько секунд, прежде чем смогла привести мысли в порядок.
— Я возвращаюсь в Кантерлот, — заявила я, едва сдерживая гнев. — Я уже договорилась остаться у сестры. Мне нужно… снова найти себя, или найти способ преодолеть все это. Для этого мне нужно немного времени вдали от этого города и всего, что с ней связано. И это включает тебя.
Оглядываясь назад, эта новость, вероятно, причинила ему гораздо больше боли, чем я могла предвидеть. Однако он делал то, что часто делал, когда ему было больно; он злился еще сильнее, что только усложняло мне осознание того, что я делаю с ним.
— Знаешь что, хорошо! Уезжай! Пройдет всего несколько недель, прежде чем ты поймешь, какую ошибку совершаешь.
Хотя я технически не закончила упаковывать чемодан, у меня было достаточно, чтобы обойтись, поэтому я решила уехать прямо сейчас. До ближайшей автобусной остановки было недалеко, и я была готова ждать на станции столько, сколько потребуется, чтобы поймать следующий поезд до Кантерлота. Если бы я задержалась, был бы хороший шанс, что он мог бы отговорить меня от этого, и, правильно или неправильно, я знала, что должна это сделать. Возможно, это было эгоистично с моей стороны — уйти и бросить всю свою жизнь, даже не посоветовавшись с ним заранее, но я была убеждена, что знаю, как он ответит, и что он никогда не согласится с этим.
— Ну, если ты прав, то это не будет большой проблемой, и я вернусь до Праздника Горящего Сердца, — сказала я, продолжая свое безрассудное неповиновение. Я схватила еще несколько личных вещей на выходе, включая, как ни странно, свою гитару, но остановилась, не дойдя до двери. — Можешь приберечь все свои «я же говорил» до тех пор. Однако до этого дня не утруждайся попытками связаться со мной.
Каким бы ни был его ответ, я не задержалась достаточно долго, чтобы его выслушать. Я сказала то, что должна была сказать, и вышла за дверь. Я ни разу не оглянулась. И это был конец моей жизни в Филлидельфии.
Кантерлот был глотком свежего воздуха, хотя бы потому, что это был гораздо меньший и менее многолюдный город. Что еще важнее, он все еще был моим домом, и знакомые виды и звуки, среди которых я выросла, давали небольшое утешение моему скорбящему сердцу. Моя сестра, хотя и несколько неохотно делилась со мной своей маленькой квартирой, тем не менее была понимающей и терпеливой со мной. Я всегда чувствовала себя немного виноватой, что никогда не рассказывала ей всю правду о том, почему мне нужно было уехать из Филлидельфии, но я верю, что часть ее знала, что что-то не так и что мне нужно время, чтобы исцелиться. Вероятно, она списала это на ссору с Сомброй, что было недалеко от истины.
Через несколько недель я поняла, что не могу просто сидеть сложа руки и хандрить в квартире сестры. На самом деле, я была очень близка к тому, чтобы признать, что мой муж, возможно, был прав и что я совершила еще одну огромную ошибку. Упрямство и своевременное предложение от моей сестры оказались именно тем, что мне было нужно. Луна только-только начала преподавать сама, и она попросила небольшой помощи, даже если это означало неофициальную, неоплачиваемую помощь. У нее были хорошие отношения с директором ее школы, и она попросила об услуге, которая, по крайней мере, позволила мне помогать ей в качестве своего рода ассистента учителя на некоторое время. Это было немного, но это вернуло меня в класс и на чуть более длительный срок, чем всего пару дней в качестве замещающего учителя.
Однако через несколько недель такого положения вещей директор спросил, не могла бы я помочь некоторым другим учителям, и это вскоре привело к новым просьбам и новой помощи. Прежде чем я успела опомниться, прошли месяцы, и вскоре мне предложили временную преподавательскую должность, по крайней мере, до тех пор, пока я не решу вернуться в Филлидельфию. Очевидно, я так и не вернулась. Месяцы превратились в годы, а временное в конечном итоге стало постоянным. За это время я, в конце концов, связалась с Сомброй, и мы наконец-то обсудили то, что так долго висело над нами обоими. Никто из нас по-настоящему не извинился, поэтому не было ничего удивительного в том, что я объяснила ему, что не собираюсь возвращаться. Наши отношения давно были трудными, смерть Сансет просто оказалась последним гвоздем в этот конкретный гроб. Моя договоренность спать на диване у сестры в конце концов тоже изменилась; сначала это была раскладушка в углу, но через пару лет мы съехали из той крошечной квартиры и нашли дом вместе.
Несколько лет спустя директор, который рискнул, позволив мне остаться, ушел на пенсию, и по прихоти я подала заявление на эту должность. Так я стала директором Кантерлот Хай. Это было сюрреалистично, не только то, как все обернулось, но и как быстро пролетело время, и я даже не заметила. Только когда я оказалась стоящей на территории школы, осматривая то, что теперь должно было стать моей школой и новой главой в моей жизни, я осознала, что боль и горе давно исчезли. Мысли о том, что «моя жизнь никогда не вернется в норму», стали далеким воспоминанием. Жизнь действительно снова стала чем-то похожим на нормальную, и хотя часть меня все еще скучала по Сансет Шиммер, я научилась жить с этой пустотой. Я утешала себя тем, что, будучи директором, я могла сделать все, что в моих силах, чтобы подобная трагедия никогда не повторилась.
— Простите, вы… директор Селестия? Мне сказали поговорить с вами о зачислении.
И тут появилась ты.
Примечание автора:
Прежде чем кто-то спросит, я не уверен, что это значит для меня в будущем, но эта глава пролежала наполовину законченной весь 2020 год, и мне просто нужно было ее довести до ума. Я всё ещё не убеждён, что это моя лучшая работа, но по крайней мере, она сделана. Может быть, я вернусь к ней в другой раз, но это очень низкий приоритет. Надеюсь, никто не расстроится.
Примечание переводчика:
По моему нескромному мнению, здесь категорически не хватает ещё одной главы, чтобы увязать некоторые линии, но что делать, если автор решил поставить точку именно на этом месте. Однако, я изредка буду заглядывать на страничку фика, вдруг что-то изменится. Кто знает…