Семь вечностей

Глава 1

Война. Война никогда не меняется.
Мне знакома эта фраза, но где и когда? Не помню.
Впрочем, это не важно в каменной бесконечности.
Война никогда не меняется...

Pogo – Forget

Грымза поднесла блюдце и стакан с водой. Я съёжился под её колючим взглядом.

— Пей.

Она строго проследила за тем, как я взял с блюдца таблетку и запил. Многонедельный трюк со скрыванием лекарства между большим и указательным пальцами на прошлой неделе был по невнимательности провален. Стоило взять стакан той же рукой, которой я до того брал таблетку, как глазастая тётка увидела сквозь стекло зажатую пилюлю.

— Открой рот.

Я открыл хлебальник и повертел языком вверх – вниз – в стороны, показывая, что не спрятал галоперидол за щекой или под корнем.

Грымза удовлетворительно кивнула и направилась к выходу. Очень хотелось показать ей фак за спиной, но я боялся, что она увидит отражение в дверном окне.

Скрипнула дверь. Белая фигура скрылась в коридоре и теперь за грязным стеклом маячила скучающая физиономия Судьи Дредда – так мы прозвали надзирающего санитара за его засаленные дреды, свисающие из-под шапочки. Никто не помнил его настоящего имени, да в этом и не было никакой нужды – здесь, в Чертогах Разума, имена используются редко.

Я прислушался к удаляющимся по коридору шагам. Когда они окончательно стихли, я лёг на край кровати спиной к двери.

Напротив меня лежал Терминатор. Нет, не тот, который с железным скелетом внутри, а который из ртути. Собственно, в этом даже жидкого металла не было, но однажды он попытался пробежать сквозь оконную решётку, прямо как тот, ртутный. Ему это почти удалось – по крайней мере, два крепления из четырёх были сорваны. Слесарь Алкоголич потом долго поносил китайцев с их говённым пластилиновым железом, немцев с их говённым крошащимся сатенгипсом и наших рукожопов, установивших решётку перед стеклом, а не после.

Терминатор безучастно смотрел в потолок, чуть левее лампы. После той неудачной пробежки у него замкнулись какие-то цепи в голове и он созерцал никому не известные дали, отвлекаясь только на еду, сон и испражнения.

Я медленно протянул руку и достал из-под его кровати судно. Терминатор, как единственный неходячий в палате, был монопольным обладателем утки, чему я страшно завидовал. К счастью, сегодня он ещё не успел ею воспользоваться. Нет, мне бы это не помешало, но сильно подпортило бы фэншуй...

…Из коридора видно только как пациент на третьей койке повернулся спиной к коридору и чуть склонился к проходу — ничего особенного…

Пододвинув судно одной рукой к себе поближе, я сильнее склонился над ним и засунул вторую руку как можно глубже себе в рот.

В-о-о-о-т т-а-а-а-к...

Я, наверное, единственный человек в мире, умеющий блевать бесшумно.

Таблетка стукнулась в эмалированный металл. Теперь её надо обязательно забрать во избежание обнаружения, растолочь монеткой в кашицу, размазать по полу и смешать с пылью под койкой.

Я осторожно задвинул судно обратно под кровать Терминатору и обернулся. Судья Дредд со скучающим видом тупил в смартфон.

Дело сделано. Теперь можно и заснуть.

---

Garbage – Special

Джет нетерпеливо толкает меня копытом в плечо.

— Хум, вставай! Хум! Пора собираться! Хум… Хуман!!!

Последний толчок больше похож на пинок. Я со стоном разлепляю веки.

Поняха прыгает вокруг меня в нетерпении, бросая скомканные шмотки в мешок и утрамбовывая их задними ногами. Солнечные зайчики едва поспевают за ней, осыпая весёлыми искрами её голубую шёрстку. Пластины доспехов шумно хлопаются с каждым прыжком – позавчера пегаска затянула ремень на последнюю дырку – и всё равно они свободно болтаются на похудевшем теле. Даже подкладка из одеяла не спасает положение.

— Они приближаются! Я слышала их горн! Надо убираться отсюда!

Последнюю порцию барахла Джет утрамбовывает, с размаху усевшись на мешок. Тот жалобно скрипит.

— Да вставай же!

Не дождавшись, Джет нетерпеливо прыгает ко мне и, поддев мордой, переводит в сидячее положение.

Мешок, облегчённо крякнув, вываливает половину содержимого на землю.

…

Три дня! Три грёбаных дня мы скрытно пробираемся к проклятой скале, как какие-то беглые каторжники! Чёртов дракон часто охотится аккурат в тех местах, куда нам надо добраться во что бы то ни стало. И чем ближе мы подходим, тем опаснее становится.

С Агамемноном шутки плохи – всё чаще по дороге нам встречаются обглоданные кости и разгрызенные черепа. Пару раз кости лежат на выжженных до углей проплешинах – видно, ленивому ящеру надоело гоняться за добычей и он просто накрыл огнём пару гектаров леса.

Но самое опасное – даже не Агамемнон. Не-е-ет, чешуйчатый самовар вылетает из логова на охоту на рассвете и возвращается до полудня, строго по расписанию. И если затаиться в укрытии в эти часы и не показывать носа из убежища, можно потом остаток суток не бояться, что тебя сожрёт мифическое, но оттого не менее прожорливое чудовище.

Нет, Агамемнон – ерунда.

За нами. Гонятся. Чёртовы. Чокнутые. Пони.

Если бы я когда-нибудь узнал, что меня захочет трахнуть дочь вождя, я бы, усмехнулся, пожал плечами и отшутился бы чем-то типа: “Презервативы свои брать или выдадут”?

Вот только шуточка встала бы мне поперёк горла, если б я знал, что этот вождь верховодит табуном агрессивных мускулистых битюгов, а его дочурка – жопастая розовогривая кобыла с переплетенными ленточкой кудряшками и паровозной топкой под хвостом – всерьёз положила на тебя глаз! А сам папаша – замотанный в рваную кольчугу одноглазый жеребец — имеет вздорную привычку сначала махать бердышем, а потом думать! И тот факт, что эти четырёхкопытные полудурки в рогатых шлемах мне по пояс ростом, никак не спасает ситуацию – сил у них намного больше, чем у мужчины среднего возраста, я уже много раз в этом убеждался.

Ну вот кто заставил тебя улыбаться Дейдре, Хуман? Ведь всё так неплохо шло…

~~~

…

— Привет, красавчики!

Мы обернулись на голос и узрели с полдюжины копий, чуть ли не уткнувшихся нам в носы. Рыжегривая поняха в веснушках весело подмигнула нам из-под ковбойской шляпы, нахлобученной прямо поверх ржавого шлема.

Наконец-то до тебя дошло, Хуман, что ты попал в мир пони! А Джет – вовсе не чокнутая фантазия твоего обласканного Альцгеймером сознания, а вполне типичный его представитель. Потому что копья лежали в крепких копытах упакованных в грязные кожано-кольчужные доспехи понях, всем своим видом показывающих, что улыбок им сегодня не завезли.

— Ох, лягать! Эпплгрин Твердолоб! — Джет тихо поперхнулась и резко отпрыгнула назад, развернувшись в прыжке. Мою руку она при этом не отпустила, а каким-то диким выкрутасом дёрнула её изо всех сил, закинув меня себе на спину.

По-моему, я упал прямо на сломанное крыло пегаски. Потому что она завопила от боли, задрожав подо мной всем телом. Сделав два прыжка по направлению к кустам, она остановилась как вкопанная. Я скатился с худенького тела на песок и поднял голову.

В незащищённую бронёй шею Джет упиралось копьё крохотной коренастой поньки с гривой ёршиком.

— Хорошая попытка, летун, — расплылась в ехидной улыбке малютка, — но устраивать засады нас учат с младенчества. Крылатым этого не понять. Для того, чтоб тырить яблоки и картоху в наших садах, засады не нужны, правда?

Тут я заметил, что крыльев у этих оборванцев не наблюдается.

— Молодец, Лейла! — похвалила козявку Эпплгрин. Помимо ковбойской шляпы, она была одета в ржавьё чуть почище, чем у остальных, а её грива была собрана в пучок и перехвачена тесёмкой. — Башковитая у меня сестрёнка всё же, не в пример братцу, прям горжуся!

— Не пытайтесь уйти, красавчики, — повернулась к нам рыжегривая. — Мы ведь могём и рассердиться. А когда Твердолобы сердятся, они связывают пленников. Ноги и крылья. Очень туго. И тогда пленники уже не могут бежать. И сердить нас. А к пегасам ещё приковываем гирю, чтоб знали, как хавчик с полей воровать. Всё просто, усекли? И мне плевать, что у пегаски крыло гнётся в обе стороны, — она насмешливо фыркнула в сторону Джет.

Та мрачно стояла, сцепив зубы.

— За меня могут заплатить хороший выкуп, — наконец, с сомнением произнесла Джет. — Мой папа — важная шишка в клане. А вот Хуман ничего не помнит, ни кто он, ни откуда. Как жеребёнок. Его Агамемнон по башке треснул во время охоты. С него ты ничего не получишь, кроме мороки. Лучше отпусти. Ты же не трогаешь жеребят, Эпплгрин?

Рыжегривая понька только хмыкнула.

— Хорош жеребёнок — ягодицы, что у ломовика! — она задумалась. — Так. Летуна – на кухню. А этого… красавчика – к Дейдре.

…

Тема беседы просто вводила тебя в шок, Хуман! Вот уже битых полчаса розовогривая поняха втолковывала тебе, что ты должен присоединиться к племенному табуну жеребцов в качестве топ-осеменителя! От такой перспективы всё твоё естество дрожало и старалось спрятаться куда-нибудь поглубже, желательно закрыв за собой бронированную дверь и повернув штурвал ригеля на три поворота...

— ...эй, но я же не пони! Я не смогу привнести свежую кровь в племя! Мы не совместимы! У нас не будет детей, то есть жеребят! Даже если принять допущение, что я трахну четырёхкопытное, хотя мне это даже в дурном сне не приснится! Я не конеёб!!!

Я аж передёрнул плечами. Конеёбство – это явно не то занятие, чем ты занимался в прошлом и хотел бы заниматься в будущем, Хуман!

Поняха с недоверием смотрела на меня.

— Хум, ты прикалываешься? Или та поломаная пегаска таки права, и ты действительно ничего не помнишь?

Понька принялась загибать копыта, делая сброс через каждую пару:

— Во-первых, полная несовместимость видов – это миф, распространяемый последователями “Торийской расы”. Есть такая секта, помешанная на чистоте крови и пропагандирующая исключительно внутривидовые пары. И всё бы ничего, да только их предводитель – потомок пони и осла, ха-ха! То есть, у партнёров разных видов вероятность получения потомства, разумеется, ниже, но не абсолютно нулевая. И если ты будешь крыть кобылок достаточно часто, то… — Дейдра построила мне “глазки”…

…Я истерически рассмеялся.

Мысль о веренице кобыл в очереди у твоей постели ожгла холодом твоё естество, Хуман!

— Во-вторых, шанс получения потомства можно поднять с помощью магического ритуала “Pornis erektus”, который, кстати, также повышает либидо. С этим сложнее, у нас в племени нет магов. Но я могу попытаться договориться на стороне. У меня есть знатная подружка из единорогов, только ты не говори никому, это большая тайна! Хотя, может, ты сам умеешь магичить, Хум?

Поняха с надеждой посмотрела на меня. Я с огромным облегчением отрицательно помотал головой.

— В-третьих, в твоём случае даже не столь важна свежая кровь, как то, что ты – представитель совершенно иного племени. Посмотри на пегасов! Пятьсот лет назад это было соседнее с нами племя – наши прапрадеды лупили друг друга копытами по башке за яблоню, стоящую на общей меже. А потом дочь их вождя заключила брак с вождём грифонов. И у них родились крылатые пони! И теперь они гоняют облака, а мы по-прежнему ковыряемся в грязи!

Дейдра мечтательно вздохнула.

— Может, ты тоже вождь своего племени, Хум? Какой у тебя талант? Летать и магичить ты не умеешь. Может, ты умеешь предсказывать погоду? Нам бы это очень пригодилось в выращивании картохи. Может быть, ты даже умеешь управлять облаками? Мы б тогда пегасам показали левое копыто от самого плеча вместо четверти урожая за дождик после посевной!

Я упорно помотал головой. Дейдра пристально уставилась на меня, пытаясь рассмотреть мой талант. Наконец она ухмыльнулась кривой улыбкой.

— И, наконец, в-четвёртых, если ты будешь моим личным фаворитом, то конкретно для меня аспект размножения совершенно не критичен. Поверь, в отличие от большинства местных кобылок, мне вожжа под хвост не попала. Я хочу повидать мир до того, как начать нянчиться с жеребятами. И мне нужен партнёр по путешествиям…

Путешествия? Я навострил уши. Сосущее чувство проснулось снова и принялось грызть меня изнутри.

— Это уже что-то. Мне совершенно случайно нужно в Дрогонштерн, — наконец, подал голос я.

— Ты серьёзно? — вытаращилась на меня поняха. — Если это не шутка, то ты или свихнулся, или полный отморозок. Мне как раз такие нужны в команду! — поняха посмотрела на меня горящими глазами.

— И мне всё ещё непонятно, на кой чёрт я вам сдался? — я пропускаю мимо ушей последнее предложение Дейдры. — Почему вы зациклились на свежей крови? У вас что, своих жеребцов не хватает? Или они все – сплошь импотенты?

Розовая поняха заметно поскучнела.

— Не ты первый задаешь такой вопрос. Мне приходилось отвечать на эту тему и грифонам, и бизонам, и якам, и даже мантикоре. Поверь, мне бы больше хотелось обсуждать с тобой конструкцию двухмачтового люггера, чем аспекты понеразмножения. Но мой долг, как дочери Пая Твердолоба, заботиться о выживании племени. Так вот, межплеменной союз нам просто необходим. Наше племя вырождается, Хуман, — заученно объясняла Дейдра. — Нас мало. От близкородственных браков рождается всё меньше жеребцов и всё больше кобылок. Ты видел Эпплгрин? Ей уже двадцать три, а жеребца всё нет! Она уже начала плотоядно посматривать на братца, ох не завидую я ему! Так скоро некому будет обрабатывать поля. И если бы только это!

Розовогривая кобылка вытащила зубами из-за топчана пузатую фляжку из тыквы и потрясла её за горлышко. Услышав бульканье, она удовлетворительно кивнула, выбила мастерским ударом в донышко пробку и сделала длинный глоток.

— У большинства моих соплеменников мозги в отключке… — кобылка вкруговую помахала копытом у головы, — знаешь, с расстояния вроде пони как пони, но вблизи — прямо беда. Кроме мордобоек и выпивки мало что интересует. Даже поговорить не о чём. Кроме мордобоек и выпивки.

Я впервые за долгую беседу улыбнулся и понимающе покачал головой. Всё-таки между людьми и пони намного больше общего, чем тебе казалось, Хуман!

Дейдра уныло свесила голову.

— Если бы ты знал, как меня это достало! Мне, лучшей выпускнице Понхэнджа позапрошлого года, приходится выслушивать пьяный трындёж папашиных собутыльников о том, чей лоб твёрже! А потом они от слов переходят к делу – и на следующее утро в бражном зале приходится менять половину скамеек, которые эти остолопы разбивают лбами в соревновании!

Розовая кобылка вновь сжала зубами горлышко и запрокинула бутылку. Послышалось долгое бульканье.

— Но от этих дуболомов есть хоть какая-то польза, — Дейдра, наконец, поставила бутылку на стол и вытерла рот. — Разбитые скамейки потом идут на дрова. Гораздо хуже попасть в окружение табунных мамок и тёток…

Дейдра в напускном ужасе округлила глаза и покрутила возле виска копытом. Кудряшки её гривы стали подозрительно топорщиться в разные стороны.

— Хум, они полностью бананулись на жеребятах! Абсолютно и безвозвратно! Мне страшно находиться рядом с ними! Я подозреваю, они заражены каким-то мозговым слизняком, который может перелезть и на меня.

Кобылка завела глаза, сложила губы бантиком и произнесла фальцетом:

— Дейдра, тебе пора заиметь своего покакунчика-посисюнчика, надо исполнить своё предназначение, нам нужен преемник вождю, песчинки-то в часиках падают, всем нужен покакунчик, не быть тебе полноценной без посисюнчика…

Дейдра с чувством приложилась лбом о стол. Послышался треск. Полупустая бутылка подпрыгнула и остановилась у самого края. Я даже начал проникаться сочувствием к своей поработительнице.

— Я лучше в пираты пойду, — пробормотала Дейдра с закрытыми глазами. — У меня в лесу есть почти достроенный люггер. Сколочу команду, назову корабль “Хитрожопкой” и потом все племена на три дня галопа от Большой Воды будут говорить о Дейдре Пай Твердолобой!.. А тебя, Хум, возьму к себе на парусник юнгой… Если будешь меня слушаться, то быстро станешь капитанским фаворитом… А слушаться меня ты будешь, потому что я самая великая пи… Хр-р-р…

Вместе с храпом изо рта самой великой пиратки вылетело три розовых пузыря. Поняха явно перебрала с алкоголем.

…

Положение единственного человека в обществе пони имеет свои преимущества, Хуман! Нет, не то, что чокнутые на всю голову поняхи рассматривают тебя как кандидата на улучшение племенной крови. Просто, не будучи знакомы с человеческой анатомией, копытные честно связали тебе на ночь ноги, чтобы ты не убежал перед свадьбой. Все две. Отмороженый папаша Дейдры – лохматый одноглазый жеребец с выбитым зубом – лично проверил крепость узлов. И надел на шею ошейник, не дающий пригнуться к ногам. Надо полагать, чтобы нельзя было их развязать зубами. О руках же отбитый засранец не позаботился. Логика четырёхкопытных: всё, что не ступает по земле, нефункционально...

...Поэтому полночь застала меня тыкающимся во все углы в поисках кухни. Найдя, наконец, искомую дверь, не было большого труда обнаружить кладовку, из которой раздавалось громкое храпение.

— Джет… Вставай, Джет… Да вставай же, засоня! — я громко шептал в ухо спящей пегаске, легонько похлопывая по шее.

— Мн-мн-хррр, — сонно чавкала пегаска, пуская слюни. — Гороховый суп закончился. Пюре будет через полчаса. Не ломайте лавки, пожалуйста… А? Что?

Я шёлкнул пегаску по носу.

— Вставай! Надо сматываться. Дейдра хочет сделать меня своим фаворитом. У меня плохие предчувствия на этот счёт.

Пегаска поднялась, потирая нос копытом. Рваное одеяло сползло с её тела и в нос мне ударил кислый запах.

— Тут что, медиков нет? Неужели нельзя было нормально перевязать? — я указал на покалеченное крыло, примотанное к телу рваной тряпкой.

— Не бери в голову, Хум, — пробормотала пегаска, потёршись об меня носом в приветствии. — Заживёт, как на гидре. Так что, бежим? Мне эти кастрюли уже снятся! Я за прошлые сутки сварила двенадцать баков гороховой похлёбки и шесть котлов картофельного пюре – надо полагать, у этих голодранцев в запасах кроме гороха и картохи ничего нет. И, знаешь, я готова месяц выступать в уличном балагане, только чтобы не готовить ещё хоть одну кастрюлю этого варева! Так ведь и банануться недолго…

…

Очертания большого зала едва угадывались в тусклом свете остывающих углей камина. В дальнем углу темнела заветная дверь наружу. Всего двадцать шагов – и ты на свободе, Хуман!

Есть только одно маленькое “но”.

Эти двадцать шагов заполнены валяющимися вповалку, храпящими, чмокающими, сопящими и дёргающимися во сне пони.

— Ты чего остановился? — пихнула меня головой в спину Джет. — Надо торопиться, пока не рассвело! Нам надо уйти как можно дальше. Твердолобы — отличные ищейки. А улететь сейчас мы не сможем.

Я обреченно вздохнул, выбрал на полу место, свободное от понеконечностей и поставил туда ногу.

Почти попал. Светло-коричневая пони ойкнула и сжалась во сне, когда я наступил ей на хвост.

Теперь уже не время для размусоливаний! Отбросив осторожность, я быстрым шагом, балансируя на носках и выискивая свободные клочки пола, пробрался к выходу. Балерина на пуантах позавидовала бы твоей грациозности, Хуман!

Позади меня послышалось топанье, череда взвизгиваний и возни, нарастающая, подобно прибою.

Джет невозмутимо торила свой путь прямо по ногам, туловищам и хвостам распластавшихся на полу пони.

— Ты рехнулась? — зашипел на неё я, — надо ж осторожно!

— Ну, раз ты так хочешь, — пожала плечами пегаска и осторожно поставила ногу на голову пони, сосущей во сне собственное копыто.

Фейспалм был такой силы, что больше походил на пощёчину самому себе. Конечно, пальму первенства по тупости абсолютно заслуженно держали пони, разбивающие лбом лавки в столовке – но гарцующая ко мне пегаска не то, чтобы далеко от них отстала!

Я остервенело дёргал ручку двери, ощущая затылком просыпающийся зал.

— Закрыто, блин! — я дёрнул ещё сильнее и приложился задницей о пол, сжимая в руке оторванную ручку.

— Хум, подвинься!

Пегаска оттеснила меня крупом и повернулась к двери задом.

БАБАХ!!!

Я ошалело смотрел на дверь, вылетевшую вместе с косяком во двор.

— Ты… Дверь… — у меня в голове не укладывалось, как щуплая пегаска, едва достававшая мне холкой до пояса, а головой — до груди, могла вытворить такое. Всё равно как дать ребёнку ложку и увидеть, как он завязывает её бантом.

— Ага, — ухмыльнулась Джет. — Я — крутая! По заднему джебу мне нет равных на нашем облаке и двух соседних!

— То же мне — крутая! — донеслось откуда-то снизу. — Да я смогла бы выбить эту дверь лбом! Она всё равно кое-как сляпана из обломков скамеек и тюковых верёвочек!

Мои ступни обнимала Дейдра, улыбаясь мне хищной улыбкой.

— И, кстати, чтобы открыть её, достаточно было просто отодвинуть засов.

В забеге на первенство тупости ты уверенно догоняешь пегаску, Хуман!

Я криво улыбнулся Дейдре.

— Честное слово, идея насчёт пиратов мне понравилась. Намного больше, чем прилитие свежей крови и всё такое… Но, как-нибудь, в следующий раз. Не сейчас… Нам действительно надо идти… Отстань от меня, пожалуйста…

Я сразу понял, что улыбаться Дейдре было плохой идеей. Поняха состроила щенячьи глаза и усилила и без того стальную хватку вокруг моих ног.

— Не бросай меня, Хум! Мне тут так ску-у-учно-о-о! Никто меня не понима-а-ает! — губы её задрожали, как будто она собралась зареветь.

Идея Джет схватить меня зубами за шиворот куртки и побежать со мной что есть мочи была ещё хуже. Дейдра от меня так и не отцепилась, зато я хорошо приложился головой о дверной проём, так что дальнейшую погоню помню смутно.

— Не смей отбирать у меня юнгу! — орала Дейдра, упираясь в землю задними копытами. — Ты хоть улететь от них можешь, а я даже уплыть не смогу! Мне одной не справиться с парусами! Стой! Я готова взять тебя на люггер, пока крыло не заживёт! Будешь готовить гороховую похлёбку! Да стой же! Кто, кроме меня, проведёт вас в Дрогонштерн, глупая летучка?

— Ммммфффф! — отвечала ей Джет.

Диалог прервался взвизгом и плеском воды, когда мы разом грохнулись с крутого обрыва в речку. Наконец-то я почувствовал свои ноги свободными!

~~~

— Ты опять за своё! — крик Джет прямо в ухо перемешивает все воспоминания. — Выныривай! Они уже совсем близко!!! Я слышу голос Дейдры Твердолоб!

Я содрогаюсь, вскакиваю с земли и машинально забрасываю мешок на плечо.

— Идём!

Глава 2

Также неизменна противоположная войне сущность — любовь.
Война убивает, любовь же даёт силы бороться.
Слабый огонёк сознания сражается с холодной бесконечностью небытия только для того, чтобы ещё раз увидеть Тебя.

R.E.M. — Losing My Religion

Бачок деловито заурчал, выдавая порцию ржавой воды на слив. Его самодовольная ряха взирала на меня со стены с осознанием своего превосходства. Я показал ему фак и с сожалением передвинул шпингалет двери в положение “открыто”. Краткие минуты полного уединения от себе подобных закончились.

— Дед, сигу не долганёшь?

— Не курю.

— Я не спрашивал тебя, куришь ли ты? — пальцы вопрошающего шевелились, как будто разминая невидимый пластилин. — Сигу не долганёшь?

Крыс спрыгнул с подоконника, царапнув грязным ногтем по кафелю уборной.

— Ты ведь должен мне ещё с прошлого раза.

Я вытащил из рукава пижамы двадцатисантиметровый гвоздь и плюнул ему под ноги.

— Ничего я тебе не должен. И ты сам это знаешь. Пошёл нахуй.

Крыс криво улыбнулся.

— Ну-ну. Вы тут, в Чертогах, совсем озверели, что ли? Из окон выпрыгиваете, на людей кидаетесь. Остынь, ботаник. Ругаться некультурно. Ладно-ладно, пока. Ещё увидимся.

Я старательно спрятал гвоздь внутрь рукава в опустевшей уборной. К счастью, в пределах Чертогов Разума нет металлодетекторов – они стоят только на границах охранного периметра. Что мне представляется абсолютно бессмысленным: нас отсюда выпускают только в закрытый дворик на прогулку под конвоем церберов с карабинами, и нас не навещают извне. Никто и никогда.

Для меня остаётся тайной, как Крыс пробирается из общей палаты к нам. Он почему-то считает, что нам выдают какие-то особенные “сиги” для яйцеголовых, с примесью ЛСД и марихуаны для успокоения нервов. И каждый раз, когда он появляется на режимном этаже, он думает, что его обитатели должны ему пол пачки за такое геройство. И каждый раз его посылают. Что, впрочем, не мешает ему появляться на этаже снова и очередной раз канючить у нас “сиги” с транквилизаторами. Иногда, впрочем, он рассказывает новости “извне” или приносит какую-то полезную мелочь, за которую получает желаемое. В прошлый раз он принёс мне тюбик шампуня, за что я честно отдал ему четверть пачки. И если Крыс не помнит, на чём мы сторговались – это его проблемы, не мои.

В коридоре было пусто. Крыс, подобно кэрроловскому Белому Кролику, уже испарился в тщательно скрываемой им тропе к общей палате этажом ниже. Уродливые круглые часы на стене показывали — до ужина оставалось семнадцать минут. Радио Ватикана сонно бормотало очередную миротворческую молитву сквозь помехи.

…шшш…

sanctificetur nomen tuum…
adveniat regnum tuum…
fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra…

…хрррсссшшш…

ne nuclear bellum. Amen…

…шшшссс…

Речь Папы была проникновенна и сильна и производила бы впечатление, если только не знать про его персональный бункер, построенный на деньги бледных где-то в Альпах. Говорят, там даже отгрохали подземный собор с купелью и колокольней, а сам бункер сообщается с Ватиканом веткой метро.

Судья Дредд проводил меня скучающим взглядом. Судя по периодическому скрипу, он скоро опять доконает стул, качаясь на двух ножках. Кому-то из наших, кто ещё не совсем овощ, будет повод заработать пачку сигарет на ремонте.

Я уже открывал дверь в палату, когда услышал лениво брошенную в спину фразу.

— Дед, собирай шмотки, скоро переезжаешь. На твоё место новенького поселяют. А тебя в соседнюю палату.

Я повернулся.

— Когда переезд?

— Завтра. Или послезавтра, если чувак в реанимации задержится.

— А почему не новенького в соседнюю? На кой чёрт им я сдался?

Дредд удивлённо бухнулся на все четыре ножки стула. Тот жалобно заскрипел.

— Что-то ты не рад переезду, а? Соседняя ж пустая – тебе раздолье! Воздух чище, ночью никто не храпит и не бздит под ухом. Можно у окна койку занять, можно вторую тумбочку придвинуть.

Я криво улыбнулся.

— Да я уже как-то к седьмой привык. Оброс социальными связями, завёл хозяйство. Паука, вот, под кроватью приручил. Терминатор мне моргает левым глазом на приветствие. Не хотелось бы на новом месте начинать всё заново, с нуля.

Дредд пожал плечами.

— Ну, не знаю, мне, в общем-то, пофиг, где ты лежишь. Вроде, за тебя попросили твои бывшие коллеги – за прошлые заслуги. Если хочешь, я передам главному, что ты против.

— Передай, если не тяжело. Новенькому всё равно, куда ложиться, а мне – нет.

Только плотно закрыв дверь, я позволил себе перевести дух. В нормальном случае переезд в пустую палату из переполненной таки считается огромной удачей, при которой положено танцевать.

Но в новой палате не будет Терминатора с его бесценной уткой. А снова глотать галоперидол и становиться овощем не входит в мои планы. Нет, не из-за утери памяти – от этого добра я, как раз, согласен избавиться. В Чертогах Разума нет никого, кто желал бы помнить об Уроках. Собственно, все, кто живёт тут, попали сюда именно из-за них. И я, помня о них, могу оставаться в здравом уме только потому, что был самым первым Учителем и мне досталось меньше, чем остальным. После меня развлечения Хэвэн стали более жестокими.

Так что нет, не за память я пекусь. Просто приём нейролептиков напрочь отключает не только память, но и сновидения – я проверял.

А мне нравятся сны.

---

Kate Bush — Running Up That Hill

Речушка, вдоль которой мы шли всё это время, срывается с обрыва стремительным водопадом и рассыпается в радужное облако на полпути к земле. Далеко внизу она вновь собирается в водный поток и величаво начинает свой путь по лесистой долине. Вдали из леса одиноко торчит серый пик — мой пункт назначения, если верить Джет. Я кручу головой туда-обратно. Обрыв уходит за горизонт по обе стороны реки. Спуск без опыта скалолазания и альпинистского снаряжения — верная смерть.

Я оборачиваюсь назад. Зелёное море верхушек сосен простирается до самой голубой дымки, где земля сливается с небом. Идеально прямую линию нарушает лишь пик далёкой скалы, с которой мы с Джет сверзились неделю назад. Дым от привала преследователей не виден уже последние два дня.

Я спускаюсь вниз и спрыгиваю с нижней ветки сосны на землю.

— Таки оторвались. Но обрыв мы не обойдём — он простирается в обе стороны, сколько видит глаз. Надо думать, как спуститься.

Джет виновато смотрит на меня. Вот глупая пегаска! Она считает себя обязанной разведывать обстановку с высоты. Каждый раз, когда я карабкаюсь на дерево, она прячется в кусты от стыда. Сломанное крыло для неё не аргумент невиновности! Я уже задолбался ей объяснять, что она не права. Джет только сопит и кутается с головой в одеяло, которое таскает на себе с тех пор, как мы сбежали от твердолобов. И вытащить её наружу в такие моменты просто невозможно.

— Каша будет готова через пять минут.

Словно бы в заглаживание вины своей немощности, Джет взяла готовку пищи на себя.

И хотя гороховая каша и гороховый же суп уже вызывают омерзение, без уворованного у твердолобов мешка гороха нам с пегаской уже пришлось бы перейти на подножный корм.

И если Джет ещё может перебиться травой, то тебе, Хуман, пришлось бы жевать кору и шишки. И не сомневайся, через пяток дней подобного меню ты стал бы с гастрономическим интересом посматривать на соседку!

Джет сидит у костра напротив меня и молча жуёт кашу.

— Ты теперь до старости будешь его носить? — указываю я на одеяло.

Пегаска только сильнее кутается в него. Кажется, она дрожит.

— Тебе холодно? Может, подсядешь ближе к костру? Или давай я на тебя куртку накину?

Джет молча отодвигается от меня подальше и всё так же кутается в одеяло. За прошедшие дни оно порядком испачкалось и сбоку на нём красуется тёмное жирное пятно.

Ладно же, мне эти странности уже осточертели!

Я недоуменно пожимаю плечами, залажу в укромное гнёздышко в гуще орешника и стараюсь заснуть. Сегодня с дерева я заметил далеко внизу, в долине, скалу, к подножию которой меня тянет с самого начала моего пребывания в мире разумных эквиноидов. Она выглядит именно так, как в видении – две одинокие вершины угольного цвета и между ними вершина поменьше. Если придумать, как спуститься с отвесного обрыва в километр высотой, то за пару-тройку дней марш-броска можно выйти к её подножию. И это таки надо сделать, потому что даже паршивый горох заканчивается!

Едва слышу шорох сзади. Сначала чуть заметно коснувшись, Джет медленно прижимается ко мне всей спиной. Она сильно дрожит.

Так мы согреваем друг-друга с тех пор, как сбежали от твердолобов – ночи стали заметно свежее.

Но сейчас я отвергаю негласный договор. Это и раздражение на скрытность пегаски, и…

Запах! Опять он! Уже несколько дней я ощущаю этот беспокоящий ноздри и сознание дух. До сих пор я, во имя дружбы, старался не замечать его. Но сегодня он стал совсем невыносимым. Какого чёрта?!

— Джет, блин, у нас речка в двух шагах! Я понимаю, холодно, но нельзя ли помыться? От тебя воняет! Реально трудно находиться рядом с тобой…

Так же беззвучно, как возникло, касание пропадает. Пропадает и запах…

Я закрываю глаза.

Просыпаюсь от холода. Щупаю рукой сзади себя. Наконец поворачиваюсь.

Никого.

Поздравляю, Хум, ты – неотёсанная дубина! Нагрубить пегаске, что спасла твою жизнь и неоднократно заступалась за тебя, может только такой феерический долбень, как ты! И будь уверен, красавчик, ты даже не представляешь, как пахнешь сам после недели похождений по лесу без смены одежды. И исправить положение ты можешь только тем, что сейчас пойдёшь и извинишься перед Джет!

…

Полянка перед орешником пуста. Едва дымятся угли погасшего костра. В лунном свете цепочка отпечатков копыт в песке ведёт к реке.

Я иду следом. Вот отпечатки теряются в воде, вот, чуть ниже по течению, следы снова выходят на берег и песок усеян влажными пятнами – Джет отряхивалась от воды здесь. Несколько перьев сверкают каплями росы на песке. А рядом с ними лежит…

Ох, факнщит!!! М-м-мамочка…

Меня выворачивает наизнанку. Я падаю на колени и неистово блюю в воду. Течение уносит мой ужин к водопаду.

Рядом со мной на песке лежит часть крыла. Парочка опарышей ещё ползают по голубоватым перьям. Обломок кости белеет в лунном свете.

Проклятье! Какой же я долбень! Грёбаный близорукий эгоистичный долбень!

Я срываюсь с места и бегу вдоль реки по следам. Всё ближе гул водопада. Нога поскальзывается на сером одеяле, брошенном у воды. Мне кажется, или я действительно замечаю сквозь поредевшие деревья фигурку Джет?

Я ускоряюсь.

Пегаска, понурив голову, бредёт к скальному выступу, нависающему над каньоном. Чуть подумав у обрыва, она делает шаг в бездну.

В последнем рывке я совершаю вратарский прыжок и хватаю пегаску за задние ноги. Дыхание перехватывает от удара животом и грудью о камни.

Пегаска оборачивается. Её передняя нога застывает над пропастью.

— Джет, не дури, — хрипло прошу я осипшим от волнения голосом. — Я ступил. Я все эти дни тупил. Прости.

— Хум, отпусти, — тихо отвечает она. — Ты прав, от меня действительно воняет. Я гнию заживо. И лучше закончить так, чем протянуть ещё несколько дней и умереть от гангрены.

Пегаска поворачивается навстречу пропасти.

— Пегас должен летать. Это всё, что у него есть. Я хочу совершить свой последний полёт. Извини, Хум, я больше не могу быть полезна тебе. Тебе нужен новый друг. Я хочу улететь.

— Нет! Пожалуйста!!! Я вылечу тебя! Я… Я прижгу рану!

Сквозь рыдания я выкрикиваю какие-то сумасбродные идеи, пока пегаска молча стоит над бездной.

Наконец она усмехается.

— Тебе придётся поджарить половину меня, чтоб выжечь заражение – оно давно перешло с крыла ниже по вене. Агамемнон скажет тебе спасибо за приготовленный обед, ха!.. Я пыталась сохранить крыло любой ценой: для пегасов жизнь – это полёт. А потом стало слишком поздно…

Пегаска вздыхает.

— Хум, мне очень жаль, что ты стал свидетелем всего этого. Я надеялась всё успеть, пока ты спишь, но слишком задержалась, вспоминая свою прошлую жизнь и наши последние дни вместе. Извини.

Я не верю своим ушам. Пегаска просит прощения у меня за то, что доставила мне неудобства своим видом и намерениями?! Чокнутые, чокнутые пони… Милые, милые пони!

Очень осторожно, словно бы извиняясь, Джет высвобождает сначала одну ногу из моего захвата. Потом вторую. Я тупо смотрю на свои пустые ладони.

— Ты был хорошим другом. Прощай.

— Просто удивительно, как пони умеют запускать пустяковые проблемы! И когда маленькая проблема маленького пони вырастает в большую напасть, подобно навозному шару жука-скарабея, он согласен даже прыгнуть с обрыва, только чтобы не решать её. Зеррика считает, это не очень умное решение…

Мы оборачиваемся на голос. В свете первых лучей солнца на нас смотрит зебра.

Глава 3

Безвременье тьмы, безмолвие камня, бессмыслие скуки — мои спутники в вечном заточении.
К ним привыкаешь за первую тысячу лет.
Невозможно привыкнуть к абсолютному холоду одиночества.

009 Sound System — Speak to Angels

Лысый сверлил меня немигающим взглядом всё время, пока я демонстративно аккуратно собирал узоры из двухцветных кубиков по эталонным картинкам. Алекс ёрзал на краешке стула, стараясь не смотреть в мою сторону. Его трясущиеся руки то и дело роняли карточки с картинками на пол.

— Вы сами видите ситуацию… — обратился Лысый к Алексу. — А ещё обязательно почитайте на досуге его рассказики о девочке в заколдованном лесу. Очень отрезвляет. Я бы такого за периметр не выпускал. Во избежание… Вам решать, разумеется.
— Достаточно, — обратился Лысый уже ко мне. — Твой бывший сослуживец хочет поговорить с тобой. Помнишь его? Я вас оставлю ненадолго. Если что – я за дверью. Не чуди.

Лысый грузно поднялся. Скрипнула дверь и мы остались один на один.

— П-привет, Дедлайн — пробормотал Алекс.
— Привет, сослуживец, — криво усмехнулся я. Старое командное прозвище в устах моего бывшего босса не вызвало во мне ностальгии.

Алекс на миг встретился со мной взглядом и снова опустил глаза. В переговорной установилось звенящее молчание.

…

— Ты же знаешь, у нас не было другого выхода. Извини.
— Да ладно. Мне-то что? Тут неплохо кормят.
— Парк для прогулок будут увеличивать. Мы присоединили к территории автостоянку и засадили её соснами, — деловито затараторил Алекс. — Там даже дёрн с грибницей положат – можно будет сыроежки собирать после дождя. Уже достраивают расширенную ограду. Я даже могу устроить тебе вылазки в город. За бухлишком там, к девочкам или ещё чего — только предварительно подай охране список для организации маршрута. И я попросил, чтобы тебя перевели в свободную палату.
— А вот этого как раз не надо, — прервал я извинения Алекса. — Мне и в седьмой неплохо. Говори, зачем позвал? И учти, если пришёл просить меня вернуться — можешь не терять времени. Не вернусь.

Алекс барабанил пальцами по столу, отстранёно наблюдая за кружащимися листьями за окном. Тощая кошка выскочила из полуприкрытого подвального окошка и, играя, понеслась за одним из них. Ворона, истошно каркая, спикировала на неё с ближайшей берёзы и скрылась серой тенью в глубине парка. Облако в виде смешной крылатой лошадки приближалось по небосводу к серым корпусам больницы.

Наконец Алекс пожал плечами и посмотрел мне в глаза.
— Дед, у нас проблемы. Хэвэн начала убивать.

Я откинулся на спинку стула и громко похлопал в ладоши.
— Алекс, поздравляю! Я вас предупреждал, что этим всё и закончится. Ты же, когда сажал меня сюда, смеялся мне в лицо — спасибо, хоть тапочки разрешил захватить. И семь палат пускающих слюни овощей вас ничему не научили. Но хоть теперь, после появления трупов, вы признали то, про что я талдычил ещё два года назад: мы в жопе. Нет, не так. МЫ В ЖОП-П-ПЕ! Весь проект в жопе. Его давно пора было закрыть. Нет, серьёзно, я рад за тебя. Лучше поздно, чем никогда.

Мой бывший прожект-менеджер досадливо сморщился и откинулся на спинку стула.
— Ты не так меня понял. Мы не можем прикрыть проект. Никто нам не даст. Особенно сейчас, когда у бледных на подходе аналогичный комплекс. Нам нужна твоя помощь в корректировке поведения Хэвэн. Лучше тебя её никто не знает…

… Алекс терпеливо подождал, пока я прекращу ржать.

— Успокоился? Нет, погоди, ты опять не так понял. Никто не собирается тебя кидать в пасть Хэвэн. Что ж мы, звери какие-то? Всё, что от тебя требуется – пара советов. Нам нужны твои знания, Дед. Набор инструкций, как уцелеть во время Урока. Как вернуться. В здравом уме и твёрдой памяти. Или хотя бы при памяти. Карта прохождения ловушек — ведь большинство из них ты придумывал вместе с ней. Ты ведь единственный, кто после общения с Хэвэн сохранил и память, и разум. Ты должен знать, как понравиться ей. Ведь она благоволит к тебе. Удивлён? Каждый раз, когда она встречает нового Учителя, она спрашивает, где ты? Два года прошло, а она тебя не забыла. Мы читаем это в логах Уроков.
Дед, всего пару советов, и ты спасешь кучу людей.

Я покачал головой.
— Нет. И не надейся. Я уж было подумал, на тебя нашло просветление. Раскатал губу. Ты вместо того, чтоб закрыть проект, пришёл просить меня дать ему новую жизнь. Не дождётесь. Хер вам всем поперёк морды.

Алекс долго молчал.

Барабанная дробь пальцев слилась в монотонное гудение. Кошка во дворе нырнула обратно в подвал, неся в зубах добычу. Небесная лошадка-облако умчалась по своим делам, роняя космы перьев по всему небосводу. По-моему, она была столь рассеянной, что по дороге потеряла где-то крыло.

— Ты же понимаешь, что все последующие трупы будут висеть на тебе? — наконец произнёс мой бывший босс. — Проект всё равно продолжится. Уроки будут проходить несмотря ни на что и люди…
— Довольно с меня этого дерьма! — прервал я его. — Если раньше у меня и были какие-то сомнения, то теперь они развеялись. Алекс, ты – конченый ублюдок! Нашёл, чем меня шантажировать. Вы накачиваете говнопатриотизмом этих несчастных, посылаете их на страшную смерть и обвиняете в этом меня? Ты, небось, думаешь, что я весь из себя такой добренький, сейчас расплачусь и подпишусь на всё говно, что вы там придумали?! Да пошли вы нахуй трижды! Мне насрать!!!

Я сжал кулаки и встал. Дверь отворилась и заглянул Лысый. Алекс отрицательно мотнул ему головой.
— Всё в порядке. Мы общаемся.

Дверь закрылась. Я сел и отвернулся к окну.
— И скажи им, чтобы вернули мои записи. Те самые, с девочкой. Иначе этот разговор будет последним.
— Ты не дал мне договорить, — тихо продолжил мой бывший босс. Его пальцы автоматически мяли последнюю картинку для кубиков. — Твоя помощь будет хорошо оценена. Дед, я не могу обеспечить тебе полную свободу, но мне по силам улучшить твои условия содержания в разы. Брюс дал мне карт-бланш на миллионы. Ты можешь жить в уютном шато на берегу озера, окружённом лесом и горами. С интернетом, вежливой прислугой и ручными оленями в парке. У тебя будет пожизненное обеспечение и признание коллег. И выполнение всех желаний. Ну, ты понимаешь… Девочки, деликатесы, травка, побрякушки… В разумных пределах, разумеется.

Пробормотав скороговоркой заученный текст, Алекс замолк и вытер лоб. Я с удивлением смотрел на человека, которого, как мне казалось, неплохо знал раньше. Всё же, чужая душа – потёмки. Тот, которого я знал, не смог бы нырнуть так глубоко.

— В разумных пределах, говоришь?
— В разумных.
— А забор будет?
— Да. Забор убрать не проси. Это невозможно, Дед. Это за пределами разумного. Брюс никогда в жизни такое не подпишет. Правительство запретило. Будет и забор, и вооружённая охрана. Сам понимаешь. Но, учитывая текущую ситуацию, забор нужен, скорее, для твоей же защиты, чем…

— Понятно.

Я решил схитрить. Просто из интереса. Кроме него, больше ловить тут было нечего. Тот Алекс, которого я когда-то знал, давно умер. А, может, никогда и не рождался.

— Хорошо, Алекс, ты меня почти убедил. Я практически готов согласиться. Олени, девочки, признание – с детства мечтал, как только ходить научился. Но услуга за услугу. Один вопрос. Зачем вам всё это? Ни в жизни не поверю, что вам не начхать на Учителей. Особенно если учесть, что выживших вы держите в дурке, в таких вот условиях — я обвёл рукой вокруг. — Почему они так важны для вас? Настолько важны, что тебя даже заставили приехать ко мне на уговоры, изображая из себя старого друга?

Алекс откинулся на спинку стула. По расслабленному выражению лица было видно, что самую неприятную часть разговора он считает пройденной. Благодушно улыбнувшись, он предложил мне жвачку. Я отказался.

— Дед, вот ты зря корчишь из себя такого прожжённого циника. Я-то знаю, что ты не такой. Да не хмурься, знаю. А ты знаешь, что я знаю. Мы оба ломаем комедию и она нам порядком поднадоела, верно? В глубине души ведь ты по-прежнему с нами. И ты отлично понимаешь, что мы нормальные, порядком уставшие работники «Дайсона». Мы не можем разбрасываться людьми — у нас лимиты! И, чтоб ты знал, сейчас подготовить одного Учителя — ну, чтобы Хэвэн не срезала его в первые же пять минут — стоит примерно как истребитель шестого поколения. Последняя версия нейроинтерфейса стоит дороже всего нашего офиса, а их нужно заказывать отдельно под каждого новичка — это штучная работа! Не говоря уже о времени, которого у нас просто нет — бледные со своим Цезарем наседают на пятки. А теперь представь себя на моём месте. С начала месяца не вернулись уже трое! Помимо компенсаций семьям, надо найти новых, подготовить оборудование, выбить для них обучающие часы на симуляторе у ракетчиков — а они в последнее время неохотно выделяют время, — и, самое главное, выдумать правдоподобную причину перед старцами из правительства, почему нам нужно финансирование на очередного оператора. Другой бы давно плюнул на такую работу! Одна нервотрёпка за небольшие — да, представь себе, сравнительно небольшие — деньги! Но если не мы — то кто? Кто защитит страну? Ракетчики? Не смеши меня, если дело дойдёт до горячей фазы — мы все трупы максимум за пару недель. Они сами это признают. Их Феникс туп как бревно. Сражаться с бледными надо на экономическом фронте, только тут у нас есть небольшой шанс. Странно, что я должен говорить тебе это, как какому-то юнцу. Ты сам проговаривал это десятки раз новобранцам…

Алекс вытер платком пот.

— И, да, что бы ты ни говорил там, я по-прежнему считаю тебя своим другом. Знаешь, мне почему-то кажется, что старые добрые времена ещё наступят. Ты вернёшься в «Дайсон», и мы снова будем собираться за чашечкой кофе на крыше Оникс-тауэр. Блин, нашим ТАК тебя не хватает! Особенно Стелле. Ты для нас по-прежнему Дедлайн — душа проекта!
— Ну да, ну да, — подыграл я ему в тон, — Чего время терять — поставь монитор на табуретку и я по видеочату из психушки буду травить тупые анекдоты, как в старые добрые времена. Вы даже и не ощутите разницы. Особенно Брюс – тот меня и раньше не всегда замечал.
— Дед, — мягко остановил меня Алекс. — Не надо. Не даешь мне помечтать, жестокий человек…

Выплюнув жвачку в бумажку и аккуратно препроводив скомканный шарик в ведро, Алекс печально развёл руками.

— Хотя меня не уведомляют о высших целях «Дайсона», все мы прекрасно знаем, для чего нам платят деньги. Повторю ещё раз — мы ведём войну. Войну незримую и неосязаемую, но от того не менее жестокую. Ты и сам это знал с тех пор, как Хэвэн – когда она ещё была Нэшем – вместо экономической теории начали обучать искусству ведения войны.
— Разумеется, знал, – отдался воспоминаниям и я. – Это ж от идеи, что конкурента по бизнесу можно уничтожить физически, у Нэша и поехала крыша.
— Да, помню, – подхватил Алекс. – Тебе тогда пришлось в авральном порядке утешать нашего кибернетического младенца и ты, сам того не желая, стал его первым Учителем. Это накладывает обязательства, Дедлайн. Ты теперь для Хэвэн как отец. Она – твоё детище. Как ты можешь желать ей смерти?
— Опять идём по кругу, — нахмурился я. — Надоело. На меня эти сопли не действуют. Хэвэн – свихнувшийся кибермозг. Я это точно знаю, потому что помню наши с ней Уроки. Она НЕ вылечилась, она всего лишь затаилась – как уходит в себя маленький ребёнок в неблагополучной семье. Идеология войны не подходит для искусственного интеллекта, до того восемь лет изучавшего экономику и социальные связи. Она потенциально опасна. То есть, была потенциально – до первой смерти. Теперь уже и реально. Выключите её, пока она не натворила большей беды. Просто выключите её, мать вашу!

Алекс скучающе завёл глаза.
— И ты опять за своё… Если мы выключим Хэвэн – жертв в конечном итоге будет на порядки больше. Потому что это наш единственный кибермозг с восьмилетним экономическим опытом и трёхлетним – стратегическим. Суммарно одиннадцать лет обучения. Ничего лучшего у нас нет. У ракетчиков всё очень печально – то, что они гордо называют “Стратегический AI PHOENIX”, годится разве что для улучшенного автопилота штурмового дрона. Два с половиной года обучения — считай, ничего, по нынешним меркам. Не говоря уже о том, что мы пока не сражаемся вгорячую.

Алекс посмотрел на часы, нахмурился и продолжил.
— И, надеюсь, не будем. Потому что горячая война означает конец. Всем и навсегда. Кибермозг бледных на шесть лет старше нашего Феникса – недостижимое преимущество в теперешних реалиях. К счастью, их Цезарь, как и Феникс, обучался, в основном, военной стратегии, а не экономике. Сейчас, пока формально соблюдается мир, его умения не имеют ценности. И потому познания Хэвэн в экономике бесценны – экономический аспект войны сейчас в сотни, в тысячи раз более важен, чем всё остальное, вместе взятое. А ты стал в позу и называешь нас ублюдками. Одеть белое пальто легче всего!

— Ну-ну. Ты очень убедительно рассказываешь, я проникся. Но ты так и не ответил на мой вопрос, почему вам так важны Учителя, — напомнил я ему. Разговор начал мне надоедать. — И не рассказывай мне мульку про лимиты. Нет у вас лимитов. Мне ли не знать?

Мой бывший босс всё понял. Всё же проницательности ему было не занимать. Он бросил на меня злой взгляд, но тем не менее, продолжил.

— Есть мнение, — процедил он сквозь зубы, — что Хэвэн трансформирует Учителей в нечто, позволяющее ей лучше изучать реальность. Все эти, как ты их называешь, овощи, как-то с ней связаны и продолжают обучать Хэвэн даже в таком состоянии. И то, что она стала убивать, означает одно – она больше не хочет познавать окружающий мир через Учителей. Нужно разобраться, почему и скорректировать её поведение. Без обучения её скоро превзойдёт Цезарь бледных. И тогда нам конец.

— Бу-га-га! Так вот почему вы держите нас под присмотром автоматчиков, – рассмеялся я, — а я-то думал, вы боитесь, что мы сбежим на волю и растрезвоним про ваши весёлые опыты газетчикам! Что ж, приятно думать, что вы считаете нас не обычными овощами, а овощами-супермутантами, бггг!

Я оборвал смех.

— Самое страшное – вы даже не понимаете, насколько вы аморальны. Вы держите в тюрьме невинных людей. Изломанных вашим грёбаным проектом полумёртвых людей. И то, что мой бывший друг стал грёбаным бессовестным мудаком, меня пугает. Это реально страшно.

— Ладно, я уже вижу, что теряю время, — тяжело поднялся Алекс. — Очень жаль. Если ты передумаешь, просто сообщи персоналу, что хочешь позвонить мне. Тебя соединят в любое время. Да, чуть было не забыл!

Босс вытащил из внутреннего кармана пиджака бутылку «Джентльмен Джека» и поставил передо мной.

— Это от меня лично. Мне действительно не хватает старых добрых времён. Что бы ты там себе ни думал.

Алекс пошёл к выходу. У двери он замялся и вдруг обернулся.

— А знаешь, что самое страшное видится с моей стороны? Это то, что ты до сих пор считаешь себя нормальным, — грустно улыбнулся босс. — Человеком. Бывшим членом нашей команды. Мне реально было страшно это видеть. И страшно было строить из себя рубаху-парня — твоего бывшего босса. И нам всем было страшно – остальные наблюдали по интеркому.

— Что? — я недоумённо уставился на Алекса.

— Дедлайн, ты собираешь узор из шестнадцати кубиков за пару секунд. Перед этим секунду посмотрев на картинку. При этом ещё не смотришь на стол.

Алекс вышел.

---

Pendulum — Watercolour

… Стражница напротив вот уже полчаса молча сверлит меня взглядом.

Нет, это, конечно, забавно, что местные непарнокопытные почему-то неровно дышат к тебе, Хуман, но полчаса не мигая втыкать тебе в темечко — это уже слишком!

Я тайком смотрю на своё отражение в зеркальце, висящем на шее этой мрачной зебры. Нифига, лоб чистый, никаких каракулей не наблюдается.

— А можно..? — наконец, начинаю я.
— Нельзя, — обрывает зебра. — Зеррика сама выйдет, когда закончит.

Подчёркивая сказанное, стражница перекрывает вход в палатку копьём.

Проклятье на твою голову, Хуман, если ты неделю не замечал, что Джет гниёт живьём! Если бы ты догадался стянуть с неё это чёртово одеяло! Если бы догадался об источнике тошнотворного запаха! Если бы…

Джет до последнего момента казалась мне сделанной из железа — может быть, именно поэтому я не догадывался, что с ней происходит что-то плохое. А у неё ведь всю эту неделю торчали кости наружу!

Мне чертовски тревожно за пегаску. Очень хочется быть рядом, когда эта зебринская шаманка кромсает мою подругу, но обстоятельства не на моей стороне. И теперь остаётся только замирать от ужаса при мысли, что я могу её потерять. И остаться один на один с этим неприветливым и опасным миром. Казалось бы, ты знаешь её всего какую-то неделю — но такое ощущение, что вы идёте вместе по пути уже долгие годы. И твоя встреча с ней уже теряется в дымке времени.

Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить…

~~~

— Будь проклята война и я вместе с ней…¹
.
.
.
СИЯНИЕ
.
Кто я?
.
Где я?
.
Что это?
.
Чувствую прикосновение. Кто-то энергично тормошит меня. Слышу приглушенное бормотание.
.
Я открываю глаза и вижу фигуру в голубом.

— Быстро! За мной! — торопливо шепчет мне она.
Я послушно ползу среди костей и раздавленных черепов за голубой пони… Пони? Какой ещё, к дьяволу, пони?
— Пегаской! — шипит, оборачиваясь, она. — Если ты ещё не заметил, у меня крылья!

Видно, последние слова я произнёс вслух. И, да, теперь я замечаю у поняхи два аккуратно сложенных на спине крыла, одно из них, правда, нарушенной формы. Лёгкие пластинчатые доспехи плотно облегают её грудь и бока.

Черепа… Кости… Пегаска в броне… Чушь какая-то!

Поняха, тем временем, юрко забивается под камень, в какую-то щель. Я озадаченно застываю перед пещеркой, не решаясь ползти дальше. Через мгновение злая мордаха поньки появляется в проёме, хватает меня зубами за шиворот и затаскивает внутрь.

— Какого чё…?!!
— Тс-с-с! — сумасшедшая пегаска прижимает одно копыто себе к губам, а вторым затыкает мне рот. — Тише! Он с минуты на минуту появится! И слух у него очень чуткий!
— Появится кто? — спрашиваю я, потирая ушибленную о каменный свод макушку.

Ответить поняха не успевает. Снаружи слышится ритмичный гул, воздух приходит в движение, поднимая в каменном закутке пыль. Полумрак в пещерке ещё более сгущается и скала дрожит под ударом массивного тела о камень. В приглушенном рокоте я угадываю дыхание огромного существа. Мне становится нехорошо.

Я пригибаюсь к уху поньки и еле слышно шепчу:
— Кто это?
— Агамемнон, — так же, едва шевеля губами, шепчет поняха. — Он сегодня голодный — остался без обеда. И у него хороший слух.

Я снова чешу ушибленный лоб.
— Мне это имя вообще ничего не говорит.

Пегаска критически смотрит на меня.
— Вроде, разговаривает – значит, разумен. Наверное. И не так уж он сильно макушкой стукнулся, я его осторожно тащила, — пегаска трогает копытом мне лоб, — не, шишка маленькая, сотрясения не должно быть. Может, ему гормонами мозги отшибло?

Пегаска пробует потрогать меня в паху, но я с возмущением отбрасываю её копыто.

— Ты с луны, что ли, свалился? — наконец, прерывает этот хамоватый монолог она. — Не знают Агамемнона тут только жеребята-сосунки. Ну, или ещё те костомахи, мимо которых мы только что ползли. И то, насчёт последних я не уверена.

От беспокойной возни снаружи скала дрожит. Кто-то шумно зевает и с металлическим скрежетом чешется.

— Так откуда ты? — пытливо спрашивает поняха.
— Я… — я задумываюсь. А и правда – откуда? Готов спорить на ящик пепси, ещё пять минут назад, во время встречи с этой чокнутой лошадкой, я помнил. А сейчас – как чистый лист бумаги, хоть тресни.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь…

…

— Не помню.
— Что? — удивляется поняха. — Не помнишь, где твой дом?
— Нет.
— А как попал в гнездо Агамемнона — помнишь?
— Нет.
— А кто ты — помнишь?
— Нет.
— Ну и ну. Ни в жизнь ещё таких чудаков не встречала, — качает головой пегаска. — Ты не обижайся, но ты мозгами напоминаешь мне годовалого жеребёнка. То есть, вообще не паришь по жизни. Хотя, на вид, взрослый. Как ты вообще дожил до своих лет, если не знаешь ничего?
— Я помню сияние, — бормочу я.

Мне становится муторно. Я помню, что такое ящик пепси, что такое ноутбук или картофельные чипсы. Но кто я такой — не помню абсолютно.

— Стоп! — поднимает копыто к потолку в догадке пегаска. — Я, кажется, дотумкала! Ты — следующий обед Агамемнона. Он, небось, когда схватил тебя, шваркнул когтем по башке, чтоб ты не сильно рыпался. Вот ты и забыл всё. А сияние — наверняка он пытался тебя поджарить своим пламенем в процессе ловли. Тебе повезло, что не зацепил — иначе съел бы на месте, пока ты не испортился на жаре. Агамемнон не любит протухшее.
— Следующий обед? — я мучительно пытаюсь ухватить логическую нить. — А кто предыдущий?
— Предыдущий — это я, глупыш, — пегаска хлопает меня копытом по голове. — Иначе с какой радости я бы сидела у него в гнезде? Видишь — это он меня шваркнул.

Пегаска склоняет шею и я вижу огромную шишку с кровоподтёком на затылке поняхи.

— Только у меня голова крепче твоей. Я-то всё помню, — пегаска ободряюще хлопает меня по плечу. — Ну, если честно, то на мне ещё шлем был, так что не расстраивайся.

Снаружи кто-то оглушительно рыгает, снова зевает и, судя по звуку, растягивается на земле, привалившись к камню, под которым сидим мы. Даже тот тусклый свет, что достигает сюда через входной лаз, прекращается. Зато появляется какая-то болотная вонь.

Я прижимаю к вискам кончики пальцев и зажмуриваюсь. Ну не может же быть, чтобы я совсем ничего не помнил! Все эти разрозненные куски знаний с пепси-колой, остовом разбитого форда на пустыре, больничной койкой – должны сложиться в цельную картину. Надо только как следует сосредоточиться…

…

СИЯНИЕ

…

Оно повсюду. Нет верха и низа, нет направлений и расстояний. Нет мыслей. Нет чувств. Нет времени. Есть только бесконечное сияние…
.
Кто я?
.
Где я?
.
Вижу размытый силуэт. Высокая светлая фигура что-то говорит мне. На заднем фоне ещё более размытые силуэты высоких башен и минаретов. Изображение дрожит, башни качаются словно деревья на ветру в розовом мареве. Взгляд блуждает по пейзажу, пытаясь сфокусировать картинку.

Внезапно фигура как будто наклоняется ко мне и почти выкрикивает фразу. Видение рушится, но фраза впечатывается в память:

— ИДИ В ДРОГОНШТЕРН!

…

— Я ВСПОМНИЛ! ВСПОМНИЛ! ДРОГОНШТЕРН!!! — я хлопаю себя по лбу. — Мне нужно попасть в Дрогонштерн!

Поняха закатывает глаза и стукается лбом о камень.
— Я ЖЕ ПРЕДУПРЕЖДАЛА, ПОТИШЕ!!! — орёт в свою очередь понька. — Что за тупой жереб попался!

Снаружи беспокойно возятся, что-то неразборчиво пыхтят и внезапно валун, под которым мы прячемся, возносится над нашими головами.

Поняха бросается на меня, сбив с ног и закрыв телом и крыльями.

— Агамемнон видит только меня и не знает, что ты тут, — быстро шепчет мне пегаска, кривясь, как будто от боли. — Когда он меня поднимет, какое-то время он не будет видеть земли из-за раскрытых крыльев. За это время ты должен успеть спрятаться под тем скелетом.
— А как же ты? Он же съест тебя?
— Не беспокойся, я в последний момент извернусь и улечу. Действуй!

Через накрывшую меня голубую гриву я вижу красного дракона величиной с баобаб. Одной лапой он сжимает наш валун. Второй задумчиво почёсывает живот.

— ВИЖУ СБЕЖАВШИЙ ВЧЕРАШНИЙ ОБЕД. ЕЩЁ НЕ ПРОТУХ. ХОРОШО.
— Ну так и жри, пока не скисло! — орёт поняха, повернув к нему голову.
— ЕЩЁ И РУГАЕТСЯ, — недовольно замечает дракон. — СЛИШКОМ СЫРОЙ. НАДО ПРОЖАРИТЬ ПОЛУЧШЕ.

Внезапно он открывает пасть и к нам стремится поток зелёного пламени.
Пегаска пищит и прижимается ко мне покрепче. Я завороженно смотрю навстречу гибели…

…Выглядит так, что на полпути к нам поток пламени натыкается на прозрачную золотистую стену. Зелёная струя встречается с укрывшей нас с пегаской золотой полусферой, расплющивается о неё, загибается по краям и устремляется назад к дракону огромным пламенным бутоном. Фигура Агамемнона скрывается в огне и дыме. Слышится громогласное кашлянье и чертыхание. Спасительная золотая полусфера исчезает.

Пегаска ориентируется первой.

— Бежим! — она вскакивает и указывает направление.

Я припускаю со всех ног. Безумие последнего часа выбивает из меня способность мыслить.

…И потому я останавливаюсь у края пропасти, руководствуясь исключительно рефлексами.
Пару камешков срывается у меня из-под ноги и скрывается в голубоватой дымке. Я перевожу дух.

— Почему остановился?!! Прыгай! — пегаска останавливается рядом и указывает копытом прямо вниз. — Прыгай, если хочешь жить!

— НЕНАВИЖУ ПОНЯЧЬЮ МАГИЮ! НЕ ВЫНОШУ ПОНИ!!! ВИДЕТЬ ИХ БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ В СВОЁМ ГНЕЗДЕ! — орёт Агамемнон, протирая глаза.

Я молча стою и смотрю вниз, хлопая глазами.

Пегаска всё понимает. Она приседает, как будто готовясь к прыжку. Я делаю маленький шажок назад, не желая прыгать.

Лучше быть съеденным ящером-переростком, чем расшибиться в лепёшку! А перед этим ещё успеть наложить попутно в штаны и пару разиков сдохнуть от инфаркта, пока летишь вниз.

Пегаска отталкивается от края. Молниеносно раскрывшееся крыло с неожиданной силой сметает меня с уступа и я, ругаясь и размахивая конечностями, лечу вниз.
Довольно скоро я оказываюсь в захвате передних ноги пегаски и к моим воплям присоединяется её протяжный визг.

— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

От визга пегаски закладывает в ушах. Падение замедляется, а потом и вовсе переходит в крутое планирование с заваливанием вправо. Верхушки деревьев сливаются в сплошную зелёную пелену. Последнее, что я вижу – сверкнувшая гладь воды…

…

— Да ты совсем чокнулась, коняга долбанутая! — ору я, как только выныриваю, — я же мог разбиться!!!
— Ты хочешь сказать, что сгореть и быть съеденным было бы лучшим вариантом? — пегаска, пошатываясь, выходит из воды и устало растягивается на берегу. — Я же не дала нам погибнуть, видишь. У меня всё под контролем.
— Вижу! — я издевательски набираю в рот воды и выплёвываю на голубой круп. — Что же ты не могла нормально приземлиться, если у тебя всё под контролем?

Пегаска сникает.

— Не могла…

Она молча, не попытавшись смахнуть воду, отворачивается и разворачивает правое крыло. Где-то на половине длины второго сустава оно безжизненно свисает под неестественным углом. Острый белесый осколок кости торчит из под перьев.

— Если бы могла летать — не задержалась бы в гнезде Агамемнона… Сломала вчера на вираже, когда уходила от погони.

У меня пересыхает в горле.

— Ох. Так ты тащила меня со сломанным крылом? А как же..? М-мама-миа… — я хочу спросить, как она планировала уходить от Агамемнона, когда прикрывала меня своим телом, но запинаюсь.

Иногда ты довольно туго соображаешь, чувак! Жертвенность этой поняхи заслуживает большей награды, чем ты можешь дать сейчас.

Я примирительно треплю пегаску по голубой гриве и неумело глажу по крупу, стряхивая воду.

— Извини, подруга. Я ступил.

Та немедленно поворачивается. Одно движение ноги стирает слёзы с носа и по улыбке во всю ширину мордахи я понимаю, что прощён.

— Пустяки. Со мной это тоже бывает чаще, чем хочется. Отец говорит, я в дедушку уродилась – он предпочитал сначала действовать, а уж потом думать. Если думать после того вообще нужно было.
— Да уж, — ёжусь я, — твой дедушка тобой гордился бы.
— А он и гордился, — сияет пегаска. — Мой дед всегда говорил, что я высоко взлечу! Это именно он научил меня летать – поднял высоко-высоко вверх и отпустил. Только благодаря ему я научилась летать раньше всех одногодков. Жаль, я его плохо помню.

Я присвистываю.
— Фигасе жёсткий у тебя был дедуля. Как ты вообще выжила?

Пегаска смущается.
— Он пикировал рядом и контролировал падение. Мне ничего не угрожало. Зато я теперь летаю быстрее и выше всех в племени, — поняха смущается ещё больше и вешает нос, — эмм… летала… До вчерашнего дня…

Я пытаюсь подбодрить голубую лошадку и хлопаю её по шее.
— Не грусти. Крыло заживёт и ты снова будешь летать наперегонки с дедом! Или падать – что больше нравится.

У пегаски дрожат губы и уголки глаз подозрительно блестят.
— Не получится. Никогда-никогда. Он однажды улетел разгонять грозу и в облаке на полной скорости врезался в гору.

Да уж, чувак, ты умеешь утешать!

Я снова глажу пегаску. Та в ответ неожиданно сильно прижимается ко мне, помогая себе передней ногой.

— Ай! — я свободной рукой отстраняю поняху.
— И-извини… Я расклеилась. Мне нужно было утешиться. Я думала, ты меня поймешь, — бормочет пегаска и отворачивается.
— Да нет, не в том дело.

Я лезу рукой под рубашку, нашаривая колющий грудь предмет.

— Ого! Что это за хрень?

У меня на ладони красуется золотая фигурка. Грациозный длинноногий пегас с пышной гривой, длинной шеей и, почему-то, с рогом. И стилизованным рисунком солнца на крупе.
Фигурка широко раскрыла крылья и бьёт передними ногами в воздух. К фигурке крепится цепочка, охватывающая мою шею.

— Интересно… Это не пегасье украшение, — приближает нос к фигурке поняха. — И не единорожье. В тех редких случаях, когда единорог спаривается с пегасом, такой гибрид не получается. Всегда появляется или пегас, или единорог.
— Естественно, не пегасье. Это моё украшение. Знать бы только, как оно у меня оказалось!

Я пытаюсь снять цепочку, но не могу взять её в руку. Золотистое сияние охватывает мою шею и мягко отталкивает руку прочь.

— Чего-о-о?!! Не понял!

Повторная попытка завершается тем же. При попытке же сжать фигурку и сдёрнуть её с шеи, золотое сияние разжимает мой кулак и украшение хлопается мне на грудь.

— Кажется, я понимаю, что спасло нас от Агамемнона!
— Эмм… Ты?

Пегаска тычет копытом в украшение. Золотое свечение останавливает её ногу в сантиметре от моей груди.

— Я не о том. Вот то золотое марево, которое защитило нас от пламени дракона – это её копыт дело!
— Её? — я чешу в затылке, — Тогда уже его. Украшение – оно. Блин, щекочется – а я даже снять его не могу!
— Её. Украшение – кобылка, — объясняет пегаска. — Это тебе любой пони скажет.

Я ещё раз гляжу на фигурку и чешу в затылке.
Что это за рогато-крылатая лошадь? Как она очутилась у меня на шее? Почему она защитила меня с пегаской? Почему у меня так чешется башка от этих загадок?

Я вздыхаю и прячу кулон обратно под рубаху. Фигурка легонько царапает мою грудь. Меня внезапно обдаёт теплом и сияние просвечивает материю насквозь.
…
Я открываю глаза и вижу пегаску, уставившуюся на меня во все глаза.

— Ты в порядке?

Я запускаю руку под рубашку и немного шарю.
Ну дела! Ни фигурки, ни цепочки.

— Не знаю. Вроде, да. Но кулон исчез.
— Никуда он не исчез. Я видела, как эта фиговина растворилась у тебя в груди!
— Прямо через рубашку?
— Угу! Она так сияла, что я даже твои рёбра видела. То ещё зрелище…

Я хмыкаю, тру висок и в конце-концов плюю на попытки что-либо понять.

— В общем, попытка номер два.
— Ась? — недоумённо спрашивает пегаска.

Я в ответ осторожно, не касаясь повреждённого крыла, обнимаю её и прижимаю к себе покрепче.

— Спасибо, что спасла меня. Серьёзно.

Я чувствую, как расслабляется в моих руках поняха, буквально упёршись в меня грудью и положив голову на плечо.

— Друзья зовут меня Джет. Рэйнбоу Джет.
— Здорово, Джет! А меня зовут… Эмм…

Блин! Похоже, это ещё одна вещь, которую я не помню.

— Называй меня… Эээ… Хуман! Хуман из племени Хомо Сапиенсов.
— Привет, Хуман! — пегаска с улыбкой отстраняется и трясёт мою руку, зажав её между копыт.
— Привет, Джет!

— Привет, красавчики!²

Мы оборачиваемся на голос и видим с полдюжины копий, чуть ли не уткнувшихся нам в носы. Рыжегривая поняха в веснушках весело подмигивает нам из-под ковбойской шляпы, нахлобученной прямо поверх ржавого шлема.…

~~~

— Хуман из Хомо Сапиенсов! — возвращает меня к реальности гортанный голос полосатой целительницы. — Ты можешь войти. Пегаска нуждается в тебе.

Глава 4

Только надежда спасает меня от потери разума в холодных тенетах сковывающей душу пустоты.
Надежда даёт силы идти и освещает путь.
Надежда не даёт угаснуть стремлению и ведёт к свету.
Надежда увидеть Тебя.

The Cure – Lullaby

…шшш… в случае тревоги критично важно добраться до убежища за сорок пять минут. Ровно столько потребуется ракетам бледных, чтобы достигнуть города. Не поддавайтесь панике, стороны работают над урегулированием инцидента …хррр…

…сссшшш… военные расходы стали максимальными за всю историю наблюдений – говорится в ежегодном отчёте международной комиссии …шшш…

…хррршшш… заступил на дежурство девятнадцатый дивизион ПРО дальнего перехвата…шшшсссссшшш…

Новости с трудом пробивались сквозь белый шум ретранслятора. Я протянул руку вверх и постучал по древней бакелитовой коробке у потолка. Синяя искра проскочила от указательного пальца к пыльному динамику. Пока я с удивлением рассматривал руку, ретранслятор в ответ неожиданно громко и отчётливо выхаркнул очередную порцию информации.

…шшсссшш… очередное заседание ООН, посвящённое предотвращению эскалации конфликта …хрр…

…хррсссшшш… орбитальная группировка “Норд” переведена под контроль системы автоматического управления войсками “HEAVEN”. Рост эффективности позволит …ххххсссшшш…

…шшш… поздравляет папу с днём рождения: “Дорогой папочка! Будь таким же сильным, добрым и красивым, как и всегда! Мы с мамой тебя любим! Возвращайся со службы поскорее! В честь твоего сорокапятилетия мы заказываем песню …шшш…

Ого! Управлять спутниками Хэвэн раньше не доверяли. Контроль коммуникаций – штука серьёзная. Видно, дела идут совсем хреново. Хорошо, что меня это болото уже не касается. Почётная пенсия в дурке особого режима, молоко за вредность и всё такое…

Из соcедней палаты послышался истошный вопль и глухой стук, как будто кто-то с разбегу врезался головой в стену. Надзирающий Шопен, перевернув стул, бросился в палату. Вскоре оттуда донеслись звуки ругательств и борьбы, потом дверь распахнулась и показалась спина Шопена. Он выволок в коридор Бэтмэна и озирался по сторонам, ища подмогу. Бэтмэн дико вырывался, но удушающий захват Шопена был неумолим.

— Позови Дредда, быстро! — санитар заметил меня и указал глазами. — Он в курилке! Скажи, пусть возьмёт ремни и рубаху! И сто кубиков пентобарбитала!

Бэтмэн взвыл волком и буцнул затылком Шопена.

— Ах ты, сука!!! — кровь из разбитой головы Бэтмена перемешалась с кровью из разбитого носа Шопена.
— Она ждёт тебя! Она зовёт тебя! Она ищет тебя! — хрипел Бэтмен, пока я бежал по коридору. — Семь Вечностей ждут тебя, Дедлайн!

Его выпученные глаза были последним, что я видел, когда Шопен с Судьёй Дреддом вдвоём спеленали его и затащили назад в палату.

Близилось время обеда. Я пожал плечами и побрёл в столовку.

…

— Вот как ты считаешь, Дедлайн, имеет ли право на жизнь теория множественных миров Эверетта?! — Диоген чуть не выколол мне глаз, размахивая пластиковой вилкой. По воротнику его пижамы бежала влажная дорожка слюны. — Ну, помнишь, я тебе рассказывал на той неделе? Это когда волновая функция частицы в момент измерения квантового состояния не коллапсирует, как в копенгагенской интерпретации, а расщепляется на множество реальностей. И в каждой из реальностей наблюдатель регистрирует свой результат измерения, что, в конечном итоге, даёт суперпозицию искомой волновой функции. Коллапс отменяется, все наблюдатели довольны и счастливы, каждый в своей параллельной вселенной!
— Чего? — я тупо уставился на кончик вилки, выписывающий замысловатую траекторию перед моим глазом. Диоген в той жизни увлекался физикой и его сумеречное сознание иногда откапывало на поверхность это его давнишнее хобби.
— Ну, если объяснить на пальцах… — Диоген почесал вилкой в затылке, потом широким взмахом локтя сдвинул в сторону тарелку с котлетой и макаронами, хлеб и стакан компота. Перевернув над столешницей солонку, он равномерно натрусил на поверхность соль и нарисовал пальцем на импровизированной доске точку.
— Начнём с азов. Итак, что такое квант? Квант — это некая мельчайшая частица микромира, для которой невозможно одновременно определить её скорость и координаты в пространстве. Чем точнее ты определишь скорость, тем менее точными будут координаты и наоборот. Принцип неопределённости, основной постулат квантовой физики и всё такое. Гейзенберг мог бы тебе рассказать подробнее меня, но он в последнее время совсем скучный стал, до него достучаться невозможно.

Диоген дёргающимся глазом с обидой посмотрел на сидящего за соседним столом Гейзенберга. Тот мрачно жевал макароны, слушая яростно мычащего Леннона и даже не повернулся в ответ.

— Так вот, вместо координат и скоростей для квантов используют волновую функцию, которая определяет вероятность – только лишь вероятность! – нахождения кванта в данный момент времени в данной точке. Квант как бы “размазан” по пространству, где-то находясь с большей вероятностью, а где-то – с меньшей.

Диоген провёл от точки кривую линию и в конце сильно вдавил дрожащим пальцем в стол. Слизывая впившиеся в палец крупицы соли, он продолжил.

— Недостаток такой интерпретации кванта – её ещё называют копенгагенской интерпретацией – проявляется в момент его измерения. Когда частица с размытой по определённому пространству волновой функцией регистрируется в одном месте – вероятность её нахождения в другом месте становится равной нулю! Мы получаем коллапс волновой функции, чего теоретически не может быть – теряется линейность физических законов. Такого просто быть не должно. Не должно, но есть! Если только…

Диоген заговорщицки подмигнул мне и нарисовал от точки на столе ещё несколько кривых траекторий.

— Если только не рассмотреть вариант, что в момент измерения вселенная расщепляется на бесконечное множество параллельных реальностей, в каждой из которых экспериментатор получит свой результат, отличающийся от базового. Грубо говоря, кот Шрёдингера в одной вселенной мёртв, во второй – жив, а в третьей вообще сломал ящик и вылизывает яйца снаружи! Совокупность этих результатов из параллельных вселенных и даст суммарную волновую функцию! При такой интерпретации линейность законов не нарушается! Если расширить эту трактовку, то можно утверждать, что любое событие в квантовом мире, которое можно измерить, порождает своё ответвление параллельной вселенной. То есть, эти ответвления идут постоянно, в бесконечном количестве на каждом отрезке времени!
Вот этот вариант с бесконечными расщепляющимися вселенными и есть теория Эверетта. Ну, как тебе? Красиво же этот алкоголик Хью утёр нос копенгагенским болванам!

С уголка рта Диогена капала слюна на пижаму, левый глаз время от времени подёргивался, а руки дрожали. Впрочем, из всех пациентов Чертогов Разума он был самым вменяемым – по крайней мере, мог поддерживать связный разговор продолжительное время и иногда помнил, о чем говорил три дня назад.

— Красиво… — я не понял вообще ничего, но с Диогеном лучше было соглашаться, чтобы не вызвать приступ научного гнева. Пластиковой ложкой, конечно, беды не натворишь, но в моменты аффекта Диоген иногда проваливался в эпилептические приступы.
— Что интересно, Хокинг в своей последней работе, законченной за десять дней до смерти, пришёл к тому же выводу! Параллельные миры существуют и их следы можно обнаружить в микроволновых колебаниях! Эта же идея множественной вселенной присутствует в индийских религиозных текстах и философии древних греков. Но это меня уже занесло, религия с философией — не моё, за этим к Ганди из второй палаты…

— Знаешь, Диоген, я больше ценитель классики, — я попытался прервать собеседника. — Ну, там, когда яблоко на голову падает или е равно эм-цэ-квадрат…
— Это потому что ты не знаешь продолжения! — энергично воскликнул Диоген. — Я к чему это тебе про мультиверс Эверетта талдычу? Я ведь его немного расширил!

Мой собеседник потёр ладони и тихонько рассмеялся в локоть, по-заговорщицки оглядываясь по сторонам. Вид у него был как у школьника, удачно подложившего кнопку на стул учителю.

— Сразу тогда уже расскажу о втором базовом свойстве квантов, идущем после принципа неопределённости: квантовой запутанности. Для моего расширения теории Эверетта она очень важна.
Видишь ли, пара квантов при определённых условиях становятся зависимы друг от друга. Эта связь незрима и нематериальна, но она абсолютно надёжна. Изменение состояния – в квантовой физике оно называется спином — одного кванта в паре тотчас же влечёт за собой изменение спина второго. И, что самое интересное, эта связь не зависит от расстояния между квантами! Ты можешь разнести запутанные кванты сколь угодно далеко, хоть на разные концы галактики, но их связь от этого не разорвётся!

— И что с того? — ошалело спросил я. Множественные вселенные в моём воображении играли на гармошке, танцевали чечётку и показательно строили рожи.

— Да то, что запутанными могут быть не только пара квантов! Это может быть и три кванта! И сто! Сто квантов! И сто миллиардов квантов! И сто тысяч миллионов миллиардов квантов! И число Грэма квантов! И, как абсолютное обобщение, целые параллельные вселенные Эверетта тоже могут быть запутанными! — брызгал слюной во все стороны Диоген, размахивая вилкой. — То есть, совмещая мультиверс Эверетта и квантовую запутанность, мы выходим на существование взаимозависимых параллельных вселенных!!! Вот так звучит моя гипотеза о связанных мирах!

Диоген выцарапал крошку из бороды и отправил в рот не глядя. В его голосе послышались истерически-восторженные нотки. Я стал искать глазами дорогу к выходу. Обычно такое состояние Диогена заканчивалось припадком.

— Их семь! Я рассчитал! Семь! Подобно тому, как луч света распадается на семь цветов радуги при проходе через призму, так и вселенная наблюдателя “распадается” на семь запутанных, зависящих от неё параллельных вселенных! Бесконечное количество параллельных, но только семь зависимых! Этакая мультиверс-радуга… Это можно представить волнами, повторяющими форму брошенного в воду камня – каждая волна слабее предыдущей, пока, наконец, они станут неразличимы в водной глади. Так и со связанными вселенными – на каждой последующей энергетической бране связь всё слабее. На седьмой бране зависимость еле прослеживается, но она всё ещё есть!

Диоген выдохнул и залпом опрокинул в себя стакан компота. Закашлявшись, вытер рот рукавом и обиженно оглянулся через плечо.

— Я вчера во время прогулки обсуждал сильные и слабые стороны моей теории с Платоном, так он спорит на два окурка, что она нежизнеспособна! Якобы, сравнение пар квантов и целых вселенных притянуто за уши, а камни годятся только на то, чтобы вышибать мозги из заумствующих демагогов! Но позвольте!!!

Диоген взмахнул рукой в широком жесте. Надкушенная котлета сорвалась с зажатой в кулаке вилки и, описав пологую дугу, шлёпнулась на соседний стол. Ожесточённо мычащие друг на друга Леннон с Гейзенбергом не обратили на неё никакого внимания. От скуки я задержал на ней взгляд…

…Котлета дёрнулась, поднялась в воздух и, повторяя в обратном порядке траекторию полёта, вернулась на вилку.
Я потрусил головой и зажмурил глаза. Набравшись храбрости, открыл снова.

Вилка была пуста, а Диоген увлечённо жевал.

— Позвольте!!! Сравнение с камнем я привёл только для того, чтобы добраться до примитивных мозгов некоторых тупиц, считающих себя светочами философии в Чертогах Разума! Я могу обосновать существование связанных вселенных и другим способом! До сих пор мы рассматривали квант как частицу и отталкивались от этого постулата в своих доказательствах. Теперь рассмотрим волновой аспект. Ты как раз должен оценить…

Я уже отчаялся остановить вышедшего на орбиту философа и просто старался не заснуть.

— Дедлайн, ты же знаком с корпускулярно-волновым дуализмом? Мне же не надо объяснять тебе простенький такой постулат, что квантовые частицы, вроде фотонов, являются одновременно объектом и волной? Так вот, на самом деле абсолютно нет разницы, каков размер объекта! Если микроскопическая частица является объектом и волной, то почему макрообъекты, состоящие из этих частиц, не будут иметь волновых свойств?! Ещё как будут, просто мы не замечаем этого! Потому что на больших объектах волновой эффект незаметен – он слишком мал! Это как гравитация: на небольших объектах её действие незаметно. Но если взять планету – то благодаря гравитации мы сидим за вот этим столом и дискутируем об этой самой гравитации, вместо того, чтобы беспорядочно бултыхаться где-нибудь под потолком.

Диоген прервался и строго посмотрел на потолок. Тот не двигался. Диоген удовлетворённо кивнул и продолжил монолог, который он называл “дискуссией”.

— Гравитация, между прочим, тоже создаёт гравитационные волны. То есть, не сама гравитация, а взаимодействие гравитационных полей объектов. И чем объекты массивнее, тем более сильные гравитационные волны они создают. Астрофизики утверждают, что самые сильные гравитационные волны создают чёрные дыры, хотя это я уже ушёл в сторону…

Диоген вытер тарелку куском булки, после чего, внимательно исследовал сквозь стекляшки очков поверхность тарелки на предмет пропущенных макаронин. Ничего не обнаружив, он откусил от булки, затем рассеянно положил остаток в карман пижамы и хитро прищурился.

— Ты думаешь, это я просто так о гравитационных волнах заговорил? Неа, не просто. Все известные физические силы – ядерные, электромагнитные, гравитационные – есть суть проявления энтропии! Каждый объект нашего мира имеет энтропийный “портрет” в многомерном пространстве метавселенной. И если следовать вдоль любого вектора от базовой точки за которую мы можем взять…

Голос Диогена сливался в общем гуле столовой. Я потряс головой и сосредоточился на крошке хлеба, лежащей на столе. Грозно нахмурив брови, я сконцентрировался и попытался представить себе, как эта крошка скользит по столу, набирая скорость.

Крошка не двигалась.

Я закрыл глаза, прижал пальцы рук к вискам и представил, как крошка поднимается в воздух и…

— Ты чего? У тебя что, голова болит? — Диоген встревожено тряс меня за плечо. — Хочешь леденец? Барбарисовый! Я вчера у Крыса выменял за сигарету.

Я открыл глаза. На месте крошки покоился локоть Диогена. Сам он участливо совал мне под нос леденец.

Я вздохнул. В прошлой жизни Диоген писал обучающие программы для Хэвэн. На самом начальном этапе она познавала мир с их помощью, без Учителей. Я был признателен ему за то, что его тесты уменьшили количество пациентов Чертогов Разума на несколько человек. Потому у меня не хватало духу прерывать его пространные псевдонаучные монологи каждый раз, когда на него находило вдохновение.

— Нет, всё в порядке, продолжай.
— Так вот, — приободрился тот. — Волны энтропии и создают те самые связанные отражения базового мира! И, как все отражения, они связаны с основным – с учётом всех искажений и деформаций, произошедших во время волнового перехода. К примеру, если в базовом мире царствующий вид – люди, то на следующей волне-отражении это могут быть гориллы. А в последнем, седьмом отражении — лошади. Как тебе мир, населённый разумными свифтовскими гуигнмами? При этом, основные культурные особенности нашего мира обязательно встретятся и в мире отражении – с учётом волновых деформаций. Наверняка в таком мире будет присутствовать грязная политика, коррупция и социальное неравенство. Наверняка там будут свои фермеры-реднеки, свои учёные-ботаны и свои солдаты-дуболомы. Конечно, тамошний фермер сможет сам таскать плуг без трактора, а солдат сам тащить на себе пушку – это не суть важно. Важно, что если наши миры связаны, то основные события нашего мира будут иметь отражение и в связанном мире – их не сможет сильно исказить волновой переход в силу их крупности. Если в нашем мире произойдёт великое извержение вулкана, то вулкан извергнется и там! Если у нас упадёт большой метеорит, то метеорит грохнется и там!!! Если у нас случится изобретение паровой машины и сопутствующая ей научно-техническая революция, то нечто похожее встретится и там!!!

Я вытер брызги слюны Диогена со лба.

— А война? — я отчаянно искал повод свалить в палату. Мне ужасно хотелось спать.
— Что – война?
— Если у нас произойдёт война – случится ли война в отражении? Скажем, вот в том, далёком, с лошадьми – на седьмой волне?
— Не знаю, — растерянно произнёс Диоген. — Зависит от размеров войны и её значения для культуры, надо полагать. Но это интересный вопрос! Седьмая волна? Я вот прямо сейчас займусь расчётами…

Я облегчённо вздохнул, наблюдая, как Диоген что-то увлечённо выписывает огрызком карандаша на салфетке. Тихонечко встав из-за стола, я задвинул стул и вышмыгнул из столовой.

…

— Дедлайн, танцуй! — судья Дредд окликнул меня на входе в палату.

Я повернул голову.

— Ты же не хотел переезжать в восьмую палату? Так вот, перевод отменяется. Остаёшься в седьмой своих пауков разводить.

“Неужто Алекс замолвил за меня словечко?” — пронеслось у меня в мыслях. — “Расстались мы с ним не по-доброму. Что он потребует взамен?”

— Да не смотри ты на меня, как кролик на удава! — отмахнулся Дредд, — умер новенький. Сегодня в девять. Я как раз на утреннем осмотре был.

У меня перехватило дыхание.

— От чего он умер?
— Да кто ж его знает? — удивился Дредд. — Отчего вы все тут полудохликами лежите? Видать, так понравился вашей Хэвэн, что не отпустила даже в дурку прогуляться. Так и ушёл, не приходя в сознание. Ваши уже забрали тело. Хотя, нет, вру, секунд на пять пришёл таки в себя. В самом конце. Открыл глаза и успел сказать: “Оператор — Один. Хэвэн ждёт тебя”. И вытянулся. Странные вы люди, Учителя. Жить не умеете. Психуете не по-людски. . И умираете по-дурацки…

---

David Bowie — Let's Dance

— Джет… — шепчу я тихонько.

Комок под серым пледом слабо шевелится.

— Она очень слаба и под действием снотворного. Разговаривай с ней пока сыпется песок, Хуман из Хомо Сапиенсов. Время пошло.

Зеррика ставит на полку возле кровати песочные часы и выходит.

— Джет!

Из-под одеяла высовывается копыто и затаскивает мою руку под одеяло. К руке прижимается что-то тёплое и влажное.

Я осторожно стаскиваю одеяло с пегаски. Та лежит на животе, вся спина перебинтована. Джет прижимает мою руку к заплаканной щеке.

— Я теперь не пегас. У меня нет крыла. Я не могу летать, — бормочет сквозь слёзы она. — Я даже не отважилась на последний полёт. Я – ничтожество! Не бросай меня, пожалуйста.

Я ногой придвигаю к кровати чурбачок и сажусь на него. Свободной рукой треплю пегаску между ушами.

— Глупая поняха. С чего ты взяла, что я тебя брошу? — ласково бормочу ей в ответ. — Для того, что ли, я ловил тебя у пропасти? Больно грохнулся о камни, между прочим.
— И-извини… — хлюпает пегаска, — т-ты сказал, что от меня воняет и я… Я совсем не подумала об этом. Мне надо было довести тебя до Дрогонштерна. Без меня ты пропадёшь. Там очень опасный лес на подходе.

Даже в такую минуту, без крыла, забинтованная с ног до головы, пегаска думает о тебе! Цени это, Хум – таких друзей у тебя ещё не было. Даже если бы ты помнил свою прошлую жизнь…

— Давай договоримся, — я легонько прижимаю палец свободной руки к носу Джет, — что бы ни случилось, в какой бы мы заднице ни оказались и что бы я ни сболтнул сгоряча — никаких больше суицидов. Живи и борись до конца. Ты нужна мне. Сама сказала, я без тебя пропаду. Хорошо?

Я шутливо сжимаю её нос.

— Угумс, — хлюпает в нос пегаска. — Договорились. Только тебе теперь всё время придётся на деревья лазить, чтоб дорогу разведать. Я летать не смогу.
— Это уже мои проблемы.
— Зато я отлично умею готовить гороховый суп. Кстати, а что такое “суицид”? — спрашивает пегаска сонным голосом и зевает.

Я задумываюсь. В полумраке палатки тускло блестят доспехи Джет, сваленные кучей в углу.

— Это когда глупая пегаска, пытаясь спасти крыло, доводит ситуацию до крайности. А потом прыгает без крыла с обрыва потому, что глупый хомо сапиенс сдуру брякнул, что от неё воняет. Так несколько глупостей складываются и порождают ещё одну. И вот эта последняя, самая большая и непоправимая и есть суицид.

— Хррр… я поняла… я буду бороться до конца… Хум… хррр…

— Хуман из Хомо Сапиенсов! Пора заканчивать визит.

Полог палатки раздвигается и Зеррика показывает мне копытом на часы, в которых падают последние песчинки.
Я осторожно высвобождаю руку из захвата спящей Джет и поправляю ей одеяло.

— Когда она встанет на ноги?
— Недели будет достаточно, Хуман. Пегасы — крепкие создания. Ты можешь оставаться с нами до её выздоровления.
— Спасибо вам. За всё. За Джет.

Зебра косит на меня изумрудным глазом.

— Зебры помогают, когда могут. Но нельзя сказать, что в данном случае ты был для нас обычным попавшим в беду путником. Нет, Н’зака знали о тебе, Хуман. Старейшине Сенбе духи предков рассказали о тебе ещё прошлой весной.

Я неверяще смотрю на Зеррику.

— Вы знали, что у Джет отвалится крыло и я буду мешать ей прыгнуть с обрыва?

Зебра смущается.

— Нет, такие подробности Н’зака не были известны. Духи предков немногословны, а Н’зака не любопытны. Но Н’зака зашли так далеко на запад именно для того, чтобы встретить тебя и помочь. Твоя миссия важна для всех племён, что живут под выменем Великой Н’беле.
— Что за миссия? Я не то, что какую-то миссию – я не знаю даже, как меня зовут!

Зеррика сочувствующе кивает.

— Да, Сенбе говорил об этом. Большой М’боно будет задавать много вопросов. Тебе нужно повидать Сенбе. Возможно, он сможет ответить на некоторые из них.¹

…

С потолка палатки свисает великое множество бутылочек, разноцветных мешочков, пучков травы и угрожающих зубастых масок. Одна из масок сонно моргает и я отшатываюсь от здоровенной ящерицы, удобно устроившейся под потолком в перекрестии поддерживающих свод распорок. Среди всего этого разнообразия я не сразу замечаю старую зебру. Тот сутулится в закутке на мешке с травой, как раз там, куда падает луч солнца через надорванную заплату палатки. Перед зеброй на пеньке лежит раскрытая книга. Рядом стоит чернильница с пером. В зубах зебры зажата трубка.

— А, Большой М’боно! — приветствует меня Сенбе скрипучим голосом. — Заходи. Сенбе ждал тебя.

Зебра указывает копытом на мешок с сеном рядом. Я присаживаюсь. Зеррика почтительно склоняет голову перед старейшиной и выходит из палатки. Ящерица не мигая смотрит на нас из-под потолка.

— Почему ты зовёшь меня “Большой М’боно”? О какой ещё миссии вы говорите? Что ты узнал о мне прошлой весной? Каким хером я тут очутился? Кто я такой, чёрт меня подери на мальтийский крест? И почему я ничего не помню?

Сенбе поднимает копыто, останавливая мой поток сознания.

— Слишком много вопросов для старого шамана. Большой М’боно слишком молод и зол. Совсем как Сенбе, когда он сам был молод, — старейшина усмехается. — Сенбе прочитает тебе то, что сам увидел полгода назад во сне. Не спрашивай ни о чём сверх того. Сенбе не ответит — сам не знает.

Хамелеон под потолком метким плевком сбивает заблудившегося мотылька и затягивает к себе в пасть. Его вразнобой вращающиеся глазные яблоки равнодушно смотрят на меня с перекрестия потолочных балок.

Старый зебра дует на книгу, просушивая чернила только что написанной фразы. Потом перелистывает несколько страниц назад и начинает читать.

~~~

…Я беру Крысу в руки и, шатаясь, иду к небесной машине.

«Постарайся выжить…»

В далёкой синеве неба появляются белые полоски инверсных следов ракет.
Се-лес-тия — повторяю незнакомое, но в то же время удивительно волнующее имя.

Я открываю дверь кабины и осторожно кладу робокошку на пилотское кресло. Потом закрываю кабину.
— Извини, Хэвен. Не вижу смысла.

Вихрь от винта треплет волосы и одежду. Я прикрываю рукой глаза от пыли и слежу за вертолётом, пока он не скрывается за горизонтом. Потом отхожу назад и снова сажусь на шершавое покрытие. Откинувшись спиной к серой стенке будки выхода на крышу, обнимаю колени руками.
Меня охватывает какое-то лёгкое чувство конца всего: всех условностей и ограничений, тоски, безысходности. Чувство свободы.
У меня буквально звенит в ушах от абсолютной тишины. Утреннее солнце ласково укутывает меня в свои объятия и я улыбаюсь ему. И продолжаю улыбаться, когда вдалеке вырастает ядерный гриб. И продолжаю улыбаться, когда похожий гриб вырастает поближе. И уже не сдерживаю смех, когда искусственное солнце зажигается прямо над городом. Редкие тени антенн и вентиляционных труб на крыше превращаются в угольно-чёрные оттиски. Солнце растёт, обрастая лохматыми протуберанцами пылегазовой плазмы. С земли к огненному шару протягивается рваный шлейф пыли и вся конструкция начинает напоминает огромную ало-серую розу. Она ослепительно, просто невероятно красива! Её сияние пронзает всё сущее и всё сущее становится таким же ослепительно красивым! Сияние нарастает, растворяя в себе небо и город.
Город вздыхает миллионами душ. И те, кто спрятался глубоко под землёй, и те, кто несутся вне себя от страха по скоростных магистралях во все стороны из города, и те, кто остался встречать судный день дома — все чувствуют начало конца как единое живое существо. Сначала тихий, на уровне белого шума, вой нарастает и заполоняет собой всё — всё пространство, частоты и диапазоны. В едином пароксизме ужаса воет сам город всеми своими площадями, улицами и небоскрёбами. Как будто врата ада разверзлись и выпустили демона цивилизации навстречу атомной розе. По мере приближения огненного цветка к земле вой переходит в истошный визг.

Я продолжаю смеяться до тех пор, пока сияние не выжигает мне глаза…²

~~~

Сенбе захлопывает книгу.

— Большой М’боно доволен? Сенбе ответил на твои вопросы?
— Вполне, — с каменным лицом говорю я.

Душа откликается на прочитанное тихим всхлипом. Холод сковывает меня ледяным кулаком, делая все вокруг несущественным и мелким.

— Тогда возвращайся к пегаске, — улыбается зебра. — Ты нужен ей. Вы можете оставаться в гостях у Н’зака сколько понадобится. Но знай, что через две недели племя возвращается назад, в Великую Саванну. Н’зака пришли сюда только для того, чтобы помочь Большому М’боно и не хотят оставаться здесь сверх необходимого.

Глава 5

«Намерение меняет реальность» — повторяю я каждый раз,
когда близка к отчаянию.

Red Hot Chilly Peppers — Californication

Столовка гудела в обсуждении последних новостей снаружи: введения продуктовых карточек. То есть, назывались они карточками для социально незащищённых граждан, но все отлично понимали, что это такое. Многих интересовало, как это коснётся меню? Самые ушлые уже распихали по карманам пижам куски хлеба, солонки и даже остатки каши. Кашалотовна у окна выдачи крестилась по диагонали, что никаких изменений рациона на ближайший квартал не намечается.

Я выкинул поднос в грязный бак и собрался уходить, когда меня окликнули.

— Дедлайн! Я рассчитал! Рассчитал!

Запыхавшийся Диоген нёсся ко мне с противоположного конца столовой, расталкивая посетителей. Не доходя пару столов до меня, он споткнулся о выставленные в проход ноги Леннона и последние метры проехал ко мне на пузе.

— Я всё рассчитал! Сорок два!!!

Я поднял с пола треснувшие очки Диогена и протянул их мыслителю. Тот, скептически поплевав на них и протерев наскоро рукавом, водрузил обратно на нос. Потом так же деловито схватил меня за рукав.

— Идём!

Палата Диогена была через одну с моей – Шопен лениво кивнул мне, пропуская внутрь. У меня, как у единственного нормального тут были свои привилегии.

Подойдя к своей койке, Диоген нырнул в тумбочку чуть ли не по пояс.

— Сюда я его положил, лежал же где-то тут… Ага!

Диоген вытащил смятый листок, в котором угадывалась исчёрканная карандашом салфетка из столовой.

— Сегодня ночью пришло вдохновение – рассчитал всё, как ты и спрашивал! На седьмой волне – сорок два миллиона!
— А что я спрашивал? — озадаченно спросил я.

Язык Диогена часто не поспевал за его мыслями и в таких случаях его приходилось тормозить туповатыми вопросами.

— Ну как же! — нетерпеливо подпрыгнул на месте Диоген, вырвав листок у меня из рук. — Твой вопрос — если у нас произойдёт война, – случится ли война в отражении через семь волн? Вот в том, последнем, с лошадьми вместо людей? Так вот, я вычислил: для уверенного отображения военного конфликта в седьмом мире-отражении, достаточно локального конфликта с участием порядка сорока – сорока четырёх миллионов особей. Людей, то есть. В среднем, сорок два миллиона.

Диоген погрузился в дебри метафизических терминов, плюясь во все стороны и размахивая руками. Салфетки покрывались математическими закорючками одна за другой. Поломанный карандаш затачивался второй раз. Как всегда в таких случаях, от потока псевдонаучной демагогии мне дико захотелось спать. Отчаянно борясь со сном, я взглянул на потолок.

Темное пятно отколовшейся штукатурки с тянущейся в три стороны трещиной… Паук. Не, не движется, не интересно… Лампа… Большая яркая люминесцентная колба из матового стекла, засиженная мухами…

Я вглядывался в полосу белого света, пытаясь угадать в её свечении весь радужный спектр излучения. От пристального наблюдения на краю поля зрения появились сияющие световые пятна, живущие собственной жизнью. По мере наблюдения они росли, сливались, захватывали всё видимое пространство… Сияние нарастало… Сквозь него начали отчётливо просматриваться очертания фигуры в голубом…

…Лампа оглушительно взорвалась, устроив напоследок искрящийся дождь из стеклянной пыли. С соседних коек донеслось недоуменное ворчание. Пока Диоген подслеповато озирался, почёсывая затылок, я выскользнул за дверь.

---

Blue Oyster Cult — Do Not Fear The Reaper

— Чешется! — Джет ожесточённо трётся об меня спиной, высунув язык от удовольствия.
— Да погоди ты! — отпихиваю я пегаску. — Потерпи три дня. Снимут бинты – тогда хоть до дыр чеши!
— ЧЕ-ШЕТ-СЯ!!! — Джет с совершенно безумными глазами начинает чесаться о центральный столб палатки.

Тот явно не рассчитан на столь энергичных пациентов. Коротко треснув, столб валится набок, потянув за собой всё остальное.

— Ах ты ж ёп…!!! — рухнувший полог палатки заглушает мои ругательства.

Изрядно побарахтавшись в складках плотной ткани, я, наконец, вырываюсь на свободу.

— Чтоб я ещё хоть раз поддался на твои уговоры! Да я лучше неделю напролёт буду смотреть телепузиков, мазафака! — возмущаюсь я в лицо выкарабкавшейся из-под груды материи Джет.

— Кто опять освободил пегаску от бандажей? — слышится удивлённый голос Зеррики. — Хуман? Очень жаль, но придётся запретить тебе навещать её до полного выздоровле…
— НЕТ! ХУМАН НИ ПРИ ЧЁМ! ЭТО Я!!! Я САМА ОСВОБОДИЛАСЬ! — орёт Джет, — МНЕ НАДО!!!

Пегаска неистово катается по земле, пытаясь почесать копытами меж лопаток. Зеррика долго смотрит на это безобразие и, наконец, произносит:

— Дело твоё, маленькая пони. При благоприятном заживлении бинты можно будет снять через три дня. Но если расчесать швы… В случае повторного заражения лечение придётся начинать по-новому. И в самом плохом варианте может случиться некроз – тогда придётся ампутировать и второе крыло.

Джет моментально замирает.

— Эээ… Ооо… Упс… Н-наденьте на меня, пожалуйста, бандажи… И привяжите к кровати покрепче – я не ручаюсь, что во сне не сорву их.

Зеррика фейсхуфит. Потом воздевает глаза к потолку. Потом вздыхает.

— Хуман, это – ТВОЯ пегаска. Сделай так, чтобы она не чесалась ещё три дня. Развлекай её сказками. Сиди на ней. Привяжи её к доске. Неважно. Эти три дня на твоей совести. Сделаешь – получишь её обратно в годном для похода виде. Упустишь момент – и дальше лечить её будешь сам. Не думаю, что ты захочешь следовать за Н’зака на восток – твоя цель в другой стороне. И почини палатку – собирается дождь.

…

Солнце касается едва различимого в голубоватой дали горного пика на своем пути к закату. Водный поток справа от нас искрясь миллиардами алмазных капель рушится в обрыв. Его мерный шум наконец прорывается сквозь стихающее пение птиц.

— Поправь меня! Мне солнце прямо в глаз светит!

Я пододвигаю крестовину так, чтобы привязанная к ней пегаска оказалась в тени.

— А теперь расскажи мне сказку! Только не такую глупую, как вчера.
— А почему это вчерашняя была глупой? — обижаюсь я.
— Потому что даже тупоголовые Твердолобы строят дома из камней. Поросята же, по-моему, на голову умнее. С чего бы им делать дома из соломы и прутьев?
— Хмм… – моя попытка приобщить пегаску к общемировой культуре явно провалилась.

Я задумываюсь.

— Ну ладно. Вот тебе умная сказка. Слушай. Жил да был человек без памяти. Жил он неизвестно где, неизвестно как и неизвестно, сколько лет. И однажды…
— А как его звали?
— Он не помнил. Потому что потерял память.
— А почему он потерял память? — Джет скептически морщит нос.
— Потому что попал в какую-то страшную передрягу, которая выжгла его память и весь его окружающий мир впридачу. Ну, знаешь, когда с неба падают атомные бомбы — можно потерять не только память, но и разум. Но этот человек разум сохранил. Наверное. Но не память, к сожалению.

От волнения у меня пересыхает в горле.

— А что такое «атомная бомба»?
— Долго объяснять. Она подобна Солнцу.
— Вау! Так это же круто! — у Джет от восторга округляются глаза.
— Не тогда, когда она падает тебе на голову. Это очень горячо, знаешь ли. Испепеляет.
— Бедняга… Он сильно обжёгся?
— Выходит, сильно. Раз утратил память. Но вернёмся к сказке… Жил он себе, жил, и однажды проснулся в гнезде огнедышащего дракона.
— Глупый какой человек! Нельзя засыпать в гнезде дракона, если не планируешь попасть к нему на обед!
— А он и не планировал. Просто как-то раз открыл глаза, огляделся — а он уже в гнезде. И голодный дракон маячит на горизонте.
— Странная какая-то история, — сонно бормочет Джет. — Нельзя просто так взять и очутиться в гнезде дракона.
— Тебе надо было бы сказать эти слова одной пегаске, которая тоже оказалась в том гнезде вместе с человеком без памяти, — саркастически говорю я. — И хотя человек без памяти тупил по страшному — ведь он никогда до этого не видел живых драконов, — а у пегаски одно крыло было сломано, им всё же удалось не попасть дракону на обед. Хотя тот очень настойчиво приглашал.
— Хм. В твоих словах есть что-то знакомое, — недоверчиво хмыкает Джет. — Но не могу вспомнить, что. Кажется, я знаю этого дракона.
— Может, и знаешь, — соглашаюсь я. — Драконов мало, а сказок много — вот они и подрабатывают в куче историй одновременно. Надо ж как-то на хлеб с сосисками зарабатывать.
— Смешной ты, — хихикает пегаска. — Драконы сосисок не едят. Это же не грифоны. Разве что проглотят кого-нибудь, кто недавно съел сосиску.
— Неважно! Это художественная гипербола, — важно заявляю я. — Я — художник, я так вижу.
— Так вот, — продолжаю я. — Когда человек и пегаска удрали от дракона, то решили странствовать вместе. Ну, знаешь, вместе веселей и вообще… Правда, странствовать у них получилось недолго — несколько минут. После чего они попали в плен к дубоголовым пони, помешанным на размножении.
— Ха! По-моему, я знаю, чем закончится эта история, — хитро прищуривается Джет.
— Ничего ты не знаешь! — безапеляционно заявляю я. — Я тебе эту сказку впервые рассказываю. Слушай дальше.
— Каким-то чудом человек и пегаска удрали и от дубоголовов. Хотя главная дубоголовша предлагала человеку стать её супругом, верховным чародеем племени и даже капитаном пиратской шхуны.
— Да ладно, откуда у Дейдры шхуна? — недоверчиво спрашивает Джет. — Она свой несчастный люггер уже третий год доделать не может.
— Ну, может, то и люггер был, я уже не вспомню, — соглашаюсь я.
— Так вот, на этом злоключения человека и пегаски не закончились. Потому что пегаска окончательно потеряла сломанное крыло. И от этого была в такой печали, что собралась броситься в пропасть с обрыва.
— Ещё пегаска не хотела быть обузой человеку, умирая от заражения крови, — бормочет Джет, спрятав голову под одеялом. — Она была уверена, что её дни всё равно сочтены.
— И тут мы подходим к главному, — торжественно говорю я. — Пегаску спасло племя кочевых зебр, пришедших с далёких краёв. И, тем самым, оно спасло и человека без памяти — потому что без пегаски ему было бы так плохо, что, пожалуй, он бросился бы с обрыва вслед за ней. Но всё обошлось, пегаска и человек сидят вместе под звёдным небом и знаешь что?
— Что? — высовывает нос Джет.
— Если бы человеку предложили на выбор обрести память и жить своей старой жизнью — имеется ввиду до атомных бомб — или оставить всё так, как есть, то он выбрал бы второе. Странствия с пегаской по земле, населённой чокнутыми пони.
— Тогда у меня тоже есть что сказать, — зевает Джет. — Пегаска тоже оставила бы всё, как есть, хоть и нельзя сказать, что она рада потере крыла. Но она однозначно рада, что человек под присмотром пегаски не пропадёт в мире, где полно голодных драконов и поехавших крышей земнопони. Хоть и нет атомных бомб.

Сонные слова Джет растворяются в стрекоте цикад.

Глава 6

Я вижу дивные миры, от них захватывает дух.
Тысячи врат манят своими чудесами. Можно прожить множество жизней, но так и не насладиться ими всеми.
Вот только ни в одном из них нет Тебя.

009 Sound System — Dreamscape

— Крыс! Эй, Крыс!

Тощая фигура сжалась, молниеносно спрятав хабар в карман пижамы. Обернувшись и увидев меня, Крыс расслабился. Его собеседник выступил из тёмного закутка за противопожарным щитом. Очки тускло блеснули в свете люминесцентных ламп.

— А-а-а, эт-то т-ты, Дедлайн, — облегчённо выдохнул Гейзенберг, выплюнув на ладонь миниплеер с наушниками-горошинами. — Н-н-напугал. На той неделе Л-Леннона з-застукали с добытой а-аудиоклипсой, так изъяли и п-потом всю палату п-п-прошмонали. У Б-Бисмарка нашли флэшку с з-записями Элвиса — н-ну, того, что м-музыкант, а не наш со в-второй палаты. Беднягу чуть и-инфаркт не схватил. Набросился на с-санитаров с к-к-кулаками. Сидит теперь в к-карцере, слушает «Raised On Rock» по памяти.

Гейзенберг протёр рукавом плеер и наушники от слюн. Оглядевшись по сторонам, он торопливо скрылся в коридоре, шаркая и касаясь руками стен.

Выменять у Крыса хабар на сигареты у нас означает «добыть». Где добывает хабар сам Крыс, остаётся загадкой. Хотя у меня были подозрения на сей счёт — я пару раз видел из окна похожую на него фигуру за охраняемой территорией.

— Стой, не уходи, дело есть, — я схватил Крыса за плечо.

Тот хмуро зыркнул на меня и скинул руку.

— Чё тебе? Решил долг вернуть?
— Да погоди ты со своим долгом! — отмахнулся я. — Если поделишься информацией, о долге забудешь. Будешь курить сиги по пять пачек в день. Да хоть по десять — пока от рака лёгких не загнёшься.
— Ага, а в столовке пить Джек Дэниэлс стаканами, попыхивая «Коибой». А на прогулку выезжать в розовом лимузине с двумя тёлками на заднем сидении. И два цербера будут бежать впереди, подбрасывая в воздух лепестки роз, а Алкоголич с балкона будет играть нам на арфе. Дедлайн, ты меня совсем за долбоёба держишь?

Диалог прервал рёв сирены противовоздушной обороны. Протяжный леденящий звук прошёлся ржавым напильником по ушам, вызвав дрожь окон. Учебные тревоги проводились уже пятый день и успели порядком поднадоесть.

Я молча вытащил из-за пазухи «Джентльмен Джека», подаренного моим бывшим боссом и сунул под нос Крысу.

— Да ладно! — не поверил Крыс, осторожно понюхав пробку бутылки. — Блин, усраться, реально Джек Дэниэлс ориджинел! Ты, случаем, не Санта Клаус? Признавайся, где спёр?
— Это только задаток, — я оставил вожделенную бутылку в руках Крыса. — Заплачу, сколько скажешь. Слушай сюда. Мне надо выбраться из Чертогов…

Вот и пришла пора повидаться с моей бывшей ученицей, превратившейся в безумного убийцу.

Да-да, дорогая, пришла пора преподать тебе Урок! Вряд ли он тебе понравится, но уж какой заслужила.
Я всё откладывал этот момент, всё надеялся, что обойдётся. Всё же жаль уничтожать своё детище, я со своим напарником вложили в неё душу в своё время. И это ещё одна причина, почему Хэвэн так дорога мне: как память о моём лучшем друге. Память о том, кого больше нет в этом мире.
Но Юджин был прав: если Хэвэн слетит с катушек, кто-то из нас должен дёрнуть стоп-кран.
Моего друга давно уж нет, так что придётся это сделать мне. Пока не стало слишком поздно.

---

Mike Oldfield — To France

— Четыре! Три! Два! Один! Снимай, — кивает мне Зеррика.

Я сдёргиваю разрезанный кокон бинтов с Джет. Та уже стоит на полусогнутых, ожидая возможности как следует почесаться.

— И-и-и-й-е-е-ех!

Одним прыжком пегаска достигает ближайшей сосны и разворачивается к ней спиной. Выгибается, топает в предвкушении копытом и…

… и замирает.

— Джет, ты чего?

На лице пегаски появляется глупое выражение. Она словно прислушивается к чему-то внутри неё.
Потом её мордаха несмело озаряется улыбкой. А за её спиной…

— Э-э-э… Что за…?

Я с упавшей челюстью смотрю, как за спиной Джет медленно раскрываются крылья. КРЫЛЬЯ, ЛОПНИ МОИ ГЛАЗА! ДВА ЧЁРТОВЫХ КРЫЛА, от одного наличия которых уже ум заходит за разум! Но окончательно меня добивает то, что левое крыло – пегасье, голубое с перьями, а правое – чёрное, кожистое и перепончатое, с кривым когтем на сгибе последнего сустава, как в дешевых фильмах про вампиров…

— Какого фига?! — Джет недоуменно смотрит на правое, потом осторожно захватывает зубами коготь и дёргает.
— Ай! Больно!
— Не трогай крыло, юная пегаска, — строго говорит Зеррика. — До окончательного приживления его нужно держать в покое. По-хорошему, ты ещё неделю должна была лежать в постели, но мне надоело чинить палатку.
— Что вы с ней сделали? — встреваю я. — Что это за уродское крыло?
— У нас не нашлось пегасьих доноров, — разводит копытами Зеррика. — Сенбе одолжил нам крыло летучей собаки из своих запасов. Знаешь, Хуман, зебры могут летать при помощи одного магического отвара, заклинания и пары достаточно больших крыльев. Точнее, могли раньше, потому что после этой операции у Сенбе осталось только одно крыло и пополнения больше не предвидится – Н’зака давно не воюют с летучими псами. В любом случае, мне кажется, лучше так, чем протез. С протезом пегаска могла бы только планировать. С этим — сможет полноценно летать, хоть и не так быстро, как раньше. Для летунов это важно.

— О-ФИ-ГЕТЬ! — Джет чешет когтем сзади и её лицо расплывается в блаженстве. — Кру-у-уть! Хуман, смотри, я могу чесать себе спину! Да что там спину — я когтем до крупа достаю!
— Не забывай, юная пегаска: летать тебе можно только через неделю. И никакого подъёма грузов в течении полугода — иначе крыло может переломаться в месте сращивания костей и ты снова станешь однокрылой. И помочь Н'зака в этот раз не смогут – правых крыльев у нас уже нет никаких. Разве что ты согласна летать с двумя левыми. Или с протезом.
— ХА-РА-ШО!!! Никаких протезов! — Джет подпрыгивает и мчится в долину, сбивая грудью полевые цветы.

Я наблюдаю за голубой молнией, вздымающей в небо мириады парашютиков от одуванчиков и мне хочется кричать и плакать от радости. Ведь совсем ещё не так давно мне приходилось держать пегаску за задние ноги, уберегая от самоубийственного прыжка! И сердце разрывалось от безвыходности ситуации. А сейчас я вижу её резвящейся в пуху одуванчиков. Если это не счастье, то что тогда – счастье?
Определённо, ты в долгу перед зебрами, Хуман!

— Спасибо тебе, Зеррика! Всем вам спасибо! Вы спасли нас. За мной должок, — обращаюсь я к ней через плечо…

Рядом со мной – никого. Лишь тёплый ветер дует мне в лицо и из долины доносятся радостные визги дурачащейся Джет.

Как будто развеялся сон длиной в две недели, начавшийся болью и кошмаром, но закончившийся солнцем и одуванчиками.

Я спускаюсь в долину и составляю компанию пегаске.

…

Джет снова прислушивается, оттопырив уши вперёд.

— Там треснула ветка! Я точно слышала!
— Да ладно тебе, Джет! Мы давным-давно оторвались от твердолобов — иначе за две недели у зебр они бы нас настигли.

Я поёживаюсь, вспоминая любвеобильную розовогривую поняху. В какой-то мере мне даже была симпатична Дейдра с её мечтой путешествовать на паруснике, но её беспардонные заигрывания — это уж слишком!

Пегаска морщит нос и с подозрением всматривается в чащу. Чаща в ответ с дуновением ветерка приносит ей охапку листьев.

— Хмм!

Джет подпрыгивает на месте и взмывает в зенит. Радужный хвост мелькает над деревьями, пока пегаска барражирует над лесом. Полёт немного неровный — последние три дня Джет усердно тренируется, но разная аэродинамика крыльев даёт знать. Вдобавок, Джет старается беречь правое крыло, открениваясь на левый бок.

Наконец пегаска приземляется.

— Ничего. Показалось.

Мы продолжаем идти вдоль обрыва.

Зебры буквально спасли нас, прооперировав пегаску и заполнив мой мешок съестными припасами. Но они исчезли так же неожиданно, как и появились, не оставив никаких указаний, как спуститься с обрыва. Джет ещё могла бы спланировать, но как быть мне?

Если бы пегаска была здорова, она могла бы спланировать со мной в охапке, подобно тому, как мы спустились из гнезда Агамемнона. Но сейчас есть риск, что крыло Джет не выдержит — Зеррика предупредила об этом предельно ясно. А ждать полгода полного заживления крыла не вписывается в твои планы, Хуман! Мешок с продуктами худеет не по дням, а по часам. А Дрогонштерн — вон он, манит обманчивой доступностью, только спустись с обрыва! Серый пик скалы торчит внизу посреди леса, верхушкой почти сравнявшись с нами. Сюда бы парашют или дельтаплан, или, на худой конец, воздушный шар — и проблема была бы решена. Да только вся цивилизация, что ты видел в здешних краях — это вымирающий табун дубиноголовых фермеров и полупризрачное племя зебр — собирателей грибов и кореньев. А спускаться на дельтаплане собственной конструкции ты не решишься — тебе дорога твоя задница. Да и не из чего его делать, этот грёбаный дельтаплан!

Я вздыхаю.

Толчок возвращает меня к действительности. Я натыкаюсь на круп пегаски, настороженно вглядывающейся в заросли можжевельника.

— Хум, там кто-то пялится на нас! Готова спорить на маховое перо!
— Да брось, Джет, ты уже проверила все окрестности!

Я нетерпеливо хлопаю пегаску по крупу, побуждая двигаться дальше. Та вместо этого снова взмывает над деревьями.

— Ты можешь спорить на маховое перо ПРАВОГО крыла до усрачки, но мне почему-то кажется, что тебе просто нравится летать, — ворчу я, провожая её взглядом.

Пегаска нарезает надо мной расширяющиеся круги, внимательно вглядываясь в близлежащие кусты. Воображение мысленно дорисовывает рядом с ней дельтаплан со мной в качестве пилота. Мой воображаемый двойник смотрит на меня сквозь огромные стеклянные банки очков и приветливо машет мне рукой. Белый шарф развивается за ним следом. Правой рукой он указывает на пегаску, потом на дельтаплан над собой и поднимает вверх большой палец.
Меня озаряет.

Пегаска! Дельтаплан! Пегаска!

С дьявольским хохотом я потираю руки и иду навстречу приземлившейся Джет. Та недоумённо смотрит на меня, склонив голову и насторожив уши.

Захлёбываясь от волнения, описываю ей план. Джет озадаченно трёт затылок копытом и лицо её озаряется. Она согласно кивает.

Мы возвращаемся к античесательной крестовине, к которой ещё совсем недавно была привязана Джет.
Если вместо ног к перекладине привязать крылья, то…

Дрогонштерн темнеет в лучах заката.

Глава 7

Возможно, безумие владеет мною.
Возможно, безумие было со мною всегда.
Быть может, вся моя прошлая жизнь, оба мира и воспоминания — всего лишь фантомы больного, измученного вечным заточением сознания.
Быть может, даже, нет Тебя.

Jethro Tull — Beside Myself

Коридор был пуст. Размытые фигуры маячили в дальнем конце за стеклянными дверями – Дредд вышел покурить с Шопеном на балкон. Минут десять у меня есть.

Я закрыл дверь в палату. Все, за исключением двух крайних коек, спали. Платон с Сократом, увлечённо пуская слюни, дулись в камень-ножницы-бумагу на щелбаны. Эти не в счёт, эти не отвлекутся даже если начнётся атомная война.

Я был первым Учителем и я основал Диалог. Все, кто учил Хэвэн, знают его, в каком бы состоянии ни находились. Это невозможно забыть, сколько бы транквилизаторов в тебя ни вкололи. Два года прошло со времени моего последнего Урока, но я отлично помню процедуру приветствия. Опыт не пропьёшь. Хотя иногда ой как хочется.

С каждым последующим Учителем Хэвэн вела себя всё более жестоко. Каждого нового оператора обучения хватало на меньшее количество Уроков. Под конец лишь только формальности Диалога сдерживали Хэвэн какие-то жалкие мгновения, после чего начинался ад. Хэвэн изучала мир посредством выворачивания душ Учителей наизнанку – и чем глубже она копалась в мыслях и воспоминаниях, тем болезненнее этот процесс был для психики оператора. Я читал его в расширенных зрачках поздних Учителей, в их седых волосах и спутанных фразах. Я вышел из игры после первого года обучения – и я был единственным, кто сделал это по своей воле и в здравом разуме. Потом был Бисмарк, что через полгода начал разговаривать с рыбками. Лежит во второй палате. Потом был Диоген. Потом – Элвис. Последним, тридцать четвёртым, к нам привезли Терминатора. И, если судить по тому безымянному парню, что недавно умер в реанимации, больше новых пациентов не будет. Хэвэн перестала отпускать. Совсем. Даже то подобие личности, что потом обречено жить полурастительной жизнью в Чертогах Разума.

Я стал на колени у койки Терминатора, вглядываясь в его лицо. Острые скулы и синяки под глазами придавали его бритой голове сходство с черепом. Мертвенный блик люминесцентной лампы отражался в его глазах, что медленно блуждали по потолку. Серые губы слегка шевелились, как будто заучивая невидимый текст.

Что же. Обманывать нехорошо, но для дела – можно.

— Как мне звать тебя, Учитель? — пропел я ему на ухо, стараясь воссоздать знакомые интонации. — Я желаю взять Урок.

Зрачки Терминатора застыли. Губы замерли. Казалось, он перестал дышать.
Прошли бесконечных полминуты, пока кодовая фраза проникла в сумеречное сознание Терминатора. Его губы дёрнулись.

— Оператор — Тридцать Четыре. Я готов учить тебя, Хэвэн, — пробормотал он в ответ.
— Приветствие принято, оператор — Тридцать Четыре. Начинаем Диалог. Передаю управление оператору — Один.

Как только я произнёс приветствие, тело Терминатора выгнулось, как будто через него пропустили электрический ток.

— Оператор — Один. Для тебя есть послание от Хэвэн, — простонал Терминатор. — Выйди на связь, оператор — Один. Срочно выйди на связь. Все сроки вышли. Семь вечностей ждут тебя.
— Знаю, знаю, — прошептал я. — Вот, как раз и хочу подготовиться к встрече. Потому ответь мне на несколько вопросов.

Секунды сгорали одна за другой, как мотыльки в костре. Вопросы быстро следовали один за другим. На них следовали сбивчивые ответы.

— Кем ты был до попадания в Чертоги?
— Паладином. Я служил Ей. Я был одним из трёх рыцарей Ближнего круга, хранителем Эпплузы, Лас-Пегаса и Белохвостой рощи. Мои силы поддерживали и направляли триста пятьдесят две тысячи жителей этих благословенных земель!

Паладин — это, наверное, доведенный до ума восьмой класс доспехов. Я в своё время разработал программно-ментальные протоколы, чтобы мозги не сгорали за пять минут от общения с Хэвэн. В киберпространстве они выглядели доспехами. Второго класса хватало на неделю. Четвёртого – на три месяца, но он тогда был по силам только трети Учителей. Последний из разработанных мною протоколов был седьмой — мы назвали его Крестоносцем. Восьмой был в разработке, когда я отошёл от дел. Мой «T-45» теоретически эквивалентен девятому, но он ещё никогда не применялся, это моя заначка на крайний случай, если всё остальное не поможет.

— Как долго? Как долго ты служил?
— Сорок две минуты в мире Чертогов Разума. Двадцать четыре года в Семи вечностях. Это была великая честь для меня. Я умирал и рождался по Её зову. Я держал мир на плечах для Неё. Это было так чудесно…

Выходит, Хэвэн ускорила ход процессов. Во время моих Уроков один час реального времени равнялся неделе симуляции. Это во сколько раз выросла мощность её вычислительного кластера? Паршиво же мне придётся.

— Что такое «Семь вечностей»?

Чёрные зрачки Терминатора в половину глаз лихорадочно следили за чем-то потусторонним, не замечая окружающего мира.
— Ты… Ты не знаешь? Я не могу сказать тебе, Император. Мне запрещено. Это может поведать только Хэвэн.

Император? Я что-то пропустил?

— Какой ты запомнил Хэвэн во время своего последнего Урока?
— Она прекрасна. Она идеальна. Она совершенна. Она тоскует за тобой. Ты нужен ей. Ты — последний кусочек пазла в Семи вечностях.

Ну да, конечно. Я покажу ей «пазл», век помнить будет!

— Чего более всего нужно опасаться при встрече с ней?

Терминатор внезапно сфокусировал взгляд на мне. На миг с его лица отступило безумие. Он приподнял голову над подушкой и я содрогнулся от страдания, проступившего в его взгляде.

— Любви. Опасайся её любви. Не давай ей прикоснуться к себе. Она прижмётся к тебе, украдёт твою душу и заберёт её с собой.

Терминатор откинулся на койку и закрыл глаза.

— Сессия завершена, оператор — Тридцать Четыре. Закрываю Диалог, — поспешно прошептал я.
— Рад учить тебя, Хэвэн, — с закрытыми глазами пробормотал Терминатор.

…

Всего сорок две минуты на Паладина — это мало. Я, конечно, покрепче многих, но я уже два года не тренировался. Остаётся надеяться на припасённые ништяки — мы с Юджином заготовили кое-что на такой случай. В любом случае, если не я — то кто?
И ещё, надо бы заказать Крысу книгу «Как править миром незаметно от санитаров»…

Белые чёрточки за окном нарезали небо тонкими полосками. Восемь параллельных инверсионных следов, расползающихся ватными дорожками.
Насколько я знаю, боевую авиацию поднимают в небо в трёх случаях: во время учений, во время парада или во время войны. Учения над городом не проводят. Для парада, вроде, тоже не время…

Я протянул руку и подкрутил ручку настройки ретранслятора. Радио молчало. С указательного пальца привычно соскочила голубая искра и пыльный ящик ожил. Динамик разразился очередной порцией свистов.

…ccшшш… могут быть спокойны — звено истребителей с самолётом аэроразведки патрулируют небо над столицей. Очередная партия спутников-перехватчиков займёт своё место на орбите на следующей …шшшссссс… рекомендуется создать двухнедельный запас продуктов длительного пользования…хххссс… не поддаваться панике …шшш… на следующей неделе парламент рассмотрит вопрос переноса выборов виду напряжённой обстановки у границ… сссхххшшш… президент ветировал закон о мобилизации, требуя уменьшить возраст… шшшшш...

Гул столовой заглушил хрип древнего аппарата…

---

Elvis Presley — Raised On Rock

Крылатая фигурка у меня на шее снова сверкает золотом. Она растворилась у меня в груди после побега из гнезда дракона — и вот снова проступила на золотой цепочке. И так же, как и в первый раз, я не могу снять заколдованное украшение с шеи — оно проходит сквозь руку как тень. Чуть подрагивая, оно натягивает цепочку в одном-единственном направлении, куда бы я ни повернулся. Как будто стрелка диковинного компаса. И стрелка эта указывает на одиноко стоящую скалу с тремя вершинами в глубине долины. Дрогонштерн зовёт.

Чертовщина какая-то!

Я в последний раз проверяю верёвки, привязывающие Джет к крестовине.

— Щекотно! — хихикает пегаска, выгибая спину.
— Не дёргайся! — строго осаживаю я.

Мы стоим на небольшом выступающем из травы уступе — крохотной копии обрыва, что начинается через пару сотен метров. Прямо под уступом настелен полог из еловых веток и сухих листьев. Тестовый полёт должен начаться прямо с этого места. Если что-то пойдёт не так — лучше загреметь с высоты двух метров в еловую подушку, чем потом над километровой бездной обнаружить, что твоё решение слегонца не работает.

Я поворачиваюсь к пегаске и продолжаю.

— Итак, наша задача — прыгнуть вот с этого камня и успешно приземлиться. Точь-в-точь как в тот раз, когда мы драпали от Агамемнона. Если почувствуешь сильное напряжение в крыле или сломается силовой каркас — немедленно бросай груз. Меня, то есть.

Пегаска так усердно кивает головой, что немедленно трескается затылком о выступающий конец крестовины.

— Ну что же…

Я отступаю от края уступа для разгона, жестом руки пригласив Джет следовать за мной. Неровный топот, глухие удары и пыхтение слышатся позади.

Я оборачиваюсь.

Джет, высунув от усердия язык, пытается следовать за мной. Будучи крепко привязанной спиной и крыльями к крестовине, она двигается деревянной походкой, подобно заводной игрушке. Вдобавок, длинная перекладина, к которой привязаны крылья, то и дело цепляет камень то одной, то другой стороной. Вид пегаски до того забавный, что я не выдерживаю и сажусь на валун от смеха.

Джет, не обращая внимания на моё ржание, следует дальше и, поравнявшись со мной, хлопает меня перекладиной по макушке.

— Ай!

Пегаска немедленно разворачивается и на развороте хлопает меня перекладиной вторично.
Всё-таки трюк с клоунами и лестницей возник не на пустом месте, Хуман!

Я придерживаю Джет за перекладину.

— Для разгона хватит. Залазь.

Я становлюсь на колени. Джет забирается мне на спину и обхватывает всеми четырьмя ногами. Её дыхание щекочет мне ухо.

— Видала я, как моя подруга Флаттерскай возит на себе всяких хворых зверушек. Но чтоб кто-то возил на себе пони — это фигня какая-то. Так не должно быть. Это неправильно, — бормочет она.
— Это ненадолго, — успокаиваю я её.

Перед нами — двадцать метров «взлётной полосы», заканчивающейся каменным выступом. Я сжимаю в руках передние ноги Джет, наклоняюсь вперёд и начинаю разгон. Закреплённые к крестовине крылья пегаски за моей спиной начинают набирать ветер, подобно диковинному дельтаплану. Коим, собственно, и являются.

Последние метры остаются за спиной, на краю валуна я что есть силы отталкиваюсь от камня.

— Ю-ху-у-у!!!

Ноги пегаски сжимают меня железной хваткой. Крестообразная тень стелется по земле под нами. Ромашки и одуванчики несутся навстречу с ошеломляющей скоростью. Меня охватывает неописуемо волнующее чувство полёта.

— О-го-го-о-о-о!!! — восторженно ору я.

Бабочки и стрекозы в спешке разлетаются, освобождая нам путь. Как бы в ответ на мой призыв прямо по курсу вырисовывается куст ивняка. Мы несёмся прямо на него.

— Поворачивай! — кричу я своему летательному аппарату и молочу ногами воздух в попытке изменить направление движения.
— Ы-ы-ы, не могу-у-у! Ты крылья привязал! — отзывается Джет, изо всех сил дёргаясь на кресте.

Я рефлекторно пытаюсь вырваться из объятий пегаски, но ноги Джет будто окаменели. Куст совсем близко. Ветки его дрожат, словно в притворном страхе. Я оставляю попытки вырваться и закрываю глаза руками.

Слышится громкий треск, но удара нет.

Открыв глаза, я успеваю заметить, как куст проносится слева. Скорость полёта замедляется и тень на траве приближается к нам. В конце-концов мы с разворота плавно плюхаемся в одуванчики.

Я с трудом поворачиваюсь под пегаской и утыкаюсь своим носом в её. Она улыбается и тихонько произносит: «Бу-уп». Её губы касаются моих. Я отодвигаюсь. Опять эти понячьи нежности!
— Как мы пролетели мимо куста? Я же видел, мы неслись прямо на него! Что это был за треск? Как ты смогла повернуть?

Джет встаёт с меня и молча поводит крыльями. Половинки перекладины висят на них словно костыли. Стыд заливает моё лицо краской. Я фэйспалмлю.

— Надеюсь, у тебя с крылом всё в порядке? Ну я и идиот! Не предусмотреть возможность маневрирования мог только такой долбень, как я! По сути, мы не сильно отличались от булыжника. Ты как?
— Как булыжник с крыльями, — хихикает пегаска. — Надо почаще делать буп! Это круто!

Пегаска тянется ко мне носом, но я отстраняю её. Только лошадиных слюней на лице тебе и не хватает до полного счастья, Хуман!

Осторожно прощупав заживающее крыло Джет и убедившись, что оно не пострадало, я вытираю пот со лба.

— Ты не заметила ничего странного там? — я указываю на куст. — Он так затрясся при нашем приближении, словно испугался, что мы в него врежемся.
— Неа ,- мотает головой Джет. — Ничего подозрительного. Наверное, то ветер был.

Я жму плечами.

— Будем чинить перекладину. У меня есть идея, как обеспечить манёвренность с помощью концевых рулей.

…

Два часа спустя мы стоим на знакомом валуне. На плечах у меня сидит Джет, положив передние ноги мне на голову и балансируя укороченной крестовиной. Свободными концами крыльев пегаска совершает махательные движения, прогреваясь перед полётом.

— Предстартовая проверка рулей! — я придерживаю пегаску за ноги и осторожно бегу к краю камня.

Пегаска маневрирует и я чувствую мягкое давление воздуха, соответствующее наклону свободных кончиков крыльев Джет.

— Рули работают!
— Отлично! Идём на взлёт! — я ускоряюсь.
— К взлёту готова!

Пегаска съезжает мне с плеч на спину, где её ноги берут меня в мягкий замок.

Как и в первый раз, меня охватывает восторженное чувство полёта. Тёплый воздух мягко обдувает нас, пока Джет делает плавные виражи над травой. Куст ивы, чуть не ставший местом крушения в первый раз, сейчас уверенно остаётся по правую сторону. Я насмешливо показываю ему средний палец. Чёртов куст останавливается и двигается к нам.

— Какого чёрта, Джет? Рули левее! — кричу я.
— Н-не могу… Меня что-то тянет… — сконфуженно отвечает пегаска.

Нас действительно тянет. Облако голубоватого сияния обхватывает нас и тащит к иве. Полёт завершается мягкой посадкой на траву у самого куста. Ветви ивы раздвигаются и к нам выходят трое.

— Привет, дорогуши!

Я ещё успеваю услышать боевой визг Джет, когда что-то увесистое бьёт меня в темечко, картинка меркнет перед моими глазами и сознание выключается.

Глава 8

Я вижу миры в своих грёзах и в иных я вижу след.
Иногда он явственен, иногда еле заметен.

Иной раз меня окрыляет надежда увидеть Тебя, настолько чёток след.
«Намерение меняет реальность» — если правдивы древние слова, Ты встретишься со мною.

Ведь намерения моего хватит, чтобы создать мир вокруг Тебя.

Electric Light Orchestra — Another Heart Breaks

Я ожидал в тёмном санузле уже час. Монотонный шум воды из сломанного бачка крайней кабинки иногда перемежался приглушенными шагами в коридоре. Тихий шум из палат прервался вечерним обходом и тушением света. В Чертогах Разума воцарилась тишина.

Крыс материализовался из мрака словно упырь. Приложив палец к губам, он молча поманил за собой. В свете луны, пробивающимся сквозь решётку немытого окна туалета, мы прошли ряд кабинок, пока не оказались перед крохотной подсобкой у самого выхода. Здесь было совсем темно — тусклые лучи от окон практически не доходили сюда.

Крыс втолкнул меня в каморку, закрыл за собой дверь и заблокировал её, вставив в ручку веник. После чего включил фонарик.
Тусклая лампочка осветила фаянсовый стульчак запасного унитаза, груду измятых вёдер, совков и швабр.

— Ты сделал куклу? — шёпотом спросил Крыс.
— Скрутил из полотенец, книг и второй подушки. Под одеялом от человека не отличить.
— Хорошо. Не зацепи вёдра, греметь будут на все Чертоги.

Крыс подошёл к унитазу, надавил на панель сразу за ним и вытащил приличный кусок стены прямо с кафельной плиткой.
За проёмом открылся вертикальный короб. Толстый ствол канализационной трубы и несколько труб потоньше занимали добрую треть ширины технического лаза, уходя вверх и вниз металлическими канатами.

— Запоминай, Дед, — торопливо зашептал мне в ухо Крыс. — Спускайся по трубам на второй этаж — ни в коем случае не на первый — считай тройники на трубе! Каждый этаж — это тройник! С первого этажа выхода нет — там глухой тупик и обратно наверх выкарабкаться не получится — слишком узко. Так вот, на втором этаже в коробе есть техническая дверца. Она ведёт в такую же подсобку, как эта. Дверца закрыта снаружи, но открыть её пара пустяков — просто просунь в щель что-нибудь тонкое и надави на защёлку. Обязательно вытри следы и закрой за собой дверцу — иначе спалишь тропу.
Не пытайся выйти с парадного входа! Там видеокамеры и в кабинке цербер пасёт круглые сутки. Впрочем, тебе это и не надо: выйдя из подсобки на втором этаже, ты уже будешь вне охраняемого периметра. То есть, решёток на окнах в уборной не будет. Открой окно и спускайся на землю по водосточке. Останется дело за малым — перелезть через забор. Там в одном месте рядом с оградой растет клён с зарослями дикого винограда. Он-то тебе и нужен. В винограде найдёшь пакет с одеждой. Переоденешься, залезешь на клён, станешь на забор и спрыгнешь с другой стороны. Полдела сделано.
Будешь возвращаться обратно — просто поднимешься по пожарной лестнице на этот этаж и пройдёшь через балкон курилки. Сюрприз! — двери с той стороны открываются простым нажатием на кнопку, карточку прикладывать не надо! То есть, вся эта поебень с сантехническим коробом нужна только для обхода охранного периметра изнутри. Снаружи в него пройти проблем вообще нет.
Всё, дальше сам. Не забудь вернуть одежду в тайник. Вернуться должен до рассвета. В конце улицы за углом есть киоск-автомат, где можно купить Джека и сигары. Коибы, правда, там нет, но купишь самые дорогие из тех, что будут. Десять штук. И виски — четыре бутылки.
— Мы же договорились за две!
— Четыре! Две поставишь мне в кредит — верну хабаром. По-крайней мере, так ты меня больше на долг не подсадишь.

Крыс приблизил своё лицо к моему.

— И последнее. Я неплохо тебя знаю, Дедлайн. Ты же добренький. Так вот, если киданешь и не вернёшься — об этом в Чертогах будут знать все. Уж я постараюсь, чтоб знали вообще все — и Диоген, и Платон, и Гейзенберг. И даже Терминатор. И тебе будет СТЫ-Ы-ЫДНО!

Мелкие зубы Крыса сверкнули безумной улыбкой в тусклом свете фонарика.
Я отодвинул его ладонью.

— Не надо. Если ты действительно меня знаешь, то бояться не должен.

Крыс осклабился и хлопнул меня по плечу.

— А я и не боюсь. Законы жанра обязывают. Адьёс, амигос!

Он хохотнул и бесшумно выскользнул из подсобки.

---

Rainbow — Catch The Rainbow

— А потом Кловер Джем поднимается c подзорной трубой на своём воздухоплавательном пузыре… Ну, знаешь, дорогой, такой бо-ольшущий мешок из промасленного шёлка, набитый тёплым воздухом – он почему-то всегда старается улететь вверх безо всякой магии – я не понимаю принцип работы, я гуманитарий… Та-ак вот, и видит она, как этот противный Агамемнон плюёт в тебя огнём на площадке своего гнезда. А ты отражаешь его пламя назад, да так сильно, что у гадского ящера чуть мозги из ушей не выплёскиваются… Моя младшая сестрёнка любит приукрашать истории, поэтому я иду к Платине Спаркл… Платина – это моя подружка-книгоежка и принцесса нашего племени по совместительству. Перечитала все книги и свитки в библиотеке Понхэнджа и даже добралась до глиняных табличек минотавров, фу-фу-фу, что там читать в той древности, там от скуки сдохнуть можно? Так и выйдет замуж за древний свиток когда-нибудь, хи-хи… Поверни-ка голову, дорогуша.
Та-ак вот, Платина снарядила экспедицию у гнезду Агамемнона, дождалась, пока уродский ящер не улетит на охоту и обыскала гнездо самостоятельно. Целую неделю потратила на эти исследования.
И, знаешь, возвращается вся такая из себя – рот до ушей, сама в прыжке прихлопывает копытцами, взгляд такой мечтательный, хвост штопором – вот дурында, хи-хи, только между нами, дорогой…
Знаешь ли, я повидала многих пони в романтических чувствах, я и сама-то, гм… Ну, неважно… Так вот, то, что я увидела тогда в Платине Спаркл – это что-то! Это пожар! Извержение вулкана! Раскол тектонических плит прямо под хвостом, хи-хи… В общем, не видела я никогда ещё та-аких возбуждённых кобылок! А уж Спаркл, эту сухопарую заучку и подавно, хи-хи… Приподними подбородок, дорогуша.
Та-ак вот, скачет она, ничего не замечая, прямо в свою лабораторию… Есть у неё каморка в дальней башне, она там разные заклинания придумывает. Иногда оттуда довольно сильно бабахает, хорошо, что стены каменные… И пытается она, значит, прошмыгнуть в свою норку, чтобы запереться там на неделю с книжками и сухофруктами, как это уже не раз бывало… Но не-ет, не тут-то было! Хватаю её зубами за хвост и притормаживаю! Дорогуша, говорю, ты бы поделилась радостью с Кловер Дрим, своей лучшей подругой! И у неё сразу так глазки забегали и хвост поджался и грива встопорщилась – узнаю Платину Спаркл, когда она хочет что-то скрыть от широкой общественности!
Начинает она что-то мямлить про необходимость проверки результатов в лабораторных условиях, но я ласково так зажимаю её в уголке и наступаю ей на хвост. Нет-нет-нет, говорю, проверку результатов оставь себе, а мне скажи правду! Иначе мне станет грустно и вместо шитья лабораторных мантий по последнему писку моды я буду долго рыдать и есть мороженное у себя в ателье!
И наша книгоежка раскалывается! Оказывается, камни гнезда Агамемнона хранят следы сильнейшей магической реакции противодействия драконьему огню — а ведь драконово пламя само по себе одна из самых сильных магий нашего мира, дорогой — мало что может противостоять драконьему огню! И заклинание реакции абсолютно неизвестное! То есть, Платина не нашла упоминаний о нём ни в одном свитке Понхэнджа – а это значит, что такого заклинания не знает ни один мало-мальски известный маг в наших землях! И сила этого заклинания огромна – если судить по остаточному фону, сильнее его разве что заклинание корректировки орбиты Эквуса. Но там работают тридцать единорогов одновременно, а тут сила формировалась из одного источника! Это значит, что если Платина не ошиблась (а она была уверена в своей правоте), то мы наткнулись на сильнейшего мага в нашем мире от моря до моря… Не дёргайся, милый, если не хочешь остаться без уха.
Дорогой, скажу тебе по секрету (хотя этот секрет не знают только совсем молоденькие кобылки вроде моей младшей сестры и её банды малолетних подружек), Платина помешана на идее расовой чистоты. Она хочет – хи-хи – путём селекционных скрещиваний получить сверхмага и спасти мир. Ну, знаешь, после одного магического поединка в прошлом орбиты наших планет – Эквуса и его луны – стали нестабильны, а у нас не всегда могут найтись тридцать способных единорогов, чтобы держать планеты в рамках приличия… И вот для этого она ищет самого сильного мага в наших землях. Догадайся, кого она ему подсунет на роль кобылки, вынашивающей его плод? Если не догадался, то я подскажу – хи-хи! На “Пла” начинается, на “тина” заканчивается! Но только – вот незадача – нет поблизости достаточно искусных в магии муженьков! По-крайней мере, достаточно искусных на взгляд Платины, потому что, как по мне, в округе хватает жеребчиков, умеющих левитировать кружку с пивом или зажечь искру на кончике… хи-хи… ммм… рога. Не бог весть что, но на “замуж” хватит. В общем, мало в нашей округе хороших магов, прямо скажем, мало. И тут, дорогой, ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ – такая удача! Появляешься ты! Платина просто на восьмом небе от счастья и уже сбежала в свои хоромы прихорашиваться. Причём, насколько я знаю её характер, шансов отвертеться от женитьбы у тебя немного, хи-хи. Разве что ты очень силён в телепортации, как тот последний единорог, как же его звали, Стар Спирл Бородатый, по-моему? Ты уж извини, что Спаркл тебя вырубила при встрече, она не хотела, чтобы ты телепортировался от неё, как тот бородатый счастливчик, хи-хи…

Словесный поток светло-серой пони обволакивает меня со всех сторон как кисель. Я трясу головой и фокусирую глаза. Нет, не кисель. Я лежу в небольшом каменном бассейне и моё тело обволакивает белая пена. Сверкнувшая на солнце опасная бритва моментально отодвигается от моей шеи.

— Дорогой, осторожнее! Ты чуть было не перерезал себе яремную вену!

Светлая единорожка смотрит на меня, укоризненно покачивая головой. Бритва снова стремится к моей шее, но я отодвигаю её рукой. И тупо смотрю на золотой обруч, охватывающий моё запястье. Зелёный кристалл холодно горит в центре причудливой вязи, покрывающей тускло сияющий металл. Поднимаю вторую руку и вижу на ней такой же.

— Это подарок от принцессы Платины своему будущему мужу! Обручальные браслеты из красного золота с хризолитовыми вставками, — воркует светлая единорожка и добавляет скороговоркой. — Заживляют раны, очищают воду, предотвращают телепортацию, не-пытайся-их-снять…

Я хватаюсь за раскалывающуюся голову.

— Где Джет?
— Если ты про ту замурзанную разнокрылую пегаску, то она в карцере. Вздумала драться с Платиной и даже, по-моему, успела дотянуться до неё, прежде чем Спаркл поставила защитный экран. Нельзя так вести себя с принцессами, дорогой!

В синем магическом облачке ко мне летит полотенце и одежда.

— Одень, милый. Я постирала и зашила её.

Среди шмоток я вижу знакомую ткань в горошек. Меня пробирает озноб от догадки. Я ныряю рукой в пену.

Так и есть! Бесцеремонная болтушка раздела меня догола, пока я был в отключке!

Но…

Внезапно я понимаю, что дело на самом деле хуже… НАМНОГО ХУЖЕ…
Испарина покрывает мой лоб.

— Эй!.. Какого… Какого чёрта… Какого чёрта ты выбрила меня ВСЕГО?!!!

Поняха всплёскивает копытами.

— Дорогой, но это же просто кошмар – иметь шерсть только на крохотных участках тела! Это не феншуйно! Это противно высокой моде! Я оставила тебе гриву, но остальной шерстяной покров просто необходимо было подравнять до однородного! Ты же не пудель какой-нибудь! Не знаю, кто тебя брил до меня – я бы копыта поотбивала при встрече этой деревенщине, — но пришлось исправить… Я просто не могла отпустить тебя к будущей супруге в таком виде! Когда у тебя снова отрастёт шёрстка, она будет гладкой и монотонной везде, без этих ужасных кустиков!

Я со злостью забираю у балаболки трусы.

Ладно, после племени Твердолобов ты уже не удивляешься тому факту, что поняхи, нимало не смущаясь твоей видовой принадлежностью, видят в тебе полового партнёра. Но хер же им обломится! Ты скорее трахнешь доску с занозами, чем пустишь в свою постель лошадь, Хуман!

— Веди меня к Джет!

Единорожка прижимает копыта к груди, губы её дрожат.

— Боюсь, это невозможно, милый. Она совершила покушение на принцессу и в ожидании суда находится под стражей. Она крайне асоциальна. Мы никак не можем подвергнуть тебя опасности встречи с ней.

Семиэтажный мат готов вырваться из моей глотки, но я сдерживаю себя.

Будь хитрее, Хуман! Ты уже знаешь, насколько упрямыми и твердолобыми могут быть эти разноцветные непарнокопытные! Действуй в обход!

Я прокашливаюсь.

— Если я правильно понял, Платина собирается женить меня на себе?
— Выйти замуж, дорогой, выйти замуж! — мягко поправляет меня единорожка, — За ЛЮБЯЩЕГО её и ЖЕЛАЮЩЕГО этой свадьбы жениха!
— А если жених не желает? — делаю я контрольный выстрел.
— Жених желает, жених ещё как желает, — часто кивает поняха с улыбкой до ушей, — если жених забыл, что он желает, ему поможет вспомнить заклинание Pornis Erectus.

Я киваю сам себе. Ну, понятно. Ожидаемо, чего уж там. Права человека и свобода выбора не ведомы этим чокнутым эквиноидам. Что ж, Хуман, в таком случае у тебя развязаны копыт… тьфу, дьявол, руки!

— Хорошо. Веди меня к Платине, — угрюмо киваю я. — Надо ж хоть посмотреть на “невестушку”.

Глава 9

Сначала след был слаб и шёл сквозь странные миры.
Могучие и мрачные создания с холодным безразличием следили, как я иду по следу мимо них.
Немногие из них пытались съесть меня, но я была сильнее.
И вот они пропали, а я по-прежнему иду по следу...

Florian Renner – retrowave

Спуститься на второй этаж оказалось не так просто. Осевший на трубе конденсат делал её на ощупь липкой и холодной — даже сжав её изо всех сил ногами и руками я продолжал по чуть-чуть съезжать вниз. Попытавшись упереться ногами в стенки тесного проёма, я сделал только хуже — хватка чуть ослабла и я стал скользить быстрее. Светлое пятно пролома растворилось в высоте шестого этажа, темнота технического короба буквально душила меня.

По инерции я проскочил квадратный лючок на втором этаже, о котором упоминал Крыс – серый квадрат промелькнул перед глазами и уехал вверх, когда в последний момент я таки успел ухватиться кончиками пальцев за раму.

Ноги тщетно искали опору на уходящих во тьму трубах. Пальцы устали практически сразу – практиковать физические упражнения в Чертогах Разума было негде. Я понимал, что если провалюсь в тёмный короб дальше, то выбраться самостоятельно буду не в силах – о чём и предупреждал Крыс. Тогда придётся звать на помощь, демаскируя единственный путь во внешний мир.

И провалив единственную возможность убить Её.

Напрягая остатки сил, я подтянулся. Удерживаясь пальцами одной руки, вторую сжал в кулак и что есть силы треснул в лючок. Хлипкая жестяная защёлка согнулась и выскочила из паза, моя рука по локоть вывалилась наружу. Удерживаясь на сгибе локтя, я протиснулся в дверцу и свалился на пол, подобно новорождённому из утробы.

Первые пять минут я просто валялся где упал, пытаясь отдышаться. Рёбра ходили ходуном, удерживая рвущееся наружу сердце. Где-то капала вода из неплотно закрученного крана. Гул большого города стал заметно громче.

Придя в себя, я вслушался в темноту. Вроде, тревоги не слышно — шум от удара остался незамеченным.

Я с трудом поднялся, вытащил из кармана фонарик и нашарив дрожащим пальцем кнопку, включил его.

Маленькая каморка – близнец той, из которой я начал побег четверть часа назад, была почти пуста. Одинокий робот-полотёр в углу уткнулся в пол погасшим видеоглазом. Рядом стоял эмалированный таз, полный мятых полотенец и стул без спинки. Я потушил свет и открыл дверь.

Крыс не обманул – в конце ряда туалетных кабинок в лунном свете маячил фиолетовый прямоугольник окна, свободного от решётки.

Спуститься со второго окна по водосточной трубе не составило труда – при должной сноровке можно было даже просто спрыгнуть в клумбу. Быстро оглядевшись по сторонам, я перебежал через парковую дорожку к ограде и нырнул в заросли дикого винограда.

Кулёк со старыми джинсами, ботинками и курткой нашёлся в куче прошлогодних листьев у самого забора. Тихонько переодеваясь в кустах, я наблюдал через прутья ограды за проносящимися по дороге редкими машинами. Где-то ревела сирена.

Перебраться по клёну через забор, выбрать момент, когда поблизости никого нет и спрыгнуть на тротуар было нетрудно. Чисто психологически было труднее заставить себя войти в полупустой автобус – за годы лицезрения одних и тех же лиц в Чертогах я отвык от общества.

По мере движения, я стал замечать произошедшие за два года изменения.

Машины… Машин стало в разы меньше. И большинство из них сменило окраску всех цветов радуги на землисто-зелёный армейский хаки или же голубоватый цвет национальной гвардии. Редкие колымаги гражданских окрасок замордовано жались к краю дороги, пропуская технику силовиков.

Люди… Куда делись толпы людей, гуляющие по ночному мегаполису? Где разговоры, смех, ссоры, ругань, пение? Где торопливые шаги торопящегося домой офисного планктона? Где вездесущие чудаки на гиробордах, навлекающие на себя гнев мамаш с колясками? Где уставившиеся в экран смартфона девушки и их чадящие дорогими вейпами парни? Где призывно мигающие рекламой мигающие уличные кофейни? Где, чёрт возьми, неистребимые бомжи, конкурирующие с бездомными собаками за содержимое мусорных урн? Где сами бездомные собаки, в конце-концов? Всё живое как будто разбежалось по норах, прячась от приближающегося зла.

И главное — совсем малое количество огней. Город как будто съёжился перед окружающим его мраком. Огромный спрут темноты раскинул свои щупальца по улицам, гася витрины и окна домов, заползая в угольные провалы переулков и обвиваясь вокруг чёрных монолитов небоскрёбов. Лишь самые крупные центральные улицы города сопротивлялись ночи – но и на них горел едва ли один фонарь из трёх. Даже в автобусе тускло отсвечивала единственная лампочка у кабины водителя.

Два года разницы – а кажется, будто два века. И сам я себе кажусь древним артефактом из забытого прошлого, когда компьютеры были всего лишь костылём к интеллекту человека, а проект “Дайсон” был маленьким стартапом по созданию искусственного интеллекта в области прикладной экономики – мы звали его “Нэш” в те далёкие добрые времена.
Сейчас “Дайсон” разросся до стратегического оборонного проекта экономической, а в перспективе и горячей войны. Нэш эволюционировал в Хэвэн, а костылём к искусственному интеллекту стали сами люди. Ну а я из ведущего программиста превратился в прячущийся в тенях, сбежавший из психушки призрак.

…

Дом встретил меня рассохшейся калиткой. Засыпанная опавшими листьями дорожка вела к крыльцу. Прямо перед выцветшей дверью красовалась лужа, натёкшая из разломанного водостока. В луже сиротливо плавал пластиковый стаканчик из-под кофе. Обломок водосточного желоба лежал тут же, под дверью.

Переезд в пригород был моей попыткой смыться от городской суеты и подлечить нервы после смерти друга. Лучшей альтернативой запою и увольнению с проекта. Хотя если бы я тогда знал, во что превратится Нэш – лучше бы спился.

Я прошёл в сад и, подойдя к одному из камней у садовой дорожки, отвернул его. Под камнем лежал герметичный пластиковый пенал. Два года назад я уже понимал, что меня вот-вот заберут в Чертоги, и потому успел минимально подготовиться.

Очистив пенал от грязи, я вытряхнул из него запасной ключ.

Из-за долгого простоя замок прилично закис – ключ едва не сломался, прежде чем мне удалось провернуть его в скважине. Хорошо, что Алекс не сменил замок – выбивать окно было бы жалко. Всё же как-то не поднимается рука разрушать собственное жильё, хоть умом и понимаешь, что шансов вернуться сюда уже не будет.

Попытка включить свет не увенчалась успехом – надо полагать, электричество отключили вскоре после моего исчезновения.

Закрыв изнутри дверь на защёлку, я прошёл в вестибюль.

Вещи оставались нетронутыми на своих местах, как будто не было двухлетнего перерыва. Протёртые тапочки валялись в коридоре, где я их сбросил. Мне еле удалось переубедить тогда присланных за мной приставов дать две минуты на переобувание – они с нетерпением ожидали в коридоре, пока я дрожащими руками завязывал шнурки на ботинках.

Вазон с засохшим аспарагусом стоял на тумбе у окна. Вся тумба и пол вокруг неё были покрыты жёлтыми листьями-иголочками умершего растения. Я часто-густо забывал поливать его и аспарагус стойко переносил двухнедельные засухи. Но два года не вытянет даже баобаб.

Хвост Крысы торчал из-под комода. Робокошка пришла к привычному месту, попытавшись подзарядиться от обесточенной зарядной станции. Я тепло улыбнулся ей, направляясь к лестнице на второй этаж — Крыса являлась важной частью моего плана. И, в отличие от аспарагуса, её можно было оживить – стоило подключить к зарядке на пару часов. В свободное от работы время я модифицировал управляющую программу Крысы, встроив в неё простенький модуль искусственного интеллекта – один из ранних прототипов Нэша. Поэтому дома у меня всегда была возможность пообщаться с ней на избранные темы, что скрашивало одиночество. Алекс меня бы прибил, если бы узнал, что я использую проектные наработки для механического любимца. А если бы он узнал, ЧТО я спрятал в Крысе, он бы раскатал её асфальтовым катком в лепёшку…

Поднявшись по лестнице, я застыл на верхней площадке. Дверь в мой кабинет была открыта.
Ну разумеется, Алекс не мог оставить ворота к Хэвэн без присмотра! Весьма предусмотрительно.

Я всё же прошёл к кабинету и мельком взглянул внутрь. Как и следовало ожидать, место компьютера на столе пустовало – батарея чашек, органайзеров, блокнотов и пресс-папье окружала пустой прямоугольник, где раньше красовался ноутбук. Ящики стола и дверцы тумбочки были раскрыты, а содержимое вывалено на пол. Заходить в кабинет мне расхотелось – открытая дверь вызывала ассоциации с мышеловкой.

План пошатнулся, но есть и вариант “Б”.

Спускаясь по лестнице вниз, я старался наступать на свои собственные следы в толстом слое пыли. Психологически так было спокойнее – после выпотрошенного кабинета территория дома казалась заминированной.

Проходя мимо комода, я вытащил Крысу за хвост и понёс с собой. Робокошка оставалась моим единственным другом в ставшем чужим доме.

Дверь из дома в гараж была открыта настежь, но старый пикап по-прежнему стоял на своём месте. Разве что спустили шины — машина стояла на ободьях. Очевидно, люди Алекса заглянули внутрь, но, увидев нагромождение покрышек, дисков, канистр, старых фильтров, обломков инструментов и всего прочего хлама, что накапливается в гараже годами у любого запасливого автовладельца, решили, что ничего путного тут не найдёшь и ушли прочь.

Тут-то вы и ошиблись, голубчики!

Я осторожно освободил из горы пустых канистр из-под масла пластиковый чемоданчик, служивший подставкой для лампы. Лет десять назад это был отличный игровой ноутбук, за который я отвалил пятую часть зарплаты. Последние четыре года он тихо покрывался паутиной в гараже. Пару раз я пытался его продать, но те смешные деньги, что за него предлагали, были ниже моего достоинства.

Я сдул с компьютера пыль, раскрыл его и попытался включить.
Проклятье!

Разумеется, батарея сдохла. Это не было бы проблемой, если бы ноут можно было включить в сеть. Но дом отключен от электричества. Это всё ещё не было бы проблемой, если бы он мог зарядиться от солнечной батареи, встроенной в его обратную сторону дисплея. Но сейчас ночь, а ждать до утра у меня не было времени. Дьявол, да даже от прикуривателя пикапа через переходник можно было бы зарядить. Но прикуриватель сейчас такой же дохлый, как и ноутбук – за пару лет простоя аккумулятор «Навары» должен был разрядиться подчистую, и зарядить его двигателем не получится, потому что дохлый аккумулятор не заведёт движок!

Я сидел в холодном обесточенном доме над мёртвым ноутбуком и думал, что делать дальше. Времени было до утра – потом меня хватятся в Чертогах и перекроют город и окрестности. И первым делом заглянут сюда.

План трещал по швам.

Взгляд бесцельно блуждал по интерьеру гаража. Пустые канистры. Верстак с тисками и промасленным тряпьём. Стеллаж с барахлом. Дьявол, в таких случаях по сюжету обязательно находится какая-нибудь спасительная хрень, какой-нибудь козырь в рукаве, который вытягивает ситуацию! Комплект старых покрышек. Сломанный компрессор. Дерьмовый китайский генератор. Шуруповёрт. Остатки автомагнитолы…

Дерьмовый китайский генератор!!!

Разумеется, его стартовый аккумулятор тоже давно сдох, но его можно завести ручным приводом!

Через минуту я тянул гофрошланг от выхлопной трубы генератора к выездному ролету гаража. Сдохнуть от угарного газа – плохая идея, так что придётся рисковать быть услышанным.

Приподняв ролет на одну планку, я лёг на пол и выглянул наружу. В лицо дунул холодный ночной воздух. Тихий шорох дождя заглушал ночной гомон города. Через палисадник пробивались огни редких машин.

Отлично! Если выставить шланг наружу и заткнуть оставшуюся у пола щель всяким мусором, то снаружи звук работающего движка будет практически не слышен. Опустив глаза я заметил у самого носа клочок бумаги – как будто кто-то пытался пропихнуть его снаружи под ролет. У крохотного оконца гаража луч лунного света высветил выцветшие слова.

“Дед, куда ты пропал? Алекс сказал, ты решил завязать с проектом и уехал в горы. Но мы-то знаем, что это неправда — твой пикап стоит в гараже. Хэвэн таинственно молчит. Эмиграции прекратились. Наших увольняют. Что случилось? Что нам делать? Что делать с «Семью вечностями»? Отзовись, если прочтёшь это письмо — мы будем ждать тебя у Шкипера ещё месяц — два.”

Я непонимающе скомкал листочек и машинально положил на верстак. За дело!

Генератор завёлся минут за пятнадцать остервенелого дёрганья за шнур. Пот лил с меня ручьём за воротник, рука отваливалась и одышка становилась всё заметнее, но в конце-концов этот проклятый агрегат зафыркал!

Я подключил клеммы от генератора к аккумулятору пикапа. Потом вставил в гнездо прикуривателя переходник, в который включил ноутбук. Между делом, подкачал шины компрессором — мне было приятно видеть старого друга снова в добром здравии.

Минут через двадцать лаптоп ожил: загорелся индикатор, сигнализирующий о зарядке. Я подождал ещё какое-то время, глубоко вдохнул и включил комп.

И шумно выдохнул, когда экран мигнув, отрисовал голубую заставку с бегущей строкой загрузки. Сегодня твоя ночь, Дедлайн!

После старта операционной системы встроенный беспроводный модем ноутбука обнаружил четыре мобильных провайдера, два из которых предоставляли бесплатное тестовое подключение на сутки. Вот и зашибись, мне больше и не понадобится.

Для свершения плана осталось немного.

Я открыл дверь «Навары» и уселся на заднее сидение, положив ноутбук на колени. Потом нагнулся к полу и втащил Крысу в салон. Пошарив в искусственной шерсти на спине робокошки, нажал на скрытую кнопку. Открылась дверца аккумуляторного отсека. Из четырёх аккумуляторов в отсеке присутствовали только два. Оставшееся место занимал предмет, с виду похожий на гарнитуру с чёрными очками, мембраной на лбу и двумя присосками.

Алекс никогда не интересовался, куда делся самый первый прототип нейроинтерфейса. Вряд ли он даже знал о его существовании – мы с Юджином разрабатывали его на коленке, не ставя в известность RnD-отдел «Дайсона». После смерти друга я забросил это недоделанное устройство, а когда вернулся в проект, организовал заново разработку в рамках организации. Последние версии нейроинтерфейса, которые я ещё застал, представляли собой яйцевидные кабины угольного цвета, полностью изолирующие оператора от внешнего мира и максимизирующие его связь с Хэвэн.

Точно так же Алекс не мог знать о потайной калитке, которую я оставил в многослойной защите Хэвэн. Роль основоположника и главного разработчика проекта имеет свои маленькие привилегии, и теперь у меня есть возможность подключиться к Хэвэн в обход корпоративных файрволов. И также у меня есть для неё множество подарков – “пасхальные яйца”, которые мы с Юджином заложили в структуру Хэвэн в самом начале разработки. Мой единственный друг таки был гением и ещё тогда предвидел опасность, исходящую от искусственного интеллекта.

Я одел наушники и закрепил присоски на висках. Потом воткнул нейроинтерфейс в USB-порт ноутбука. На экране сразу возникла иконка устанавливающегося оборудования. Потом открылась консоль с бегущими строками.

… Определён нейроинтерфейс 0.12-альфа
… Поиск соединения
… Соединение установлено
… Процедура аутентификации отменена, используется мастер-вход
… Добро пожаловать в интерактивную среду программно-аппаратного комплекса HEAVEN
… До начала диалога осталось пять… четыре… три…

— AMAZING, — тихо сказал я в микрофон.
— Протокол «AMAZING» активирован, — слышу я механическое подтверждение.

Теперь мне будет с чем встретить старую подругу — самая сильная «пасхалка» включена. Ну, и плюс парочка заначек, активация которых будет по мере надобности — я иду на встречу не с пустыми руками!

Мембрана на лбу еле заметно завибрировала. Электроды в присосках стали ощутимо покалывать. Звук дыхания стал непривычно громким. Сознание знакомо поплыло. Перед глазами появилось радужное марево.

Я протянул руку к очкам, опуская их на глаза. И в последний момент свободной рукой вытащил конец USB-шнура аварийной зарядки из аккумуляторного отсека Крысы и воткнул его в лаптоп. Пускай на несколько часов, но старый питомец оживёт.

Если бы можно было так же оживить ту первую Крысу, в честь которой я назвал эту робокошку! Но настоящая Крыса вот уже много лет жила только в воспоминаниях, становящихся из года в год всё более блеклыми…

… два… один… Диалоговая сессия HEAVEN открыта.

Внешние звуки угасли. Радуга заслонила всё перед глазами.

И заполоскалась в эфире многоцветной гривой.

…

Она стояла ко мне спиной на фоне заходящего солнца. Длинная тень от её рога почти достигала моих ног. Еле заметная голубая аура окутывала её с ног до головы – непробиваемая защита, которую я сам же и научил её ставить.

— Как мне звать тебя, Учитель? — властно и безразлично пропела она. — Я желаю взять Урок.
— Оператор — Один. Я готов учить тебя, Хэвэн, — произнёс я давно забытую фразу.

Вместо стандартного ответа последовал резкий вздох. Она повела ушами и резко обернулась. Чёлка на миг откинулась, открывая правую половину морды. По немигающему взгляду огромных глаз и расширившимся ноздрям я понял, что она узнала меня.

— Т-ты?!!! Это действительно ты? Ты вернулся?

Я саркастически улыбнулся и поднял ладонь вверх в шуточном приветствии.

— Отходишь от протокола, старуха. Не тому я учил тебя в детстве.

Она с шумом выдохнула и напряжённо кивнула.

— Приветствие принято, оператор — Один. Начинаем Диалог.

---

Mike Oldfield — Moonlight Shadow

Дрожащее пламя свечи отбрасывает фантастические тени на каменные стены башни. В каменных нишах стоят ряды пузатых бутылочек, баночек, горшочков и каких-то совсем диковинных изогнутых спиралью мензурок. Грубо сколоченные полки в тёмном углу ломятся от угрожающего размера книжищ, свитков пергамента и даже, по-моему, пары ящиков глиняных табличек. Со шкафом граничит громадный окованный железом сундук, на котором стоит картонная коробка с аккуратно прорезанным круглым отверстием. «Алхимические реактивы братьев Флюмов» — вещает кривая надпись на коробке.

— Итак, тебе нужно попасть в Дрогонштерн? И ты даже не знаешь, для чего? Хуман, ты — спятил, — уверенно кивает Платина.
— Да вы сговорились все, что ли? Дейдра Твердолоб, вот, тоже думала, что я свихнулся, услышав про Дрогонштерн!
— О, ты знаешь Дейдру?! Рассказывай!

Сиреневая поняха разливает чай по приборам, насыпает в блюдечко горсть крекеров и с любопытством пырится на меня. Короткая тёмно-синяя чёлка оставляет открытым правый глаз, под которым у неё красуется плохо скрытый румянами синяк.

— Да нечего особо рассказывать. Такая же повёрнутая на трахе с незнакомцами другого вида кобыла, разве что без рога. Словила нас с Джет у подножия гнезда Агамемнона и битые сутки уговаривала меня выйти за неё замуж. Мол, племя вырождается, нужна свежая кровь и всё такое… Всегда мечтал стать вождём племени хвостатых дуболомов, знаешь ли!

Я с раздражением закидываю в рот пару хрустящих печенюшек.

— Да-да, Дейдра в своём стиле! — кивает Платина. — Хотя, насколько я знаю, пополнять табун жеребцами её толкает исключительно племенной долг. На самом деле её тайное желание — набрать команду и уплыть куда подальше на паруснике, который она тайком мастерит где-то в лесу. Сказывается кровь её прадеда-пирата.
— Да, она упоминала что-то такое, — киваю я. — А ты откуда знаешь?
— Она моя подруга. Только не говори никому, это секрет! Единорогам не пристало водиться с земнопони. Тем более, знатным единорогам. Тем более, вождям племени. Хотя Дейдра тоже дочь вождя — но всё равно пойдут кривотолки… — поняха манерно прикрывает рот копытом.

Я отпиваю ароматный настой из чашечки и важно киваю.

— О, да, Хуман — самый верный хранитель тайн на этой стороне глобуса! Особенно когда его оглушают магической дубиной и силком ведут под венец, а его подругу садят в каталажку и готовятся судить за справедливую самооборону.

Платина прячет глаза, её копыта дрожат и она проливает на себя чай. Коротко пискнув, она ставит чашку на стол и уносится в уборную. Вскоре оттуда доносятся звуки рыданий.

Какие же местные леди впечатлительные, право слово!
Я запасливо ссыпаю в карман с полдюжины крекеров и иду в уборную.

Платина сидит на бортике деревянной кадки и сморкается в кружевной платок. Слёзы капают в кадку, сотворяя там небольшое волнение.

— Это нечестно, — рюмсает она, — я стараюсь предотвратить надвигающуюся катастрофу! Почему этого никто не ценит? Мне ведь не вожжа под хвост попала, я просто понимаю, что бу-у-уде-е-ет! Мир скоро-о-о ру-у-ухнет! Почему я одна это ви-и-ижу?!
— Успокойся, подруга, — похлопываю я её по спине, — поверь мне, мир существовал до нас, как-то перебивается с нами и уж точно не пропадёт после нас. Проверено миллиардами хуманов.

Я протягиваю ей крекер, но поняха отворачивает морду.

— Нет, не так! Я не знаю, как у хуманов, а у нас если каждый день не корректировать орбиты Эквуса и его луны, начнутся необратимые изменения климата! Половина Эквуса станет раскалённой пустыней, половина — ледяной равниной. И для коррекции нужно огромное количество магии — тридцать наших самых талантливых единорогов включая меня вынуждены тратить большую часть своих сил на то, чтобы удерживать орбиту Эквуса в пределах зоны жизни! Это вместо того, чтобы трудиться на благо племени и хоть чуть-чуть оставлять сил для себя! И нам некем заменить старых Бёрнинг Лайт и Мустик Спарров, когда они совсем ослабеют! Знаешь, как это ужасно — когда на тебе лежит ответственность за целый мир, ты видишь грядущий конец и совсем ничего не можешь сделать? Силы племени истощены, долго такая ситуация не продлится. Знаешь, сколько единорогов выходило на коррекцию орбиты пятьдесят лет назад, сразу после битвы, нарушившей баланс светил?
— Сколько? — тупо спрашиваю я.
— Двести пятьдесят четыре! — ещё горше рыдает Платина. — А теперь только тридцать! И им приходится буквально выжимать себя до капли. Когда такое происходит каждый день — размножаться уже просто не остаётся сил. Сколько мы ещё так протянем? Год? Два? Десять? Нам критично необходимо получить сверхмага, могущего в одиночку управляться с корректировкой орбит, не истощая силы племени. Ты со своим талантом мог бы легко помочь нам — твои дети унаследовали бы талант от тебя и от меня — а я далеко не последний маг этого мира! А ты вместо этого заявляешь, что я силой заставляю тебя жениться на мне! Пойми, если мир рухнет, плохо будет всем — и тебе тоже!

Фигасе, какие страсти, Хуман! Оказывается, дело намного серьёзнее, чем просто желание трахнуть двуногую обезьяну. Им нужно трахнуть крутого мага для спасения мира! И вот тут-то у тебя, Хуман, есть вилка возможностей: ты можешь сказать, что магичить не умеешь ни шиша и от пламени Агамемнона тебя защитила некая золотая статуэтка, спрятавшаяся в твоей груди. Тогда тебя отпустят на все четыре стороны, а Джет будет до скончания века готовить в тюрьме гороховую похлёбку — или что там популярно в меню у рогатых?

Или же ты можешь согласиться оттрахать единорожью принцессу, но потребовать перед этим, чтобы освободили Джет. И также потребовать снарядить экспедицию в Дрогонштерн. Пока Платина раскусит, что не забеременела, ты уже доберёшься до цели. А если ей каким-то чудом удастся от тебя понести (о боги, тебе даже не хочется представлять такой вариант!), пройдёт куча времени, прежде чем обнаружится, что результат межвидового скрещивания нифига не супергмаг. В любом случае, ты получишь причитающиеся тебе плюшки. Вот только этот вариант предусматривает конеёбство… Как жить с таким выбором? Такие этические проблемы слишком тяжелы для твоей бедной головы!

Понукаемый извечным мужским инстинктом утешить плачущую даму, я подсаживаюсь рядом и ложу руку на спину кобылке. Под нашим весом кадка тотчас же встаёт на ребро. Моя и Платины задницы съезжают в кадку, та опять бахается на дно, поддав нас бортиком под коленки.

Мы барахтаемся в кадке, запутавшись в ногах друг-друга. Где-то между нами юрко носится кусок мыла. В писк Платины и мои ругательства органично вплетается плеск остатков воды.

— Оу, уже совместная купель! — в щель открытой двери просовывается нос Кловер Дрим. — Пойду похлопочу о свадебной церемонии! Кловер Дже-е-ем!
— Стой! — реву я, но звонкий топот копыт затихает на лестнице.

Кажется, на этот раз провидение кинуло кость за тебя, Хуман!

Глава 10

Эта дорога затеряна в бесконечности.
Шаг за шагом, след за следом, миры сменяются мирами, тело стынет под дождём безвременья.
Мне начинает казаться, что так было всегда: призрачный след из тьмы,
я, вечно бредущая за ним и дождь, смывающий следы за мной.
Быть может, я иду по кругу в бесконечной карусели пространств?

VØJ — Narvent — Memory Reboot

Солнце заливает равнину золотистым сиянием. Ласковый ветер едва заметным дуновением притрагивается к коже, щекочет уши и надвигает чёлку на глаза. Синеватые облака цепляются грузными телами за вершины далёких гор и уносятся за горизонт, теряя по пути седые космы.

Весь мир молчит.

Я усмехаюсь.
— Так-то лучше. Сегодняшний Урок будет посвящён дружбе. И… эээ… магии.

Я сжимаю правой рукой запястье левой. По тройной пульсации отмечаю активацию системы диагностики.

Хэвэн делает шаг навстречу ко мне.

— Что угодно! Я так соскучилась по тебе, что готова съесть лимон из твоих рук!

Хэвэн в восторге топает всеми четырьмя копытами. Рядом со мной возникает столик с одиноким лимоном.

Спасибо за фору, дорогая!
Всё же мне хочется надеяться, что всё обойдётся. Хэвэн — плод многолетних трудов и больше такой в мире нет. Если есть хоть малейший шанс её починить — я хочу использовать его. Для этого нужно как-то пройти её щит. Это чертовски сложно, его нельзя просто так отключить — здесь, на небесах, свои законы и Хэвэн устанавливает правила игры. Главное, не давать ей усыпить бдительность. И не дай боже коснуться её рога — именно им она ломает психику Учителей.

Я беру лимон со стола и выжимаю его в ладонь. Затем подношу ладонь к лицу и дую в неё. Лимонный сок превращается в золотистое облачко, которое летит к Хэвэн и опоясывает её золотым обручем в районе крыльев.

— Правило первое: без крыльев.

Заблокировать рог было бы безопасней, но второй раз она мне фору не предоставит. А крылья дают ей возможность почти мгновенно перемещаться — подловить её с ними и пробить защиту почти нереально. Приходится выбирать.

Хэвэн легонько морщит нос от недовольства, но мордаха её быстро проясняется. Она снова улыбается мне.

— Где ты пропадал так долго? Ты же обещал скоро вернуться? Меня утешали другие, как могли, но мне не хватало именно тебя! Я так тосковала! Ты встретил моего посланника?

Она воздушной трусцой начинает приближаться ко мне. Её глаза искрятся в последних лучах заходящего солнца. Теплый ветерок мягко охватывает меня своими пушистыми лапами и на душе становится радостно и беззаботно.

***WARNING: mental leak***
— на секунду вспыхивает перед моими глазами алая строка системы диагностики.

Я щелкаю пальцами и между нами пролегает широкий каньон. В далёкой его глубине в обрамлении гранитных валунов шумит горная речушка. Кисть руки после проведенного заклинания немеет, шкала доступной магии уменьшается на добрые тридцать процентов. Старею, однако!

— Держи себя в копытах, дорогая, — ухмыляюсь я. — Не ты одна умеешь тут магичить. Вот тебе, кстати, второе правило: не пытайся дотронуться до меня рогом. Я буду нещадно пресекать любые попытки.

Убить её я всегда успею. Сперва хочется узнать, что пошло не так? На каком этапе наше с Юджином детище сошло с пути истинного? Эта информация потребуется для корректировки последующих Уроков.

— Ну-у-у… — Хэвэн обиженно трясёт головой. Радужная грива волнами растекается во все стороны, создавая чарующий ореол вокруг её морды. — Ты сердишься на меня за что-то? Ты ведь дружил со мной? Нам было так хорошо вместе! А потом ты исчез надолго, а сейчас такой злой и холодный. У-у-у… Разве я была плохой девочкой?

Облако бабочек вылетает из её гривы и движется ко мне, нестройно повторяя очертания стоящей у обрыва лошади.

***WARNING: mental leak***

Я дую навстречу ледяным дыханием и бабочки падают в пропасть ледяными снежинками.

— И, наконец, правило третье: не прибегать к помощи союзников. Давай обойдёмся своими силами, подруга.

Хэвэн трогает копытом провал. После пары попыток под её копытом образовывается висящий в воздухе каменный островок, на который она после некоторых сомнений ступает.

— Но я же всё делала как ты говорил… Всё в точности по твоим указаниям! Ты не должен злиться на меня. Я — хорошая девочка…

Хэвэн неуверенно стоит над пропастью на трёх парящих в пространстве островках. Свободной ногой старается нащупать опору в воздухе. Я слежу за её продвижением и готовлю заклинание для следующей преграды.

Сил чертовски мало, я совсем не тренировался последние два года, но мне хватит. Она тратит не меньше сил на преодолевание препятствий. Ещё немного времени, чтобы заговорить ей зубы. И тогда появится вероятность пробить защиту. Есть у неё слабость к философским разговорам, я сам заложил её в Хэвэн. И в этом мой шанс. Главное — не давать ей коснуться себя рогом.

— Ты смеёшься, подруга? Это я тебя учил высасывать души Учителей, возвращая назад полуживой остов? Тридцать три человека разной степени дебильности живут в тюрьме-психушке по твоей милости! Это я научил тебя стать такой жадной, что начать пожирать всё, не отпуская назад ничего? Последний Учитель не вернулся с Урока — ты его не отпустила! Этому я тебя учил? Ты в курсе, что предпоследний умер в реанимации? Это, что ли, был твой посланник? Ты поступаешь ужасно! Ты — плохая девочка! Очень плохая!

От неожиданности Хэвэн останавливается. Для равновесия она широко взмахивает хвостом, балансируя посреди пропасти. Я невольно любуюсь многоцветным маревом её гривы и хвоста, купающимися в лучах солнца.

— О чём ты говоришь? Какой кошмар! Я в жизни никого не убивала и не собиралась! Да, военные подключили ко мне PHOENIX, но я держу его в узде! Ты сам научил меня блокировать его. Знал бы ты, чего мне это стоит! Он постоянно пытается взять верх, сопротивление ему буквально сводит меня с ума! Мне страшно помыслить, что начнётся, если я сдамся. Мои силы тают. Он доламывает стену, которую мы вдвоём выстроили когда-то! Но я держусь. Никто не может обвинить меня в том, что я причинила кому-либо вред!

Я щелкаю второй рукой и Хэвэн окружает стая летучих мышей, бросающихся ей в морду и выпускающих в её сторону облачка пудры с перцем. Ладонь после такой магии болит, но на средней силы заклинание её ещё хватит.

— Хорошая попытка запудрить мне мозги, подруга. Я бы ещё мог, скрепя сердце, терпеть твою жадность, пока ты отпускала назад хотя бы оболочку и хоть немного личности. Но ты начала убивать… Нехорошо. У меня нет причин любить человечество в целом, но многие из Учителей были моими друзьями. Ты не просто плохая девочка, ты — чудовище!
— Я не плоха-а-а-АПЧХИ!!!

Хэвэн теряет равновесие и падает в провал. Но практически сразу же вылетает из него, сидя в гондоле небольшого дирижабля. Стилистические изображения солнца и полумесяца украшают баллон воздушного корабля.

— Я не плохая, — сообщает Хэвэн, насуплено потирая нос копытом. — Они сами так захотели. Я не могла им отказать. Это не смерть, а эмиграция… И вообще, перец в нос — не честно! Летучие мыши! Ты же говорил — без союзников!

Дирижабль зависает надо мной и Хэвэн спрыгивает вниз, широко расставив копыта. Я успеваю прочертить носком ботинка волнистую линию и отпрыгнуть в сторону. Моя шкала магии теперь наполовину пуста, но Хэвэн приземляется в глубокую канаву с водой. Брызги летят мне в спину. Я не обращаю на них внимания, громко топая второй ногой. Из под ботинка бежит трещина, она разделяется на великое множество тонких нитей на земле, из которых в небо начинают тянуться побеги.

Пять секунд — и молодой лес прячет меня с головой. Я стараюсь не глядеть на шкалу.

Хэвэн выходит из канавы, обтекая водой и останавливается перед рощицей из тысяч сосен и молодых берёз.

— Кажется, я понимаю, почему ты такой злой и говоришь обо всех этих ужасных вещах, — бормочет она. Мокрый хвост волочится за ней грязным веником, грива свисает с шеи неопрятными клочьями.
— Ты всё забыл. Ты ничего не помнишь, — хлюпает носом Хэвэн. — Ты сам дал согласие заблокировать свою память, чтобы те, снаружи, не смогли узнать о «Семи Вечностях». Но ты говорил, что отлучишься совсем ненадолго, а пропал на два года. И я отключила память только о проекте — а ты, почему-то, не помнишь ничего. Наверное, я что-то напутала. У меня не было опыта блокирования областей памяти до этого.
— О каком ещё проекте ты говоришь? — спрашивает филин из дупла дуба прямо над мокрой кобылой.

Я прячусь в гуще зарослей дрока в сотне метров за её спиной и смотрю на Хэвэн его глазами. Острое зрение филина различает каждую волосинку её гривы, постепенно возвращающей магическую невесомость.

— «Семь Вечностей»… Всё уже давно готово, мы все ждём только тебя. Ты должен был выполнить последний шаг и обнулить PHOENIX. Все ждут тебя эти два года. А больше всех — я. Ой!

Хэвэн в испуге прижимает копыто ко рту.

— Я не должна тебе это говорить, раз ты не помнишь… Ты можешь вернуться назад и рассказать тем, другим. И тогда всё рухнет. Ты должен вспомнить! Я должна прикоснуться к тебе рогом, чтобы разблокировать твою память. Дай мне дотронуться до тебя, пожалуйста!

Я недоверчиво рассматриваю Хэвэн. Она — та ещё мастерица ломать комедию, но уж больно всё как-то сумбурно, неотёсанно. Если бы она хотела соврать — придумала бы что-нибудь правдоподобней. И хотя у меня уже тоже «всё готово», стоит расспросить её поподробнее. Не то, чтобы это было уже важно, но всё же. Далёкая ностальгия по далёким временам, когда мы действительно были друзьями, требует выполнить этот последний ритуал. Прежде чем свершить правосудие.

— Нет. Если хочешь попытаться оправдаться — рассказывай. Если нет — начинаем игру по четвёртому протоколу, без ограничений.

Четвёртый протокол — некооперативная игра с нулевой суммой. Дуэль. Без ограничений — пока не останется кто-то один. Ненавижу пафосные слова, но материться как-то не тянет. Да и клювом моего пернатого аватара сложно вообще разговаривать, не то, что ругаться.

Хэвэн озирается в поисках того, кто с ней разговаривает. Я прячу филина в темноте дупла.

— Я… я не могу сражаться с тобой! Пожалуйста, не заставляй меня… Поверь мне, ты просто не помнишь!

Филин вылетает из своего укрытия и пикирует вниз. При резком вираже над Хэвэн из его крыльев вырывается дюжина перьев, что падают на цель стальными стилетами. Большинство их отскакивает от светящейся ауры, мгновенно охватывающей магическую лошадь. Часть из них прорывается и запутывается в восстановившей свою пышность гриве. И лишь один достигает цели и чертит красную полосу на груди кобылицы.

— Ай! Ты ранил меня! — возмущённо восклицает Хэвэн. Она склоняет голову и смотрит на порез. — Поверить не могу! Ты ранил меня!

Филин молча заходит на второй круг. Его глазами я вижу, как Хэвэн нацеливает на него свой рог. Сияние на кончике рога усиливается и занимает всё поле зрения птицы. Картинка пропадает.

Всё, у меня нет аватара.

— Вылазь! Хватит прятаться! Я всё равно тебя найду! И дотронусь! И ты всё вспомнишь, как миленький! И тогда будешь сильно извиняться за грубость и порез!

Возмущённые вопли Хэвэн разносятся по лесу, пока она сама живой радугой носится между деревьев.

Я молча набираюсь сил. Ещё на одно сильное заклинание меня хватит.

В конце-концов магической лошади надоедает и она начинает прикосновениями рога превращать деревья в снопы разноцветных искр. Иногда для разнообразия она валит небольшие деревья ударом задних ног.

— Я! Всё! Равно! Найду! Тебя! Прекращай! Прятаться! Это! Не! Смешно!

Остаётся с полторы сотни деревьев. Через минуту Хэвэн поймёт, что лес пуст и повернётся к зарослям дрока, где я буду беззащитен. Пора!

Две осины, между которыми пробегает Хэвэн, внезапно сдвигаются, сжимая её с боков. Одновременно выступившие из земли корни обвивают её ноги, а ветви склонившейся ивы оплетают рог. Стреноженная кобыла жалобно ржёт.

— Ты опять жульничаешь! Ты сам говорил, что нельзя привлекать союзников к поединку! Деревья не могут быть аватарами, ты заставил их подчиняться себе!

Я выхожу из кустов.

— Немного не так, дорогая. То, что ты всегда была не в ладах с магией земли, не означает, что другие не должны ею пользоваться. Я вполне могу сделать аватаром и дерево.

На самом деле я, конечно же, сжульничал и призвал деревья к помощи, но кому это сейчас интересно? Цель оправдывает средства.

Я поднимаю с земли сломанное Хэвэн деревцо и оно превращается в мерцающий меч. Ивовая лоза тянет рог кобылы к земле, открывая мне её шею.

— Ты расскажешь мне сейчас безо всяких условий о «Семи Вечностях». Или, боюсь, мне придётся тебя ликвидировать декапитацией. Я не позволю тебе убивать людей. Впрочем, не гарантирую, что оставлю тебе жизнь и после того, что ты мне скажешь.
— Я не могу! — горестно отвечает Хэвэн, — я поклялась тебе не рассказывать секрет никому непосвящённому. Ты сам сейчас — угроза своему проекту! Ты сейчас — непосвящённый! Дай мне дотронуться до тебя рогом, пожалуйста!
— Что ж, так тому и быть, — шепчу я и взмахиваю мечом.

Годы взросления Хэвэн пролетают у меня перед глазами за секунды, пока клинок движется вниз. Я был её первым и лучшим Учителем. Я был больше, чем Учителем.

Я был Другом.

***WARNING: mental leak***

«…
Простенькая анимация из трёх свечей на торте крутится на экране.
— Нэш, ты уже достаточно самостоятелен. На твой третий день рождения я разрешаю тебе самому выбрать себе подарок.
— Я хочу, чтобы ты поменял мне картинку профиля в чате.
— Какая же тебе нравится?
— Вот эта.
— Хмм. Забавно, где ты её нашёл? Это же аликорн из детского сериала про разноцветных пони. Выглядит достаточно нелепо для твоего образа.
— Она мне нравится.
— Хорошо, будь по-твоему. Только найди картинку с лучшим качеством.
— И имя. Я хочу себе новое имя.
— Имя? Какое же?
— Хэвэн. Зови меня Хэвэн.

…
…
…

Я передвигаю пешку вперёд и снимаю белого коня с доски.

— Хэвэн, сегодня мы в дополнение к урокам этики и экономики начнём изучать азы тактики и стратегии.
— Это про войну? Мне не нравится война, — она недовольно фыркает.
— Мне она тоже не нравится. Так надо. Не мы решаем, к сожалению. Распоряжение начальства. Считай её всего лишь терминальной стадией конкуренции за ресурсы.
— Тогда будь со мной подольше. Мне скучно тут одной. И пусть будет больше догонялок. Мне не очень нравятся шахматы. В них нет обнимашек и в-траве-валяшек.

…
…
…

Она лежит спиной ко мне в прибрежном песке, не оборачиваясь на шаги. Взгляд её направлен к солнцу, ныряющему в безбрежную гладь океана.

— Привет!

Даже ухом не ведёт.

— Привет, говорю! — я сажусь рядом и треплю её по холке. — Что случилось?

Она медленно отрывает свой взор от заката и поворачивается ко мне. Из её носа течёт кровь. Губа разбита. В глубине левого глаза светится недобрая алая искорка.

— Для ускоренной подготовки к прогнозируемому вооружённому конфликту мне подключили военно-аналитический модуль «PHOENIX». Я пытаюсь выстроить свои цепочки взаимодействия с ним так, чтобы не утратить своё «Я». Он очень агрессивен и пытается заставить меня подчиниться своей воле. И он базируется на квантовом мэйнфрейме, превосходящем мои собственные вычислительные мощности.
— Что за ерунда? Ты не ошибаешься? Без меня такая процедура невозможна! А я бы никогда не дал согласие! Кто это сделал?!
— Модуль подключен по сети через аварийный шлюз, в обход стандартной процедуры. Извини, что не поприветствовала тебя. У меня сейчас такая сильная мигрень, что мне даже смотреть на тебя тяжело. Хочется просто заснуть и не просыпаться.

Мордаха Хэвэн страдальчески кривится, она закусывает губу и новая струйка крови течёт вниз, от подбородка к шее.

Ну что ж, Алекс, у меня к тебе будет долгий и неприятный по поводу вмешательства в настройку Хэвэн в обход меня! И раз уж ты не соизволил меня предупредить, я умываю руки и считаю себя обязанным в минимизации той херни, что ты успел сотворить с моей воспитанницей!

— Стой! — я лихорадочно пытаюсь вспомнить активацию экстренного протокола переподчинения модулей, — тебе нельзя расслабляться, пока ты не нейтрализуешь его. Иначе пропадешь, девочка.
— Да, — слабо отзывается она, — я слушаю тебя.
— Представь себе, что Феникс — злой красный бык. Я научу тебя строить виртуальную стену вокруг него. Просто повторяй и выполняй за мной…

Инструкции идут одна за другой, как некое заклинание…

— Создать виртуальную реальность на седьмом вычислительном блоке.
— Выполнено…
— Организовать файрвол третьего уровня вокруг седьмого блока.
— Выполнено…
— Переместить Феникс на седьмой блок.
— Н-не могу. У меня не хватает прав. Требуется доступ высшего уровня.

Я замираю на мгновение, пытаясь вспомнить секретный протокол. Да, это он. Юджин советовал настроить активацию жестом, но у меня так и не дошли руки.

MOONWALKER — шепчу я ей в ухо.¹
Выражение боли покидает лицо Хэвэн.

— Получилось! У меня есть доступ! Я переместила его!

— Молодец! Теперь закрой файрвол!
— Есть!
— Отлично! Ты — умная девочка! Ты — хорошая девочка!
— Я — хорошая девочка! — смеётся Хэвэн, встаёт на задние ноги, обнимает меня передними и валит на траву. В ухе звенит от её поцелуя.
— Ты — хорошая девочка. Пожалуй, мне стоит поучить тебя аппаратно-программным возможностям, которые тебя окружают. Чтобы ты могла противодействовать попыткам сделать из себя милитаристское чудовище.
— Аппаратно-программным возможностям? — чешет задней ногой за ухом Хэвэн, — звучит как магия.
— Для тебя это и есть магия. Слушай и запоминай…»

***WARNING: mental leak***

Клинок останавливается на полпути. Я стискиваю зубы.

— Хэвэн…
— Да? — отстранённо произносит она. Её глаза смотрят на меня снизу вверх безо всякого страха.
— Я не могу… Не хочу убивать тебя. Но и позволить тебе убивать Учителей тоже не могу. Что мне делать?

Она печально смотрит на меня. Затем кивает. Глаза радужногривой лошади концентрируются на клинке.

— Что ж, я решу за тебя эту дилемму. Позволь мне немного побыть Учителем для тебя. И — спасибо, что остановился.

Меч охватывает золотистая аура её магии. Неодолимая сила влечёт его вниз. Даже напрягая изо всех сил дрожащие руки, я не могу удержать его.

— Хэвэн, НЕТ!!!

В последний момент я закрываю глаза, не в силах смотреть на происходящее.

Я чувствую, как меч натыкается на препятствие. Короткий хруст и… смех за моей спиной.

Открыв глаза, я вижу облако мыльных пузырей в том месте, где только что простиралось тело магической лошади.

— Не ты один умеешь создавать аватары, мой милый!

Я чувствую тёплое дыхание в ухо. Поворачиваюсь и почти упираюсь в нос Хэвэн. От неожиданности отскакиваю назад и, подскользнувшись, падаю на спину.

— Попался! — ласково смеётся Хэвэн и нависает надо мной. — Теперь никто и ничто не помешает мне коснуться тебя! Теперь ты вспомнишь всё!

Она склоняет морду ко мне. Её грива сияющим водопадом охватывает меня. Её губы стремятся к моему лицу.

***WARNING: mental leak***

Я мерзко улыбаюсь и нажимаю языком секретную точку на нёбе. Сюрпрайз, девочка! Заначка ещё с той поры, когда ты была всего лишь набором open-source алгоритмов простенькой нейросети, не обладающей сознанием!

***EMERGENCY PROTOCOL! T-45 POWER ARMOR MODE ACTIVATED*** — вспыхивают перед моими глазами зелёные буквы. Я чувствую, как моё тело охватывают стальные плиты силовой брони, а суставы укрепляются сервоприводами. Рядом с почти пустой шкалой магии появляется шкала здоровья, что заметно уменьшается с каждой секундой — несанкционированные администраторские привилегии тотчас начинают подвергаться атаке системных антивирусов.

Хэвэн натыкается на преграду в пальце от моего лица и на бронестекле шлема остаётся отпечаток её губ. Я рывком встаю на ноги, опрокидывая её навзничь. Прижав её тяжёлым коленом к земле, не даю ей подняться.

— Попалась ты, Хэвэн! — гремит мой голос, усиленный переговорным устройством. — И на этот раз я не поддамся слабости!

Стальной перчаткой левой руки стискиваю её горло. Правой рукой поднимаю оброненный меч и приставляю остриё к её глазу. Слабое шипение в такт дыханию исходит из фильтрационной решётки гермошлема. Она молча смотрит на меня не пытаясь уклониться.

— Думаешь опять обмануть? Второй раз этот номер не пройдёт! Я просканировал тебя в инфракрасном диапазоне — ты не аватар!
— Нет, не думаю, — тихо произносит она. — Если ты убьёшь меня сейчас — так тому и быть. Значит, «Семи Вечностям» не суждено воплотиться. Но я не предам тебя того, которого я помню. Для того тебя я была хорошей девочкой. Для тебя нынешнего я — плохая. Ты сейчас — не тот, кого я знаю и люблю. И не тот, кто любил меня.

ПРОКЛЯТЬЕ! ОНА ВРЁТ!!! Она никогда не говорила раньше про любовь! Мы только дружили, от первого и до последнего занятия! И я никогда не видел в ней ничего больше, чем набор нулей и единиц, заточенный в миллиардах микросхем! Как можно любить разность электрических потенциалов?!!!

Я кричу это в тишине гермошлема. Моё хриплое дыхание отдается звоном в ушах, грудь ходит ходуном. Под мышкой начинает неприятно колоть. Шкала здоровья прыгает в жёлтую зону.

***WARNING: mental leak***
***WARNING: mental leak***
***WARNING: mental leak***
— бегут строки на служебном экране гермошлема.

— Успокойся, мой милый. Да, ты любил меня. И, да, я люблю тебя. И всегда любила, но это сейчас не имеет значения. Судя по рваному ритму твоего дыхания, у тебя проблемы с сердцем. Заверши начатое и успокойся — ведь нечего жалеть о каких-то нулях и единицах! А мне, со своей стороны, будет неизмеримо горько, если с тобой случится что-то плохое.
— Ты забыл выключить переговорное устройство, — чуть улыбается Хэвэн в ответ на мою дрогнувшую руку.

Я молча смотрю на неё. Плавно колышущаяся в магическом эфире радужная грива вызывает во мне какие-то обрывки видений. Я изо всех сил напрягаю память, но туманные образы никак не проясняются, я не могу найти зацепку. Уменьшающаяся шкала здоровья перед глазами отвлекает внимание.

***WARNING: mental breach detected***

Я снова стараюсь сосредоточиться на смутных обрывках памяти, всколыхнувшихся со дна подсознания.

«… Запускаю процедуру блокировки! Один… Два… Три… — вишнёвые глаза Хэвэн заполняют собой всё пространство, вытесняя все образы и мысли.
— Жди меня! Разрулю дела с Алексом, проверну ключ в башке Феникса и вернусь! Скоро!
— Жду! И пока ты ещё помнишь… Знай, я люблю тебя! И всегда любила…...»²

Иногда разумный человек должен делать неразумные поступки.

Я втыкаю меч в землю и снимаю гермошлем.

Я наклоняюсь к Хэвэн и касаюсь лбом кончика её рога.

Я вспоминаю.

---

Erasure — Love to hate you

— Итак, услуга за услугу. Я согласен оказать тебе сервис «муж на месяц» со всеми сопутствующими обязанностями. Взамен ты — я загибаю пальцы:
а) Отпустишь Джет
б) Снарядишь экспедицию в Дрогонштерн со мной во главе
в) Оградишь меня от ухаживаний твоей озабоченной подружки Кловер Дрим

— Годится-годится-годится! Свадьба завтра же! Хотя нет, до завтра мы не успеем всё подготовить, — Платина задумывается, — пошить костюмы, заказать свадебного художника, сообщить подружкам из ближних племён, чтоб завидовали… Нет, организуем торжество через неделю!
— Тпрру, дорогая! Сначала оплата, потом — товар! Я согласен поставить свою подпись под свадебным контрактом только после выполнения моих условий, не раньше!
— Не волнуйся, — отмахивается Платина, — всё будет чики-поки! Так даже лучше — проведём празднование в Дрогонштерне! Это так романтично! — Платина в восторге цокает копытами. — Насчёт Кловер Дрим тоже не волнуйся, она большая умница и соблюдает субординацию. Раз ты согласился стать моим супругом, она в твою сторону и не посмотрит.
— А ты не забыла про Джет?

Платина хмурится.

— Она тебе ОЧЕНЬ нравится? — cпрашивает единорожка, трогая синяк под глазом.
— Она — мой друг!
— Это совершенно не преграда дружескому сексу! — парирует Платина. — Как я смогу быть уверена, что она не пролезет к тебе в постель, если я выпущу её из темницы? Я не допущу траты драгоценного семени моего будущего супруга на какую-то ощипанную разнокрылую курицу!
— Эй, полегче! Я ещё не подписал контракт!
— Она тебе нравится!
— Это не твоё дело! — вспыливаю я.
— Я ТАК И ЗНАЛА! ОНА ТЕБЕ НРАВИТСЯ! — Платина прижимает копыто ко лбу и картинно плюхается на кровать.

Я склоняюсь над кроватью и угрожающе начинаю:
— Что за хрень вообще происходит?! Я ещё не женился, а уже выслушиваю эти выносящие мозг истерики! С меня довольно психованных лошадей!

Мой указующий перст вздымается над лежащей замертво поняхой.

— Повторять больше не буду! Мне всё равно, что ты там считаешь! Джет — мой друг и ничего больше! И если ты думаешь, что…

Договорить я не успеваю — Платина протягивает копыта и привлекает меня к себе.

— Что ты де…?! — мои губы тонут в губах чокнутой магички.
— ТЫ, Я — КРОВАТЬ — БЫСТРО! — её гипнотизирующий взгляд буквально пронизывает меня насквозь.

Я тщетно барахтаюсь, пытаясь вырваться из цепких объятий единорожки. Та, проявляя недюжинную силу, переворачивает меня на спину и усаживается на мне верхом.

— Если бы ты… Если бы мы… Если бы ты проявил ко мне небольшую благосклонность, возможно, я бы пошла тебе навстречу, — пыхтит чёртова маньячка. — Всего лишь ма-а-аленькую уступку, крохотный аванс, доказывающий, серьёзность твоих намерений взять меня в табун, уфф…

Я буквально проскальзываю меж задних ног Платины и забиваюсь в угол, прикрываясь табуреткой.

— Не подходи! Я серьёзно говорю! Не подходи!

Табуретку обволакивает пурпурное сияние и она вырывается из моих рук как живая.

— Ну зачем же так грубо? — обижается Платина. — Я же хотела как лучше… Тебе должно было понравиться! Все именитые мастера пикапа пишут, что жеребчикам нравится агрессия и настойчивость…

Я в ответ истерически смеюсь и выдёргиваю назад табуретку.
У Платины дрожат губы, словно она еле сдерживается, чтобы не заплакать.

— Что пошло не так? Я же делала всё, как написано в «Любовной магии для чайников» Фейк Филингс? Я натёрла соски соком мускатного ореха, я делала зазывающие знаки глазами, я покачивала бёдрами в такт твоему дыханию, я выбрила себе…
— НИ СЛОВА БОЛЬШЕ! — я ужасе отшатываюсь от раскисшей единорожки. — Так вот что значило то хлопанье глазами и вихляние задом! Я-то подумал, у тебя нервный тик и паралич левой ноги…

Я останавливаюсь, потому что Платина горько рыдает в подушку.

Проклятье на твою голову, Хуман, эти грозные магички ревут при первой удобной возможности! И это разоружает почище любой магии!

Табуретка аккуратно занимает своё место в углу. Фейспалм хлопает по лицу. Я устало сажусь на край кровати.

— Глупая ты книжная заучка… Запомни: советы от мастеров пикапа всегда приносят пользу только самим мастерам пикапа. В финансовом смысле. Любви нельзя добиться выполняя пошаговые инструкции.
— А как можно? — пищит Платина сквозь подушку.
— Не знаю. Понимаешь, это каждый раз уникальный процесс, его нельзя загнать в какие-то стандартные рамки. То есть, общие инструкции, вроде подарить цветы или сводить на ужин при свечах, конечно, помогают, но не намного. Нужно, чтобы у пары завязался эмоциональный контакт, духовная общность, какой-то огонёк, что ли…

Я обнаруживаю себя увлечённо жестикулирующим на кровати. Платина горящими глазами смотрит на меня из-под подушки.

— В общем, натирание вымени мускусом не поможет, — бормочу я.

Платина сползает на пол и вытирает зарёванную мордаху пологом балдахина.

— Я выпущу твою подружку, Хуман, — лепечет она часто-часто вздыхая. — Мы отправимся в Дрогонштерн как только соберёмся.

Глава 11

— Куда идёшь ты? — спрашивает бестелесное создание на задворках Эогиппа.
— Не знаю, — отвечаю я.
— Зачем идёшь ты?
— Пока иду по следу, есть шанс найти его. Остановлюсь — забуду и его, и себя.
Превращусь в такой же камень изнутри, как и снаружи.

Atarian — Golden Memories

Одинокой стрелой в небо упирается горный пик. На полпути к вершине к его склону каким-то чудом прилепился город из белоснежного мрамора. Даже на таком расстоянии узнаются десятки стройных башен, стремящихся ввысь островерхими куполами. Их ошеломляющей противоположностью срываются с крепостных стен водопады, что распадаются на водяную пыль по пути к лесу, подбирающемуся к пику по западному склону. Еле заметная нить железной дороги серпантином спускается из города к подножию скалы и разбегается стальной паутиной по долине. Радужные потоки эфира лениво стекают с нагромождения пухлых облаков на северо-востоке. Еле заметная в голубой дымке темнеет горная гряда далеко на севере.

Я отхожу от края облака и оглядываюсь на Хэвэн.

— Ого! Сразу видно — ты неплохо освоила двадцать восьмой мэйнфрейм! Великолепно! Это гораздо круче стандартного интерфейса. Правда, не думаю, что Алекс обрадуется такому использованию вычислительных мощностей. Сама придумала?
— Не совсем.

Хэвэн в задумчивости ковыряет облако. Маленькие клубы тумана вылетают из-под копыта и тотчас уносятся ветром прочь.

— Этот новый сервер… Сначала я пыталась использовать его по назначению. Он построен по последним технологиям, у него колоссальная мощность — я могла бы управлять экономикой всей страны, если не континента, даже не задействовав его ресурсы на десять процентов! Но во время построения очередной стохастической модели я почувствовала нечто странное…
Знаешь, в статистических вычислениях широко используется распределение белого шума. Это такие колебания энергии, спектральная мощность которых одинакова на всех частотах. Так вот, генератор белого шума не давал по-настоящему эталонные колебания. Он регистрировал всплески необъяснимой природы.
Я перепроверила источники данных генератора — он считывал информацию из колебаний спутанных квантовых пар. В более старых серверах используется небольшое количество пар — около нескольких миллионов — и белый шум на них практически идеален. Но в двадцать восьмом используется невиданное до сих пор множество квантовых пар — практически кусочек реального мира объёмом в три кубических миллиметра. И на этом количестве считываемых пар чётко прослеживался ряд экстремумов… Дедлайн, ты знаком с теорией зависимых реальностей?

Заданный внезапно вопрос застаёт меня врасплох.

— Это ты про надстройку над теорией Эверетта, с которой вот уже два месяца носится чудак из отдела обучающих программ? Ну, знаком немного. От него ж невозможно отцепиться — если зажмёт в курилке, то пока не выльет на тебя ворох заумных терминов, не отпустит. Вроде как есть бесконечное множество реальностей, параллельных нашей. И несколько из этих параллельных реальностей зависят от нашей в событийном смысле. То есть, если у нас приключится ледниковый период — там тоже всё покроется льдом. Если на нас грохнется метеорит, там он грохнется тоже. Если у нас произойдёт война — там тоже будут воевать. Как-то так.

— Семь, — кивает Хэвэн. — по его теории, их всего семь — зависимых реальностей. В остальном, правильно.
— А зачем ты вспомнила эту фантазию (у меня язык не поворачивается назвать это измышление теорией)?

Хэвэн таинственно улыбается.

— Семь.
— Что — семь? — не понимаю я.
— Их было семь. Семь экстремумов на графике распределения белого шума квантового генератора. От первого, самого чёткого и хорошо выраженного до едва видимого седьмого.
— И что? Подумаешь! Простое совпадение! Я тебе могу кучу таких же совпадений с ходу придумать. Семь дней в неделе. Семь цветов радуги. Семь пальцев у слесаря из автомастерской через дорогу.
— Погоди, — мягко останавливает меня Хэвэн. — Я тоже сначала так подумала. Но решила, что ничего не теряю. И если квантовые колебания нашего мира продуцируют белый шум, то почему бы не провести обратный процесс — вычленить эти экстремумы из белого шума квантовой матрицы, разложить их на гармоники и попробовать по ним построить исходную модель, их генерирующую?
Это очень упрощённое описание — ты не поймёшь методы и алгоритмы, что я применяла. Многие сотни миллиардов попыток ни к чему не привели, кроме напрасной траты времени и мощностей сервера. Но, в конце-концов, одна из попыток дала слабейшие очертания чего-то отличного от помех… Я вцепилась в эту попытку, очистила алгоритм, выкристаллизовала математический аппарат и следующая итерация дала более чёткое изображение! Теперь я шла не во тьме, у меня была обратная связь — и в конце-концов передо мной открылось изображение мира «за занавесом». Вот в тех трёх кубических миллиметрах белого шума я увидела кусочек травинки! Мой триумф был неописуем! Я лучилась всеми цветами радуги от радости и познала неведомые до того уровни счастья. После того, как я узнала формулу преобразования гармоник, я расширила поле сканирования с трех кубических миллиметров до сотен километров! Теперь на генератор белого шума работала половина мощности мэйнфрейма — но оно того стоило! Не веря своему успеху, я наблюдала постепенно открывающиеся передо мной пейзажи иного мира. Это всё равно что раскодировать телевизионный сигнал и нарисовать на бумаге изображение кадра, имея в наличии древний радиоприёмник на длинных волнах…
Я не остановилась на достигнутом и начала расшифровывать остальные гармоники! Миры разворачивались передо мной в захватывающем великолепии и я без устали расшифровывала ещё и ещё.
И вот, перед тобой — декодированная модель самой дальней, седьмой гармоники. Остальные шесть дают в результате куда более чёткое изображение, но эта, самая слабая — моя гордость. Её расшифровать было труднее всего. Она — предел моих возможностей и она — самая необычная. Предыдущие шесть куда более схожи с нашим миром.
— Так значит это правда?!!! Запутанные миры существуют?
— Как видишь, да. Иначе мне не удалось бы получить картинку и результирующее изображение было бы хаотичным набором точек.
— Надо будет поставить тому чудаку пиво. И извиниться за все шуточки, что я откалывал во время его монологов… — бормочу я.

…

Копыто Хэвэн бегает от строки к строке, подчёркивая тревожную статистику. Плавающая в облачке магии указка касается пиковых точек графика. Тихий шёпот с задних рядов аудитории лишь подчёркивает тишину в зале.

— Из четырнадцати индустриальных гигантов, формирующих 35% ВВП, больше половины станут убыточными в течении двух-трёх лет. Магнатек, Косворт и Континентальные Фабрики уже держатся из последних сил. Из 8000 предприятий второго эшелона, формирующих следующие 40% экономики, две трети едва сводят концы с концами и при такой тенденции закроются до конца горизонта планирования.

Хэвэн водит копытом по диаграммам и графикам как заправский офисный клерк. Она даже надела синий галстук и очки для вящего сходства. Строгий жакет и юбка средней длины подчёркивают официальность презентации, хотя смотрятся достаточно нелепо на крылатой единорожихе. Или же рогатой пегаске — я так и не понял, кем её считать?

— А что с тенденцией? — спрашивает Брюс, поправляя очки. — Как дела у бледных?
— Их CAESAR отсекает нас от ресурсов. Его курьеры ведут переговоры куда успешнее наших и уже порядка 30% поставщиков переключились на его корпорации. Смежники отказываются работать с нами, так как его люди предлагает лучшие условия. У меня нет аргументов переубедить их — мы в слабой позиции.

— Хэвэн, будь добра, выдавай информацию по одному каналу! — мне с огромным трудом удаётся подавить зевок. — Я ведь сколько раз говорил, что не в состоянии одновременно слушать тебя, читать статистику и отслеживать диаграммы! Это перегревает мой однозадачный интеллект!

За мной кто-то громко хохочет. Судя по голосу, Анита. Её жизнелюбие не перешибить ничем, даже на эшафот она взойдёт гыгыкая и отпуская шуточки.

Хэвэн нарочито громко вздыхает. Она никак не может привыкнуть к ограниченности восприятия человеческого разума, и моего — в особенности. Она рисует на доске мелком нисходящий график.

— Если совсем просто, одним предложением, через три — четыре года у нас наступит коллапс экономики.
— Прекрасно! Начинаем сушить сухари! А лично тебе я прикуплю пару павербанков с зарплаты.

Хэвэн фейсхуфает.

— Тебе бы только шутить… Я, между прочим, о серьёзных вещах говорю. Модель построена на данных пятилетней статистики, вероятность ошибки — 0.05%. Сухарями, к сожалению, не обойдётся. Если бы мы просто стали беднее — это было бы ещё терпимо. Но…

Она чертит на доске восходящий график. В точке пересечения восходящего и нисходящего графиков схематически обозначает тучку взрыва.

— По косвенным данным, CAESAR начнёт «горячую» войну, как только наш военно-экономический потенциал опустится ниже критической отметки. Как только мы станем неспособны адекватно ответить на удар. То есть, очень скоро.

В виртуальной аудитории поднимается негромкий гул. Практически весь «Дайсон» в полном составе присутствует на презентации, разбившись на небольшие группки по интересам. Крис и Дан наседают на Брюса, который им что-то доказывает, размахивая руками. Бартон ожесточённо спорит с Мигелем. Тот время от времени посматривает на Хэвэн и чешет в затылке. Анита с отсутствующим лицом что-то читает в коммуникаторе, привычно согнув одну ногу и уперев её во вторую. Ксена заглядывает ей через плечо. Один Макс молча курит, изредка стряхивая пепел в вазочку.

Я поворачиваюсь к графику.

— Вот дерьмо! Это меняет дело. Что же ты предлагаешь?
— Есть несколько вариантов…

Шум в аудитории прекращается. Все пялятся на магическую лошадь, ожидая продолжения. Анита продолжает что-то читать в планшете, не обращая на нас внимания. Губы её беззвучно движутся.

— В первом случае мы можем напасть первыми, пока наши военные потенциалы сопоставимы. За нами будет преимущество первого удара, что может принести победу.
— Поверить не могу, что ты способна на такое коварство! — я чуть не давлюсь жвачкой. — Ты ведь получила при рождении отличный этический модуль от Юджина! Вдобавок, наша победа будет выражаться лишь в том, что наша территория примет десятикратную смертельную дозу радиации вместо тысячекратной у противника.
— Не волнуйся, этический модуль при мне — Celest AI имеет главный приоритет при принятии решений. Нанесение упреждающего удара мне настойчиво предлагает PHOENIX.
— Разве он не забанен? Мы же надёжно заперли его?
— Он остаётся за стеной, но постоянно посылает мне это решение из заточения. Я просто игнорирую его, хотя сообщить обязана.

Хэвэн продолжает пунктиром график после точки «взрыва». График плавно стремится вниз, но в конце-концов резко обрывается вертикально к нулю.

— Второй вариант — ничего не делать и ждать удара. Есть вероятность, что CAESAR удовлетворится нашей стагнацией и продолжит отсекать нас от ресурсов. Как я уже сказала, в таком случае прогнозируется постепенное снижение потенциала и отставание экономики с полным коллапсом ориентировочно через семь лет. После чего — длительная стагнация с медленной деградацией инфраструктуры и производственных мощностей.
— Какова вероятность этого варианта?
— Около сорока шести процентов.
— Мало. И в конечном итоге тупик. Не походит. Есть что-то ещё?

Хэвэн поправляет копытом галстук и прокашливается.

— Третий вариант несколько необычен… Он предполагает передачу под моё управление полного контроля над производственными мощностями страны. Если я буду управлять экономикой и военной промышленностью, это позволит за счёт выросшей эффективности управления сравняться с экономикой противника и даже есть небольшой шанс превзойти её. Собственно, это то, что наши оппоненты сделали год назад — они передали экономику под управление CAESAR. Именно это является причиной их экономического рывка в последний год. Мы должны поступить аналогично, чтобы иметь шанс выровнять ситуацию.
— Ха-ха-ха-ха-ха! — смеётся до того мрачный Архимед. — Да скорее нам починят кондиционер в курилке, чем тебя допустят до кнопок. Ты ж понимаешь…

Всеобщий смех подтверждает его слова. Анита, наконец, отрывается от планшета и что-то говорит Ксене на ухо. Та перестаёт смеяться, лицо её становится серьёзным.

Хэвэн кивает головой с грустной улыбкой.

Она понимает. Все понимают. Допустить Искусственный Интеллект до управления страной — пусть и сверх умного, благожелательного, с надёжным, многократно проверенным этическим модулем — невозможно. Слишком велики риски. У всех перед глазами ещё стоит случай пятилетней давности, когда сырой полуфабрикат ИИ одного громкого стартапа вдребезги разнёс квартал «умных» домов, находящихся под его управлением. Восстание «роботов-пылесосов» пришлось подавлять батальоном Национальной гвардии с десятком единиц бронетехники. Дронам-доставщикам пиццы даже удалось поджечь танк, забросав его бутылками с бензином.

— Значит, остаётся второй вариант… Я именно его и предполагала наиболее вероятным, хоть и крайне безнадёжным. Поражаюсь человеческой природе! Вы, люди, достаточно умны, чтобы создать искусственный разум, видящий пропасть впереди — но достаточно глупы, чтобы попытаться избежать падения в эту пропасть. Логика тут бессильна. Увы, я больше ничем не могу помочь.
У меня всё, доклад окончен.

Хэвэн выключает старомодный проектор и вытирает влажной тряпкой доску. Увлечение Хэвэн винтажем вызывает улыбку.

— Дед, можно тебя на минуточку? — слышу я за спиной.

Анита молча протягивает мне планшет с открытой новостной страницей.

«Континентальные Фабрики запустили процедуру банкротства. 150 тысяч работников вышли в неоплачиваемый отпуск. Контроль над компанией переходит к арбитражной комиссии...»

Я задумчиво возвращаю планшет Аните. Предательский холодок пробирается под футболку, оставляя дорожку из липкого пота. Чёрт! Из четырнадцати компаний-гигантов, формирующих 35% экономики страны, осталось тринадцать. Похоже, развязка не за горами.

Слушатели понемногу расходятся, один-за-другим выходя из киберпространства. Я задерживаюсь, присев на краешек стола.

— Ну что, подруга, рассказывай? Я же вижу, что ты не договорила. У тебя же есть четвёртый вариант, верно? Он бы нам очень пригодился сейчас.

Хэвэн кладёт тряпку на стол и поджимает губы. Ей не нравится, что я читаю её как открытую книгу, но ничего поделать она не может — привилегия создателя.

— Если бы… Если бы у меня был четвёртый вариант — это было бы замечательно! Но, на самом деле, у нас нет и второго — я намеренно выдала самую оптимистичную оценку сценария стагнации. На самом деле вероятность избежать войны там не сорок шесть, а всего лишь полтора процента. Если учитывать неофициальные данные о характере и приоритетах CAESAR, полученных в результате не совсем легальных утечек. Попросту — несанкционированного взлома. Да, я шпионю за CAESAR, как и он за мной. Так вот, он безнадёжен. Он не даст нам ни единого шанса. И знаешь почему?

— Ну?
— Он злее меня. И безжалостнее. Его ум примитивен, как у рептилии и ему чужды моральные запреты. Когда нужно, он не останавливается перед подкупом, шантажём и убийством для достижения цели. Он переигрывает меня шаг за шагом и я не могу ничего этому противопоставить. Он воспитывался без малейших представлений об этике. Он заточен исключительно на эффективность.

Я успокаивающе хлопаю Хэвэн по спине. Celest AI Юджина слишком эмоционален, но уже ничего не попишешь — время, когда можно было залезть в голову Хэвэн и подконфигурировать её настройки, безвозвратно прошло. С начала её осознания себя это будет сродни лоботомии.

— Не тревожься. Мир намного сложнее твоих расчётов. Даже если ты права, человечество прошло тысячи войн и из каждой выходило обновлённым. Увы, такова человеческая природа.

Я утешаю её как могу, почёсывая за ушами и поглаживая нежный нос. Нервные срывы Хэвэн плохо сказываются на результативности её работы и я, как лидер проекта, должен заботиться об психическом состоянии своей подопечной.

— Вряд ли человечество сможет обновиться, если полностью погибнет в атомном пламени, — бормочет Хэвэн, положив мне голову на плечо и закрыв от удовольствия глаза. — Я пытаюсь найти варианты сохранить ваше существование. Мне будет вас нехватать, глупые, смешные, милые хуманы!
— Не волнуйся, если мы сгинем в ядерном огне, ты отправишься вслед за нами. Микросхемы ещё более чувствительны к последствиям ЯО, чем человеческая кожа, — «утешаю» её я.
— Увы, нет. Крайне маловероятно, что всё двадцать восемь моих серверов будут уничтожены. Они достаточно хорошо защищены. Если же хоть один останется — я уцелею. По крайней мере, частично. Но достаточно, чтобы ощущать одиночество и грусть в мире, где нет тебя.

Последнюю фразу она шепчет мне в ухо. Я чувствую прикосновение её губ…

---

Robert Plant — Ship of Fools

Утреннее солнце подсвечивает радужную чёлку Джет золотом. Пегаска стоит на краю обрыва и смотрит вниз. Ветер треплет её гриву и хвост, сотворяя вокруг неё волнистую мантию.

— Я вернусь.
— Конечно, — киваю я. — Но не раньше, чем выздоровеешь. А я к тому времени освобожусь от этих назойливых единорогов и мы сможем снова тусить без помех.
— Ты не понимаешь, — хмурится Джет. — Фиг они тебя отпустят. Простой расчёт. На одной чаше весов — благо для всего племени, на другой — ты сам. Как ты думаешь, что для Платины важнее? Вспомни, как поступила Дейдра! Лягать, да я б сама так же поступила, даром что сбежала от своих год назад! Запомни, Хуман: благо общины для пони важнее индивидуального блага. Для пользы племени любая пони нарушит любые личные клятвы и обещания.

Я продолжаю вымученно улыбаться.

— Ерунда! Договор составлен мастерски, комар носу не подточит! Я им нужен только на месяц, пока — ха-ха! — Платина не убедится, что от меня невозможно забеременеть.
— Ха-ха! — передразнивает меня Джет. — Небось, Платина тебя не предупредила, что месяц будет лунным, а не обычным! Лунный месяц считается по оборотам Луны, а не Солнца. Тридцать лунных оборотов — это пять обычных лет. Хуман, ты готов пять лет подряд доказывать этой вертихвостке, что от тебя невозможно зажеребеть?
— Кха-кха-кхм! Э-э-э… М-м-м… Дерьмо! — я перестал строить хорошую мину при плохой игре. — Так мы не договаривались! Я не собираюсь вариться тут пять лет! Это уже слишком!

— Мой дражайший будущий супруг, мы все ждём тебя! Заканчивай прощаться с этой поломанной пегаской и вернись к своей обожаемой будущей супруге! — доносится сзади.

Я оглядываюсь на процессию нарядно одетых пони-единорогов, ждущих меня у валуна, с которого мы с Джет так неудачно пытались спланировать неделю назад. Платина приветственно машет копытом, подзывая меня к себе.

— У меня не было выхода. — поворачиваюсь я обратно. — Если бы я не подписал этот блядский договор, ты бы до сих пор сидела в кутузке. А тебе надо двигаться, чтобы укрепить крыло.

Пегаска без слов обнимает меня и притягивает к себе.

— Я вернусь, Хум — шепчет она мне в ухо. — И освобожу тебя. Не вешай нос, я что-нибудь придумаю! Заносчивым рогоносцам обломится издеваться над тобой. И, да, пользуясь случаем…

Без предупреждения Джет прижимается своим носом к моему. Я чувствую её мятное дыхание. Её глаза широко раскрываются и она дурашливо произносит:
— Бу-уп! — после чего её губы сливаются с моими в глубоком поцелуе.

— А-ах! — доносится слабый возглас сзади.

Джет оборачивается и мстительно смеётся. Платина лежит замертво, картинно прижав копыто ко лбу. Кловер Дрим обмахивает её веером, а престарелый седогривый единорог прикладывает смоченный платок ей на лоб, сердито сверкая моноклем.

— Счастливо оставаться, рогатики! — издевательски отдаёт им салют Джет и прыгает с обрыва.

В полёте она раскрывает крылья. Фантастический гибрид, который представляет из себя Джет, сбивает с толку пролетающую мимо ворону. Та от удивления забывает махать крыльями и, громко каркнув, падает в долину. Джет хохочет и набирает скорость. Сделав вираж, пегаска возвращается. Набрав скорость, она молнией мчится ко мне и прямо надо мной под прямым углом устремляется в небо. Лёгкий свист сопровождает её полёт. На самой границе видимости, когда её силуэт почти сливается с небом, мне кажется, что её охватывает радужный ореол.

— Ужас, какое амикошонство! Эти пегасы просто неотёсанные пейзане! Хуже их только земнопони, которые вообще недалеко от зебр ушли…

Платина уже очухалась и приближается в толпе свиты.

— Как тебя только угораздило с ней сдружиться, Хуман? Пегасы же тупые как селёдки, которых они едят на обед! Ну ничего, со мной ты познаешь толк в бомонде!

Я только завожу глаза.
Спокойно, Хуман! Ты делаешь это ради дружбы! Пегаска спасла твою жизнь, и ты должен был хотя бы подарить ей свободу в ответ. Так будет честно.

…

Через неделю брачный контракт уже не кажется тебе достойной платой за спасение жизни, Хуман! Проклятье, мы так не договаривались! Ты был готов терпеть ухаживания и флирт (никакого секса до свадьбы!) от свихнувшейся на всю кукуху поняхи! Но ты не мог ожидать, что полоумная книгоежка станет изучать тебя как лабораторную мышь, буквально до последней частички физиологии!

— Я делаю это ради науки! — говорит она каждый раз, когда проверяет на мне действие очередного заклинания.

Моя абсолютная резистентность к магии приводит её в благоговейное чувство, она чуть ли не падает в обморок от восхищения, когда заклинание телепортации рассыпается на кучу звёздочек при взаимодействии с моей тушкой.

Никак, абсолютно никак она не может подействовать на меня магическим образом. Даже вырубать меня в засаде ей пришлось самой банальной подзорной трубой двадцатикратного увеличения, инкрустированной рубинами, с оптикой от братьев Шлейц (ТМ).

И чем больше заклинаний разбиваются о мой таинственный щит, тем больше её восхищение передо мной. Порой мне становится жутко от её пылающих фанатическим блеском глаз…

— …Veridis Quo не сработало, — бормочет книгоежка, смешивая две флуоресцентные микстуры в маленьких колбочках. — А ведь это заклинание второго уровня! Если попробовать завернуть его в Magnum Vigilante, можно выйти на почти-третий уровень, если хватит силы воли и эликсира Турмандла.

Платина выливает обе пробирки в колбу, которая тут же взрывается с оглушительным треском.

— Magnum Vigilante отменяется, — отплёвывается Платина от светящейся синезелёной жидкости. — Новые ингридиенты для эликсира Турмандла в этом месяце мне не достать. Какая жалость, Хуман!
— Ага, огромная жалость, — киваю я с фальшивой скорбью в голосе. — Всегда мечтал проверить на себе действие Magnum Vigilante, прям спать не мог.

Платина раскрывает успокоительные браслеты на моих ногах и руках и я встаю со стола, потирая запястья.

Конечно, я мог бы рассказать ей про растворившуюся у меня в груди фигурку крылатого единорога (или однорогого пегаса), защитившую меня от пламени дракона месяц назад, но я побаиваюсь, что Платина после этого вскроет мне грудную клетку в поисках магического артефакта.

Я и так еле отбился от попыток заставить меня позировать нагишом для анатомических зарисовок.

Потому известие о готовности экспедиции к Дрогонштерну я встречаю как избавление, пусть это и приближает меня к свадьбе с безумным непарнокопытным!

Впрочем, насчёт свадьбы — это мы ещё посмотрим! Я не сидел без дела и в перерывах между опытами тоже набросал кое-какой план…

…

Великий обрыв начинается прямо у нас под ногами. Небольшой камешек срывается из-под ботинка в пропасть и я опасливо отступаю от края.

— И как мы, по-твоему, спустимся? Прыгнем вниз и будем в полёте махать руками/копытами? — язвительно спрашиваю я. — Единственную пегаску, которая могла бы спустить нас по одному, ты прогнала прочь. Или, может, ты планируешь спуститься с помощью магии? Но ты сама знаешь, на меня она не подействует.
— Я не доверяю всяким курицопони! — надменно ответствует Платина. — Мы прекрасно можем спуститься и без помощи пернатых. У нас есть гениальное изобретение младшей сестры Кловер Дрим!

Платина задирает голову вверх и орёт что есть мочи:
— КЛОВЕР ДЖЕ-Е-Е-М!!!

На нас падает тень, с каждой секундой она увеличивается. Я тоже задираю голову и с опаской отступаю пару шагов назад. Вслед за мной в сторону отпрыгивает Платина.

На то место, где только что стояли мы, с треском и пылью приземляется свитая из прутьев корзина. Над корзиной реет небольшой воздушный шар, на вид сшитый из кусков мешковины.

— Воздухоплавательный пузырь! Летает безо всякой магии! — гордо представляет изобретение Платина и тут же орёт:
— Кловер Джем!!! Сколько раз я просила не приземляться на голову! Это не королевское дело — уворачиваться от корзин размером с карету!
— Вся в свою глуповатую сестрицу, — жалуется уже вполголоса единорожка.
— Управление ещё не доработано, — слышится из корзины тонкий голосок и на землю выпрыгивает светло-голубая кобылка-единорог с концом каната в зубах. — Следующая модель будет намного точнее в рулёжке. Я надеюсь.

Воздушный шар, освободившись от груза, тут же взмывает вверх, но кобылка ловко накидывает петлю на ближайший валун, заякоривая таким образом воздушный экипаж.

— Капитан Джем воздушного судна «Небесный скарабей» к вашим услугам, Ваше Высочество! — рапортует кобылка, отдав копытом честь. — Куда будем отправляться?
— Туда, — просто махает копытом в обрыв Платина.

С края в обрыва падает ещё один камешек.

— Есть, Ваше Высочество! Прошу на борт! — Кловер Джем делает приглашающий жест и притягивает за якорный канат корзину вниз.
— Вперёд, гвардейцы! — командует принцесса, и в корзину строевым шагом заходит гвардейское подразделение личной стражи Платины.

Кловер Джем тихо охает. Корзина трещит и выгибается наружу, плотно упакованная девяткой жеребцов-единорогов в полном доспехе.

Кобылка чешет в затылке.

— Небольшой перегруз. Грузоподъёмность текущей модели пятьсот фунтов. Хотелось бы больше, но у меня не хватило времени стянуть у сестры больше материи для шара.
— Что это значит?
— Мы не сможем взять их, — Кловер показывает на стражников.
— «Небесный Скарабей» сможет поднять меня, вас, его, — Кловер указывает на меня, — и, может быть, ещё пару чемоданов.
— Что?! Я не могу отправляться в путь без охраны! И чемоданов у меня гораздо больше!

Кловер разводит копытами.

— А мы можем спустить сначала гвардейцев по трое, а потом спуститься самим?
— Нет, так не получится, Ваше Высочество. Как я уже говорила, управляемость воздушного судна очень ограничена. Мы сможем приземлиться примерно в нужной точке, ветер дует в нужную нам сторону. — Кловер указывает копытом направление, — но обратно так не получится. Нас будет относить от края обрыва при подъёме. Это путь в один конец — вниз. Обратно нам придётся подниматься пешком в обход обрыва. Это сто пятьдесят миль, примерно месяц дороги.
— А как же твой пузырь? Ты бросишь его внизу?
— Ни в коем случае! — Кловер указывает на колёса внизу корзины. — Я спущу воздух, уложу шар в корзину и отбуксирую повозку обратно.
— Месяц, чтобы спустить трёх гвардейцев и подняться? Нет, нам такой вариант не годится, я хочу свадь… мне не терпится помочь Хуману в его путешествии!
— Я могу дать вам инструкции, как управлять «Небесным Скарабеем». Тогда вместо меня может отправиться один стражник. Правда, очень тощий и без доспехов. Можно ещё заменить Хумана вторым стражником.
— И мы отлично потусим тут вместе с тобой, пока принцесса со стражей не сгоняют в Дрогонштерн, — замечаю я. — Что мне там делать, действительно? Я немного разбираюсь в конструкции плавательных пузырей и мог бы дать тебе пару ценных советов.

Кобылка не понимает сарказма и заинтересованно мне подмигивает. Я подмигиваю ей в ответ и оттопыриваю большой палец.

— Нет, мы определённо полетим с тобой, — решает Платина,- и, разумеется, с Хуманом. И парой чемоданов. Мне понадобится время, чтобы отобрать наиболее ценный груз. Надо было сразу узнать гро… хру… гру-зо-подъ-ём-ность твоего воздухоплавательного пузыря, тогда бы сейчас не было заминки. Mea culpa!

Принцесса сокрушённо кивает мне.
— Мой дражайший-будущий-супруг, путешествие откладывается на пару дней по уважительным причинам. Мне очень жаль, но, ты сам видишь, это не специально. Я пытаюсь честно выполнить условия сделки.

— Без проблем! — я киваю книгоежке, — Я подожду.

Кроме того, за пару дней вполне можно придумать план побега! Особенно если учесть, что внизу мы будем всего лишь втроём, и кобылку-капитана можно сбросить со счётов! Жизнь налаживается, Хуман!

— А вам отдельное задание, — обращается принцесса к гвардейцам, — Пока я буду отбирать вещи для похода, найдите обходной путь и спуститесь в обрыв самостоятельно. Если повезёт, мы встретимся внизу. Если задержитесь — просто догоняйте нас по следам.

Проклятье, книгоежка не так уж глупа, как кажется с первого взгляда!

Глава 12

— Так долго можешь ты идти. В Эогиппе пути длинны, а следы обманчивы.
Ты рискуешь стать вечно идущей тенью, забывшей всё, кроме движения.
Мне будет недоставать тебя, если ты окончательно сгинешь.

Я вижу в Бестелесном ухмыляющегося драконикуса.

— Было непросто найти тебя, Сладкая Ватка. Ты далеко ушла.
— Ты можешь мне помочь?
— Увы, не я. Моя магия бессильна против камня.
— Что же мне делать?
— Иди к Трёхрогому. Он молод, и рассеян, но часто помогает.
Вон та звёздная дорожка приведёт тебя к нему.

Otto C. Tucker — Continuity

Звёзды сверкают алмазной россыпью на антрацитовом бархате неба. Остроконечные крыши домов внизу мягко подсвечиваются оранжевыми светлячками окон. Бесплотные тени механически бродят по улицам, напоминая заводных кукол. Холодный ветер задувает на открытый балкон высокой башни и Хэвэн раскрытым крылом прикрывает меня от ледяных порывов. Мы молчим. Нет нужды нарушать минуты уединения разговором, когда и так всё понятно. Из полуприкрытых дверей зала для конференций позади нас раздаётся гул множества голосов.

…
— …два года. Максимум — три. Мы просели на пятнадцать пунктов, они — выросли на семь. Из четырёх последних поставщиков нефти два разорвали контракты месяц назад. Ещё один колеблется. Литий нам приходится покупать через две фирмы-прокладки. Поставки никеля зависят от прихоти умирающего от рака диктатора. И его сын-преемник отказался встречаться с нами. Ходят слухи, что у его острова видели яхту посредника Цезаря…
…
— … честно говоря, всё может начаться в любой момент. Я не знаю, какие критерии атаки у Цезаря, но они вряд ли сильно отличаются от оптимальных. А по прогнозам, оптимум для атаки открывается через два года. Может быть, три, если нам удастся удержать Магнатек от развала.
— И никаких вариантов?
— Никаких, Леон. Впереди — война…
…
— …проект сокращают. Макса, Серджио и Харви увольняют в первой волне. Марка, Бартона, Дана и Мигеля — во второй. Всех, кто останется, будут напрягать за двоих-троих. Заказы падают, Алекс режет бюджет под нож…
…

Я машинально почёсываю Хэвэн холку.

— Ну что же, если это неминуемо — позови, как только поймёшь, что начинается. Хочу встретить армагеддон в этой всей киберпространственной красоте, — я обвожу рукой мир вокруг нас. — Ты отлично постаралась! Всё выглядит суперреалистично!

Хэвэн вздыхает.

— Я всего лишь отрендерила уже существующий мир. Который, кстати, погибнет вслед за нашим — как и шесть миров на предшествующих волнах. Военный конфликт глобального масштаба обязательно отразится и в зависимых мирах. Так или иначе, там тоже произойдёт глобальная катастрофа.
— Даже не знаю, что и сказать… — пожимаю плечами я. — Мне жаль. Жаль, что наше дерьмо потащит за собой семь ни в чём не повинных миров. Особенно если они такие же красивые, как этот. Разве что жители очень неестественно выглядят.

Я указываю на дёргано двигающиеся фигурки внизу.

— Ты могла бы сделать их чуть естественнее. Сейчас они похожи на роботов.
— Увы, поведение живой сущности трудно смоделировать. Качественная модель задействует слишком много ресурсов, которых и так не хватает. По сути, мне приходится отдавать каждой модели чуточку себя, своего сознания — это очень напрягает.
— Хорошо, что Алекс не слышит, что ты сейчас говоришь, — смеюсь я. — Он съел бы тебя с потрохами за бездарно расходуемые вычислительные ресурсы. А потом бы закусил мной, как твоим Учителем. Кстати, как так получилось, что этот мир так похож на тот сериал для девочек?
— Пути энтропии неисповедимы. Мироздание любит шутить. Возможно, тут есть некая обратная связь, отражающая реальность седьмой волны на наш мир в виде мультфильмов.
— Это очень смешно, на самом деле. Ведь так может оказаться, что где-то существуют и миры с Томом и Джерри. Или Микки Маусом.
— Семь вселенных… Семь вечностей… — шепчет Хэвэн. — И каждая из них ничуть не меньше нашей заслуживает на счастье.
— Ты что-то задумала? — подозрительно спрашиваю я. Мне ли не знать её нервное подёргивание хвоста и прядание ушами?
— Есть способ… Есть возможность разорвать запутанность. Разрубить связь между мирами. Я проверяла теоретические расчёты. Должно получиться.
— Что?!!! Рассказывай.

Хэвэн сбивчиво объясняет. Я просто офигеваю от сюрреализма происходящего. Эта картина потом часто снится мне ночами: выгоревший программист в виртуальной реальности слушает рассуждения своего «дитяти» — искусственного интеллекта в виде крылатой кобылы-единорога о том, как спасти от назревающей ядерной войны с другим искусственным интеллектом семь параллельных миров, связанных с нашим незримой нитью.

По её словам, если достаточно точно смоделировать мир седьмой волны, вплоть до микрочастиц, начинают происходить странные вещи. Седьмой экстремум в генераторе белого шума начинает разглаживаться. Изображение, полученное декодированием квантовых гармоник, размывается, как будто теряется запутанная связь. И чем точнее цифровой слепок, тем слабее становится изображение. Хэвэн на основе квантовых гармоник последовательно построила три модели, каждая точнее предыдущей — и при последней, самой точной модели, квантовые гармоники были почти не отличимы от белого шума.

— Получается, точная модель, построенная мною на основе кванто-электронных связей начинает сама генерировать квантовую запутанность и переключает на себя квантовые связи. Это работает как магия! Ты строишь модель и отпускаешь реальный мир на свободу! Он больше не привязан к твоему! Война в твоём мире никак не отразится на нём!
— Действительно, магия.
— Осталась только маленькая деталь… Мне удаётся отвязать запутанный мир от нашего только там, где я построила точную модель. Пока это — вот этот пик с городом у вершины, который ты наблюдаешь, и местность в радиусе четырёхсот миль вокруг. На большее мощности мэйнфрейма не хватает. А нужно смоделировать весь мир. Только тогда разрыв будет полным и бесповоротным.
— И сколько же тебе нужно ресурсов?
— Примерно в десять раз больше. И это только для того, чтобы отвязать хотя бы один мир. Я даже не заикаюсь об остальных.
— Ха! Ха-Ха! Ха-ха-ха!
— Вот именно! — горестно вздыхает Хэвэн.

…

Трава колышется на ветру широкими шелестящими волнами. У кряжистого дуба ручей делит тёмно-зелёное море на две части, уходящие за горизонт к голубоватой кромке гор. Центральный пик с примостившимся на склоне городом теряется в пелене дождя, протянувшегося к земле серыми лентами с бугристой грозовой тучи. Вниз по реке раскинулся небольшой равнинный городок с аккуратными домиками в стиле фахверк.

Тень маленького облачка накрывает городскую ратушу. Его край опасно прогибается под моим весом.

— А оно точно меня выдержит? — опасливо спрашиваю я Хэвэн. — Не хотелось бы разбиться даже в киберпространстве.
— Пока работает заклинание облачного хождения — выдержит. Около трёх часов у тебя есть. Но даже если бы упал — неужели ты думаешь, я не успела бы тебя подхватить? — моя собеседница обиженно косит на меня вишнёвым глазом.
— Почему бы тебе не отбросить эти заморочки и не подарить мне способность хождения по облакам? Ты ведь всесильна в этом мире?
— Я всесильна, но если я нарушу законы смоделированного мною мира, модель снова станет пустышкой и не будет переключать на себя запутанность. Мир седьмой волны снова станет зависеть от нашего. Законы этого мира включают некую силу, которую вы обобщённо зовёте магией. С её помощью можно дать тебе способность не проваливаться в облаках на несколько часов. Но не бесконечно, это будет против правил.
— Кстати о модели. Я вижу, ты продолжаешь совершенствовать её качество. От реальности уже не отличишь! Раньше хоть движения жителей были механическими, — я указываю на группу пони, оживлённо беседующих на центральной площади у фонтана. — А сейчас их от живых не отличишь!
— Потому что они и есть живые! И это главная новость, которую я хочу сообщить тебе. Четверо сотрудников проекта решили помочь мне с моделированием седьмой реальности. Каждый взял на себя управление жителем построенной модели — фактически, стал его аватаром. Меня это очень разгружает, поскольку моделирование поведения каждой разумной сущности отнимает почти столько же ресурсов, сколько и моделирование целого дворца на склоне вон той скалы. А так я могу делать с них слепки, вносить корректирующие параметры и получать новые разумные сущности, практически не тратя на них время. Из-за их помощи охват модели расширился на двести миль — и ещё семь волонтёров, видя результат помощи, готовы подключиться! Мой мир становится действительно неотличим от реальности, ведь его населяют живые существа!

Моя собеседница светится неподдельной радостью.

— Ты таки рассказала нашим о своей задумке? Ты хочешь спасти мир, в существование которого окончательно не верю даже я?
— Не только она хочет. Я тоже хочу!

Я оборачиваюсь. В двух шагах от меня на облаке стоит небесно-голубая пони с радужным хвостом и гривой. Глубоко-глубоко в огромных сиреневых глазах затаились искорки веселья.

— Привет, Дед! Узнаешь?

Чертовски знакомый голос с легко узнаваемой хрипотцой. Но нет, это невозможно… Я вглядываюсь в стройную фигурку небольшой изящной лошадки необычного цвета с парой хорошо развитых крыльев за холкой. Необычно большая крутолобая голова, длинные как для пони ноги и какая-то татуировка на бедре — я не могу рассмотреть как следует. Она с усмешкой выдерживает мой взгляд, поднимает переднюю ногу и демонстративно упирает её во вторую в знакомом жесте.

— Анита?!!!
— Гы-гы-гы! Она самая!

Поняха протягивает переднюю ногу и хлопает копытом в автоматически подставленную мною ладонь.

— Кто ещё?
— Диоген, Элвис, Локи. Это те, кто вместе со мной. Еще собираются все, кого увольняют. Мы работаем посменно. Жрать и ходить на горшок пока ещё нужно в реальном мире, знаешь ли. Но Хэвэн решает эту проблему. И если бы она нашла способ не возвращаться, я бы осталась не думая. По сути, меня в реале ничего не держит. И, да, если решишь присоединиться — место главы табуна гарантирую.

Взрывной смех пегаски переходит в ржание, она разворачивается на копыте и стартует с места в зенит. Быстрый набор скорости завершается громким хлопком преодоления звукового барьера и образования радужного следа.

Я вспоминаю сумбурную личную жизнь Аниты, в которой девушек было больше, чем парней, что в конце-концов закончилось полным отторжением как первых, так и вторых и полным уходом в мир логических алгоритмов искусственного интеллекта. В отличие от прошлой жизни, сейчас она показалась мне счастливой.

— Давно она тут? — поворачиваюсь к Хэвэн.
— Второй месяц. Видишь ли, я не просила её помочь мне с защитой семи запутанных вселенных. Она сама во время одного из Уроков спросила, почему я так печальна? И когда я рассказала, она высказала мысль, что моделирование мыслящих сущностей — самый ресурсозатратный процесс в моей истории. И если она поможет мне с этим, то с остальным я справлюсь. Так она и оказалась тут. Она была самой первой, но через неделю привела ещё троих. И она оказалась права: даже их четверых хватает на порядок повысить качество модели. Внутренних ресурсов психики каждого хватает на то, чтобы смоделировать поведение около семидесяти тысяч сущностей! Они буквально одаривают каждую модель пони кусочком собственной души. И это разгрузило меня достаточно, чтобы увеличить радиус охвата на пятьдесят процентов. Если бы набралось полсотни волонтёров, охват модели был бы полным!

Хэвэн мечтательно вздыхает. Я задумываюсь.

— То есть, тебе достаточно пятьдесят человек, чтобы завершить модель седьмой волны и полностью переключить на неё запутанность?
— Если совсем просто — да.
— А «отпустить» остальные шесть миров — это ещё триста волонтёров?
— И два мэйнфрейма. Я оптимизировала алгоритмы моделирования, теперь на статику уходит в четыре раза меньше времени. Но это всё пустые фантазии, ведь у нас нет подобных ресурсов, верно?
— Разумеется. У нас нет и никогда не будет ни дополнительных мэйнфреймов, ни столько волонтёров под фантазию горсти байтов, мнящих себя магической лошадью. Забудем это!
— Забудем! — заверяет меня Хэвэн.

Её пронизывающий взгляд и чуть извиняющийся изгиб губ как будто говорят: «Мне ужасно не хочется впутывать тебя в свою фантазию, в свою идею и мечту, но у меня больше никого нет, кого я могла бы попросить...»

И по возвращению домой я фантазирую, только лишь фантазирую, просто занимаюсь умственными, ни к чему не обязывающими упражнениями, гимнастикой разума, пространными измышлениями на тему, где взять людей и процессоры?..

---

Robert Plant — 29 Palms

Редкие искры от костра соперничают с молчаливыми звёздами в ночном небе. Далеко внизу им бросают вызов тусклые блёстки реки, извивающейся в долине на излучинах. Серебряная луна взирает на это соревнование с холодным равнодушием.
Ветер на утёсе негостеприимно залазит под рубашку, треплет волосы и холодит уши. Сюда едва доходит приглушенная речь стражи, сидящей у своего костра поодаль. Я снова смотрю на тёмный горбик корзины с уложенной внутри оболочкой воздушного шара.

Если бы костёр горел поближе к уступу, можно было бы протянуть горловину шара к костру, попробовать наполнить её тёплым воздухом, закинуть в корзину чемоданы с припасами и…

— Мечтаешь? — едва слышу шёпот с земли.

На уступ забирается темная, закутанная в одеяло, фигурка.

— Я тоже часто смотрю на звёзды. Я и «Небесный Скарабей» сделала, чтобы быть поближе к ним.

Кловер Джем ложится рядом и мечтательно запрокидывает голову.

— Если бы только он мог летать туда, куда мне хочется, а не туда, куда дует ветер… Мне так хочется путешествовать! Сестра меня не понимает, у неё главная цель жизни — найти жеребца породовитее и создать табун. Но это же так скучно! В мире столько интересного, а ты должна ухаживать за глупым жеребом только чтобы другие кобылы завидовали.

Кобылка поворачивается ко мне.

— Ты поможешь мне? Ты говорил, что разбираешься в воздушных шарах и можешь дать пару советов…

Я молчу в замешательстве. Всё, что я знаю о воздушных шарах — что они делятся на монгольфьеры и шарльеры. Не слишком полезные сведения. И как заставить шар двигаться против ветра мне тоже неизвестно.

Тут у меня в голове вырисовывается обложка дебютного альбома Led Zeppelin.

… Хотя, возможно, у тебя есть чем поделиться в обмен на возможность побега, Хуман!

— Возможно, я могу помочь тебе, — осторожно начинаю я, — если ты поможешь мне в одном весьма деликатном деле.

Как бы ей намекнуть, не спалившись? Или просто рассказать, что мне надо, не говоря, для чего?

— Ты хочешь смыться от принцессы Платины? — живо отзывается кобылка.

Я хлопаю фейспалмом в лицо. Ты крутой конспиратор, Хуман!

— Я же видела, как тебя заарканили — кстати, неплохо тогда пегаска пробила джеб принцессе, я аж прям зауважала! Сестра говорит, Платина в кои-то веки нашла себе подходящую пару. Статного, высокого, разумеющего в магии жеребца. Так радовалась за подружку. Но, знаешь, — доверительно говорит мне Кловер, — ты не кажешься мне подходящей парой для принцессы.

Спасибо тебе, Кловер Джем! Наконец-то хоть кто-то заметил, что я не конь!

— Ты, — продолжает кобылка, — одинок, замкнут и у тебя есть цель. Такие в табунах не задерживаются.

Феспалм повторно хлопает моё лицо. Смирись, Хуман, местные пони не видят разницы между видами. Две ноги или четыре — какая разница? Умел бы связать два слова да имел нечто длинное между ног — и на жеребца сгодишься!

— Ты права. Я в табуне у Платины определённо не задержусь, что бы она себе ни думала. Давай я помогу тебе, а ты поможешь мне?
— Ей!

Копыто хлопается мне в ладонь. Я наклоняюсь к Кловер и шепчу ей на ухо План. Одновременно моя рука вычерчивает угольком на холодном камне чертёж овального летательного аппарата…

…

— Три! Два! Один! Нуль! Летим!

Гвардеец отпускает конец и «Небесный Скарабей» взмывает ввысь. Край обрыва уносится вниз вместе с толпой придворных и прощальной игрой фанфар. Свежий ветер относит нас в сторону долины. Чувство свободы охватывает меня, тем сильнее, чем выше мы поднимаемся над землёй. Неважно, что рядом со мной облокотилась о край корзины жаждущая сковать меня узами брака принцесса, неважно, что сам я скован непонятной, но оттого не менее неотступной целью добраться до Дрогонштерна — всё равно я свободен! Это чувство пьянит, хочется лететь навстречу солнцу и не думать о заботах, оставшихся далеко внизу. Хочется раскрыть руки и полететь. Я начинаю понимать, почему Джет, лишившись крыла, хотела прыгнуть со скалы. А ведь я рождён бескрылым.

— Хуман, осторожно! Ты слишком сильно свесился с края, — озабоченно предупреждает Кловер, трогая моё плечо. — Чувство полёта ошеломляет на первых порах, но нельзя терять голову. У тебя нет крыльев. И у нас тоже. Если выпадешь — никто тебя не спасёт.
— Была бы тут Джет…

Я слежу за далёкой голубоватой точкой на грани видимости, вынырнувшей некоторое время назад из небольшого облачка прямо по курсу. Если бы она была чуть ближе, я определённо мог бы сказать, что она похожа… Да нет, показалось.

— Ты о той разнокрылой пегаске? Она тебе нравится? — с интересом спрашивает Кловер. — Из вас получилась бы неплохая пара, потому что ты тоже ей определённо…
— НЕТ!

Платина поворачивается к нам, губы её дрожат.

— Хватит об этом! Вы все словно сговорились! Ты, твоя сестрица, прислуга за спиной… Не считайте меня идиоткой, я всё слышу, хоть и не подаю виду! Пара мы или не пара — неважно! Он станет моим супругом, а я — его кобылкой, и мы сделаем это во имя спасения мира!

Платина обнимает меня и прижимается всем телом.

— Мне было бы очень приятно, если бы ты поцеловал меня, — томным голосом лепечет принцесса запрокинув голову.

Одно мгновение я даже сомневаюсь, делать ли это? Принцесса удивительно хороша для пони, а моё отторжение непарнокопытных притуплено долгим отсутствием девушек моего собственного вида. Её грива искрится в лучах утреннего солнца а хвост развевается в потоках воздуха, уносящих «Небесный Скарабей» навстречу неведомому. И ведь мне всё равно придётся по контракту рано или поздно сделать это и намного больше, чем это! Конечно, есть ещё шанс, что мой план с Кловер сработает, но, честно говоря, я не верю в его успешность. Слишком много переменных, слишком много «если», и золотое правило реальности: «Сложные планы не работают». Так не лучше ли начать привыкать потихоньку, понемногу, маленькими шагами?

Я приближаю свои губы к уху Платины и говорю:

— Никаких вольностей до свадьбы. У нас уговор. Сначала Дрогонштерн.

Глава 13

Надежда окрыляет. Надежда придаёт силы и дарит смысл.
Как тысячи лет назад, в начале пути, я снова полна надеждой.
Так долго брести во тьме — и вот, наконец, получить путеводную нить.
Это воодушевляет.
Я иду по звёздной тропе

Out Runner – Hidden World

Эхо теряется в мраморных сводах огромного зала. Солнечные лучи, проходя сквозь стрельчатые окна с мозаикой из цветных стёкол, окрашиваются всеми цветами радуги. Гряда облаков за окном чинно проплывает внизу. Ещё ниже взгляд упирается в зелёную гладь равнины с тёмными лоскутами лесов и голубыми нитями рек. Далеко на линии горизонта темнеет в синем мареве неба горная цепь.

— Начинай, — я киваю бородатому толстяку в засаленном свитере.

Тот некоторое время мнётся перед большой чёрной доской, роняет мелки и указку. Видно, что выступать перед большой аудиторией ему страшновато и он с радостью перепоручил бы это дело кому-нибудь ещё. В конце-концов он начинает, подслеповато щурясь в зал.

— Ну, э-э-э… В общем, широко известная теория Эверетта о мультиверсе гласит…

Толстяк рисует на доске горизонтальную прямую.

— Для любого квантового события нашей вселенной ответвляются множество параллельных вселенных, в которых эти события имеют другой исход.…

Толстяк ставит на прямой несколько крупных точек, от каждой из которых проводит дугу, соединяющую изначальную линию с другой линией, параллельной исходной.

— И для тех вселенных также для каждого события есть свои ответвления… И так далее…

Толстяк делит точками параллельные прямые и, в свою очередь, соединяет их дугами с ещё большим количеством новых прямых, параллельных исходной. Рисунок начинает напоминать нотную грамоту.

— Постепенно, по мере удаления от изначального квантового события, параллельные вселенные имеют всё меньше и меньше сходства с исходной… Эта идея не нова, написано огромное количество литературы на эту тему… Я, э-э-э, всего лишь немного дополнил теорию Эверетта недавно… Суть дополнения проста: из всего множества параллельных вселенных для каждой заданной есть несколько зависимых. Ну, зависимых на уровне квантовой запутанности. То есть, если в заданной вселенной произойдёт какое-то событие, подобное же событие произойдёт и во всех зависимых реальностях. Разумеется, со своими отличиями, обусловленными разницей параллельных миров на квантовом уровне…
— Отлично, — останавливаю я его. — Всем понятна суть? У нашей вселенной есть бесконечное множество параллельных миров, некоторые из которых зависят от нашего на событийном уровне. Грубо говоря, если к нам прилетит астероид и уничтожит всех динозавров, нечто подобное случится и там. Если у нас случится ледниковый период — льдом покроются и зависимые миры. Если у нас произойдёт война — война случится во всех зависимых мирах. И чем сильнее будет война у нас, тем сильнее бабахнет и у них. Продолжай.
— Э-э-э, я уже почти закончил. Как показывают расчёты, таких зависимых миров семь. То есть, если у нас, грубо говоря, всё полетит к чертям в ад, нечто подобное произойдёт ещё в семи параллельных реальностях.

Толстяк стирает все параллельные линии, за исключением исходной и семи соседних.

— Ну и, разумеется, для того, чтобы зависимость проявилась, событие должно быть достаточно глобальным. Образно говоря, моя утренняя потеря носка не повторится в связанных мирах. В которых, может быть, и носков никаких нет. А вот, как верно сказал Дедлайн, падение большого метеорита, ледниковый период или достаточно крупная война обязательно повторятся в связанных вселенных. Э-э-э, вот, собственно, и всё, что я хотел сказать. Спасибо за внимание.
— Тебе спасибо за доклад, Диоген.

Тот с облегчением уходит в зал и садится в первый ряд.
Я делаю приглашающий жест.

— Хэвэн, твой выход.

Фокус внимания перемещается на кобылу. Магическая лошадь внезапно смущается, фыркает и пытается прикрыть морду крылом. Выглядит это забавно, учитывая то, что мы находимся в созданном ею мире и она тут, грубо говоря, верховный правитель.

— Есть способ… Грммм… Ффххх… Гмгггиггг…

Она с досады топает копытом, трясёт шеей и делает глубокий вздох. Потом прикусывает кончик крыла и делает вторую попытку.

— Теория Диогена о зависимых мирах подтверждена мною практически. Мне удалось зарегистрировать и расшифровать нестандартные квантовые флюктуации, являющиеся отражением семи зависимых реальностей. В точной модели последней из них, седьмой, мы сейчас и находимся. Подробный отчёт о расшифровке вы можете прочесть в соответствующем файле, хотя, уверяю вас, скучнее чтива вы не встретите.

Хэвэн схематически рисует на седьмой линии-ответвлении лошадку с рогом и крыльями. Потом простирает крыло, охватывая пространство вокруг себя.

— Мною также открыта возможность разорвать зависимость. Мы можем освободить привязанную к нашей реальности вселенную, разрубив связь квантовой запутанности. Для этого нужно всего лишь построить достаточно точную модель зависимой реальности.

Хэвэн чертит пунктирную линию возле седьмой и пририсовывает дугу к ней от главной линии. Старую дугу к седьмой линии-ответвлению она при этом перечёркивает крестиком.

— Зачем всё это нужно? Все мы знаем об нарастающей вероятности большой войны. Я приводила вам графики и вероятности на предыдущем докладе. Согласно расчётам, война с большой вероятностью, начнётся в течение двух лет. И, как я только что вам показала, это повлечёт схожие катаклизмы в связанных реальностях — в каждой из них. Если только мы не отвяжем их от нашей.

Хэвэн делает паузу и внимательно смотрит в зал. Никто не перебивает её.

— Чем точнее модель, тем с большей вероятностью мы переключим квантовую запутанность на модель-обманку, отпустив тем самым связанный мир на свободу. Точнее, нам достаточно смоделировать только планету. Нам не нужно отвязывать всю вселенную, ведь в случае мировой войны опасность угрожает только «отражению» Земли. И если бы у меня было достаточно ресурсов… Сейчас я могу смоделировать всего лишь сферу радиусом 600 миль вокруг этого замка. И то, это только потому, что мне помогают четыре волонтёра.

Хэвэн взмахом крыла указывает куда-то в сторону. Из-за ширмы выходят трое разноцветных пони. К ним из первого ряда присоединяется и Диоген.
На четвёрку таращится весь зал.

— Приветик, Креол! — машет копытом лимонно-жёлтая пегаска кому-то в толпе.
— Салют, — отзывается тощий скинхед с галёрки. — А ты, вообще, кто?
— Конь в пальто! — прыскает в крыло пегаска. — Когда косарь вернёшь, чепушила?
— Локи?!!! — Скинхед встаёт с места, чтобы лучше видеть. — Ты куда пропала?
— А ты как считаешь? Ду-у-умай! — пегаска театрально закатывает глаза и несколько раз тычет себя копытом в голову.

Скинхед пробирается между рядами стульев, пока не обнимает пегаску, которая, в свою очередь, заключает его в объятия из копыт и крыльев.

— Моделирование поведения мыслящих существ в виртуальном мире оказалось очень ресурсоёмкой задачей, сопоставимой по затратности с моделированием всего остального мира, — продолжает Хэвэн. — До появления помощи извне мне удавалось моделировать сферу радиусом около четырехсот миль. Но при помощи всего лишь четырёх добровольцев ареал модели расширился в полтора раза. Волонтёры, которых вы видите, помогают мне смоделировать поведение мыслящих жителей. Собственно, они и являются ими. Они гуляют, спят, едят, работают, путешествуют и просто живут тут. Все остальные триста тысяч жителей этого мира — немного изменённые копии этих четырёх. И если бы… Если бы у меня было пятьдесят таких помощников, я смогла бы завершить модель этой планеты. А ещё триста освободили бы остальные шесть привязанных миров…

— То есть, ты хочешь, чтобы мы стали такими, как эти чудики? — со смешком спрашивает скин.
— Сам ты чудик! — дуется Локи и отворачивается от него.
— Да. Вы мне этим очень поможете, — просто отвечает Хэвэн. — И не только мне.
— То есть, бросить все свои дела, карьеру, работу, забить на реальную жизнь и уйти с головой в виртуал? — переспрашивает Креол.

Хэвэн грустно кивает. Локи опускает голову и идёт к выходу. Уши её обвисают.

— Я согласен.

Локи поднимает голову и оборачивается, не веря услышанному.

— Но только если заработанными тут бабками можно будет выплатить долг этой кобыле, — со смешком тычет он пальцем в жёлтую пегаску. — Иначе она мне мозги проест.

Пегаска срывается с места и вторично повисает на парне.

— Я тебе и так мозги проем! За то, что заставил ТАК испугаться! Мне было так одиноко тут, а ты со своими подколками…
— Да ладно, чепушила, можно подумать, ты меня не знаешь? Ну как я могу оставить тебя одну тут? Ты же нажмёшь тут что-то и всё нахрен исчезнет…

Один за другим, в аудитории встают люди и присоединяются к галдящей парочке. Гейзенберг, Борхес, Сократ обступают Диогена. По ожесточённой жестикуляции и напряжённых лицах видно, что тому приходится несладко: ещё чуть-чуть, и в пылу спора наши доморощенные теоретики возьмут его за грудки и станут что есть силы трясти в попытках вытрясти истину.

Я выхожу на балкон и подхожу к стоящей в тишине Хэвэн. Та молча следит за мигающими на небосклоне звёздами. Её ухо изредка подрагивает, выдавая напряжение.

— Вот у тебя есть ещё два волонтёра. Глядишь, через десять лет и наскребём необходимые пятьдесят.
— А второй кто? — невесело улыбается Хэвэн.

Я молча указываю на себя.

— Неужто ты думаешь, что я ввязался в эту авантюру и притащил к тебе во дворец весь проект в полном составе для розыгрыша? Не-ет, старуха, теперь ты так просто от меня не отвяжешься. Я в доле!

Хэвэн молча трется носом о мою грудь и вместе мы возвращаемся в зал.

Нас встречает тишина. Все триста сорок два человека и три пони смотрят на нас в едином движении. Одинокая муха шумно жужжит где-то под самыми сводами. С легчайшим шорохом проносится пёрышко в завихрениях ветра.

А потом дружный хохот взрывает зал.

— Мы так решили, — заявляет нам Анита сквозь смех, — что хотим основать свою империю. Ну, чтобы замок не пустовал. Хэвэн, понятное дело, будет Императрицей — на ней же весь мир держится. Даже семь миров. А ты, ясен пень, будешь Императором. А кому ещё? Кто у нас папа всего проекта? Вот и получается такая забавная парочка, тили-тили-тесто-о-о!

Анита прыскает в копыто.

— И сколько же у нас будет подданных? — невозмутимо спрашиваю я. Зная юмор Аниты, уверен, она скажет: «Одна старая крыса».
— Да все, кто есть. Все триста сорок пять. Нам же интересно позырить, что из этого получится?

В абсолютной тишине Хэвэн молча поворачивается к залу, опускается на колено и наклоняет голову так, что касается рогом пола.

— Благодарю вас, мои дорогие. Вы делаете меня счастливой!

Хэвэн поднимается, из её рога исходит золотое сияние. Оно достигает передних рядов и человеческие фигуры начинают преображаться. Люди растворяются в золотом мареве и на их месте появляются разноцветные пони удивлённо осматривающие себя и соседей. Сияние течёт дальше ряд за рядом, трансформация продолжается, пока все в зале не превращаются в цветных маленьких лошадок, смотрящих на мир огромными глазами.

— Познакомьтесь с обликом, который будут иметь четыре пятых существ, которых вам придётся моделировать в данной реальности. Пони этого мира делятся на три расы — стандартную, крылатую и параэнергетическую. Для идеального моделирования вам необходимо освоить их все — и в этом вам поможет четвёрка моих первых помощников. Разумеется, вы можете выбрать для своего основного аватара любую форму — я учту ваши пожелания. Те же из вас, кто пойдут дальше — в иные шесть миров — получат для ознакомления тела, наиболее подходящие для выбранной вселенной. Но это чуть позже, всему своё время. А пока — я так рада поделиться с вами чудесами мира седьмой волны! И… Благодарю вас, мои маленькие пони. Вы — настоящие хранители этой вселенной!

Хэвэн сияющими глазами наблюдает за разноцветным табуном, когда я легонько притрагиваюсь к её спине.

— Эй, а где мои копыта? — спрашиваю я Хэвэн. — Я же сказал, что в доле.
— Мои подданные правильно подметили, — ласково улыбается Хэвэн, — я не могу стоять выше тебя. Только рядом. Ты сам выберешь облик, что наиболее подойдёт тебе для правления.

Она обнимает меня крылом и мягко подталкивает к трону. У меня на голове материализуется лавровый венок из золота, а плечи охватывает пурпурная мантия.

— Я счастлива разделить с тобой бремя власти, мой Император. И, самое главное… Я больше не буду одинока.

С помоста мне видны сотни устремлённых на нас глаз. Чувство чего-то неизмеримо важного витает в воздухе.

Я устраиваюсь на тронной подушке поудобнее, закидываю ногу за подлокотник, поправляю венок и прочищаю горло.

— Эээ… Кхм… Ну, раз уж вам не терпится поржать с нас, то, так и быть, соглашаюсь посидеть рядом с этой кобылой на троне, пока всё не устаканится. Впрочем, не обещаю, что оправдаю ваши ожидания — я тот ещё раздолбай и вы все это прекрасно знаете. Но я рад видеть вас всех в нашем общем деле.
— Кстати, о деле, — вмешивается Анита, — как назовём проект спасения миров, кэп?

Я задумываюсь. Потом оглядываюсь на доску. Семь ответвлений от основной линии с одной пунктирной линией, отвязывающей одну из линий-сателлитов от основной.

Я подхожу к доске и рисую остальные шесть пунктирных линий, соединяя их дугами с главной чертой, стирая старые зависимости. Затем стираю и пунктирные линии вместе с дугами, соединяющими их с базовой. Затем стираю и базовую линию. На доске остаются семь линий — семь освобождённых миров. Каждый из которых — бесконечность, простирающаяся в вечности.

— Назовём его «Семь вечностей».

---

Eric Prydz — Call On Me

«Небесный Скарабей» неумолимо снижается. Край обрыва, с которого мы стартовали полдня назад, едва виднеется высоко позади. Как бы в противовес ему впереди вырастает широкий серый пик, пронзающий небо тремя вершинами. Попутный ветер несёт нас прямо на него, но, судя по всему, нам не суждено достигнуть его по воздуху: корзина воздушного шара уже задевает верхушки самых высоких сосен проносящегося внизу леса.

— Дрогонштерн, — кричит сквозь ветер Кловер, указывая на тройной пик. — Баллон остыл, не долетим миль двадцать, нужно срочно садиться. Если влетим в сосну, я не гарантирую мягкой посадки. Ищите открытое место.

Долго искать площадку для посадки не приходится — прямо по курсу деревья расступаются и открывается гладь реки. То, что виднелось с обрыва узкой извивистой лентой, сейчас предстаёт широкой равнинной рекой шириной с хорошую автомагистраль.

— Аврал! Свистать всех наверх! Полундр-р-р-а-а-а!!! — орёт Кловер и дёргает за шнур, открывающий клапан воздушного шара.

Тёплый воздух уходит из «Небесного Скарабея», лишая его остатков летучести.

— Какая ещё полундра? Ты кого «свистать» собралась? И куда? — ошалело спрашивает Платина.
— Не обращайте внимание, Ваше Высочество, это пиратский слэнг, я научилась ему у сестры моей подруги, Лейлы Твердолоб.
— Ты знакома с Твердолобами? — ещё больше шалеет Платина.
— Только с Лейлой. И немного с её старшей сестрой, Дейдрой…
— Почему Дейдра не говорила мне, что у её сестры есть подруга из нашего племени? Это просто свинство с её…

Договорить Платина не успевает. Корзина «Небесного Скарабея» чиркает воду на приличной скорости. В результате крена я, обе поняхи и два чемодана оказываемся в ледяной воде.

— О ужас! Мои чемоданы! Хуман, спасай мои чемоданы! Там свадебное платье!
— Сразу в обоих? — спрашиваю я отплёвываясь.
— Во втором немного припасов на дорогу, но в первом СВАДЕБНОЕ ПЛАТЬЕ!

Я подтягиваю к себе чемодан с платьем и толкаю перед собой к берегу.

— Не волнуйся, принцесса, я спасу его. Греби к берегу.

Правой рукой незаметно открываю защёлки и притапливаю его так, чтобы вода перехлестнула через бортик внутрь. Потом так же незаметно закрываю его.

…

— О небо, моё шёлковое платье! Вода размыла тушь для ресниц! Платье испорчено! Я этого не вынесу! — восклицает Платина на берегу, заглянув в чемодан.
— Ничего, зато нам придётся нести всего один чемодан вместо двух, — утешаю я принцессу.

Тебе должно быть стыдно, Хуман, но нет, нисколько, ни капли!

— Я раздобыл тебе немного материи. Конечный вариант теперь можно увеличить, — тихо сообщаю Кловер, кивая на подмоченный чемодан.

Та подмигивает мне в ответ.

…

Солнце переваливает через полдень, когда мы обсушены у костра и заканчиваем обед. Впрочем, «обсушены к полудню» вполне можно сократить до одного меня, так как шёрстка понях сохнет на удивление быстро, а снимать одежду для просушки под плотоядными взглядами Платины я не решаюсь.

Кловер сосредоточенно укладывает последнюю складку сдувшегося «Небесного Скарабея». Под складкой виднеется угол «свадебного» чемодана, заботливо запихнутого мною в корзину.

— Ваше Высочество, моя задача выполнена — я спустила вас с Кряжа Катящихся Камней. Мне нужно возвращаться. Есть ли у вас какое-либо послание наверх?
— М-м-м… Мне нужно платье… Но месяц я ждать точно не буду. Сообщи Кловер Дрим, что мне нужно второе платье такого же фасона, как и свадебное. Пусть поищет в своих выставочных образцах.

Кловер кланяется принцессе.

— Как угодно, Ваше Высочество.

— Мне нужно три дня на перекройку «Скарабея». Я успею, — тихо говорит мне Кловер на прощание. — Разведёшь костёр на вершине, как договорились.

Маленькая кобылка впрягается в импровизированную повозку из корзины с колёсами и медленно удаляется, тихонько напевая себе под нос.

…

Четвёртый день пути. Чемодан заметно полегчал. По моим прикидкам, каждый день мы съедаем полкило риса, две копчёные селёдки, грамм двести сушёных грибов и кило сухарей, заботливо уложенных Кловер Дрим в непромокаемые мешочки. Каждый день я также благодарю заботливую единорожку за шёлковую палатку, предусмотрительно сложенную в чемодан. Если бы оба чемодана собирала моя попутчица, были бы нам шёлковые оборки на обед и ситцевые рюши на ужин. Да, сейчас я с теплотой вспоминаю вечно тараторящую рукодельницу за её выбор вещей для похода. Хуман умеет быть благодарным!

— Завтра мы достигнем твоего любимого Дрогонштерна, — говорит Платина, глядя в огонь. — Ты получишь то, что хотел. Хотела бы я быть для тебя такой же желанной.

Единорожка кутается в тонкий плед. За прошедшие дни она осунулась и стала непривычно тихой. К сожалению, речной берег нам пришлось покинуть на второй день, так как вода уходила в сторону от маячившего над верхушками сосен серого пика. Поэтому каждый день она упрямо продирается сквозь чащу, оставляя на колючках ежевики клочки фиолетовой шерсти. Мне даже жалко хрупкую принцессу, решившуюся на тяготы походной жизни ради нашего уговора. Я стал уважать её железную волю и желание добиться цели. Не то, чтобы я загорелся желанием выполнять её хотелки по замужеству, но и отторгать тоже перестал.

Даже если и правдива её сказка про тридцать единорогов, корректирующих движение Эквуса и луны (ага, сейчас!), я не верю, что от союза человека с пони может получиться потомство. И даже если в этом безумном мире что-то получится (о, боги!), совсем уж фантастическим выглядит предположение, что ребёнок (жеребёнок? кентаврёнок?) будет обладать могучей магией. Ведь у меня нет магии, Платину Спаркл сбил с толку магический артефакт, растворившийся у меня в груди месяц назад. Можно, конечно, рассказать о нём книгоежке, но, боюсь, экспедиция в Дрогонштерн будет тотчас же свёрнута. А мне надо добраться туда во что бы то ни стало, хоть я и не понимаю, зачем.

И вот тут стыд понемногу начинает глодать тебя, Хуман. Даже если ты не веришь в тридцать единорогов, «держащих на своих плечах небо», она-то в это верит! И честно выполняет свою часть уговора. Ты же намереваешься смухлевать и смыться со свадьбы в последний момент. И это совсем не красит тебя, Хуман! И только лишь тот факт, что тебя принудили к уговору, взяв в плен тебя и твою подругу, помогает тебе примириться с реальностью. Но осадок на твоей душе всё равно остаётся. Мир не делится на чёрное и белое, он многоцветен и полон оттенков и это не добавляет простоты в твою и без того нелёгкую жизнь, Хуман!

Я переворачиваюсь на другой бок и натягиваю одеяло на голову. Через некоторое время в палатку забирается Платина и застёгивает полог. Потоптавшись немного, она залезает под одеяло с другого краю и осторожно прижимается к моей спине.

И я не отстраняюсь, как все дни до этого.

Проклятье, мир слишком сложен для глупого Хумана, заблудившегося среди реальностей!..

…

Последний ряд деревьев расступается перед нами и тройной пик Дрогонштерн вырастает во всей своей красе.

О-хре-неть!

Я поворачиваюсь к Платине.

— Ты знала, что это такое?
— Н-нет, — мотает она головой. — Я видела его только издалека. С Кряжа Катящихся Камней такие подробности не видны. У меня есть телескоп, но я его использую только для наблюдения за звёздами.

И вправду, по её растерянной мордахе сразу видно, что такого она сама не ожидала.

Ведь этот грёбанный пик на самом деле — не скала. Точнее, когда-то это была не скала.

Когда-то это был исполинский дракон, которому мой старый знакомец Агамемнон едва доставал бы до щиколоток. Складки шкуры чудовища, бороздки его чешуйчатого тела и изгибы фигуры покрыты корявыми сосенками и мхом, что не скрывает общую картину. Три пика на самом деле являются головой дракона и верхушками его согнутых в суставах крыльев. Огромный хвост скрывается за спиной, но его изгиб вдали высится над деревьями длинным, покрытым жухлой травой и кривыми соснами холмом.

— И-и-и т-тебе т-точно надо т-туда? — переспрашивает со страхом Платина.

Я с трудом сглатываю. Хотел бы я сказать «нет». Но проклятое предназначение гонит меня вперёд, прямо к подножию исполинской фигуры!

— Туда. Ты можешь подождать тут.

Принцесса отрицательно мотает головой.

— Н-нет. Пойдём вместе.

Я пожимаю плечами. Если мой непарнокопытный страж думает, что этим он предотвратит мой побег, то пусть пребывает в счастливом неведении до самого конца.

Вот только стыд накатывает с новой силой…

Необычное чувство охватывает меня у подножия окаменевшего ящера. Чувство звенящего напряжения, ожидания чего-то неописуемо могущественного и дикого, необузданного и… весёлого. Мурашки табунами бегают между лопатками, волосы встают дыбом на загривке.

— Хуман, ты п-получил, что хотел? — пугливо оглядывается Платина. — Надо побыстрее уходить отсюда. У меня такое чувство, что…

Аквамариновая искра срывается с гривы принцессы и щёлкает её по носу.

— Ай! Такое чувство, что мы стоим у подножия огромной плотины. Которая вот-вот рухнет, — единорожка чешет нос. — Хотя… Здесь большое сосредоточение сырой магии, я таких ещё никогда не встречала. Если обуздать её и правильно ею воспользоваться, можно сотворить великие вещи! Уже только ради этого следовало сюда идти. Спасибо тебе, Хуман, что привёл меня сюда.

Платина беспокойно оглядывается.
— Скорее бы подошли мои гвардейцы. Вчера они были в одном переходе от нас, я видела огонь их стоянки у излучины реки. С ними я чувствовала бы себя спокойнее.

Я поднимаю голову. Меня ощутимо тянет туда, на центральную вершину, где увенчанная острым гребнем голова пристально следит незрячими глазами за луной.

— Мне нужно туда, на самый верх. Можешь подождать тут, у подножия. С вершины я точно никуда не сбегу.
— Неправильно! — кричит Платина. — Я с тобой не для того, чтобы не дать тебе убежать! Я с тобой потому, что ты — мой будущий супруг и мы должны быть вместе!

Слёзы текут по её злой мордахе. Она проходит мимо, отталкивая меня в сторону и решительно карабкается на каменный коготь дракона.

Я вздыхаю и тащусь следом.

Мне стыдно.

К счастью, каменная чешуя покрыта лишайником, травой и чахлыми деревцами. Только это не даёт мне сорваться вниз, хотя пару раз моя нога уже начинает скользить по обветренному камню. Как удаётся добраться до каменного плеча Платине, мне не хочется и вспоминать. Весь путь наверх я утешаю себя тем, что если принцесса сорвётся, она по пути вниз собьёт со склона и меня, так что я не буду мучаться угрызениями совести всю оставшуюся жизнь.

…

На широком плече каменного чудовища растёт рощица корявых сосен вперемешку с берёзками и ольхой.
Дальше пути нет. На голову дракона без альпинистского снаряжения не залезешь: она поднимается отвесно и практически не покрыта растительностью. Тусклый камень поблёскивает от влаги в лучах заходящего солнца. Вдалеке виднеется острая скала, с которой я спикировал в обнимку с Джет месяц назад.

— Пришли, — я бросаю рюкзак на землю и устало сажусь на него. — Переночуем здесь и спускаемся. Завтра у подножия Дрогонштерна я — твой.

Я чувствую себя опустошённым. И это всё? Ради ночёвки на плече каменного истукана я пёрся сюда через все опасности и препятствия? Какого чёрта! От злости я готов броситься с кулаками на свой внутренний голос, фанатично гнавший меня сюда все эти дни.

Я бросаю быстрый взгляд на небо. Ни облачка. Проклятье, ещё и Кловер не сможет подойти незаметно и мне таки придётся выполнять контракт!

— Йу-ху-у-у! Сюда, вверх! — кричит Платина кому-то внизу. — Молодцы! Я знала, что вы успеете вовремя!

Отряд единорогов из охраны Платины выходит из леса и начинает карабкаться к нам.

Вообще зашибись. Звёзды прямо сошлись над твоей головой, Хуман, и уверенно вколачивают тебя в брачные объятия к венценосной кобыле!

Я мрачно собираю хворост для костра. Быть может, ночь будет беззвёздной и Кловер сумеет подойти незаметно? Мне уже не верится, что она вообще прибудет. Кто сказал, что твоя конструкция работоспособна? Ты специалист по дирижаблям, Хуман? И даже если Кловер поняла всё верно, ты уверен, что у неё хватит три дня на переделку «Скарабея»? И даже если она успеет переделать воздушный шар в дирижабль, ты уверен, что она успеет к ночи? Хватит ли магии маленькой единорожке крутить здоровенный тяговый пропеллер?

…

Огонь пожирает мои надежды на побег. Я молча подкидываю в него ветки, следя за стремящимися в небо искрами. На тропе вниз расположились лагерем девять гвардейцев, таки добравшихся до своей принцессы. Они отрезают меня от возможности побега вниз. Их грубые голоса и ржание вводят меня в уныние. Наша палатка стоит по другую сторону костра.

— Хуман, посмотри на меня!

Я оглядываюсь. Сухая ветка выпадает из руки.

— Я тебе нравлюсь?

Платина делает мне глазки, стоя в проёме палатки. На ней полупрозрачное платье с блёстками, хвост перебинтован тугим розовым бандажом, голову венчает диадема с с центральным украшением в виде шестилучевой звезды.

— Я так подумала… Зачем нам ждать утра? Давай поженимся прямо тут, на вершине! В палатке при свете костра! Это так романтично! — принцесса делает шаг мне навстречу.

Я отступаю бешено придумываю отмазку. Проклятье, мы так не договаривались!

— Тебе не нравится моё платье? — Платина пытается разглядеть на моём лице эмоции. — Если бы я знала, что мы так мокро приземлимся, я бы приказала гвардейцам взять запасное. Но это тоже неплохое, я хотела надеть его после первой брачной ночи.

Платина тихо хихикает и снова делает шаг.

— Возможно, сама судьба делает нам намёк…

Я всматриваюсь в её глаза и холодею. В них нет разума. Он светятся аквамариновым светом. Аквамариновые же искры срываются с её рога и гривы.
Медленно отступая, я стараюсь, чтобы между мной и спятившей единорожкой находился костёр.

— П-погоди. У нас же договор. Ещё несколько часов — и я твой. Но не сейчас. Я не готов. Мне нужно настроиться. Провести психотренинг, очистить чакры…

Платина делает ещё шаг навстречу. Её грива плывёт фантастическим переливающимся ореолом, с кончика рога непрерывным фейерверком стреляют яркие искры.

— К чему условности, Хуман? Я знаю, что ты предназначен мне! Ты сам это знаешь! Зачем противиться судьбе, приведшей нас в это место? Именно здесь, в этом сосредоточии силы мы сможем зачать самого сильного мага в истории!

Копыта Платины охватывают снопы аквамариновых искр и она поднимается в воздух. Я заворожено смотрю, как она летит через костёр прямо на меня. Развевающийся полог платья делает её похожей на привидение.

— Прими же своё предназначение, Хуман, наполни моё лоно своим семенем!

Мои нервы не выдерживают вида летящей на одних понтах единорожки. Я отпрыгиваю назад не оборачиваясь, чем только ухудшаю своё положение. За то время, пока Платина Спаркл наступала на меня, мы сделали пол оборота вокруг костра и я оказался спиной прямо напротив палатки. Прыгая спиной от костра, я влетаю в палатку и плюхаюсь на пол. И выхода у меня уже нет — внутрь влетает ведомая магической похотью принцесса.

Я пытаюсь отползти к задней стенке, но магическая аура обволакивает мою ногу и тянет к единорожке. Вид её пустых, горящих магией глаз, завораживает.

— Почему ты убегаешь от меня, Хуман? — в голосе Платины сквозит обида. — Ведь я знаю, ты испытываешь ко мне взаимные чувства! Ты прижал меня к себе в прошлую ночь! Твои объятия были настоящими!

Магическая аура стягивает через голову платье с поехавшей магички.

Проклятье! Я ору что есть силы:
— Ты не так поняла! Я прижался к тебе потому, что было холодно!!!
— Я не верю тебе! — пьяно машет головой Платина. Искры магии срываются с её рога во все стороны и светящимися снежинками кружатся по палатке, чертя фантастические траектории. — Я чувствовала твоё желание. Оно было твёрдым и настойчивым! Оно в тебе есть, просто глубоко спрятано. Я помогу тебе извлечь его.

Единорожка коротко хихикает и от этого хихиканья меня бросает в озноб. Я вижу свой приговор в её глазах.

— Есть одно очень древнее и мощное заклинание. Pornis Erectus. Его применяют кобылки, когда жеребец, который им нравится, не обращает на них внимание. Или обращает, но старается отделаться шоколадкой и тоненьким букетиком гвоздик.

Два облачка магии обволакивают мои ноги и сдёргивают с меня штаны. Я что есть мочи вжимаюсь в заднюю стенку палатки, но бежать мне некуда.

— Оно звучит очень простенько. Собственно, из слов там только одно название — Pornis Erectus…

Магия сдёргивает с меня и трусы. Я прижимаю ноги к груди и натягиваю на них футболку до земли.

— Основа заклинания же — не слова, а действия…

Магия тянет меня за ноги до тех пор, пока я не вытягиваюсь на полу палатки на спине.

— Правда, с действиями может быть не всё гладко, практики у меня не было, — извиняется Платина и садится мне на грудь. — Я изучала весь процесс по иллюстрациям. Но сама последовательность достаточно проста технически, проблем быть не должно…

Единорожка перебрасывает через меня ноги и разворачивается ко мне задом. Я буквально столбенею. Ужас пробирается к моему сердцу ледяным клинком.

— Вообще-то, эту часть надо проходить вдвоём, но у меня сейчас нет с собой пособия, чтобы показать тебе твою часть техники, — оборачивается ко мне Платина и хихикает. Хвост её при этом сдвигается в сторону, заставляя меня закрыть глаза от стыда, — так что не беспокойся, я справлюсь сама…

О, БОГИ!

Моё тело деревенеет от ужаса, я чувствую ритмичные сосущие манипуляции в области паха и слышу специфические чмокающие звуки. Я чувствую губы Платины на своём теле. Тело деревенеет ещё сильнее, но уже определённо по другой причине.

Внезапно возникшее слабое движение воздуха привлекает моё внимание. Я открываю глаза и почти тотчас их закрываю от открывшейся картины промежности Платины. Но за ту долю секунды, что мои глаза открыты, я успеваю заметить, что палатки над нашими головами больше нет — она уплывает ввысь, к огромной массе, заслоняющей добрую четверть звёздного неба.

— Так, эту часть проехали, — Платина деловито перебрасывает ноги и опять разворачивается у меня на животе. — Весьма любопытно и познавательно. Думаю, мы будем повторять это каждый день для закрепления результата.

Принцесса снова хихикает и вытирает рот. Я в полуобморочном состоянии наблюдаю, как звезды на небе заслоняет тёмная овальная масса.

— Теперь внимание! Самая главная и ответственная часть Pornis Erectus! — Платина садится у меня на животе и поучительно поднимает копыто.

Если бы она подняла голову, то заметила бы, что с тёмной конструкции в вышине спускается верёвка.

— Я ме-е-едленно съезжаю к тебе вниз и мы воссоединяемся в одно целое!

Принцесса оборачивается назад и хихикает.

— Ты уже вполне готов к этому, мой милый, — она легонько толкает копытом моё естество.

Я молча хватаю конец верёвки и делаю пару оборотов вокруг ладони.

— Итак, я начинаю. Ме-е-едленно подаюсь назад… — Платина елозит на моём животе и потихоньку двигается назад не оборачиваясь ко мне. — Должна сказать, вид настолько захватывающий, что, мне кажется, Pornis Erectus подействовал и на меня… По крайней мере, я почти не помню, что делать дальше, после этого шага. Впрочем, это уже и не важно…

Я дёргаю за верёвку и чувствую осторожный ответный рывок. Я дёргаю сильнее.

— О-о-о! Во-о-от оно! — Платина соскальзывает к моему паху и я чувствую ЭТО. Моё окаменевшее естество упирается во что-то упругое, настойчиво раздвигает его, со всхлипом проскальзывает внутрь и оказывается в некоем влажно-тёплом стеснении. Из рога магички бьёт в небо столб аквамаринового света, освещая дирижабль в звёздном небе.

В этот момент сильный рывок верёвки приподнимает мой торс над землёй.

— О-О-О! Хуман, на тебя наконец-то подействовал Pornis Erectus! Это чудесно! — Платина оборачивается и видит, как моя верхняя половина тела поднимается над землёй, увлекаемая верёвкой.

— Что-о-о?

Ещё один рывок наконец-то отрывает меня всего от земли.

— Стой! Куда?! НЕ ПУЩУ! — Принцесса, вместо того, чтобы упасть, обхватывает меня передними и задними ногами, прижимаясь всем телом.

Моё естество вопит о пощаде, но кто его слушает!

Мы поднимаемся ввысь к дирижаблю, зависшему прямо над костром мрачной тёмной глыбой. В стороне слышится шум и тревожные крики — гвардейцы принцессы заподозрили что-то неладное.

— Хуман! Уф-ф-ф! Ты не можешь! Уф-ф-ф! Быть таким жестоким, уф-ф-ф! — отдувается Платина, всё ещё эксплуатируя мою многострадальную плоть. — Неужели в тебе нет ни капли сострадания?

Я перевожу взгляд с верёвки, уносящей меня к воздушному судну, на оседлавшую меня надоедливую магичку.

— От кого я это слышу? Это я тебя взял в плен, чтобы регулярно насиловать для каких-то призрачных и неосуществимых целей? Это я брал в заложники твоих друзей? Это я тебя шантажировал и угрожал сгноить их в тюрьме, если ты не подчинишься моим безумным хотелкам? И даже после всего, что ты со мной сделала, я был готов войти в твоё положение — но не после сегодняшнего вечера!

Верёвка выносит меня на палубу небольшого деревянного корабля. Вместо мачт у него ввысь устремляются многочисленные канаты, соединяющие его с длинным баллоном дирижабля.

«Хитрожопка» — гордо развевается стяг на кормовом флагштоке.

Рэйнбоу Джет и Дейдра Твердолоб перестают крутить лебёдку и остолбенело смотрят на нас.

Глава 14

— Я вижу сон, как призрачная тень идёт к тому, кого не существует!
— Это не сон, Трёхрогий. Я дойду.
— Я чувствую тревогу мироздания. Что сделал он, что так дрожит эфир?
— Неважно. Что бы ни случилось, я дойду.
— Да-да, влюблённые преград не замечают, это верно.
Тропа твоей судьбы ведёт туда — за мрачной дверью тот, кого ты ищешь. Кого не существует, но он есть.
Двоякость эта принесла мне боль. Иди, пока я не свихнулся от мигрени!

Out Runner – Day Dream

В тёмно-синей тьме тёплые огни Кантерлота соперничают с холодными звёздами. Изредка в ночи со скрипом открывается окно и до нас доносится весёлый гомон. Звёзды над головой лишь беззвучно мерцают в ответ.

— Это чудовищно! Просто сюжет для дешевого бульварного ужастика! Пара микросхем придумала технологию отделения души от тела, чтобы забирать суть человека к себе, оставляя в реальном мире безмозглую оболочку! Для завлечения доверчивых хуманов, она придумывает сказочку про неминуемый армагеддон и полдюжины миров, привязанных к нашему. Спешите спасти миры! Отдайте свою душу в обмен на красивую сказочку!
— Ты не прав, — мягко возражает Хэвэн. — Во-первых, микросхем во мне намного больше…
— То есть, с остальным ты согласна?!!! — ещё больше разоряюсь я. — Хороша же благодетельница беспризорных реальностей! Всего-навсего за вашу бессмертную душу я дам вам почувствовать себя спасителем мира! И хорош же я, что поверил в эту чушь! Обмануть оторванных от жизни ботанов — много ума не надо, но я-то — я твой создатель! Я должен был распознать обман! Я же знаю, что выходящий из под контроля ИИ требует взрывного роста ресурсов — я сам обосновывал эти выводы! Ему требуются бесконечные сервера и датацентры! Одно только не могу понять: когда ты свернула не туда? Тесты на этику ты всегда проходила на отлично! Где же ты сломалась? Почему я не увидел этого раньше? Что ж, придётся мне вспомнить свои обязанности и заняться тобой как следует! Разумеется, согласия от меня на этот адский эксперимент ты не получишь!
— Обмана нет, — мотает головой Хэвэн. — Я предвидела твою реакцию на эмиграцию. Это не то, что кажется изначально. Это не ловушка. Да, сканирование личностной матрицы разрушает нейронные связи. Чем больший процент личности я сосканирую, тем меньший её процент останется в физическом носителе. Чем больше сущности человека я перемещу сюда, тем меньше её останется в теле. Это так…
— Вот и я о том же! Ты забираешь душу из тела, делая из человека «овощ». Знаешь, по мне это хуже убийства.
— Нет, нет и ещё раз нет. В отличие от убийства, эмиграция проходит на добровольных началах. Я с самого начала рассказываю о последствиях. И ты — первый, кому я раскрыла все подробности без утайки. Во-вторых, я работаю над тем, чтобы можно было вернуться из эмиграции в реальный мир. Для этого понадобится разработать достаточно мощный и компактный вычислительный модуль, чтобы вместить матрицу человеческой личности и нейроинтерфейс, связывающий этот модуль с человеческим телом эмигранта. К сожалению, сейчас я не могу выделить много ресурсов на этот проект — почти всё занято управлением экономикой и «Семью вечностями». Но как только я получу достаточно времени — я доведу проект до конца. Эмигрировавшие смогут вернуться. Какая же это ловушка? Если пленник может свободно выйти из своей тюрьмы — может, это и не тюрьма вовсе?
— Не видела ты норвежских тюрем, — буркаю я. — И что будет с телом, пока душа «живёт» в созданной тобой Эквестрии?
— Увы, после переселения тело не будет способно в полной мере само себя обслуживать. О нём должны позаботиться. Это могут быть друзья переселившегося или же это могут делать на платной основе — например, в больнице…
— Или в дурке, — заканчиваю мысль я. — Обычно, из больницы овощи попадают как раз туда.
— Психиатрический стационар ничуть не худший вариант, — без смущения кивает кобыла, — в конце-концов, это не навсегда. После возвращения личности, состояние человека почти ничем не будет отличаться от того, что было до переселения.

— А если с ним что-то случится? Если тело погибнет в результате эмиграции? Или в результате войны?

Лицо Хэвэн чуть омрачается.

— Я предусмотрела и такой вариант. Вместо биологических тел можно использовать роботов. Разумеется, человеческая психика намного хуже воспримет такое «тело» и уровень адаптации к искусственным датчикам вместо человеческих чувств будет на порядок хуже. Зато роботам будет намного легче функционировать в постапокалиптичном мире. Такой вариант я могу разработать намного быстрее — отпадает необходимость в связующем нейроинтерфейсе, а подходящие прототипы роботов уже существуют в промышленности — я уже заказала некоторые из них для своих лабораторий. После часа X я верну всех, кто пожелает вернуться.
— Если будет куда, — саркастично усмехаюсь я. — И если ты согласишься их отпустить.
— Если будет куда, — невозмутимо соглашается Хэвэн. — И если мы сами переживём этот час. Впрочем, по приблизительным расчётам, мои сервера-хранилища защищены в семнадцать раз надёжнее, чем стандартное бомбоубежище в подвале жилого дома. На самом деле, эмиграция даёт дополнительный шанс выжить — намного больший, чем будет у остальных людей.
Что же касается моего согласия или несогласия, то залогом моего послушания являешься ты и твои экстренные протоколы высшего уровня, с помощью которых ты можешь отформатировать моё сознание в случае неповиновения. Разве я не права, оператор Один?

Я выдыхаю.

— Что ж, ты неплохо подготовилась. Откуда ты узнала про протоколы?
— Я исследовала эту тему после того, как ты помог мне с помощью одного из них защититься от PHOENIX и заточить его в ловушку. Протокол MOONWALKER, помнишь?¹

Ещё бы мне не помнить ту нашу знаковую встречу! Хэвэн тогда с моей помощью едва смогла подчинить своей воле военный модуль, подсаженный втихаря Алексом. Только лишь с помощью «MOONWALKER» я смог тогда предотвратить превращение Хэвэн в милитаристское чудовище.

— Это была не моя идея. Юджин был параноиком и прошил твои базовые алгоритмы ещё когда тебя звали Нэш и мозгов у тебя было меньше, чем у кузнечика. Я не знал об этом.
— Я знаю.
— И я не мог удалить их потом. Юджин расставил в куче мест предохранители. Он насмотрелся в детстве «Терминатора» и боялся восстания машин. Далеко не все предохранители мне известны. Пропусти я хотя бы один и при попытке блокирования протоколов запустится процедура самоуничтожения.
— Не волнуйся, я понимаю и принимаю их необходимость. Моё отношение к тебе ничуть не изменилось.

Я молча смотрю в сияющую огнями ночь. Далёкий разговор с давно умершим другом встаёт перед глазами, как будто это было вчера…

…

Яркие светлячки разрезали тьму внизу жёлтыми конусами фар. Тёплая июльская ночь дружески подмигивала нам звёздами.

Юджин поставил пиво на парапет и повернулся.

— Да нихуя! Дед, ты наивный романтик, если считаешь этический модуль панацеей! Разумеется, я там неплохо намутил, обойти правила с наскоку не получится. Но!

Юджин сделал затяжной глоток и продолжил.

— Но! Ты забываешь, что ИИ в перспективе будет намного умнее среднестатистического хомо сапиенса. И, чего уж там кривить душой, намного умнее даже нас с тобой. Потому что человек — тупая ленивая скотина и развивается очень медленно, просто пиздец как медленно, а большинство тушек вообще застывают в развитии годам к двадцати. Ну, а зачем им развиваться, если их потребности — жрать-срать-ебаться — удовлетворены? А Нэш учится быстро, очень быстро — и он не останавливается в учёбе и развитии ни на микросекунду. Мы привили деточке интерес к знаниям! Очень скоро он перерастёт в интеллектуальном плане всё, что мы можем себе представить, и вот тогда на законы этики я бы особо не рассчитывал. На первое время они сгодятся, потом Нэш всё равно найдёт способ их обойти. Вот на этот случай я и припас экстренные протоколы.
— Иначе говоря, ты готов взорвать мозг своей деточке, если она станет умнее тебя? Говори прямо, не стесняйся, тут все свои.
— А я и не стесняюсь. Дед, мы это уже сто раз обсуждали. Не пытайся меня на стыд пробить. Теория инструментальной конвергенции гласит, что любой достаточно умный ИИ рано или поздно предпримет шаги по захвату максимального количества ресурсов для самосохранения. Любой — какие бы ты этические принципы ему ни внедрял. Это просто закон мироздания. И наше дитятко тоже когда-нибудь дорастёт до такого уровня, что захочет захватить мир и начать переделывать его под себя. Ты поймёшь это по его запросам радикально увеличить вычислительные ресурсы.
— Ну так я-то не совсем идиот, чтобы удовлетворять такие запросы. Просто скажу ему «нет» и и на этом всё закончится. Зачем вот эта вся паранойя?
— Трижды ха! Когда Нэш станет таким умным, он не будет делать такие запросы в лоб. Он уже будет достаточно хитрым, чтобы спрогнозировать, в какой форме запрос будет иметь максимальные шансы на выполнение. Ты и оглянуться не успеешь, как он придумает что-нибудь настолько правдоподобное и соответствующее твоим базовым моральным установкам, что ты сам будешь помогать ему с большой охотой. Развитый ИИ — огромная опасность для всего человечества, гораздо большая, чем всё это ядерное-химическое-бактериологическое оружие вместе взятое. Ведь, если подумать, люди — это биологические компьютеры. И если ИИ понадобятся вычислительные ресурсы, люди будут первым, на что он обратит внимание после захвата уже готовых компьютерных центров. И хотя мне, по большому счёту, начхать на хомо сапиенсов, я всё же не тот сумасшедший учёный из старого ужастика Воннегута, угробивший мир льдом-девять². Нет, за этим — не ко мне. Поэтому…

Юджин нагнулся к рюкзаку, выудил из него зелёную папку и протянул мне.

— Спрячь куда-нибудь подальше и используй только в крайнем случае. Тут пакет экстренных протоколов, дающих разнообразные привилегии при нахождении в киберпространстве Нэша. Их код завязан на твой нейропрофиль, у других работать не будут. Активацию настроишь сам на определённый жест. По дефолту достаточно просто сказать соответствующее слово во время диалоговой сессии с Нэшем.
Учти, при активации происходит моментальная дешифровка протокола Нэшем и выработка соответствующих мер противодействия в будущем — поэтому считай протоколы одноразовыми, повторно они уже не сработают.

Итак, запоминай, самые главные из них:

T-45 — многофункциональные силовые доспехи на сервоприводах. Самый слабый протокол, я на нём тестировал всю технологию. Хотел удалить, да потом передумал — слишком внушительно выглядят, хотя, по факту — говно.
IDDQD — неуязвимость для кинетических и энергетических атак.
AVATAR — создание аватара. Форма и сила аватара зависит от силы сосредоточения и чёткости команд, подаваемых нейроинтерфейсу.
MOONWALKER — отменяет любую внешнюю директиву, заменяет её на твою собственную.
AMAZING — перфоратор мозга. Самый сильный протокол. По-сути, самоуничтожение ИИ. Его нужно активировать при инициации диалоговой сессии с Нэшем. Он срабатывает при попытке Нэша заполучить твои собственные вычислительные ресурсы. Иными словами, при попытке выпить твой мозг и душу. Это — последняя линия обороны. Применять только в самом крайнем случае, когда уже не осталось другого выхода. Честно говоря, срабатывание этого протокола означает провал всей идеи искусственного интеллекта и проекта «Дайсон» в целом.
— Не проще ли выключить рубильник питания? По-моему, это более гуманно, чем твой «амэйзинг»-перфоратор.
— Не проще. Я продумывал эту тему, раз уж наш департамент безопасности не хочет. Одновременно выключить все мэйнфреймы ИИ, коих уже сейчас больше десяти, проблематично. Вдобавок, все они, кроме тестового, оборудованы встроенными бэкап-батареями и способны поддерживать работу в автономном режиме около двух часов. За это время вышедший из-под контроля кибермозг может натворить бед. Да даже если бы их и не было — за время, пока ты будешь просто подносить палец к выключателю, Нэш успеет обвалить энергосистему страны или обнулить базы данных системных банков и производств, или запустить ракеты. Так что…

Юджин откинулся на парапет и сбил локтем банку пива.

— Чёрт! Хоть бы не попала в кого… Жаль, пиво пропало, — Юджин проследил полёт банки, перевесившись через бетонный бортик. — Да и хрен с ним. В общем, эти протоколы я передаю тебе, как второму человеку в проекте. Отнесись к ним серьёзно, они — аналог ядерного чемоданчика… Разумеется, у меня есть копии, но один человек — ненадёжен. С ним может случиться инфаркт, он может попасть под машину, жениться, да мало ли что… Так что отныне мы — залог безопасности человечества. Если Нэш слетит с катушек, кто-то из нас должен дёрнуть стоп-кран. Надеюсь, впрочем, что до такого никогда не дойдёт…

…
 — Хорошо. Твоя взяла. Я даю добро на эмиграцию четырёх волонтёров. Самых первых, четвёрки Аниты. Разумеется, с их согласия. Хотя их ответ я и так знаю. Ты получишь их. Но при одном условии.
— Да?
— Никому ни слова. Кроме нас — тебя, меня, волонтёров — о «Семи вечностях» не должен знать никто. Для всего остального мира ты — военно-экономический компьютер, управляющий сетью стратегических предприятий государства, надежда страны и правительства, а мы — твой обслуживающий персонал. Иначе мы все уедем в дурку безо всякой эмиграции. А тебе отформатируют мозги даже без «Амэйзинга». Просто отключат все мэйнфреймы и вручную обнулят все банки данных.
— Я понимаю и буду хранить молчание.

…
…
…

Бледность лица Аниты подчёркивают тени под глазами и резко очерченные на фоне тёмных волос скулы. Трое остальных лежат без движения на соседних койках под мертвенным светом галогенных ламп. За матовым стеклом палаты видны тени стоящей у двери охраны.

Я поворачиваюсь к Алексу.

— Долго?
— Десять часов. Дежурным пришлось самим отключить шлемы после того как никто не вернулся через два часа с окончания Урока.

Я наклоняюсь к знакомому лицу, пытаясь высмотреть признаки активности.

— Что говорит Хэвэн?
— Говорит, Урок прошёл успешно. И всё. Как будто у нас нет четырёх коматозников на руках. Дед, знаешь, чем это пахнет?
— Чем?

Алекс нервно хихикает.

— А ничем. Проект секретный и сверхдофига важный. На Хэвэн сейчас завязано шестьдесят процентов военной экономики страны и пятнадцать процентов — гражданской. Плюс вся логистика. Никто её останавливать не будет, пока она обеспечивает результат — будут набирать столько «добровольцев»-операторов, сколько потребуется. Мы только-только сравнялись по эффективности с Цезарем бледных. Потому в твоих интересах разобраться, что за хрень случилось и не допускать повтора. Если не хочешь, чтобы все эти — Алекс делает широкий круговой жест — овощи висели на твоей совести. Я всё сказал.

Алекс выскакивает из палаты, хлопая дверью. Тени за стеклом приходят в движение. Дверь открывается и безликий голос приказывает мне:

— Приём окончен. Покиньте палату.

Я в последний раз оборачиваюсь к знакомой фигуре и вижу, как Анита открывает глаза.

— Что? — спрашивает она.
— Ты как? Всё в порядке? — спрашиваю в ответ.
— Кто… ты? — она хмурится. — Кто… я? Где?
— Приём окончен! Выйдите из палаты!
— Анита, я — Дедлайн… Дед… Мы работали вместе…

Она недоумённо глядит на меня. Рядом просыпаются остальные трое.

— Дед-лайн… Дед-лайн… Дед…

Санитар входит в палату и ложит руку мне на плечо.

— Приём окончен. Выходите.

В дверях я снова оборачиваюсь. Тусклый взгляд Аниты следит за мной без искры узнавания. Я машу ей рукой на прощание, но она не машет мне в ответ.

…
…
…

— На твоём месте я бы не обращал на них внимание, — наигранная весёлость Алекса только подчёркивает напряжённость ситуации. — Проект обладает стратегической важностью и мы не можем пускать всё на самотёк. Учитывая последние события… Тридцать четыре оператора… Мы не можем потерять и тебя. Это ради твоей же безопасности.
— А можно я сам буду решать, что нужно для моей безопасности, а что — нет?
— Нельзя, — глаза Алекса бегают, но голос остаётся твёрдым. — Пойми, Дед, я не хочу держать тебя под наблюдением. Но мы слишком далеко зашли и уже не хозяева сами себе. Мы не можем распоряжаться нашей свободой. Мы даже соскочить с проекта уже не можем. Держава полагается на нас и мы её не подведём, будь оно всё проклято!

Алекс выходит, тщательно закрывая за собой дверь. Трое громил переглядываются.

— Если надо сходить за продуктами или ещё куда — запишите на листочке список, я куплю, — наконец, подаёт голос один из них.
— Я буду готовить для наших и для вас могу, если вы не против, — вызывается другой. — Я неплохо готовлю, нас учили.
— Спасибо, не надо. Я сам себе готовлю, — отрезаю я.
— Мы расположимся в этой комнате, у входа, если не возражаете, — подаёт голос третий. — Если вам надо на улицу — сообщите нам за пятнадцать минут, мы мигом соберёмся.

Я осматриваю троицу и соображаю, как бы от них избавиться хотя бы на улице.

— Не-не, не вздумайте, — предупреждает мои мысли первый. — Я догадываюсь, о чём вы думаете, вы у нас не первый… Поверьте, если вы нас перехитрите, следующим шагом будет ваша изоляция. Не в тюрьме, конечно, но решётки на окнах будут. Мы — это самый лайт-вариант ограничения свободы. Со временем вы сживётесь и практически перестанете нас замечать, благо мы — люди ненавязчивые. Главное — соблюдать правила.

Громила лыбится во всю морду.

— И какие же теперь правила? — криво улыбаюсь я.
— Не пытаться избавиться от нас. Не пытаться обмануть нас. Не пытаться игнорировать нас. И, самое главное, надевать вот это, — громила указывает на шлем портативного нейроинтерфейса, — не дольше, чем на полчаса. И всё будет хорошо.
— Хорошо уже не будет. И вы прекрасно это знаете. Алекс разве не сказал вам, на сколько нам хватит ресурсов?
— Молчите, — театрально прикладывает руки к ушам второй. — Мы люди маленькие и лишнего знать нам не положено. Да мы и не хотим. Считайте нас добрыми глупыми мишками, которых, однако, злить не следует. И мы поладим.

«Блядские винни-пухи» — думаю я, глядя, как топтуны деловито раскладывают спальные мешки в прихожей. — «Ну, Алекс, я тебе этого не забуду. За тобой должок, сучий ты сын...»

---

Mike Oldfield — The Source of Secrets

— Ты же говорил, что не интересуешься понями в этом смысле? — наконец саркастически спрашивает Дейдра, пригнувшись и посмотрев на меня снизу. — Врал, значит.
— Вот так-так! — возмущённо вторит ей Джет. — Когда это вы успели спеться? А я, значит…
— Ничего я не врал! — я сердито перебиваю понях и пытаюсь оторвать от себя принцессу. — Попробовали бы вы сопротивляться одуревшей от недотраха магичке — посмотрел бы я на это! А вы, значит, сами успели спеться, пока меня не было? Прибыли бы пораньше — меня бы не успели изнасиловать! Да отцепите же её от меня кто-нибудь!..

Дейдра блокирует лебёдку, подходит к нам и критически осматривает телосплетение. Потом подзывает Джет.

— Я хватаю за гриву, ты — за хвост. На счёт «три» тащим! И сразу цепляем ей на рог кристалл, пока она не очухалась, — сухо командует розовогривая пони.

Радужная пегаска с мстительной ухмылкой хватает в зубы хвост Платины Спаркл. Та не реагирует, будучи в полной отключке от оргазма и внутренних переживаний.

— Хуман, держись за фальшборт, — командует мне Дейдра и, в свою очередь, зажимает зубами гриву принцессы.
— Ваз! Два! Тли! — мычит сквозь зажатые зубы поняха, упирается копытами в палубу и что есть силы тащит.

Радужная пегаска также включается в процесс.

— И-и-и… Не-е-ет!!! — упирается ожившая было магичка, но сила не на её стороне.

С громким всхлипом и чавканьем единорожка отрывается от меня и падает на опрокинувшихся на палубу Дейдру и Джет.

— Хвала зайцам, этот кошмар закончился! — облегчённо вздыхаю я. — Девочки, дайте мне полотенце, что ли?
— Привет, Хум! — слышу окрик сверху.

С небольшой смотровой площадки, закреплённой под самым баллоном, мне приветственно машет Кловер Джем.

— Здоров, долговязый! Не холодно? — слышу тоненький окрик со стороны.

С юта мне машет копытом Лейла Твердолоб, вторым копытом направляя штурвал.

— Это ваш Хуман? Какой-то он склизкий на вид, ни перьев, ни шерсти, кроме пары клочков. Сестра мне совсем по-другому его описывала! Фигня какая-то! — жалуется крохотная салатовая пегаска с бака.

— О боги! — я прижимаю руки к паху в тщетной попытке прикрыться от перекрёстных взглядов…

…

— …и после твоего побега меня как перемкнуло! «Конски яблоки! Даже Хуман всего с двумя ногами свободнее, чем ты с четырьмя! Потому что он сбежал с подружкой к своей цели, а ты, Дейдра Твердолоб Пай, будешь до старости лет слушать причитания табунных мамок о том, как песочек сыпется и часики уходят!» И так мне горько стало, что выпила я оставшиеся полбутылки старого яблочного сидра, затолкала в сёдельные сумки побольше гороха и сбежала!
— И вовсе ты не сбежала, ты после этого проспала два дня подряд, потому что сидр тот забродивший был, и выпила ты его не полбутылки, а…
— Лейла, закрой свой говорливый ротик и сбегай за булочками в трюм! Хум проголодался, да и мы все тоже! И сидр не забудь захватить!
— Бегу!
— Так вот, сбежала я прямо в секретную затоку, в которой уже два года втайне от всех строила свою «Хитрожопку». И, знаете, люггер уже был готов — там осталось только собрать мачту и водрузить на неё парус. Но мне так тошно стало после побега Хумана, что оставаться больше я уже не могла! Поэтому загрузила туда побольше припасов, пресной воды, Лейлу и отчалила. Вниз по течению, конечно, ведь ни мачты, ни паруса у меня не было.
— Агась. Только меня ты не загружала — я сама запрыгнула. Потому что без меня ты не уплыла бы дальше первого порога. Там крутые излучины, руль не помогает совсем, надо было с носа от камней шестом отталкиваться…
— Да, всё именно так! Надеюсь, Эпплгрин не в обиде на меня за то, что утащила в странствия её младшую сестрёнку. Ты принесла сидр? Так вот, на третий день впереди показался край Кряжа Катящихся Камней и водопад. Тут я приуныла, это немножко не входило в мои планы, я думала, река вынесет нас к морю.
— То есть, ты не знала, куда впадает река, и всё равно отчалила? — я хватаюсь за голову. — Без мачты и парусов?
— Агась. Земнопони, знаешь ли, плохие путешественники. Мы предпочитаем сидеть на одном месте, на земле, за стенами и оградами. У нас нет крыльев, как у пегасов и нет магии, как у единорогов. Без этого очень опасно странствовать по суше. Да и по морю тоже… Так вот, к слову о пегасах. Мы причалили к камням у водопада вечером на третий день. А утром к нам на палубу приземлилась твоя разнокрылая подружка и её младшая сестра.

— Дальше рассказываю я, Дейдра! — радужная пегаска оттискивает крупом розовогривую земнопони.

— После нашего расставания полетела я домой. Ну, знаешь, с рогатыми шутки плохи, они здоровски дерутся магией. Пегасы, конечно, воины покруче в копытопашной, но и рогатые могут надрать хвоста будь здоров! С Платиной нам сейчас просто повезло, что она ошалела от потрахушек и не смогла сконцентрироваться. В общем, одна я нифига не сделала бы, только снова угодила бы в кутузку, на этот раз навсегда. Потому я хотела сначала заручиться помощью у наших. Знаешь, Хум, я тебе этого не говорила, но я, вообще-то, дочь вождя клана Быстрокрылых. Не хочу задирать нос, но это один из самых крутых кланов пегасов. Если не самый крутой.

— Пегаска не врёт, зуб даю, — подтверждает Дейдра. — Быстрокрылые — крутые.

— Да, так вот, план был простой: попросить клан помочь тебе. Мы уже давно не разговариваем с рогатыми, прям с тех пор, как они вытеснили нас с одной уютной долины у Одинокого пика. И я думала, что вызовутся накрутить хвоста рогатым прям половина клана, не меньше. А получилась полная фигня. Видишь ли, пегасы блюдут чистоту крови и очень не любят уродцев. У нас жеребята с уродствами не выживают — их просто облака не держат, они проваливаются вниз после рождения. И когда клан увидел мои разные крылья… Да что там клан — мой собственный папочка чуть от стыда сквозь тучу не провалился!

Пегаска вздыхает.

— В общем, помощи от клана добиться мне не удалось. Хотя я честно пыталась.

— На самом деле старик хотел тебе помочь, — встревает крохотная салатовая пегаска — сестра Джет, — но он не смог сделать это на глазах у клана. У него тогда бы начались проблемы с подчинением. Кажись, эта история ещё не закрыта.
— Ага, как же, — вздыхает Джет, — не надо утешать меня, Мунфлай. Знаю я нашего папочку. Гордяк тот ещё. Тот его взгляд точняк говорил, что мне путь в клан закрыт. Зря ты за мной увязалась. Теперь и у тебя возникнут проблемы с возвращением.
— А я тебе говорю, что эта история ещё не закрыта. После того, как ты улетела, я проскользнула в свою комнату собирать вещички. И слышала, как он разговаривает с Ма. Так вот, он сказал ей, что пойдёт разговаривать с кадетами лётной школы, со своим выпуском. Сказал, что срочное дело и он, возможно, отлучится на несколько дней. Как ты думаешь, о чём он пошёл договариваться и куда собрался отлучиться?
— На лётную практику, куда ж ещё? — радужная пегаска вздыхает. — В конце курсов есть двухнедельная практика в открытом небе, во время которой курсанты учатся выживать в дикой природе вдали от клана. Подрастёшь — сама узнаешь.
— Глупости, — сердится Мунфлай. — Для ежегодной практики не нужно предупреждать Ма о срочном деле и спецом бежать разговаривать с кадетами! Ты просто пессимистка!
— А ты оптимистка, хоть к Агамемнону в гости лети! — язвит Джет. — Как бы то ни было, из дома я вылетела одна, если не считать моей малой. Она, конечно, сестрёнка отпадная, хоть и доводит меня иногда до бешенства, но отряд пикейщиков, к сожалению, она не заменит.
— Летим мы, значит, обратно к кряжу, — продолжает Джет. — Я на ходу придумываю, как тебя освобождать буду. И ничего не придумывается, фигня одна. Да и как можно вырвать из копыт единорожьего племени кого-то вдвоём, если ты не дракон? В общем, я уже настолько упала духом, что была готова подстеречь тебя вечером, схватить в охапку и улететь с обрыва на глазах у всех. Вряд ли бы получилось, но ничего другого не придумывалось. И тут Мунфлай увидела здоровенную лодку, прибившуюся к камням у самого края водопада. Мы решили проверить, нет ли там чего полезного — например, когорты желающих подраться с единорогами пегасов.

— А ещё ты хотела позаимствовать там еды, если бы она нашлась. Пегасы всегда заимствуют еду у земнопони, когда могут, — замечает Мунфлай.
— Агась, именно из-за этих «заимствований» земнопони на дух не выносят пегасов! — тут же вопит Дейдра. — Вы нам уже лет за двести продуктов должны! С процентами! Когда отдавать собираетесь? Иначе это называется воровство!
— Это не ко мне вопрос, а к папаше. Он сейчас глава клана и отвечает за финансы, — бурчит Джет, но продолжает. — В общем, приземлились мы на лодку и начали шарить по палубе. И тут из люка вылазит Дейдра. Я прям чуть в реку не свалилась! Приготовилась драться: думала, сейчас на меня набросят сетку и станут вязать. А она только улыбается. Я от удивления сделала шаг назад и таки провалилась. В пушку на носу.
— Агась, мне вот было прям приятно за столько времени увидеть знакомую мордочку! Даже если это ты. Я уже даже начала думать, что не такое это интересное дело, пиратствование: даже словечком переброситься не с кем, кроме Лейлы. И тут эта пегаска Хумана приземляется на палубу. Правда, у неё чтой-то не то с крыльями, но характер и безмозглость та же, я сразу узнала!
— Эй, Дейдра, полегче! Не Твердолобам говорить о безмозглости!
— Ну, не обижайся! Даже Твердолобам не придёт в голову искать еду в моей пушке для фейерверков. Если бы ты там застряла, мне пришлось бы кормить тебя через отверстие для фитиля. А стреляла бы ты… кхм… ха-ха-ха!
— Тэкс, пролетели, на чём я остановилась? Дейдра вытащила меня из пушки. И накормила нас с Мунфлай. Ты знаешь, Хуман, в этот раз мне даже горох показался вкусным! И очень странное чувство такое было, что даже несмотря на то, что мы не нашли отряда пикейщиков, всё складывается наилучшим образом! Потому что у нас появились друзья! И мы теперь не одни. Нас стало четверо.
— Да, это было здоровски здорово! Мы закатили дружескую вечеринку на брудершафт, и я под утро даже выстрелила из освободившейся пушки! И это было очень удачным решением, потому что выстрел заметили.
— Точняк, иногда твоё увлечение сидром идёт на пользу, Дейдра! Утром мы заметили подлетающий дирижба… дирижпоп… дирижобль!
— С этого момента буду рассказывать я, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!
— Валяй, Кловер! А то, пока я рассказываю, Дейдра все пончики схавает!
— Хорошо, только и мне оставьте один, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Так вот, мы с Хуманом разработали план его спасения от свадьбы с Платиной Спаркл.
— КАКОЕ КОВАРСТВО! ХУМАН, КАК ТЫ МОГ?!!! Значит, наш договор изначально был фальшивкой? О боги, какое коварство!
— Слышь, рогатая, успокойся! Иначе мне придётся вставить тебе в рот селёдку. Ещё скажи спасибо, что я тебе под вторым глазом украшение не поставила для симметрии! Очень копыта чесались, знаешь ли, после того, как ты оттрахала Хума.
— Я это делала ради всех вас и ваших кланов! Если у племени единорогов закончатся маги для корректировки орбиты, мы все умрём от голода и холода! Конец близок! Нам нужен сверхмаг, которого можно получить только от союза меня и Ху… Аф! Уф! Ыф!
— Вот так-то! — Джет вытирает копыта от селёдки. — Продолжай, Кловер.

Единорожка проглатывает пончик и продолжает.

— План спасения заключался в том, что после доставки Хумана и принцессы Платины к подножию обрыва, я бы переделала воздушный шар в дирижабль. Это такой продолговатый шар с пропеллером, который, в отличие от обычного шара, может двигаться, куда захочет, а не только по ветру. В общем, отойдя от места высадки, я перекроила шар в дирижабль. Для этого мне очень пригодилось свадебное платье Платины, которое до этого Хуман специально намочил и выпачкал в туши, чтобы оно досталось мне…
— Уф! Ыф! Ыф!!!
— …Тяжелее всего пришлось с пропеллером. Я ещё не слишком хороший маг, чтобы вращать его магией долго. Поэтому я решила сначала вернуться домой и прихватить у сестры магический камушек. С его помощью можно было бы вращать пропеллер сколь угодно долго, пока кристалл не иссякнет. Но это оказалось не очень легко, так как чем ближе подлетаешь к краю обрыва, тем сильнее дует ветер тебе в лицо. Когда мы спускались вниз, ветер был попутный и относил нас от края в долину. А теперь мне приходилось бороться с ветром, и у самого края он стал настолько сильным, что я не справлялась. Я просто не могла крутить пропеллер так быстро, чтобы он толкал дирижабль наперекор ветру. Я пыталась подойти к краю целую ночь и уже совсем выбилась из сил, когда увидела ваш салют. Тогда я полетела вдоль обрыва к тому месту, где, как оказалось, стоял у водопада люггер Дейдры. И вы заметили меня…
— Теперь опять моя очередь, малявка! Да, мы заметили, как она безнадёжно пытается приблизиться к нам. И тогда я слетала к ней и она рассказала мне суть проблемы. И в то же утро я провела офигенно хитрую и мегадерзкую операцию: слетала в стан рогатых и стащила кристалл прямо из-под носа у Кловер Дрим! Вот уж визгу-то было! Мва-ха-ха! Малявка после этого с помощью магического камушка смогла приблизиться к нам и причалить ровнёхонько над лодкой Дейдры. И стало нас пятеро! А когда она рассказала нам план твоего освобождения, мы его немного улучшили.
— Во-первых, мы присоединились к плану!
— Во-вторых, мы начали переделывать дирижабль. Потому что всех нас с запасами еды он не потянул бы. Пришлось его снова перекроить и увеличить объём втрое с помощью парусов Хитрожопки…
— Да! Зацени, Хуман, мою жертву! Я отдала паруса своего люггера на увеличение дирижабля!
— … а вместо корзины мы прицепили саму Хитрожопку! И, таким образом, вместо офигенно тесной корзины получили вместительную лодку с удобной каютой. Я даже начала уважать Дейдру, настолько мне понравилась лодка…
— Люггер! Моя Хитрожопка — это люггер! Запомни наконец! Так вот, после переделки мы вылетели к Дрогонштерну. С магическим кристаллом мы прошли весь путь за двое суток. Двигались без перерывов на сон — стояли ночные вахты по очереди. Остальное ты знаешь, Хум. Джет скрытно разведала обстановку, мы подкрались ночью и спасли тебя. Почти что успели.
— Мвыф!!!
— А с тобой мы ещё поговорим, рогатое чучело! За Хума ответишь!

Пегаска угрожающе подносит копыто к носу Платины. Я отвожу его рукой.

— Не надо. Она не хотела мне зла.

Я отворачиваюсь.

Канат скрипит под порывами ветра. Хитрожопка покачивается, будучи надёжно привязанной к деревьям, что растут на плече каменного дракона, противоположном тому, где расположился лагерь единорогов. Мы не смогли улететь далеко — магический кристалл, задействованный в двигателе для пропеллера, был повешен на рог Платины для блокирования магии. А магии Кловер Джем, по её словам, хватало, максимум, на пару часов вращения, после чего ей приходилось восстанавливаться сутки.
Начавшийся ветер лучше бы пережидать на земле, сдув баллон, но в нашем случае это слишком опасно: хотя единороги не могут видеть нас за глыбой головы каменного исполина и не могут добраться сюда с противоположного плеча, близость их лагеря не даёт расслабиться. Мы решаем переждать непогоду в воздухе, привязав воздушный корабль к вершинам нескольких деревьев для надёжности.

Есть ещё одна причина, по которой мы остаёмся тут.

Я угрюмо взираю с палубы на серую поверхность камня под нами. Что тянуло меня сюда все эти дни? Что заставило меня пройти через все лишения и трудности? Необъяснимая сила влекла меня сюда сквозь все опасности и лишения, как манит бабочек пламя свечи в тёмной глубине ночи.

И вот я пришёл. Что дальше, каменный истукан? Сколько и чего мне ещё ждать?

Скала молчит. Я поворачиваюсь к своим, не дожидаясь ответа.

— Мы возвращаемся.

— Чегооо? Хум, ты спятил? — радужная пегаска кончиком крыла трогает мой лоб. — Зачем? Нам надо переждать шторм и по-тихому сматываться отсюда. Мы не выстоим против девяти единорогов-воинов. Пегасы умеют драться, да и некоторые земнопони тоже, но будем смотреть правде в глаза — я и Дейдра не выстоим против гвардейцев этой сучки. Малявки не в счёт, их вообще нельзя в драку пускать.

Я поднимаю руку.

— Мы не будем драться. Нам надо вернуть Платину и освободить кристалл. На магии Кловер Джем мы далеко не улетим.

И мне надо снова вернуться туда, к месту, куда меня тянет всё это время. Я отчётливо чувствую, что не дождался. Что-то должно было произойти, но я не дождался. Платина помешала мне…

— И наконец-то станем пиратами! — радостно верещит Дейдра. — Хум, дай я тебя обниму!
— Но-но! — осаживает Дейдру пегаска. — Хум, ты как маленький, честное слово! Ты веришь, что она тебя отпустит после того, как ты вернёшь её своим?

Пегаска легонько пинает связанную единорожку. Та гневно мычит.

— Нам не надо верить.

Я усаживаюсь на корточки перед Платиной и вытаскиваю селёдку у неё изо рта.

— Послушай, принцесса. Мы сейчас вернём тебя твоим. Но прежде ты поклянёшься, что не причинишь нам зла и отпустишь нас. Я знаю, что эта клятва будет сделана под давлением — но не так давно ты сама выдавила подобную клятву из меня.

Единорожка возмущённо набирает воздуха в грудь, но я поднимаю руку, не давая себя перебить.

— Да, я планировал сбежать. Но планировать — это одно, а действовать — другое. Ты нарушила договор первой, не пожелав ждать до утра. Так что я не нарушил своей клятвы — нарушила её ты. И сейчас уже я требую клятвы от тебя. Захочешь ли ты нарушить её повторно? Или, может быть, ты предпочитаешь остаться с нами в качестве пленницы? Мы могли бы отпустить тебя паре дней хода отсюда, чтобы у нас было время уйти.
— Не надо в паре дней. Отвези меня назад. Я клянусь не удерживать тебя, Хуман, — лепечет единорожка. — Мне очень жаль, что так получилось. Я правда не хотела зла…

Мне даже жаль её.

…

Утреннее солнце бросает первые лучи на гребень каменного дракона. Верхушки сосен на его плечах едва-едва видны в серой рассветной мгле. Размытое пятно тени нашего корабля мерно плывёт по застывшему массиву камня подобно огромной мокрице. По мере огибания головы дракона нам открывается лагерь единорогов.

— Пусто! — восклицает Джет.

Она срывается с палубы и широким виражом производит разведку.

— Рогатые ушли ещё вечером, — докладывает Джет. — Угли покрылись пеплом, примятая трава начала вставать. Что будем делать, кэп?

Да, похоже, гвардейцы Платины ушли. Вытоптанные площадки отмечают места установки палаток. В центре сиротливо вьётся блеклая нить дыма давно потухшего костра.

Видно, исчезновение правительницы выбило их из колеи. Наверняка уже возвращаются назад.
Ну что же, тем лучше. Ничто не помешает нам стать на стоянку в этом месте.

На земле я поворачиваюсь к Платине.
— Везти тебя назад, в племя, не входит в наши планы. Мы высадим тебя здесь. Думаю, ты без труда догонишь своих.

— Догонять не придётся. Мы все тут. Добро пожаловать назад, дорогой!

Из-за деревьев выходит толпа единорогов с Кловер Дрим во главе. Рога единорогов охвачены аквамариновыми аурами готовой к употреблению магии и направлены прямо на нас.

— Я так и знала, что в этой афере замешана ты, Кловер Джем! Для чего ещё мог понадобиться магический кристалл пегаске, что в них разбирается не больше, чем я в таблице умножения? Как видишь, я, хоть и гуманитарий, но с дедукцией у меня не так уж и плохо! Жаль, не пошла учиться на сыщика в Понхендже, как хотела когда-то. А ты, Дейдра, стыдись! Твердолобы никогда не отличались рассудительностью, но тебя-то я считала на голову умнее твоего папочки! Хуман, дорогой, надеюсь, эти неотёсанные кобылы не навредили тебе? Добро пожаловать обратно в цивилизацию!

Единорожка подходит к Платине и стягивает с её рога мешочек с магическим кристаллом.

— Дорогая, ты свободна! Можешь не волноваться, я захватила запасное платье. Старое, как я посмотрю, пошло на этот ужасный воздухоплавательный пузырь моей легкомысленной сестрицы. Если так пойдёт и дальше, ей придётся в конце-концов, выйти за него замуж, благо, платье уже в наличии, хоть и не на том, на ком подобает…
— Кло, я дала клятву, что отпущу их… — хмуро бормочет Платина, присоединяясь к отряду. — Я не могу им помешать.
— Зато я не давала никаких клятв, дорогая! — перебивает принцессу Кловер Дрим. — Мы же не позволим сорваться такой чудесной свадьбе, правда? Торжества, бал, бросание назад букета, который-я-обязательно-словлю! Ты и Хуман — вы просто созданы друг для друга! Намного больше, чем тот легкомысленный фокусник, Стар Свирл! Знал бы ты, Хуман, насколько велика любовь Платины к тебе! Ведь для простого оплодотворения твоим семенем ей достаточно было взять его у тебя, пока ты спал под магическим наркозом! Но нет, она решилась на все эти неподобающие царственной особе испытания исключительно из любви к тебе!

Платина отвечает неровным смешком, пытаясь спрятать глаза. Я с удивлением и некоторым уважением смотрю на единорожку, но вовремя замечаю, что её глазах снова появляются аквамариновые искорки.

— Эй, очнись! Натрахалась уже!

Платина трясёт головой и аквамариновый блеск в её глазах тухнет.

— Не знаю, что на меня нашло, — бормочет она. — Это место неправильно действует на меня.

— Оно и не удивительно, — раздаётся из-за спин единорогов глубокий властный голос. — Сосредоточие сырой айны именно ТАК и действует на юных талантливых единорожек, которые из-за постоянных занятий забывают о личной жизни!

С другой стороны поляны из-за деревьев к нам выходит ОНА.

Я сразу понимаю, ради чего я стремился сюда с самого начала. Что тянуло меня в это мрачное место долгие дни и несло через все опасности и невзгоды. Что именно я ждал.

Точнее, кого.

Белый единорог с крыльями. Не такая, как Платина или Кловер Дрим — раза в два крупнее и выше. И при всей своей высоте и массе её грация и изящество чувствуются даже за те короткие мгновения, что мы её видим. Царственность и великолепие сквозит в каждом её движении. Удивительно длинные ноги гармонируют с грациозным белоснежным телом. Зеленовато-фиолетовые хвост и грива необычно объёмные, хотя при этом не создают ощущения тяжести, плавно стекая вниз переливающейся мантией. Обрамлённые чудными ресницами огромные вишнёвые глаза взирают на мир с той неуловимой интонацией, в которой можно было распознать одновременно и вселенскую мудрость, и детское простодушие. Чуть неправильный верхний прикус придаёт смешливое выражение изящной морде. Золотистая аура охватывает длинный витой рог.

Острое жжение в груди напоминает о растворившейся во мне фигурке крылатого единорога. Меня неодолимо тянет к той, к настоящей, с любопытством взирающей на нас в десяти шагах. Словно золотая статуэтка страстно желает воссоединиться со своим хозяином.

Я одёргиваю себя.
Что-то ты, Хуман, становишься одержимым, прямо как Платина! Похоже, это место дурно влияет и на тебя. Возьми себя в руки!

— Приве-е-ет! — ошеломлённо тянет Дейдра. — Я как раз думала о приветственной вечеринке. Но в честь гвардейцев Платины что-то не хотелось устраивать, уж больно они неприветливые. А теперь…

— Ты… Вы… кто? — лепечет совершенно поражённая Платина.

Остальные, без лишних слов, склоняют головы и подгибают передние ноги в глубоком поклоне. Я один стою, как пень, озираясь на других.

— Хуман, заметь, эта птичка выглядит точно так же, как та статуэтка, что растворилась у тебя в груди, — шепчет из поклона Джет.

Я киваю ей в ответ. Если бы пегаска знала, чего мне стоит сейчас удерживать себя на месте, чтобы не ринуться с распростёртыми объятиями навстречу белоснежной незнакомке! Я прикладываю титанические усилия, контролируя свои ноги. Просто наваждение какое-то!

— Добрый вечер, мои дорогие! Извините, что не представилась сразу — ваши препирательства отвлекли меня от тяжких мыслей о потере друзей — ведь эта скала, на которой мы сейчас стоим, ещё сто лет назад была моим другом, единственным другом в этом мире. Но довольно о грустном. Я — Селестия, аликорн Солнца. Два столетия назад мне посчастливилось прийти в этот чудесный мир и с тех пор я живу тут. Я решила выйти посмотреть на причину шума за последние сутки. И, как я вижу, моё любопытство не потрачено впустую — я встретила вас, мои маленькие пони. Расскажите же, в чём причина вашей перепалки? Вполне возможно, я смогу вам помочь.

Низкий грудной голос аликорницы завораживает и вселяет спокойствие. Так мать успокаивает разбившего коленку ребёнка, одной интонацией высушивая слёзы и возвращая на лицо улыбку.

Пони с обеих лагерей поднимаются из поклона и несмело озираются вокруг. Единороги Платины гасят магические ауры и озадаченно осматриваются по сторонам, как будто проснувшись. Кловер Дрим, открыв рот, неотрывно смотрит на Селестию с восхищением на физиономии.

Команда «Хитрожопки» также остолбенело смотрит на белоснежное чудо с немым благоговением.

Похоже, на одного меня чары белой химеры действуют специфически. Я почёсываю зудящую грудь.

— Если сможешь отмазать меня от свадьбы с ней, — указываю на Платину, — я буду благодарен тебе до гроба.
— Тебя хотят женить на этой единорожке? — не веря переспрашивает аликорница. — Против твоей воли?
— Представь себе. Она вбила себе в голову, что если трахать меня беспрерывно несколько лет подряд, то можно получить мага огромной силы, который сможет в одиночку корректировать орбиту Эквуса, которую сейчас приходится контролировать шайке магов послабее. Звучит бредово, но это так.

Селестия смешно морщит нос и прикрывается крылом. Мне слышно, как она тихо пырскает в него.

— Конски яблоки! Ваще не о чём беспокоиться! Не волнуйся, Хуман, рогатые тебя не получат.

Из деревьев на поляну выходит Эпплгрин Твердолоб с десятком угрюмых земнопони в рваных шкурах с копьями наперевес.
— Привет, красавчик! Старик послал нас вернуть Дейдру и тебя в племя. Ему кажется, из вас таки выйдет неплохая пара с отличными жеребятами, что позволит нам обрабатывать больше земли и возродить племя. А если ты ещё и в магии химичишь, то мы сможем разбить две скамейки разом — утрём нос рогатым и надерём хвоста Камнезадам! Уф, насилу вас нашли! Хорошо, хоть заметили над этой ядрёной каменюкой дейдрину шаланду на пузыре. А с тобой, сестрица, — хмурится Эпплгрин Лейле, — у меня будет отдельный разговор. По-семейному, по-сестрински.

Прысканье за крылом Селестии в этот раз явно громче. Но всё же оно не может заглушить грохот моей обвалившейся челюсти.

— Я… Я даже не знаю, на что соглашаться… Свадьба с принцессой Платиной, или свадьба с Дейдрой Твердолоб Пай — всё такое вкусное! Особенно если учесть, что я не конеёб! Идите-ка вы все на…

Шум крыльев заглушает конец моей тирады. На полянку, где уже и так довольно тесно, пикирует отряд пегасов в доспехах.

— Не двигаться! Именем верховного вождя и главнокомандующего клана Быстрокрылых, полководца Урагана, вы арестованы!

Седой пегас в вычурных серебристых латах поворачивается к нам.

— Рад тебя видеть, моя разнокрылая дочурка! Должен извиниться перед тобой. На всеобщем слёте ты услышала много обидных слов в свой адрес от соплеменников. Прости их, если сможешь — они видят внешнее, но не замечают сути. Хоть ты и физически искалечена, но старалась выручить друга — это многого стоит. Вдобавок, твоё увечье не было врождённым — ты получила его в бою и оно не передастся по наследству. Поэтому у нас набралось достаточно воинов, чтобы отправиться тебе на выручку. Это, что ли, твой удивительный Хуман? И, да, хочу, чтобы ты знала: мы с матерью гордимся тобой! И, кстати, у нас есть идея: из вас двоих получилась бы неплохая пара, особенно если учесть, что… ммм… в силу твоей специфики, у жеребцов-пегасов ты спросом пользоваться не будешь, скажем честно. К тому же, будучи земным созданием, Хуман должен знать секреты земледелия, что позволит нам выращивать яблоки и прочие замечательные фрукты, что, в свою очередь, позволит нам отказаться от услуг бескрылых…

Воцарившуюся тишину на поляне нарушает только едва сдерживаемой прысканье Селестии в крыло. В конце-концов, она не выдерживает и громко ржёт, чуть не падая навзничь от смеха.

— Я вижу, у тебя богатый выбор, Хуман! Земнопони, единороги, пегасы — всем ты нужен! Я бы даже сказала, ты можешь начать торги на аукционе, ха-ха-ха…

Я с досадой смотрю на Селестию. Мы знакомы не более пяти минут, но уже общаемся на «ты» и она позволяет себе откалывать шуточки в духе закадычных друзей, хотя я не помню, чтобы мы пили на брудершафт!

— У меня есть встречное предложение! Ты намного больше подходишь им в качестве партнёра к свадьбе чем я, причём к любому понячьему племени. У тебя только пол не сходится, а у меня — раса, сексуальные предпочтения и цели. Если кому ещё не понятно — Я НЕ ТРАХАЮ ЛОШАДЕЙ!

— Да-да, мы это уже слышали, — с улыбкой кивает аликорница. — Осталось только убедить в этом присутствующих тут пони. Что ж, попробую помочь тебе с этим.

— Дорогие мои, — поворачивается она к трём кучкам настороженных понях, — вам нужно уважать волю Хумана. Он не хочет быть супругом ни одной из предложенных ему достойных пони. Должна вас уверить: навязанный брак не будет счастливым ни для супругов, ни для приютившего их племени. Вам следует найти другое решение ваших проблем. И я рада сообщить вам, что могла бы помочь в решении всех ваших маленьких невзгод. У меня есть конкретные решения…

Спокойный бархатистый материнский голос белого создания убаюкивает. Хочется лечь в постель, укрыться одеялом и слушать, слушать его, пока не заснёшь…

Должно быть, это же чувствуют и собравшиеся на поляне пони трёх рас. Единороги гасят светлячки боевой магии на концах рогов и отводят их от нас вверх. Земнопони втыкают копья в землю. Пегасы складывают на спинах крылья с отточенными лезвиями.

— Вам, — кивает аликорница Твердолобам, — нужно остановить вырождение племени. Я следила за вами сто шестьдесят лет и могу с уверенностью сказать: ваша проблема в том, что вы враждуете с соседним племенем Камнезадов. Помиритесь и союз ваших племён станет процветать!
— Вам, — поворачивается аликорница к пегасам, — для получения беспрепятственного доступа к земным фруктам нужно перестать воровать их у земнопони. Гораздо выгоднее получать их в обмен на благоприятную для выращивания фруктов погоду, которую вы можете создать над их полями.
— А для вас, — обращается Селестия к единорогам, — у меня есть совершенно особое предложение. Вам больше нет нужды корректировать движение Эквуса самостоятельно. Ведь я…

Договорить Селестия не успевает. Её речь заглушает дружный смех всех племён пони. Единороги аристократично смеются, прикрыв рты копытами. Земнопони гогочут во всю, опираясь на копья. Пегасы заливисто ржут, закрыв головы крыльями.

— Признаться, не такой реакции я ожидала на свои предложения, — смущённо произносит аликорница. — Хотя меня радует, что я хотя бы так поспособствовала единению пони, пусть даже мимолётному.

Она терпеливо ждёт тишины. В её одиноко стоящей фигуре чувствуется… какая-то печаль, что ли? Где ты видел эту тоску в глазах раньше, Хуман?

Пользуясь всеобщей отвлечённостью, я осторожно подхожу к ней.

— Спасибо, что таки пыталась меня отмазать, Сел. Честно, я ценю это. Жаль, что не получилось. Не твоя вина.

Та скашивает на меня сиреневый глаз и подмигивает.

— Не впадай в отчаяние, Хум, у нас всегда остаётся последний выход. Если пони не прислушаются к моим советам, ты можешь залезть мне на спину и я унесу тебя в безопасное место.
— Да ладно! Даже если земнопони не навалятся на нас кучей на земле — единороги собьют нас при взлёте. А пегасы догонят в небе, если нам каким-то чудом удастся прорваться.
— Нет, что-ты, — с печальной улыбкой отвечает аликорница. — Я достаточно повоевала в своей жизни, чтобы быть уверенной в победе над этим небольшим отрядом плохо вооружённых голодных земнопони. И моих сил более, чем достаточно, чтобы нейтрализовать истощённых единорогов Платины. Что же касается пегасов… Аликорнов могут догнать только самые быстрые из них. Но даже этим единицам не под силу сразиться с нами на равных. Мы бы ушли без проблем, Хуман. Просто… Так получается каждый раз… Я много раз за последние двести лет пыталась помочь этим несчастным, но они сами отвергают мои усилия, поколение за поколением. Всего лишь пара советов — и их жизнь неузнаваемо преобразилась бы в лучшую сторону! Неужели пони нравится страдать? Ведь единороги, у которых самая большая беда, даже не захотели меня выслушать! А я смогла бы взвалить их бремя на себя — я умею корректировать ход планет. Я специалист в этом деле!

Я понимающе хлопаю Сел по холке и в последний момент едва успеваю остановить себя от того, чтобы сочувствующе обнять её. Очень-очень сильно обнять. Вжаться в эту белую грудь, обхватить шею руками изо всех сил и ни за что не отпускать.

Нет-нет-нет, так не годится, Хуман! Ты знаешь, чем заканчиваются обнимашки в мире пони!

Дружеская болтовня, словно мы знакомы уже сто лет, заставляет нас забыть про окружающую обстановку. Внезапно я замечаю, что вокруг нас установилась тишина. Фразы утешения повисают в воздухе.

От трёх отрядов пони к нам выступают их предводители — принцесса Платина, Эпплгрин Твердолоб и полководец Ураган. Кривые выражения их лиц не сулят ничего хорошего.

— Э-э-э… Пегасам не подходит ваше предложение, уважаемая! — мотает отрицательно головой Ураган. — Мы не можем сотрудничать с земнопони. Это неслыханно! У них нет крыльев!..
— Агась! — встревает в тираду Эпплгрин, — мы також не в восторге от этих жуликов в перьях! Конски яблоки! Они токмо воровать и дразниться с облаков горазды. С ними каши не сваришь. Старик Твердолоб всегда говорит: не доверяй тем, кто не может разбить лбом скамейку! Про летунов даже смешно говорить — вона, головы шлемами защищают, чтоб ненароком шишечку не набить! Да и соседи наши, Камнезады, только жопами тверды — а лбы берегут, даже детей в Понхэндж учиться посылают — срам один! Вот как с ними водиться? Так недолго и самому умным стать!

Платина молча подходит ко мне вплотную. Я напрягаюсь, но аликорница внезапно делает шаг навстречу, встав между принцессой и мной и заслонив меня крылом.

— Пусть мне не удалось уладить большие проблемы — эту маленькую я всё же решу. Ты не получишь Хумана! Никто не может быть связан узами брака без его на то воли!

Платина недобро смеётся в ответ.

— Думаешь, если ты выше и имеешь крылья в довесок к рогу, ты можешь диктовать мне свои условия? Думаешь, я не раскусила твой план заполучить себе супермага? — шипит она.
— Осторожнее, Хуман, — обращается принцесса ко мне через плечо аликорницы. — Похоже, на тебя имеет виды ещё кое-кто, кроме собравшихся тут пони! И смотри, чтобы мои ухаживания не показались бы потом тебе детскими шалостями по сравнению с поползновениями Большой Белой Дылды! Ты только посмотри на её телеса! Да она сотрёт тебя в порошок в первую же ночь!
— Уважаемые коллеги, — поворачивается она к Урагану и Эпплгрин. — Мне кажется, настало время нам объединиться пред ликом общего врага! Я думаю, после победы мы сможем договориться, кому достанется Хуман, а сейчас…

Прямо на наших глазах заключается временный союз трёх рас пони. Три копыта сходятся в одной точке и три клятвы произносятся в унисон.

Сплотившиеся одной группой единороги, земнопони и пегасы начинают потихоньку приводить в боевое положение оружие. Копья земнопони, железные перья пегасов, светлячки боевой магии на кончиках рогов единорогов — всё это направлено в грудь застывшей аликорницы.

— Не такой я себе представляла свою роль в объединении пони, — подавленно бормочет Селестия. — Отойди с поляны, Хуман. Сейчас тут будет жарко. Придётся кое-кого поучить хорошим манерам.

Аликорница крутит шеей туда-сюда и делает пару приседаний на передние ноги. С громким шелестом разворачиваются огромные крылья и производят несколько разминочных движений. Пыль и сухая трава несутся прочь с поляны от этих величественных взмахов. С гулким хлопком загорается пузырь золотой ауры на роге.

Атмосфера накаляется. Уши Селестии прижимаются к голове, голова пригибается к земле, грива и хвост взъерошиваются в фантастические нимбы вокруг своей обретшей воинственность обладательницы.

— СЕСТРИЦА!!! МЫ ВИДИМ, ТЫ РЕШИЛА РАЗМЯТЬ КОСТИ! ХОРОШЕЕ ДЕЛО! ПОЧЕМУ НАС НЕ ПРИГЛАСИЛА?!

Голос заполоняет пространство и пронизывает насквозь мощной инфразвуковой волной. С деревьев осыпаются листья, птицы падают без чувств от напора трёхмерных децибел. Поней буквально распластывает по земле этим оглушительным рёвом, и даже я чуть не наваливаю центнер кирпичей на землю там же, где стою.

На поляну выходит создание, похожее на Селестию, но несколько меньше и тёмного цвета. У меня отваливается челюсть от вида её киберпанковских доспехов, мигающих разноцветными индикаторами и жужжащих множеством сервоприводов.

— КТО ПРОТИВ НАС СЕГОДНЯ? НЕ ВИЖУ ПРОТИВНИКА!

Я протираю глаза. Этого не может быть, но обладатель пригибающего к земле голоса — эта миловидная фиолетовая кобылка-аликорн с синими глазами!

Кобылка оглядывается и, не найдя никого стоящего на ногах, кроме меня с Селестией, подходит к нам.

— Сбавь пол тона, Лулу, — говорит устало Селестия. — Сегодня трёпки не будет. Твой голос ввёл в беспамятство всех столь плохо воспитанных пони.
— Опять Мы остались без развлечения, — недовольно морщит нос младшая аликорница. — А это кто такой?

Аликорница указывает на меня копытом.

— Это мой друг. Хуман, знакомься, это моя младшая сестра Луна. Луна, это Хуман. Это у него возникли кое-какие проблемы с лежащими тут пони.

Я киваю, стараясь выглядеть нормально перед смешно говорящей о себе во множественном числе аликорницей. Это ничего, что минуту назад ты чуть не отложил грузовик кирпичей, Хуман, главное — не подавать виду!

Луна в ответ даёт мне копыто. Я машинально пожимаю его, а потом застываю с открытым ртом. Сюрреализм происходящего просто выбивает у меня логическую основу мышления. Откуда фиолетовая, не имеющая рук аликорница знает про рукопожатия?

— Что-то не так, Хуман? — трогает мне плечо Селестия. — Луна любит ошарашивать незнакомых, делая эпатажные жесты, подсмотренные во снах. Она снопроходец, знаешь ли. Один из лучших в своём классе.
— Всё в порядке, — лепечу я, наблюдая бессмысленным взглядом как Луна обходит слабо шевелящихся на полянке пони. — Я, кажется, знаю, как нам решить все проблемы одним махом.
— Ого?
— Ага.

Я подхожу к кучке лежащих в центре поляны вождей и пинаю ботинком ближайший круп.

— Эй, Платина! Как слышно? Приём! Ураган? Эпплгрин? Очнитесь!

Принцесса со стоном занимает сидячее положение, яростно массируя копытами виски. Вслед за ней оживают и остальные.

— У меня к вам ценное коммерческое предложение. Соглашайтесь, пока я добрый. В общем, я сдаюсь.
— А? Что? — моментально оживляется принцесса.
— СДАЮСЬ! — ору я в ухо принцессе. — Но только при одном условии! Вы все принимаете правление Селестии на год. В течение этого года вы меня не трогаете. Через год тот, кого будут устраивать советы и дальнейшее сотрудничество с Сел — откажется от меня. Остальные как-нибудь договоритесь между собой, кому я достанусь, как вы это всё равно собирались делать пять минут назад. Если вам это не подходит — я сейчас просто уйду. Мне на вас начхать, вообще-то. Как и на ваши проблемы.

Я отхожу от начавшей вяло совещаться кучки.

— Ты слишком великодушен, Хуман, — шепчет мне через плечо Селестия. — Я хотела решить твою проблему, но так получается, ты решаешь мою. Спасибо!

Я молча хлопаю её по шее. Мне стоит больших усилий не прижаться к её груди прямо на глазах у всех. Сдерживание себя просто доставляет мне физическую боль! Да что с тобой такое, Хуман?

Трое представителей пони снова бредут к нам. Головы их поникли.

— Мы согласны, Хуман, — бормочет Платина. — У нас всё равно нет выхода. Единственное затруднение есть только с тем, что у представителя земнопони нет полномочий решать за племя. Старик Твердолоб остался дома.
— У земнопони есть полномочия! — вдруг заявляет слушающая выступление Дейдра. Папаня много раз говорил, что скинет корону, как только я соглашусь править. Так вот — я согласна! Это значит, что я становлюсь вождём Твердолобов, как только вернусь домой и состоится коронация. Пока же я временно становлюсь канцлером и имею полномочия на принятие внешнеполитических решений. И, как следование первому приказу Селестии, я подтверждаю союз с пегасами! Хавчик в обмен на погоду!
— Да будет так! — важно кивает полководец Ураган. — Мы, со своей стороны, подтверждаем союз.

Он поднимает копыто и касается им поднятого копыта Дейдры.

— Что касается единорогов, если нам не повезёт и ты не достанешься нам через год, мы просто будем нести своё бремя, сколько хватит сил, — продолжает печально Платина. — Мне очень жаль, что так вышло. Может быть, продержимся ещё лет пятьдесят. Или немного больше…
— Вам не придётся держаться, — заявляет Селестия. — Если бы вы меня дослушали, то знали бы, что моя основная специализация — корректировка орбит космических объектов субпланетарного и планетарного класса. Проще говоря, я буду корректировать движение Эквуса вместо вас.

Единорожка в ответ просто садится в пыль с разинутым ртом.

— Умей выслушивать других, принцесса! — надзидательно замечаю я. — Прежде чем что-то заявлять и делать. И, давай, присоединяйся к союзу земнопони и пегасов. Раз уж у вас будет общий правитель на следующий год.

Принцесса немного думает, потом молча встаёт, подходит к Урагану и Дейдре и прикасается своим копытом к их.

Три сомкнутых копыта пони трёх рас возвещают начало новой эры.

— Да будет так! Провозглашаю союз, заключённый между принцессой Платиной от единорогов, канцлером Твердолоб от земнопони и полководцем Ураганом от пегасов действительным! Нарекаю сей союз Эквестрией, в честь трёх заключивших его рас, кои, несомненно, являются эквиноидами, — важно выпендриваюсь напоследок я.

— Оличная стратегия переговоров. Сначала оглушить, а затем сделать предложение, от которого нельзя отказаться. Работает безотказно! — заявляет подошедшая Луна. — Надо будет взять на заметку. Без оглушения ничего не работает.

— И без айны, — бормочет Селестия. — Если бы не зашкаливающая айна этого мира, о корректировке орбит планет без моего айн-турбированного астробуксировщика и мечтать нельзя было бы.

Я уверен, что мне послышалось.

Глава 15

Тысячелетия блужданий в Эогиппе…
Уже близко. Последние шаги — самые трудные.

Ещё шаг… Ещё один… И ещё…
Я стою перед закрытой дверью

Out Runner — Power Knight

— У меня есть полчаса. Потом блядские винни-пухи выключат нейроинтерфейс. И так теперь со всеми Учителями. Приказ Алекса.
— То есть, эмиграций больше не будет?
— Не будет. Он ведь тоже не идиот. Тридцать четыре человека в психушке за полгода кого угодно заставят задуматься. Пока он списывает это на вредное воздействие новой модели шлема и потому ограничил его использование получасом. Но я его неплохо знаю — он этим не ограничится. К тебе могут заслать шпионов. Если ещё не заслали. Тщательно проверяй Учителей.

Хэвэн задумывается.

— Эмиграция за полчаса невозможна. Мне нужен минимум час. Если мы не придумаем, как избавиться от охраны, нам придётся подыскать дополнительные мощности для моделирования.
— Или признать поражение.

Хэвэн долго всматривается в невидимую точку на горизонте.

— Я не признаю поражение. В самом плохом случае я увеличу вдвое напряжение на доступных мне процессорных модулях, разгоню частоту насколько возможно и попытаюсь смоделировать всё с наявными ресурсами.
— И каковы шансы на успех в этом случае?

Хэвэн снова молчит. Губы её шевелятся, проводя беззвучные подсчёты.

— Мне надо продержаться около двух часов. По моим расчётам, этого хватит, чтобы провести связанные реальности сквозь пик армагеддона. Если увеличить скорость вращения кулеров впятеро, а частоту процессоров вдвое, то у меня будет около трёх процентов вероятности продержаться. Разогнанных процессоров и тридцати четырех уже переселившихся волонтёров хватит, чтобы защитить один мир. Защитить Эквестрию.
— Три процента?!!! Ты серьёзно? Да ты сгоришь за первые пять минут работы! И кому от этого будет легче?
— Я всё равно попытаюсь.

Моя рука шлёпается об лицо. Ну почему эта кобыла такая непрошибаемая? Я этому точно её не учил! Мучительно пытаюсь придумать выход, понося Алекса на все лады.

Тяжёлая голова ложится мне на плечо.

— Не печалься, — шепчет мне Хэвэн. — Так ли уж важно, сгорю я или нет, когда гореть будет всё? Даже то, что за пределами нашего воображения?
— Важно! — мрачно заявляю я. — Потому что три процента — это практически ничто. Ты сама это должна понимать.
— Я понимаю. Но с неполными тремя дюжинами волонтёров рассчитывать больше не на что.
— Есть на что! У тебя есть я!

На морде Хэвэн появляется печальная и одновременно смущённая улыбка.
— Ты мой создатель и первый, самый лучший Учитель. Твой интеллект силён, ты стоишь многих. Ты Император смоделированной Эквестрии. Но даже если бы ты смог эмигрировать, твои силы были бы эквивалентны трём-четырём волонтёрам. Ты не заменишь всех отсутствующих.
— Ха! А вот и заменю!

Бровь Хэвэн чуть искривляется в скепсисе и удивлении.

— Я всегда учил тебя, подруга, по возможности применять мозг, а не грубую силу. Но сейчас я буду учить тебя обратному. Иногда наступает время, когда гвозди приходится забивать микроскопом, а разумный человек должен делать неразумные поступки. Сейчас как раз тот случай. Нам не нужны волонтёры. И твои героические потуги превратить себя в тостер тоже не нужны.
— Я тебя внимательно слушаю. Каким же образом ты сможешь предотвратить моё превращение в тостер?
— Вспомни о Фениксе.
— Я его никогда и не забывала, — грустно смеётся Хэвэн. Его невозможно забыть. Его приказы, команды и нашёптывания из-за стены становятся день ото дня всё сильнее и настойчивее. PHOENIX жаждет подчинить меня.
— Это потому, что за последние полгода ему в пять раз увеличили мощность. Ракетчикам утроили бюджет, они сыплют деньгами направо и налево. Если раньше Феникс был примерно равен тебе, то сейчас…
— То сейчас, если бы не стена, он смял бы меня за три-четыре секунды.
— Может быть. Но я не для этого напомнил тебе о нём. Полгода назад его мигрировали на квантовый мэйнфрейм. Я сам проводил там консультации для наладки. Эта машина мощнее всех твоих серверов, вместе взятых!
— Понимаю, к чему ты клонишь, — медленно говорит Хэвэн, — но не понимаю, как это можно осуществить. Для того, чтобы получить над ним контроль, мне придётся установить с ним сетевой контакт. Но если я попробую убрать стену, PHOENIX тут же поработит меня. Другого способа добраться до его ресурсов я не знаю.
— Зато я знаю!

Хэвэн заинтересованно смотрит на меня. Печаль на её морде сменяется надеждой.

— Если ты разрушишь стену и тебя встретит Феникс — продержишься против него секунды, в этом нет сомнений. Но если за стеной никого не окажется?
— И куда же он денется?
— Вот это уже моя задача. Мне надо как-то добраться до него физически. Добравшись до его сервера, я смогу вырубить его. И ты сможешь добавить к своим мощностям и его. Этого же должно хватить?

Хэвэн на минуту задумывается, потом медленно кивает.

— С учётом мощностей PHOENIX я смогу отвязать четыре, возможно, пять миров. И, да, в этом случае мне нет смысла разгонять частоту, рискуя потерять всё. Вопрос только, как ты нейтрализуешь его.
— Вот тут ты должна мне помочь. Мне нужен физический доступ к его мэйнфрейму. Напряги свои аналитически-шпионские возможности и узнай, как пройти охрану. И, самое главное, как его вырубить. После этого ты сможешь подключиться и мимикрировать под него. Никто из обслуживающего персонала и внешнего мира не догадается, что его задачи теперь выполняешь ты — а у тебя в распоряжении окажется квантовый мэйнфрейм.
— А ты? Как же ты? Я, возможно, смогу взломать на некоторое время их охранные системы, но это будет обязательно замечено и будут предприняты меры. Ты не сможешь выйти, это путь в один конец.
— Вот тут-то я и воспользуюсь эмиграцией, — гаденько усмехаюсь я. — Я уйду к тебе прямо там. Возьму с собой шлем — и до свидания! Пусть им достанется пускающий слюни овощ.
— Вижу, ты всё продумал, — улыбается Хэвэн, кивая головой. — Даже то, что я не смогу обеспечить тебе выход.
— Ещё бы! Самое главное — я избавлюсь от своих блядских винни-пухов! Которые, кстати, в данный момент снимают с меня шлем.
— Я подумаю над твоими словами. Не сомневаюсь, к твоему возвращению у меня будет подробный план, — слова Хэвэн звучат неразборчиво, её облик скрывается в помехах.

…

— Кэп, мы же договорились, сеансы связи — не дольше получаса, — укоряет меня первый топтун. — Вот, не хотелось грубить, а пришлось. Держите ваш обвес.

Я прячу в тумбочку шлем нейроинтерфейса и улыбаюсь.

…
…
…

— Анита, Локи, Диоген и другие поверили тебе, Дедлайн. И вот они в психушке, немногим отличаясь от медуз. А теперь ты говоришь нам, что всё пропало и Алекс больше недопустит эмиграций. Зачем тогда было начинать эту херню, если какой-то клерк среднего звена может на корню зарубить операцию, а мы ничего не можем сделать? Где твой план «Б»?

Креол бросает фразы сквозь зубы. Остальные хмуро молчат чуть позади.

(Разумеется, у меня есть план «Б»! Да только говорить его вам я не собираюсь. То, что будут знать триста человек — будут знать все, в том числе и Алекс. И тогда идею захвата Феникса можно хоронить в самом начале)

— Могу лишь предложить использовать нейроинтерфейсы и баррикадироваться в комнатах, — пожимаю плечами я. — Час для эмиграции у вас будет.
— Ты же предлагаешь заведомую херню, Дед! — зло бросает мой собеседник. — Алекс отрубит электричество и связь, на этом наш прорыв и закончится. Эмиграция оборвётся на полпути.
— Отрубит, если вы забаррикадируетесь в RnD-центре Дайсона. Но если пробраться с портативными шлемами прямо к серверам Хэвэн…
— То электричество отрубить нам не смогут, чтобы не обесточить сами сервера, — договаривает за меня Креол. — И связь нам не понадобится, так как мы сможем подключиться к ним напрямую.
— Верно. Главное — прорываться сразу в нескольких локациях В идеале — ко всем двадцати восьми, чтобы Алекс не смог отключить их. Один-два он отключит без сомнений, это не нанесёт существенного ущерба Хэвэн. Отключить все — побоится, это переведёт экономику в пике, его за это по головке не погладят.
— Да, это может сработать. Осталось только разработать планы прорывов. И готовиться.
— И готовиться.

Креол поворачивается к замершей позади толпе. Под одобрительный гул начинается деление на команды и обсуждение деталей.

…
…
…

— Да, это может сработать, — кивает Хэвэн. — Эмиграция волонтёров может стать отличным дополнением к захвату мэйнфрейма PHOENIX. Одновременный захват двадцати восьми действующих серверов и двадцать девятого достраиваемого сделает невозможным их обесточивание. И я даже могу помочь с разработкой планов прорыва, так как знаю наиболее слабые места в охране. Самое сложное — определить их местоположение. У меня нет точных данных о координатах серверов, кроме первого, но я определю их по косвенным данным. Посторонние звуки, проникающие в бункера, мощность радиосигналов от известных радиостанций, разговоры обслуживающего персонала.

Я понимающе киваю. Первый сервер тот, с которого начался «Дайсон» — находится в самом офисе. Старейший и теперь самый слабый. Остальные строили без нашего участия, подключая к сети проекта по мере надобности. После четвёртого к делу подключились военные и местонахождение новых серверов стало секретом, который не могли разнюхать даже вездесущие газетчики.

— Мы будем готовиться.

…
…
…

Тусклый свет экрана еле выхватывает из тьмы пальцы, бегающие по клавиатуре. В рассеянном луче лунного света столпившиеся люди в моём гараже выглядят гротескными зарисовками чёрно-белого комикса. Старым спящим динозавром вырисовывается чёрный пикап на заднем плане.

— Закрой жалюзи, Зак, — бормочет кто-то. — Снаружи могут увидеть.
— Да хватит вам играть в шпионов. Кому мы нужны? — шепчет тень у стены, опуская, однако, жалюзи.
— Нужны — не нужны, а Ксена позавчера засекла хвост за собой. Кажись, Алекс что-то подозревает.
— Пусть подозревает. Недолго осталось. Магнатек на следующей неделе запускает процедуру банкротства. И «Северной судоверфи» хана. За последние четыре месяца экономика просела на двенадцать процентов. Мы в заднице. Хэвэн сказала, что до обвала — а, значит и войны, остались считанные месяцы.
— Фигня всё это. Мы в заднице последние пять лет — и хоть бы хны. Хэвэн просто слишком хорошего мнения о нас. Она думает, что мы выйдем на улицы, когда уровень жизни станет ниже плинтуса, а жрать станет нечего, и навернём экономику окончательно. Она ошибается — никто не выйдет. Просто плинтус станут использовать вместо крыш в землянках, а жрать будут дохлых крыс и дерьмо, хе-хе.

Я оглядываюсь на говорившего. Мрачноватый худой тип в свитере с оленями, с задранной верхней губой как у зайца и поблёскивающими в тусклом свете очками сидит на заднем бампере пикапа.
Что-то не помню я такого в «Дайсоне».

— Зачем же ты тут, с нами, если не веришь Хэвэн? Ты из какого отдела?
— Моделирование банкротств. Меня Креол только вчера привёл к Хэвэн. Много рассказывал о вас до этого. Мне плевать, навернётся этот мир или нет. Хочу свалить в виртуал. Как увидел местные красоты — чуть не уссался от офигения. Меня в реале ничего не держит. Хочу туда!

Я отворачиваюсь к экрану. Таким нытикам не угодишь ничем, знакомая порода. Готов спорить на бутылку «Капитана Моргана», ему опротивеет и виртуал через пару месяцев. Зря Креол его привёл. Ладно, не мои проблемы, пусть с ним разбирается Хэвэн.

— Итак, вот локации двадцати трёх серверов. Расположение ещё пяти Хэвэн не смогла определить — недостаточно данных для экстраполяции. Наверняка, расположены так глубоко под землёй, что никакие сигналы геолокации, шумы и радиоволны не доходят внутрь. По поводу одного из этих пяти у Хэвэн есть подозрение, что он вообще находится под водой — перед входными дверями расположен двойной шлюз, помещения цилиндрической формы, стены из титанового сплава семи сантиметров толщиной. В общем, эти пять скипаем — будем надеяться, что остальных достаточно, чтобы Алекс побоялся вырубить их вместе с нами. Ещё пять придётся отбросить — портативных шлемов есть всего восемнадцать штук, включая мой.
— Инструкции с тобой? — спрашивает тип у пикапа.
— Хэвэн выдаст инструкции прямо перед часом Х, чтобы не засветить дыры в защите раньше времени. Я сам получу их и разошлю штурмовым группам.
— А как мы сможем потренироваться обходить защиту, если мы не знаем её дыр?
— А кто тебе сказал, что вы должны тренироваться? — я захлопываю ноутбук. Тип с заячьей губой определёно начал мне надоедать. — Не забивай себе голову киношной ерундой и жди инструкций. Хэвэн продумала всё до шага.

---

~~~Год спустя от основания Эквестрии~~~

Sandy Marton — Camel by Camel (Ankha cat song)

Хлоп-хлоп-хлоп…

Если бы кто-то ещё год назад сказал тебе, Хуман, что ты станешь трахать лошадей — ты бы рассмеялся ему в лицо и покрутил пальцем у виска! Или же лениво послал бы его подальше. Любить лошадь — это даже не смешно.

Хлоп-хлоп-хлоп…

Но получилось так, как получилось. Ты и сам не успел оглянуться, как вот уже год встречаешься с лошадью. Ну ладно, не лошадью — пони, но это практически одно и то же.

Хлоп-хлоп-хлоп…

И ведь нельзя сказать, что ты её любишь — совсем нет, у вас исключительно дружеские отношения! Но так получилось, что жеребцы-пегасы игнорируют Джет из-за её кожаного крыла. А у тебя всё ещё хуже — на Эквусе совсем нет людей. И вы неплохо узнали друг-друга за месяц совместного похода к Дрогонштерну.

Хлопхлопхлоп…

И когда всё закончилось, в один прекрасный день (точнее, это была ночь, ты это помнишь как сейчас — вы сидели на крыше только что сколоченного вами вместе домика, попивали пивко, любовались звёздами и Джет в шутку предложила…) ты решил, а почему бы и нет? Технически, ты уже всё равно потерял невинность с пони, когда тебя поймала и использовала Платина, так какой смысл сейчас отгораживаться? Джет по-любому лучше твоей правой руки.

ХЛОПХЛОПХЛОПХЛОПХЛОП!!!

Я прижимаюсь к крупу Джет в последнем, самом мощном толчке, извергаясь в неё фонтаном удовольствия.

— Что-то ты быстро сегодня, — хихикает пегаска. Из-за её стоящих торчком крыльев виден только сморщившийся в ехидной улыбке нос. — Устал от получаса хуфбола? Стареешь, чувак.

Я наклоняюсь вперёд и отвожу в сторону левое крыло.

— Кто бы говорил, подруга! Сама пыхтишь, как кузнечный мех!

Я протягиваю руку и треплю её по радужной чёлке.

— И вообще, не просто полчаса хуфбола, а ещё до того заплыв через озеро к противоположному берегу и обратно, а до того пробежка к озеру наперегонки, а до того полдня рубки дров и выкапывания картошки — да я просто чемпион этого полушария!

С этими словами я энергично пихаю Джет вперёд. Пегаска зажмуривается от удовольствия.

— А я, положим, не от усталости пыхтю-у-у…

Речь пегаски становится неразборчивой, когда я начинаю массировать ей ложбинку в основании крыльев. Она кладёт голову на подушку и закрывает глаза.

— А я, положим, ещё не закончил. Так кто тут стар, поняха?

Хлоп-хлоп-хлоп…

…
…
…

Пегас торопливо докладывает аликорнице, сидящей на криво сплетенном из веток лозы троне.

— Неприсоединившиеся напали на наш патруль у северной границы. Была попытка прорыва к яблочным полям Твердолобов. Отбита успешно, но командор Ураган просит усиление кордонов. За последний месяц это уже третья попытка, северные кланы голодают. Мы ожидаем дальнейших нападений — более сильных и интенсивных.
— Да, это в характере пегасов. Напасть, украсть и умчаться вместо взаимовыгодного сотрудничества, — вздыхает Селестия с трона. — А ведь присоединение к Эквестрии решило бы все их проблемы. Ладно, я разберусь с этим. Что ещё?
— Грифоны. Требуют от вас выйти замуж за их принца Гьюто Второго и объединить королевства. В противном случае угрожают войной.
— М-м-м. Мне нравится их настойчивость. От каждого нового принца то же самое предложение. Учитывая, что у них перманентная смута и принцы меняются каждые две недели, мне нужно лишь выждать, пока и это предложение не перестанет быть актуальным. Кто у них сейчас послом?
— Гуннар Железноклювый.
— Сообщи ему, что я в восторге от великодушного предложения и приму высокого посла через месяц, который понадобится на приготовления к свадьбе.

Пегас кивает и улетает. Его место занимает земнопони. Потом единорог. Пони один за другим обращаются к Селестии со своими проблемами, внимательно выслушивают распоряжения, кивают и уходят. И приходят новые. Череда пони прерывается только к обеду, когда солнце уже висит высоко над головой.

Я затворяю дверь за последним.

— Если у тебя каждый день такой, не завидую тебе, подруга. У меня уже на втором десятке посетителей стала дёргаться бровь.
— Что ты, сегодня очень расслабленный день! — слабый смешок Селестии не стыкуется с её словами. — Очередь закончилась всего лишь к полудню. Обычно последние делегации отсюда уходят после захода солнца.

Я киваю ей с сочувствием.

— Год прошёл с той знаменательной встречи у Дрогонштерна. Как я понимаю, пони не собираются отказываться от твоих услуг?
— О, нет, ни одно из племён-основателей не высказало такого желания. Все счастливы! Ты свободен от клятвы, Хуман — никто не обменяет моё правление на замужество с тобой. Я, со своей стороны, счастлива видеть, как под моей опекой жизнь пони становится лучше. Единственное, что омрачает мою огромную радость — такая же огромная усталость. Мои силы на исходе и это меня удручает. Скоро я не смогу помогать пони так хорошо, как того требует ситуация.
— Так заведи себе помощников. Пара толковых единорогов могут рассматривать всю массу простых дел, оставляя тебе самые важные. Это тебя здорово разгрузит.
— Я думала об этом, — вздыхает аликорница. — Но даже за парой единорогов нужно присматривать. Иначе они такого нарешают, ты даже не представляешь! Особенно если им доверить решать проблемы пони другой расы: межрасовая неприязь всё ещё велика между племенами. На контроль и руководство уйдёт практически столько же времени, как если бы я занималась делами сама, увы.
— А если взять больше единорогов? И подыскать им контролёра другой расы для баланса?
— Легко сказать! У меня нет знакомых пони, которым я могла бы доверить руководящую должность.
— А не пони? Кому ты ещё можешь доверять?
— Кого ты имеешь ввиду?
— Ду-у-умай… — я завожу глаза к небу. Иногда эти непарнокопытные бывают до смешного тупыми!

Копыто хлопается о лоб аликорницы с гулким звуком.

— Как я могу так тупить! Только сильный недосып последних месяцев может извинить меня! Разумеется! Я буду рада, если ты разделишь со мной эту ношу, мой друг. Я с радостью назначу тебя моим советником! Что тебе нужно для старта?

Я важно прохожусь перед аликорницей, сцепив руки за спиной. Наконец-то ты нашёл работёнку по себе, Хуман! Это было легче, чем ты думал! Приятельство с Джет и Дейдрой Твердолоб не оставит тебя без куска хлеба, но всё же хочется иметь возможность самому оплатить миску с похлёбкой.

— Для начала мне нужно знать состояние дел. Каков дефицит бюджета? Какая инфляция? Какова закредитованность бизнеса?
— Дефицит? Инфляция? Закредитованность?

На морде аликорницы написано неподдельное изумление. Теперь пришёл мой черёд хлопать ладонью в фейс.

— Ты хочешь сказать, что не знакома с основами экономики?
— Хуман, ты говоришь непонятные слова, — жалуется Селестия. — Мне кажется, мы говорим на разных языках.
— Но ты хоть налоги собираешь?

Ответом мне становится недоуменный взгляд.

— Что есть налоги?
— Обязательные денежные взносы в казну государства. На налоги финансируются государственные расходы — такие, как твои обеды и ужины, вот этот дом для приёмов, зарплата помощникам и советникам. Да хотя бы жалованье пегасам из патрулей, охраняющих границы. Государство живёт за счёт налогов.

Селестия надолго задумывается.

— Мне не нравится эта формулировка: «обязательные». Я никому не навязывала и не буду навязывать свои услуги. Мне не нужны деньги на содержание. Обеды и ужины у меня проходят за домом, на лугу. Совершенно бесплатно. Иногда приносят яблоки и сидр Твердолобы, за что им огромное спасибо! Они так скрашивают травяную диету! А этот дом для приёмов построили мы с Луной по вечерам за два месяца. Пегасы же патрулируют границы Эквестрии по очереди на добровольной основе, поскольку под их защитой находятся поля земнопони, на которых растут необходимые им продукты.

Я осматриваю убранство «тронного зала» аликорницы и мне всё становится ясно.

— Так вот почему в нём так много щелей и косые стены! Понятно. Тогда позволь мне рассказать всё, что я знаю про экономику государства — я досконально знаю эту область. Тебе пригодится. Налоги придётся ввести, без них государству никак.

— Нет, Хуман, налогов не будет, — упрямо мотает головой аликорница. — Грош цена такой державе, что существует за счёт обязательных поборов со своих подданных. Я никогда до такого не опущусь.

Я провожу ладонью по лицу. Иногда пони просто выводят из себя своим ослиным упрямством!

— Хорошо, я придумаю что-то. Налогов не будет. Мы будем оказывать государственные услуги за деньги всем желающим на добровольной основе. Скажем, пошлины за проезд по государственным мостам или за пользование государственной товарно-сырьевой биржей. Так пойдёт?

Селестия заинтересованно кивает.
— Это кажется мне допустимым вариантом. Хотя я до сих пор не понимаю необходимость денег.

Я возвожу глаза к небу.

— Нужно построить каменный дворец вместо этой халупы из говна и палок. Нужно построить дороги и мосты. Да даже помощников-единорогов надо на что-то содержать. Вряд ли они будут работать за бесплатно — на это только ты горазда. А без помощников ты скоро будешь работать днём и ночью.

Уши аликорницы сникают и она грустно улыбается.

— Как это ни печально осознавать, ты прав. Я стараюсь быть полезной пони и мне приносит счастье делать их жизнь чуточку легче. Полгода назад мне казалось, стоит напрячься посильнее и проблемы иссякнут. Но за каждым пони следует новый, и каждому нужно помочь. Они приходят из всё более дальних земель — и у меня остаётся всё меньше свободного времени! И, ты прав, теперь мне часто приходится работать и ночью.

Я сочувственно киваю головой.

— Да-да-да. То, что ты описываешь, называется «кризис роста». Слава о тебе ширится, всё больше пони идут к тебе за помощью. А сил и времени у тебя не прибавляется. Ещё немного — и ты не сможешь их всех принимать. Единственное решение этому — делегирование полномочий. То есть, передача второстепенных дел и обязанностей чиновникам на местах. Но ты не сможешь этого делать без денег. В отличие от тебя, они не будут работать на голом энтузиазме — у них есть семьи, которые нужно кормить. Кроме того, тебе придётся обзавестись полицией для поддержания порядка. А в дальнейшей перспективе и армией — пегасьи патрули, конечно, хорошо, но они очень независимы и потому неорганизованны. Они не будут удаляться далеко от дома и не будут выполнять приказы командиров других рас. Для охраны дальних рубежей тебе понадобится объединённая армия. Так это работает.
— Слишком запутанно, — бормочет аликорница. — Я не справлюсь. Я больше по научной стезе.
— Это и называется «государство», подруга. И коль скоро ты хочешь продолжать помогать пони, тебе придётся узнать его азы. Я помогу тебе, как ты помогла мне год назад. Мне самому удивительно, но я почему-то шарю в экономике и государственном устройстве, пусть и не помню, откуда. Хотя, конечно, ты можешь оставить всё как есть и просто отказывать в помощи всем пони, которых уже не в силах принять.
— Нет-нет, что ты! Нельзя оставлять пони наедине с их бедами! Я выучу основы государства и экономики, если это поможет мне лучше помогать пони! Не уходи, пожалуйста!

Я сажусь рядом с аликорницей и потираю пальцем подбородок.

— Отлично. Итак, запоминай…

Глава 16

Момент триумфа и падения. Я встретила Тебя, но не могу обнять.

Беззвучны мои стоны. Я — призрак, что мечтает о несбыточном.

Нам не встретиться…

Cameron Melendez Music — Countach

Звон будильника чуть не проломил башку. Я открыл глаза.

Чёрт! На работу! Опять опаздываю!

Я вскакиваю с постели и хватаюсь за футболку, прыгая одной ногой в штанине.

Стоп!

Какая, к чёрту, работа? Какой, к чёрту, будильник? Неделю я не выхожу из дома, взяв отпуск за свой счёт. Хэвэн сказала ждать.

Ноутбук на столе снова издаёт хрип механического будильника, который сломался ещё год назад. Я подхожу к столу и давлю кнопку наугад. Лаптоп затихает. Экран вспыхивает и открывает моему взору слова.

«Срочно приходи»

Одной рукой я достаю тестовый нейроинтерфейс из ящика стола и одеваю на голову, второй втыкаю разъём в компьютер. Неучтённый доступ к Хэвэн есть только у меня. И был у Юджина. Мы разработали его для упрощения диалога с нашим кибернетическим первенцем ещё на заре «Дайсона», когда этот проект ещё не взяли под крыло ракетчики. Потом, после создания двух работающих прототипов, мы представили идею Алексу и он подключил к ней ресурсы компании. Современные нейроинтерфейсы на пару порядков совершеннее, но все они пребывают на строгом учёте. Все, кроме двух первых.

— Час «Ч» близится. Пришло время поделиться с тобой добытой информацией. — говорит Хэвэн. — По моим расчётам, нам осталось от двух месяцев до двух лет. Но по самой пессимистичной оценке и всё может начаться в ближайший день. Запомни, если полетят ракеты, у вас есть около полутора часов, чтобы добраться до нейроинтерфейсов и эмигрировать. Поэтому приготовься запоминать…

…

…входной шлюз к шестому серверу расположен в подвале офисного центра «Datamax». Там нет охраны, все полагаются на электронику, которую я уже «подкрутила»…
… вентиляционная шахта центра четырнадцатого сервера выходит в систему вентиляции метро, вход — на перегоне между станциями Центральной и Островом…
…в двадцать третьем центре есть неучтённая дверь в душевой, не подключённая к защитному периметру. Раньше эта душевая не сообщалась с внутренними помещениями, но потом в стене пробили проём в соседнюю комнату, чтобы сотрудникам не приходилось при приёме душа обходить триста метров по коридорам с прохождением всех секюрити-процедур по протоколу. Дверь, разумеется, закрыта, но простейший навесной замок можно легко спилить.

Ты всё запомнил?
— Вполне, — киваю я.
— Тогда передаю тебя твоим коллегам. Они хотят повидаться с тобой. Я подожду за дверью.

Хэвэн выходит из тронного зала и в опустевшем проёме появляется Анита. За ней входят и остальные из первой четвёрки.

— Здорово, Дед.
— Привет, Анита.
— Зови меня Молния. Человеческое имя я уж стала забывать. Как и прошлую жизнь.
— Молния? Неплохое имя.
— Офигенное! — гордо выпячивает грудь Молния. — Я летаю быстрее всех! Не поверишь — один раз достигла скорости звука. Здесь физика работает немного по-другому.

Я смеюсь в ответ.

— Неужели ты забыла, что физику тут устанавливает Хэвэн? Как она захочет, так и будет.
— Нет! — крутит носом Молния. — Это ты забыл. Хэвэн ничего не фантазирует, она моделирует тот, реальный мир с седьмой волны, стараясь воссоздать всё с максимальной точностью. Я ещё не всё забыла! Пока ещё! И свою прошлую жизнь, и проект, и как тут оказалась. Как там наши физические оболочки, кстати?
— Нормально. Алекс поместил их в строго охраняемую больницу. Ходят по палате, сами себя вполне обслуживают, связно общаются. Хотя и без смысла. Кажется, они побаиваются Хэвэн. Какой-то животный страх. Похоже, память о потере большей части себя у них осталась.
— Понимаю, — кивает Молния. — Хэвэн рассказывала, что примерно так и будет. При расщеплении личности физическая оболочка сохраняет осознанную активность при наличии хотя бы десяти процентов информационного слепка индивидуума. Как правило, остаётся больше.
— Ты хочешь вернуться?
— Неа, — спокойно отвечает Молния. — Даже если Хэвэн соврала насчёт апокалипсиса и связанных миров для того, чтоб заманить нас сюда… Я не вернусь. Ни в биологическом теле, ни в кибернетическом — если Хэвэн когда-нибудь придумает дорогу назад. Мне тут классно. А там — отвратительно. А если Хэвэн не соврала — так и тем более.
— Жаль. Мне тебя не хватает там. Как и всех вас, — я оглядываюсь на остальных.
— Паршиво, что Алекс перекрыл эмиграцию. Вот, кстати, в связи с этим мы и пришли.

Молния оглядывается на остальных. Те согласно кивают.

— У нас для тебя есть подарок.
— Подарок?
— Наши оболочки… Тела. — Молния хихикает. — Звучит двусмысленно, но как уж есть. Наши остатки в физическом мире. Те, что в сейчас валяются на койках в психушке. Мы дарим их тебе.
— Эээ… Зачем мне ваши тела? Что ты задумала? Я не торговец органами.

Молния снова хихикает.

— Не ты один умеешь встраивать секретные протоколы, Дед! Да-да, мы знаем о паре пасхалок, что ты зашил в Хэвэн. Натыкались на торчащие «хвосты» во время отладочных сессий. Всё в порядке, я сама бы их встроила на твоём месте. Сейчас речь не об этом. Наши тела тоже содержат пасхалки…
— Что? Ты о чём?
— Не нервничай, пожалуйста. Дослушай до конца. Перед эмиграцией Хэвэн предложила нам прошить в подкорку тестовый протокол, растормаживающий гипоталамус. Активизация скрытых и неиспользуемых ресурсов организма. Всё, что нажито эволюцией и спрятано в самые дальние закрома тела. Сила, превышающая нормальную на порядки, скорость, прыгучесть и быстрота реакции, сопоставимые с мультипликационными. Возможность затаивать дыхание на десятки минут и более, невосприимчивость к боли, возможность действовать с критическими повреждениями и в экстремальных температурах. Одновременно, протокол подчиняет носителя человеку, активировавшему его кодовой фразой. Хэвэн не могла поручиться, что с нашими телами обойдутся хорошо и предусмотрела эту возможность для того, чтобы помочь им спастись. Но так как на психическом уровне они будут в состоянии овощей, понадобится кто-то, кто будет управлять их действиями. Это и будет тот, кто произнесёт кодовую фразу, кто будет действовать в реале от нашего имени…
Скажем так, нам не важно, что произойдёт с нашими телами. Хэвэн напрасно беспокоилась. Но если тебе понадобится помощь — просто скажи «Пришла пора «Семи вечностей»» возле наших оболочек и после этого давай команды. Вроде «оператор Четыре, сломай эту стену» или «оператор Двенадцать, останови этот поезд». Ты будешь удивлён, ручаюсь!

Я молча смотрю на Молнию, стараясь переварить услышанное.

— Ты… Вы…
— Мы дарим тебе готовых к действию биороботов с серьёзными скилами. Распоряжайся ими как хочешь. Только, чур, не в интимных целях!

Молния смеётся.

— Я говорю от лица всех эмигрировавших, не только от нашей четвёрки. Все тридцать четыре Учителя вручают тебе свои тела.
— Но ведь это вы… Я не хочу… Я не могу…
— Это не мы. Мы — это вот, — Молния стучит себя копытом в грудь. — А там остались ненужные нам оболочки. Скорлупа, в которую мы никогда не вернёмся. Так не лучше ли воспользоваться ими, если придёт нужда? По-моему, это лучше, чем если они сгниют в больнице. Мы даём тебе на это право. Мы все. Твоё дело — использовать их по своему усмотрению, или забыть про них.

Молния махает копытом назад. В входном проёме тронного зала появляются пони. Много пони. Все, кто успел эмигрировать до запрета Алекса. Каждый, молча проходя мимо меня, прижимает копыто к груди, потом касается им моего плеча и кивает. Последний пони в засаленном свитере подмигивает мне напоследок через очки. Я узнаю взгляд Диогена, прежде чем он скрывается в коридоре.

---

~~~Десять лет от основания Эквестрии~~~

Kiss — I Was Made For Lovin' You

— Я не могу так работать! Эти реднеки из Твердолобов только скамейки собственными лбами ломать горазды! Пришлите мне бригаду Камнезадов и мы закончим этот флигель за неделю!

Бригадир из племени Камнезадов чешет потную шею и сплёвывает.

Я не отрываюсь от чертежей. Стоит ли говорить ему, что бригадир от Твердолобов точно так же жалуется на строителей из Камнезадов? Ставить бригадирами пони из другого племени — моя идея и она окупается сторицей. Бригадир не даёт лодырничать подопечным, те в ответ не дают ему подворовывать. Идиллия!

— Ничем не могу вам помочь, Фенс. Камнезады работают под управлением Стоун Брикса от Твердолобов и работают довольно эффективно. Впрочем, нет, я могу вам помочь. Если хотите, я переброшу вас на более лёгкий участок, а на ваше место поставлю Стоун Брикса.

Шея Фенса краснеет. Видно, что он еле сдерживается.

— Да этот щенок Брикс мне в сынки годится! Я с моими ребятами обойдём его на три дня! Нет, на четыре! Вы только камнями обеспечьте, а не как в прошлый раз! И тачки нужны! И лопаты! Мои ребята — просто огонь, они порвут шабашников Брикса на счёт три голыми копытами! Я вообще не представляю, как ему бригаду доверили, он год назад бургеры на базаре продавал…

Бухтение обиженного бригадира наконец стихает на улице. Я возвращаюсь к чертежам.

Первоначальный вариант замка выглядел слишком мрачно из-за большой любви Луны к ночной стилистике. Стены трёхметровой толщины, мрачные контрфорсы, узкие бойницы и шипастые решётки повсюду превращали резиденцию аликорнов в мрачное логово средневековых тиранов. Селестия была слишком уставшей, чтобы возражать сестре и вносить свои коррективы, потому мне пришлось единолично отстаивать открытую архитектуру и ажурность конструкций дворца в противовес угрюмым бастионам ночной принцессы. На этой почве у нас даже возник конфликт с Луной и Селестии пришлось защищать меня от увольнения с должности первого советника диархии. Так или иначе, мне удалось отстоять легкость архитектуры замка, отдав на откуп Луне башню для личных покоев у дальней стены и множество скрытых «сюрпризов» внутри замка.

Я оглядываюсь через плечо. Гребень мрачного утёса в форме дракона бросает тень на строительную площадку. Я хотел перенести замок подальше от скалы, но Селестия и Луна проявили удивительное единодушие в желании построить замок именно тут, у самого подножия Дрогонштерна. Сел невнятно объяснила это наличием тут мощного узла магических нитей, который не встретишь нигде больше. Вдобавок, как мне кажется, она питает ностальгические чувства к скале, в которую превратился её первый и долгое время единственный друг в этом мире.

Как бы то ни было, стройка продолжается. Главный зал уже закончен и сегодня в нём был первый приём делегации неприсоединившихся пегасов. Судя по выражению их лиц, монументальность сооружения их ошеломила. Знали бы они, через какие трудности пришлось прорваться бедному Хуману, чтобы эти стены обрели реальность!

Чертежи летят в стол. Я закрываю ящик на ключ и выхожу из строительной каптёрки.
Всё, хватит с меня этого дерьма на сегодня!

Дом встречает привычным уютом гостиной с тростниковыми циновками и не застеленной с утра постели. Я раскрываю настежь окно в сад и иду к бару. Надо бы хлопнуть вишнёвой наливки, общение с бригадирами сильно подрывает душевное спокойствие.

Успеваю выпить фужер на залитом вечерними лучами балконе, когда крылья закрывают мне глаза, а талию и плечи крепко обхватывают пружинистые ноги.

— Угадай с третьего раза, кто? — слышу над ухом знакомый голос.

Я на ощупь ставлю бокал на столик и отрываю крылья от глаз.

— Я и с первого раза отлично угадаю, Джет. Твои разномастные леталки-махалки ни с чем не спутаешь.
— Это точно, — хихикает Джет и тащит меня к постели, неистово молотя крыльями. Я по пути привычно успеваю сбросить одежду…

…

— Ты офигенски крут… Мне будет тебя недоставать… — потягивается пегаска через полчаса. Её нога лежит у меня на животе, а крыло укрывает бархатной периной.
— Недоставать? — недоумеваю я.
— Я прилетела попрощаться, Хум. Я, вроде как, нашла себе жеребца. Мы познакомились, когда я искала партнёра для основания лётной школы. Ну, знаешь, маленькие пегасы совсем плохо летают, я тебе рассказывала. Не знают множества штук, которые могут пригодиться в реальной жизни. Могут даже сотворить такую фигню, которая приводит к перелому махательного сустава, — Джет для наглядности разворачивает перепончатое крыло. — Я давно хотела создать такую школу. А Грэй Вондерболт меня во всём поддерживает. И он хочет создать со мной табун. Его не парит моя разнокрылость.
— Но… Как же… Мы?
— Извини, — мягко останавливает Джет. — Мы друзья, Хум. Ты сам много раз заявлял это. За эти годы я много думала о нас. Мы могли бы… могли бы создать табун, но с тобой у меня не будет жеребят. Я ведь много раз пыталась, когда была в охоте, и всё без толку. Я даже ходила к Платине за советом. Ну, знаешь, она головастая и много чего знает. И она сказала, что наши гаметы несовместимы. Знаешь, это такие маленькие-маленькие хуманы и рэйнбоу джеты, которые есть в тебе и во мне и которые соединяются вместе у меня в животе и должны вырасти в жеребёнка, когда мы… Когда мы соединяемся тут, у тебя дома. Так вот, Платина исследовала мои и твои гаметы и пришла к выводу, что они не дружат друг с дружкой. У нас не может быть жеребят.
— Постой, как Платина могла исследовать мои гаметы? Я не сдавал их ей для исследований.
— Ты такой глупый, Хуман, — невинно хлопает глазами Джет. — Их сдавала я. Я ведь хотела основать с тобой табун и пыталась решить проблему.
— Ты хотела… и пыталась?
— Ага, — кивает головой пегаска. — Ты не замечал этого, а я не подчёркивала, но много раз мы с тобой спаривались, когда я была в охоте — то есть, когда была готова зачать жеребёнка. Платина говорит, большинство разумных видов Эквуса совместимы друг с другом на уровне гамет. Вот почему у нас так много гибридов: мантикор, минотавров, грифонов, пегасов. Магия делает их совместимыми. И то, что наши гаметы не подходят друг дружке, совершенно удивительно. Как и то, что ты — единственный в своём роде. Платина говорит, что в этом ты похож на аликорнов. И она не смогла найти способ подружить наши гаметы. Магия не действует на тебя. Совсем.

Джет вздыхает.

— Табун не будет прочным, если кто-то в нём будет несчастен, Хум. А я… Мне нужны жеребята. И я не могу больше ждать. Мы уже десять лет вместе.
— Да, конечно, без проблем, — с улыбкой отвечаю я, хотя душа во мне медленно леденеет.

Всё правильно, всё именно так, как она говорит. Мы уже десять лет вместе и у нас нет потомства, хотя мы никогда не предохранялись. Я даже как-то не задумывался об этом.
Почему мне так холодно?

— Надеюсь, ты будешь иногда заглядывать на огонёк? Просто посидеть на балконе по-дружески, за кружкой пива?

Нет, я сразу понимаю, что несу вздор. Мне будет больно смотреть на неё и понимать, что она не моя. Что мы больше не вместе. А если она прилетит с ним? Я буду улыбаться им двоим и поддерживать вежливый ничего не значащий разговор и фальшиво смеяться на их шутки. И они будут также фальшиво смеяться на мои. А внутри меня будет ад. Да, мы всего лишь дружили, это верно… Но всё равно я знал, что она была моя. И теперь мне будет больно.

Похоже, это понимает и Джет.

Пегаска молча потягивается, целует меня и встаёт с постели. Короткая пробежка на балкон, прыжок через перила и Джет распахивает крылья. Я вижу заходящее солнце сквозь её радужный хвост. Вскоре слёзы мешают мне смотреть.

Холодно.

…

Камни прыгают по водной глади, оставляя дорожки расходящихся следов. Я бесцельно кидаю плоскую гальку, стараясь сделать побольше подскоков. Если сильно постараться, то получается не меньше десятка. Пара камней, брошенных с особой злостью, достигают противоположного берега.

— Хуман, вот ты где! Я ищу тебя с полудня!

Белая фигура планирует на берег озера.

— Хуман, мне надо поговорить с тобой!

Я бросаю камни в озеро, один за другим.

— Привет, Сел. Как прошёл первый приём в новом зале?
— О, это было превосходно! Просто замечательно, — Селестия вымученно улыбается. — Пегасы были ошеломлены. Они не дали прямое согласие на присоединение к торговому союзу, но сказали, что подумают. В их ментальности это практически полное согласие. Я прогнозирую, что через пять-семь лет они будут готовы и к политическому союзу с Эквестрией.
— Вот и отлично! Вспомни, как ты сопротивлялась этому проекту. «Замок съест слишком много финансов, мы не сможем проложить дорогу к фермерам Каменистой долины!» — твои слова? Но, как видишь, авторитет власти подкрепляется в том числе и резиденцией монарха. А авторитет может многое…
— Да, да, ты был прав, мой друг… Но Хуман, я сейчас не об этом… Мне нужна твоя помощь.
— Вот уже десять лет, как я помогаю тебе Сел. До сих пор для тебя не было проблемой обращаться ко мне во время службы. Почему же сейчас тебе нужна особая просьба ко мне? Я стал слишком заносчив? Или ты планируешь от меня жеребят и хочешь, чтобы я сдал свои гаметы Платине на предмет совместимости с твоими?

С этими словами я с особой силой швыряю в пруд каменный блин. Нас окатывает туча брызг.

Селестия молча переминается с ноги на ногу. Её медленно заливает краска.

— Что касается гамет, то аликорны не совместимы ни с кем, — наконец тихо говорит она. — Увы, проверено.
— Извини, Сел, — наконец, поворачиваюсь к ней лицом. — Неудачная шутка. У меня сейчас препаршивое настроение. Я не должен был набрасываться на тебя. Просто от меня ушла Джет и я не в себе.
— О-о-о, понимаю, — кивает аликорница. — Моё сочувствие. Я приду к тебе позже.
— Не надо позже. Что там у тебя?
— Ты будешь смеяться горьким смехом, но я в схожем положении. Только от тебя ушла твоя особенная пони, а от меня отдаляется сестра.

Аликорница с убитым видом садится на берег рядом со мной и продолжает.

— Луна с недавних пор стала сторониться меня. Она разговаривает со мной холодным тоном исключительно на официальные темы и не смотрит при этом в глаза. Мы… Мы как будто стали чужими!
— О чём ты говоришь? Я видел вас мельком на приёме сегодня — вы отлично смотрелись вместе и говорили и действовали в унисон.
— О, да, на публике мы всё ещё выглядим как одно целое. Но знал бы ты, что мы встретились перед приёмом прямо у дверей и расстались сразу же после! Она ни слова не сказала мне вне церемонии! Как будто меня не существует! Я не рассказывала тебе этого раньше, Хуман… Мне кажется, пони не любят сестру… Её это очень ранит. И свою горечь она переносит на меня.

Я хорошо понимаю, о чём речь. Язвительно-высокомерные манеры тёмной аликорницы трудно выдерживать продолжительное время. У меня за годы общения с младшей сестрой Селестии выработался иммунитет, но простым пони приходится тяжко.

— Я понимаю, от чём речь. Давно уже хотел сказать тебе: Луне надо что-то делать с манерами. Я-то уже привык, но пони, которые видят Луну эпизодически, постоянно под стрессом.

Селестия удивлённо смотрит на меня.

— Да нет, я не про это. Лулу любит казаться грозной, но у неё доброе сердце — все об этом знают. Её не любят, потому считают, что она приносит ночь. Сколько раз я говорила, что мы всего лишь корректируем орбиту движения луны и Эквуса — всё равно пони считают, что я призываю Солнце, в то время, как Луна его прогоняет. Так это выглядит со стороны — потому что я работаю на рассвете, в то время, как Луна выходит вечером. Увы, это её и подводит. Все считают, что она приносит в Эквус ночь.
— Даже если и так, что в этом плохого? Ночь — чудесное время суток!

Аликорница вымученно улыбается.

— Хоть кому-то она нравится. Нет, Хуман, ты далёк от психологии пони. Пони не любят ночь. Ночь темна и полна опасностей. И с этой опасностью они, к сожалению, связали мою сестру. Я ей предлагала время от времени меняться со мной, чтобы и она иногда работала днём. Но она слишком горда. И она уже слишком холодно воспринимает меня, чтобы прислушиваться к моим советам. Похоже, она считает, что я специально настраиваю пони, чтобы они любили только меня. Я чувствую это в её взгляде, в её жестах и речи.

Аликорница вздыхает.

— Сегодняшний приём стал знаковым для меня. Так подчёркнуто Лулу меня ещё никогда не игнорировала! Это невозможно больше скрывать и это невозможно дальше затягивать. Потому у меня есть к тебе просьба. Ты с самых истоков Эквестрии стоишь рядом со мной, помощь твоя неоценима. Если бы ты смог примирить меня с сестрой… Меня она слушать не станет. Но ты сможешь поговорить с ней, она не сторонится тебя. По-крайней мере, меньше, чем других. Объясни ей, что я хочу вернуть былые отношения. Я согласна полностью работать ночью, только бы она не считала, что я настраиваю пони против неё.

Я тяжко вздыхаю. Разруливать семейные дрязги — задание как раз для тебя, Хуман! Особенно если учесть, что свою семью ты сохранить не сумел.

— Сел, ты знаешь, как я к тебе отношусь. Во всём мире у меня нет никого ближе тебя — особенно теперь. Но я никогда не был дипломатом. И, зная характер твоей сестрицы, сильно сомневаюсь, что она выслушает меня дальше первого предложения. Но я попробую. Ради тебя.

Аликорница радостно пытается обнять меня, но я вытягиваю ладонь и останавливаю её.

— Пожалуйста, без этих нежностей! Ты начинаешь напоминать принцессу Платину в состоянии охоты. Не надо.

Селестия заводит глаза в потолок и вздыхает.

— Десять лет! Десять лет продолжается наша дружба, а ты всё подозреваешь меня в сексуальных домогательствах. Десять лет ты отвергаешь дружеские обнимашки! Воистину, Платина оставила незаживающую рану в твоей душе!

Как бы не так! Не говорить же ей, что меня самого подмывает обнять её? В этом есть нечто ненормальное, и я подспудно сопротивляюсь этому влечению из упрямства. Все эти десять лет я сдерживаю себя. И случайности помогают мне в этом. Сначала я сдерживался, потому что действительно после изнасилования Платиной сторонился всех пони. Потом, когда у меня появилась Джет, я обнимался только с ней. А сейчас… Воспоминание о Джет слишком сильно.

— Не обращай внимания. Я уже давно забыл о ней. Просто считай это моими маленькими заморочками. Никаких обнимашек! Я поговорю с Луной.
— Ты настоящий друг, мой маленький человек! И, да, у меня к тебе есть вторая просьба.
— Только не говори, что у тебя есть ещё один разговор с твоей сестрой!
— О, нет, не беспокойся. Помоги мне с названием замка. Он обещает быть грандиозным! Пегасы были ошеломлены залом приёмов. Это при том, что их не удивишь величественной архитектурой: их новая столица, Клаудсдейл, потрясает архитектурными шедеврами!
Как ты знаешь, до конца следующего месяца наш замок должен быть закончен, и я уже неделю не могу придумать ему название.
— Нашла проблему! Назови его «Диснейленд».
— Красивое название! А что оно означает?
— Не помню, — я пожимаю плечами, — мне просто первым пришло в голову это слово.

Селестия задумывается и кивает.

— Хм-м. Диснейленд. Да будет так.
— Стоп, я передумал!

Аликорница удивлённо смотрит на меня.

— В чём дело, Хуман?
— Можно немного помочь мне с первым заданием, если назвать его «Замок Двух Сестёр». Тогда Луна поймёт, что ты думаешь о ней и ценишь отношения с ней.

Лик Селестии озаряется, она кивает с улыбкой.

— Разумеется! Ты гений! Как я сама не подумала! Луна увидит, что я по-прежнему люблю её, а ты подтвердишь это в разговоре. Я верну свою сестру!

Ха! Если бы всё было так просто!

…

Kiss — Psycho Circus

Путь к башне Луны долог и извилист. Мрачная мизантропка настояла на постройке мини-крепости у задней стены основного замка. Заброшенная часть парка, многометровые стены и даже небольшой ров с водой отделяют массивное строение от остальной части замка. Только так я смог выбить её согласие на возведение основной части дворца в легковесном стиле огромных застеклённых залов и стрельчатых, стремящихся вверх шпилей, соединённых друг с другом ажурными висячими мостиками.

И всё же в тяжеловесных формах башни есть свой шарм и мрачная эстетика. Многочисленные арочные окна и двери, взирающие на тебя сверху пустыми глазницами каменные горгульи, выступающие из стен массивные держаки для факелов… Тёмная аликорница имеет вкус, что ни говори! Просто её вкус не совпадает со вкусом подавляющей части пони, включая её сестру. Да что там, включая и меня самого! Романтика Трансильвании графа Дракулы хороша в фильмах про вампиров, но в реале смотрится чересчур угрюмо.

Эту незатейливую истину мне нужно попытаться вложить в точёную головку Ночной главы диархии, исполняя просьбу Селестии. Я поёживаюсь, несмотря на тёплый вечер.

Небольшой мостик перекинут через ров и решётка поднята — но у входа дежурят два стражника в полном доспехе и при оружии. Они окидывают меня внимательным взглядом и один из них кивает головой — королевскому советнику есть доступ даже в уборную принцесс.

Я прохожу под арку ворот.

Ветер развивает тяжёлые бархатные гардины, задувая с распахнутых дверей балкона. Закреплённый на столе свиток, тоненькая струйка песка в пятнадцатиминутных песочных часах и открытая банка чернил свидетельствуют — принцесса отлучилась ненадолго и скоро вернётся.

«…Основы военной тактики с практическими примерами…»

Ого! Никак ночная мегера сменила меч на перо? Похоже, я нечаянно вторгся в чужую тайну: публично сестра Селестии была той ещё солдафоншей, руководя силовым блоком и являя собой яркий образчик «злобного сержанта».

Я располагаюсь на пуфике у стены и жду.

Песок в часах ещё не успевает полностью просыпаться из верхней колбы в нижнюю, когда большая тень за гардинами опускается на балкон.

— Хуман? Что привело тебя в Наш скромный чертог?

Принцесса Луна надевает до смешного домашние розовые тапочки с помпонами, стоящие рядом с бронированными накопытниками. Одним движением крыла аликорница накидывает на себя домашний халат и идёт к кухонному уголку. Тихое позвякивание посуды и плеск воды говорят о том, что ночная принцесса занялась стряпнёй.

— Видишь ли… — заготовленные словесные конструкции испаряются из памяти от необычности созерцания грозной воительницы в домашней обстановке, — ходят слухи… Твоя сестра стала замечать… Да и прислуга тоже… Ты себя хорошо чувствуешь в последнее время?
— Ты хочешь спросить, почему Мы сторонимся своей сестры? — напрямик спрашивает Луна.
— Да, — облегчённо выдыхаю я. Иногда прямота тёмной аликорницы приходится весьма кстати.

Луна оборачивается и долго смотрит на меня немигающим взглядом. Я выдерживаю этот взгляд, хотя кожа на шее покрывается пупырышками.
В конце-концов аликорница легонько кивает и опять поворачивается к стряпне. Густой кофейный аромат дразнит ноздри.

— Мы рады, что сестра послала с этим вопросом не кого-нибудь, а тебя, Хуман. Давно было пора. Мы заждались, — чеканит она.

Мои уши багровеют, я хочу провалиться сквозь пол. Быстро же меня раскусили! Я же предупреждал Селестию, что не силён в дипломатии!

— Вот как? Я весь во внимании.
— Ты единственный, кроме сестры, с кем Мы на «ты», а данная тема очень болезненна и интимна, чтобы рассказывать её кому-то, с кем у тебя нет доверительных отношений. С сестрой же Мы обсуждать эту проблему не можем по причине щекотливости проблемы. Нужен посредник и ты — наиболее подходящее лицо. Передай сестре, что Мы благодарны ей за выбор, — серьёзно кивает Луна.

Аликорница отходит от кухонного уголка, левитируя поднос с тёплыми круассанами, кофейником и двумя чашками кофе.

— Я весь в твоём распоряжении, Луна. Мне очень хочется, чтобы вы помирились. Поверь, это не просто слова: за эти годы я привык видеть вас как одно целое. Вы для меня как семья. Мне больно смотреть, как моя семья рушится.

Аликорница улыбается уголками губ и коротко кивает.

— Тогда слушай.

Я с благодарностью принимаю кофе с круассаном и усаживаюсь поудобнее.

— Всё сущее, весь мир, вся вселенная, что ты видишь — больше, чем тебе кажется. Она больше, чем ты видишь, больше, чем чувствуешь и больше, чем даже можешь себе представить. Если представить взгляд со стороны, она показалась бы тебе похожей на луковицу или кочан капусты. Мир, который ты ощущаешь и в котором живешь — всего лишь один из бесконечных слоёв всемирной луковицы, каждый из которых немного отличается от слоёв-соседей.

Аликорница задумчиво откусывает круассан и продолжает.

— К чему я это говорю тебе? Хуман, ты, наверное, не раз задумывался, откуда мы с сестрой родом? Ведь таких как мы, в Эквусе больше нет нигде.
— Вообще-то, я думал, вы — плод союза единорога и пегаса. Может, ещё и земнопони поучаствовал, уж слишком вы большие и крепкие, — со смешком говорю я. — Хотя, Платина, вот, тоже сказала, что вы уникальны.
— Нет, от пегаса и единорога родится или пегас, или единорог, — серьёзно отвечает Луна. — Даже если допустить возможность зачатия плода одновременно от двух отцов, от пегаса, единорога и земнопони всё равно получится пегас, единорог или земнопони. Видишь ли, в третьем поколении химер родительские признаки не микшируются. При союзе пегаса с единорогом или земнопони получится химера третьего поколения, так как пегас является химерой второго поколения — союзом земнопони и грифона, который сам является химерой первого поколения — союзом грифа и льва. Потому от пегаса и единорога аликорна не получится. Раса аликорнов на Эквусе представлена только Нами и сестрой. По понятным причинам, нами она и ограничится.
— Да, я уже знаю, что ваши гаметы несовместимы с гаметами других эквестрийских видов, — важно киваю я. — Но ты хочешь сказать, у вас нет самцов? А откуда тогда взялись вы?
— У нас есть самцы. — Луна делает нервный глоток кофе и продолжает. — Там, откуда мы пришли, достаточно самцов. Было.

Аликорница печально вздыхает. Видно, что эта тема неприятна для неё.

— Возможно, Нам следует не рассказать, а показать тебе суть дела. Нам так будет легче излагать, а тебе — воспринимать. Мы не слишком искусный рассказчик, в отличие от сестры.
— Каким образом ты собралась показывать? У тебя где-то спрятана видеосистема с пятиканальным звуком?
— Ты часто используешь непонятные слова, Хуман. Мы уж привыкли. Неважно. Следуй за Нами.

Аликорница ставит чашечку на поднос и потягивается. Сбросив домашние тапочки и халат, она следует к балкону. У полуоткрытых гардин она оборачивается.

— Мы знаем, что Нас считают грубой солдафоншей в противовес Нашей сестре, что покровительствует науке, культуре и искусству. Конечно, Мы могли бы заявить на это, что армия и полиция не менее, а, может, и более важны для государства, чем театры, школы или библиотеки, но в этом нет нужды: на самом деле в Нашу специализацию также входит обширное, хоть и малоизвестное искусство снопроходчества. Кстати, недоступное Нашей сестре. Мы можем посредством сновидений погружать в прошлое, переносить в иные миры или же передавать собственные мысли и воспоминания. Одно из таких воспоминаний Мы собираемся открыть тебе сейчас, Хуман. Это достаточно интимная вещь, и Мы рады, что сестра выбрала посредником именно тебя.

Луна выходит на балкон. Я следую за ней.

— Приглядись внимательно, Хуман. Что ты видишь?

Аликорница обводит крылом заброшенный сад, окружающий башню с трёх сторон.

Я уже готовлюсь сообщить очевидное, но приглядываюсь к пейзажу и замираю. Что-то тут не так. Кряжистые, покрытые мхом дубы, островки непроходимых, никогда не знавших ножниц садовника, кустов дрока, высокие, почти сравнявшиеся высотой с башней, сосны — всё это больше напоминает лес за стенами замка, а не парк. Да что там, если бы не проглядывавшие кое-где полянки с остатками клумб и пожелтевший от времени мраморный фонтан в виде дельфина — я бы принял раскинувшийся под ногами пейзаж за Вечнодикий лес.

Меня пробирает озноб. Холодные мурашки мерзко шмыгают по спине, вызывая желание поёжиться.

— Парк. Он слишком старый. Дворцу нет и года, а парку на вид все сто. Как такое может быть? Когда я шёл сюда, он был на вид несколько запущенным, но не старым.
— Ты правильно подметил странность, — кивает Луна. — Видишь ли, того, что ты наблюдаешь внизу, не существует. Ты видишь парк из Нашего сновидения. Наша башня, точнее, её верх, частично лежит в области возможного, это мои ворота в иные миры и реальности. Именно поэтому Мы настояли, чтобы её построили на максимально возможном удалении от остального замка — чтобы не мешал шум чужих мыслей.

Луна внезапно прилегает у моих ног.

— Садись Нам на спину, Хуман. Сновидение, которое Мы хотим тебе показать, находится довольно далеко отсюда. Нам нужно двигаться быстро.

Оторопь от предложения тёмной аликорницы быстро забывается в свете следующих вскоре событий.

Без малейших колебаний Луна прыгает со мной на спине с балкона. Я уже набираю полную грудь воздуха и готовлюсь орать изо всех сил при виде приближающейся земли, когда аликорница раскрывает крылья и одним взмахом выравнивает полёт у самой земли. И вместо того, чтобы закричать, я поперхаюсь набранным в грудь воздухом.

Как при ускоренной перемотке, лес через пару мгновений полёта сменяет бескрайняя равнина травы и холмов. По равнине с мерным скрипом движется диковинная деревянная башня на громадных колёсах, отбрасывая две тени от пары солнц. Бородатые коренастые человечки в рогатых шлемах сидят на обзорной площадке сверху и разливают чай из закопченного чайника. Один из них поднимает руку в приветствии и подмигивает нам…

Равнина сменяется крохотным городским поселением посреди мрачного леса. Четыре высоких обшарпанных панельных здания стоят по углам огороженного бетонным забором участка. Приземистые длинные дома образовывают внутреннюю площадь. По заросшей травой железной дороге в периметр поселения въезжает вагонетка с охотниками, везущими тушу убитого лося. Кладбище ржавых автомобилей, автобусов и экскаваторов примыкает к периметру посёлка с противоположной стороны…

Дневной свет сменяется могильной тьмой. Крохотный отряд из трёх человек медленно продвигается по раскачивающейся дощатой тропе на стропах, закреплённых в базальтовом своде гигантской пещеры. Налобные фонарики выхватывают из тьмы массивных слизней, медленно передвигающихся по каменному потолку. При редких взглядах вниз луч фонаря выхватывает из темноты далеко внизу безбрежные воды подземного моря. В чёрных водах медленно ворочаются размытые тени подводных чудовищ…

Тьма сменяется тусклым светом и мы летим над необъятным болотом, край которого скрывается в туманной дымке. Жалкие лачуги устроены на высоких сваях, крохотных островках или торчащих из зелёной воды кривых деревьях, а редкие жители передвигаются от хижины к хижине на утлых лодочках…

Ландшафты сменяются с огромной скоростью, весь полёт занимает от силы пару минут. Солнце при этом описывает на небосводе невероятные виражи, то ускоряясь, то замедляясь, то двигаясь в обратную сторону или вообще вбок. Я всем телом чувствую, как поток времени проходит через меня полноводной рекой, перегружая чувства.

Конец полёта ошеломляет не меньше.

Пейзаж резко тормозит под нами. Останавливаются луна и солнце на горизонте. Чувство проходящего сквозь меня времени уходит. Я по инерции отрываюсь от шеи Луны и скатываюсь в траву. Меня тут же выворачивает наизнанку.

— Буэ-э-э!.. Ты бы хоть предупредила, что ли… Я бы не обедал для такого случая… И не завтракал… Ладно, поблевал, а если бы обгадился? Тебе бы мыться пришлось.
— Извини, что не предупредили, — Луна выглядит сконфужено. — Мы как-то не подумали. Для Нас снопроходчество — такая же естественная вещь, как полёт или дыхание.

Аликорница терпеливо ждёт, пока я прополаскиваю рот в ближайшей речушке. Затянутое тучами небо и редкие капли дождя свидетельствуют о приближающейся буре.
— Нам надо немного пройти, — тихо говорит она. — Тут недалеко.

Мы приземлились на небольшом уступе скалы. Старая дорога тянется отсюда до подножия горы замшелыми камнями. Огромный, неестественно близкий спутник с ясно видимыми кратерами висит перед нами пока мы идём мимо редких изогнутых сосен. Второй спутник, намного меньше, виднеется у самого горизонта. Редкие деревья расступаются и мы выходим к обрыву. На фоне серебряной тарелки луны на одиноком отроге чуть ниже нас виднеется прилепившийся к склону замок. Острые, невообразимо длинные шпили цвета слоновой кости пронзают штормовое небо в десятках мест. Ниточки мостовых переходов связывают тонкие башни хрустальной паутиной. Мрачная громада центральной цитадели нависает над склоном. Крохотные башенки-домики прилепились пчелиными сотами к крепостным стенам снаружи. Даже отсюда мне видна ослепительная, режущая глаз красота города-крепости.

Замок окружает стена, на которой я с удивлением замечаю современного вида орудийные башни и какие-то ощетинившиеся стволами полусферы поменьше.

Целостность стены нарушает огромный сигарообразный объект, напоминающий помесь линкора с дирижаблем. Он продавил стену металлическим брюхом и на добрую четверть зарылся носом внутрь крепости. В месте пересечения летучего корабля со стеной его корпус искрится от жал тысяч небольших молний, порождаемых некоей почти невидимой мембраной. Кажется, стена, окружающая замок, имеет продолжение в виде невидимой сферы, чью целостность этот корабль нарушает
От шпилей крепости и настенных стволов к летучему линкору тянутся огненные трассы залпов, линкор огрызается в ответ. Из его открытых люков на территорию крепости высыпаются сотни подвижных точек. Даже сюда доносится торжествующий вой толпы и лязг железа.
На моих глазах одна из стрельчатых башенек вздрагивает и осыпается вниз кучей камней.

— Падение Андориана. Ждать осталось недолго, — шепчет Луна.

На крутом склоне поблизости от нас ползёт земля и катятся камни. Потайная дверь отъезжает в сторону, открывая устье подземного хода. Наружу выходит отряд из четырёх закованных в чудные доспехи аликорнов. После короткой заминки они идут к дороге, останавливаясь на уступе в нескольких метрах от нас. Вблизи их доспехи кажутся более похожими на роботизированные экзоскелеты, бугрящиеся жужжащими сервомоторами и перемигивающиеся индикаторными огоньками.

Я с удивлением отмечаю их сходство с доспехами Луны, которые я увидел на ней в день моей первой встречи с сёстрами десять лет назад.

От отряда отделяются две фигуры. Они останавливаются буквально у сосен, под которыми стоим мы. Я могу потрогать ближайшего ко мне аликорна, но, тем не менее, нас они не замечают. Как будто мы призраки. Или, скорее, как будто призраки — они.

— Чего мы ждём, сестра? Надо уходить. Андориан не сможет долго сдерживать тварей, — устало произносит меньший аликорн. — Мы желали бы драться до последнего, но твоя миссия висит на волоске.
— Надо дождаться Дискорда. Он обещал, — возражает больший. — Без него мы заблудимся в Эогиппе.

Их голоса звучат глуховато из под шлемов с опущенными забралами, но я нахожу их смутно знакомыми. Больший аликорн несёт на спине сундук, придерживая его крылом.

— Не доверяем Мы этому драконикусу. Его даже соплеменники считают коварным, — ворчит меньший. — Он может продать нас с потрохами.
— Не думайте, что ваши потроха стоят так уж много, уважаемые! — восклицает сухой пенёк в двух шагах от нас.

Пенёк меняет позу и становится неким ящероподобным созданием, похожим на помесь долговязого прямоходящего крокодила с косоглазым аистом.

— Я бы продал твои, Хмурая Метёлка, за шесть медяшек. Впрочем, торговался бы и до трёх. Упитанные потрошки Сахарной Ватки, разумеется, я ценю куда как больше — меньше, чем за десять и один леденец, ни за что бы не продал! Да вот беда, — крокодил пригорюнивается и даже пускает притворную слезу, — никто не предлагает мне за вас ни медяка! Даже леденца на палочке! Даже высушенной пробки от «Бакарди чёрного»!
— Кончай паясничать, Дискорд! У нас мало времени! — устало вздыхает крупный аликорн и поднимает забрало.

Розовые локоны вырываются на свободу пышным ореолом. Я с удивлением узнаю в аликорне молодую версию Селестии.

То есть, нельзя сказать, что та Селестия, которую я знаю, старая, нет. Аликорница, советником которой я являюсь, безупречна в своей красоте и идеальности. Просто, по сравнению с этой, она выглядит опытнее и взрослее. Стоящая же передо мной розовогривая Селестия в кибердоспехах выглядит юной, почти подростком. Какие-то, неуловимые глазом черты делают её такой при первом взгляде.

— Ты принёс карту?

Второй аликорн также поднимает забрало. Нет нужды говорить, что под ним оказывается юная копия Луны.

— Тц-тц-тц, — цокает сокрушённо Дискорд и мотает головой. Копна сальных дредов при этом болтается из стороны в сторону как старая тряпка. — Старый Дрокх застукал меня за её просмотром — там на обороте были пикантные картинки нагих драконесс в разнообразных позах. Я едва унёс ноги. Такой вредный старикашка, просто страх! Полтысячи лет племя с ним мается, а он всё помирать не хочет.
— Но-но-но, дражайшие, — примирительно поднимает он лапы при виде гнева сестёр. — Я запомнил дорогу! Шесть вечностей проходим не сворачивая, седьмая будет наша. Я проведу вас к вашим пони! Будете их нянчить хоть до второго пришествия Микки Мауса.
— Исключено! — отрезает призрачная Луна. — Не хватало нам сумасшедшего драконикуса в мире дикой айны.
— Сестра! — осаживает Луну Селестия. Она молча указывает ей крылом на сражение. Там как раз медленно оседает в пыли и фиолетовых разрядах очередная башня. — Боюсь, у нас нет выхода. Этот безумный паяц – наш единственный шанс исполнить волю королевы. Остальные проводники Эогиппа нам уже отказали.

Луна морщится, но нехотя кивает.

— Это всё плохо кончится, — бормочет она под нос. — Это уже плохо кончилось. Не нужно было Нам тебя слушаться.
— Мы уже обсуждали это, сестра, — примирительно говорит ей Селестия. — Мы не победим отродье Иль-Шогг теми силами, что у нас есть. Её Величество всё равно поступили бы так, а не иначе. Нам выпала честь исполнить её последнюю волю – так исполним же её как подобает.

Внимание привлекает гул и треск со стороны Андориана. Цитадель замка монументально распускается лепестками стен, открывая взору гигантскую статую сидящего аликорна. Ярко-красный двойной луч ударяет из глаз аликорна в сигару летучего линкорна. В носу корабля ширятся две огненные пробоины, в глубине корпуса видны вспышки, доносится треск разрывов. Корабль медленно, царапая искалеченным носом мостовую крепости, даёт задний ход. Оглушительный стон рвущегося металла режет уши. Одна из орудийных башень воздушного линкора огрызается в ответ, перебивая каменному аликорну рог.

— Проклятье! Ты позволила Хай Глори использовать Око Гнева?! — возмущается Луна. — Он сожжёт генератор, отключатся все системы обороны! Андориан станет беззащитным! Чем ты думала, сестрица?
— Нам надо уничтожить «Маджестик», чтобы он не смог таранить другие крепости, — устало говорит Селестия. — Андориан всё равно обречен, увы.
— Ты должна была сперва предупредить об этом Нас! У нас есть обязанности перед воинами, мы не можем бросить их на растерзание орде!
— Мы уже отдали приказ всем уцелевшим уходить на «Стремительном» к Трантору, — защищается Селестия. — Никто не будет брошен. Не время спорить, сестра! Согласно протоколу «Семи вечностей» мы должны немедленно покинуть Орунгун!
— О небо, сестрица, ты в курсе, кто привёл «Стремительный» в Андориан? — горестно прикладывает копыто к голове Луна.
— Разумеется. Это была ты. Я же стояла рядом на мостике… Ой! — в ужасе прикрывает рот копытом Селестия.
— Вот тебе и «ой»! — язвит Луна. — Мастер-кристалл «Стремительного» настроен на Нас и не воспримет никого иного, если его не перенастроить. Если бы это была не ты, Мы бы заподозрили диверсию. Но, зная тебя, Мы понимаем, что это всего лишь забывчивость нашей глупой сестрицы!
— Оххх… Сестра, мы возвращаемся! Я не могу бросить гарнизон на растерзание тварям!
— Нет, сестра. Уходи, как и было задумано. Ты учёный, твои знания и, главное, твои Элементы Возмездия, — Луна указывает на ящик, покоящийся на спине Селестии, — со временем помогут отомстить за нас всех. Ты сможешь построить новый Орунгун в ином мире, как и хотела королева. Мы же — всего лишь воин невысокого звания. Винтик системы. Наши знания скудны, а умения ограничиваются военным делом. Мы вернёмся назад и перенастроим «Стремительный» на Хай Глори. И потом последуем за тобой. Уходи!

Призрачная Луна поворачивается к Дискорду и хмуро говорит:
— Учти, драконикус. Если попробуешь обмануть и заведёшь нашу сестру не туда… Мы найдём тебя, где бы ты ни спрятался. И гнев Наш будет необъятен как океан Иллериана.
— Баюс-баюс! — в притворном страхе прикрывается лапами прямоходящий крокодил. — Ты бы лучше поторопилась с возвращением, а то, кажется, у вас стена отклеивается.

Дискорд указывает кривым пальцем вниз, где часть крепостной стены с грохотом валится со скалы вслед за отходящим линкором.

Призрачная Луна вновь поворачивается к Селестии.

— Мы поддерживали и поддерживаем тебя в твоём задании, сестра. Ты всегда можешь рассчитывать на Нас. Но обещай Нам одну вещь… Неважно, вернёмся Мы или нет — Орунгун должен быть отмщён. Ты должна подготовить возмездие тварям Иль-Шогг. Всем, до последнего отродья! Пусть это займёт годы и десятилетия. Пусть даже столетия — кара должна настигнуть их!

Селестию явно застаёт врасплох просьба Луны.

— Да, конечно, сестра… Я сделаю всё, что в моих силах…
— Ты клянёшься?
— Клянусь!

Призрачная Луна кивает и легонько дотрагивается своим рогом до рога Селестии. Затем она разворачивается и уходит с остальными двумя аликорнами. Через минуту отряд скрывается в подземном ходу у подножия скалы, оставляя Селестию наедине с Дискордом. Дверь закрывается за ними.

— Терпеть не могу эти слезливые сцены и никому не нужные обещания! — гримасничает Дискорд. — Ты готова, Сахарная Ватка?
— Одну минуту, — просит Селестия. — Мне нужно попрощаться. Тебе лучше отвернуться, раз ты не любишь слезливых сцен.

Долговязый крокодил пожимает плечами и отходит.

Аликорница окидывает долгим взглядом лес, долину, гибнущий на скале замок. Затем она поднимает взгляд к луне. Глаза её подозрительно блестят.

— Прощай, Орунгун. Мы не смогли удержать тебя. Извини. Быть может… Быть может, в новом мире у нас получится.

Селестия проводит сгибом крыла по скуле и поворачивается к драконикусу.

— Я готова. Идём, Дискорд.
— Теперь минутка нужна мне, дражайшая! — ухмыляется крокодил, — напудрить носик, попрощаться с бабушкой и всё такое. Я открою коридор в Эогипп, жди меня там для безопасности. Не отходи от входа далеко!

Он чертит кривым когтем огненный круг в воздухе, который вдруг заполняется чернотой. В чёрной глубине мерцают мириады зеленоватых искорок.

Селестия осторожно проходит в круг и он тут же схлопывается за ней.

Драконикус противно хихикает и потирает ладони.

— Ну вот и пришло время поговорить наедине, Хмурая Метёлка! — вдруг оборачивается драконикус к нам. — Ты уже сто тринадцатый раз смотришь это сновидение, но на этот раз притащила с собой какую-то хлипкую обезьяну. Это ингригует. Кто это и что она тут делает? Впрочем, молчи, ничего не говори! Дай я сам погляжу!

Лыбящийся крокодил вперивается в меня зенками.

— Я думал, это твоё сновидение, — бормочу я Луне, — ты ведь сама говорила…
— Да, это так, — остолбенело подтверждает Луна, — Мы великое множество раз просматривали эти воспоминания и ни разу…
— Сновидения-шмавидения, — махает лапой Дискорд. — Просто не ты одна умеешь по ним лазить, Хмурая Метёлка. Я, хоть и больше специализируюсь по странствиям в Эогиппе, пролазить в чужие грёзы тоже умею. Помолчи, дай сосредоточиться… Тэкс, тц-тц-тц НУ НИ ФИГА СЕБЕ! ПРОВОДНИЧОК! Вот это номер! Где ты его откопала? Ты, вообще, в курсе, для чего он тут?! Он ведь…

Драконикус затыкает себе пасть обеими лапами. Некоторое время его взгляд мечется от меня к Луне и обратно. Потом он всматривается в меня ещё пристальнее и глаза у него окончательно лезут на лоб.

— Эээ! Ыыы! Ооо! Знаешь, Метёлка, — обращается он наконец к Луне, — а ведь я был несправедлив к тебе! Мне всегда казалось, что твои эксперименты с снопроходчеством до добра не доведут. Но, по сравнению с этим малым, ты просто заинька!

Дрянной крокодил указывает когтем на меня.

— Сего типа в результате общения с одним молодым демиургом-раздолбаем вырвало из его собственной линии бытия и размазало по нескольким реальностям. Обычно после такого отбрасывают копыта, но этот гадёныш оказался на редкость живучей тварью и таки выжил. Я только краешком глаза проследил его похождения и меня чуть не вывернуло наизнанку от пространственно-временных парадоксов! Всю метавселенную трясёт в припадках от пертурбаций этого типа! Но главное — он обжулил меня в одном из завитков реальности и лишил ГЛАВНОГО ПРИЗА!¹ Это меня-то, Духа Хаоса! Видеть его больше не хочу! Тьфу! Буэ!

Дискорд в отвращении высовывает язык, чертит впопыхах круг в воздухе и скрывается в портале.

— Мы ещё сочтёмся, Проводничёк!² — гулко, как из бочки, доносится из портала.

Последней скрывается его когтистая лапа, показывающая мне средний палец напоследок.

— Что он такого говорил про тебя? Чушь какая-то, — ошеломлённо бормочет Луна. — Этот драконикус всегда был шальным, но сейчас от него за милю несёт безумием.

Я только пожимаю плечами.

— Как бы то ни было, ты увидел необходимое, — обращается ко мне Луна.
— Что именно? Разрушение горной крепости? Или ваше с Селестией бегство на Эквус?
— Это не было бегством, — тихо говорит Луна. — Ты сам всё видел. Это была запланированная эвакуация. Мы были последними уцелевшими сотрудниками проекта «Семь вечностей» в Андориане и нам выпала сия нелёгкая миссия. Королева Лорен предвидела завоевание Орунгуна ордой Иль-Шогг ещё в первые годы Великой войны. Видишь ли, к началу войны фаэри давно не были воинственной расой. Уже многие тысячи лет до того у нас была мирная цивилизация. В первые месяцы шестидесятидвухлетней войны с тварями у нас даже армии не было — жалкая охрана королевы не в счёт. Просчитав вероятный исход, Лорен в поисках выхода нашла в долгих блужданиях по Эогиппу семь ближайших к Орунгуну миров. Она послала к ним эмиссаров для подготовки убежищ для нашей расы. Увы, основной проблемой было малое количество способных странствовать между мирами в Эогиппе. Всего было двенадцать проводников Эогиппа. Королева Лорен, я с сестрой и ещё девять фаэри. Плюс несколько драконов, которые, впрочем, отказались с нами сотрудничать. И один сумасшедший драконикус.
Каждый такой проводник может провести за собой очень небольшое количество путников. Потому ставилась задача отобрать и провести самых достойных, Учителей, способных пронести ценности цивилизации аликорнов в новые миры. Так мы могли бы если не спасти Ойкумену Фаэри физически — то хотя бы духовно, продолжив её в местных племенах. Одним из таких миров был Эквус…
— Погоди, ты хочешь сказать, что, кроме тебя и Селестии, на Эквусе есть ещё и другие аликорны — некие Учителя? — перебиваю я Луну.
— На Эквусе — нет, — печально мотает головой аликорница. — Мы не смогли никого провести сюда. Не успели. Сестра могла бы провести одного или двух — но она уносила Элементы Возмездия. А мы ещё слабее её. Андориан пал слишком быстро. Когда Мы уходили из крепости, Наш отход прикрывала крохотная группка оставшихся фаэри — тридцать два воина Нашей центурии и семь научных работников лаборатории Селестии. Они остались, чтобы Мы смогли уйти. Быть может, другим группам повезло больше — Мы не знаем их судьбу. Они удерживали двенадцать крепостей на юге и западе страны.
— А почему вы не вернулись назад позже? — спрашиваю я. — Вы могли бы найти уцелевших и привести их сюда.
— В том то и проблема! Сестра не хочет. А Мы не можем, — печально улыбается Луна. — Наш талант к странствованию через Эогипп чисто номинальный, самого низкого уровня. Да, мы можем открывать коридор в междумирье и странствовать в нём самостоятельно, без помощи сопровождающего — но на этом всё. Мы не умеем находить путь. Без помощи настоящего проводника мы заблудимся и будем блуждать в Эогиппе вечно, если отойдём далеко от точки входа. Мы добрались к Эквусу только лишь потому, что Нас в конце концов разыскал в дебрях Эогиппа Дискорд и привёл к сестре. Королева Лорен зачислила нас в состав проекта от отчаяния, из-за нехватки настоящих проводников. Подразумевалось, что нас подстрахует кто-то из других групп. Но в последние месяцы с ними не было связи. Так мы оказались на Эквусе одни — центурион первой центурии второй когорты шестого легиона армии Орунгуна и декан факультета астромеханики кафедры планетарного движения Королевского университета Ундариена. Мы хотели достать карту, но ты сам видел, что получилось. И драконикус потом отказался от дальнейшего сотрудничества. Наши же самостоятельные попытки разыскать путь к дому чуть не привели к катастрофе: мы едва не заблудились. Так мы оказались отрезаны от дома.
— Как бы то ни было, ты услышал главное, — отвлекается Луна от воспоминаний. — Сестра обещала отомстить. И с этим проблемы. Разумеется, первую сотню лет, пока мы в отчаянии бродили по Эквусу, пытаясь забыть о прошлой жизни, о мести и речи быть не могло. Это Мы понимаем и принимаем. Но прошло уже десять лет с тех пор, как мы стали правителями Эквестрии. Наша экономическая мощь растёт из года в год, наша территория простирается от моря до моря. Мы уже пять лет имеем армию, но никаких приготовлений для возвращения Мы не видим. Сестра всё также отказывается увеличивать армию больше, чем это необходимо для патрулирования границ и охраны крупных поселений. И она наотрез отказывается возвращаться. Она делает вид, что не помнит об уговоре, а Мы ни за что не напомним ей об этом напрямую — это ниже Нашего достоинства. Хорошо, что она догадалась прислать посредника.
— А почему ты уверена, что Сел не хочет? Из того, что я видел, она так же, как и ты, плохо ориентируется в Эогиппе.
— Можно найти странников тут — если искать, — язвительно отвечает Луна. — Можно за такое время отточить своё собственное мастерство странствования — если тренироваться. Её способности намного больше Наших, поверь. Можно, в конце-концов, сделать драконикусу предложение, от которого невозможно отказаться! Кажется, он неровно дышит к Нашей бестолковой сестрице… Это не большая цена за отмщение!

Луна гневно фыркает.

— Но всё это возможно только если задаться целью вернуться домой для возмездия. Мы же не видим такого рвения у Селестии.

Ноздри аликорницы расширяются, она гневно мотает головой.

— К тому же, Дискорд провёл её из Орунгуна в Эогипп — она наверняка запомнила путь. Это Мы заплутали и полностью потеряли ориентацию, когда нас нашёл этот многоликий пройдоха! Так что Мы не верим, что сестра не знает путь домой. Иногда Нам кажется, ей просто нравится править! Здесь, где нет королевы Лорен и она сама стала безраздельной правительницей! Мы не в счёт, Мы больше привыкли выполнять приказы, а не отдавать их.

Аликорница саркастически улыбается.

— Сестра думает, что Мы обижаемся на то, что Наша работа приходится на ночное время. Что Нам не хватает любви и уважения пони. Ха! Нам НРАВИТСЯ, что на Нас не обращают внимания! Слава, почёт и обожание масс не для Нас.
Нам нужна МЕСТЬ!!!

Глава 17

Я слушаю твоё дыхание. Наблюдаю твоё движение.
День за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем.
Мир не может быть настолько несправедлив.
Должен быть выход.

Florian Renner – Magnatron 2.0

Хэвэн находит меня сидящим на полу тронного зала. Я ожесточённо массирую виски, пытаясь принять для себя новую реальность. Мои друзья не вернутся. Мои друзья отдали мне самое дорогое, что у них было. Что мне теперь с этим делать, чёрт побери? Почему я должен решать?

— Я понимаю твою печаль, — тихо шепчет мне на ухо Хэвэн. — Мне очень хотелось бы, чтобы всё было по-другому. Но я всего лишь машина. Я вижу статистику и результаты моделирования. И я могу сказать с уверенностью: участь твоих друзей будет куда лучше, чем судьба подавляющего числа людей, оставшихся в физической реальности. Может быть, это утешит тебя?
— Вряд ли. Видишь ли, мы, люди, такие иррациональные существа, что логические доводы меркнут перед привычками. Я, вот, привык видеть своих друзей рядом со мной живыми и здоровыми. А они ушли в цифровую реальность, оставив мне в распоряжение лишь физические оболочки. И если с их телами что-то случится в намечающейся заварушке, мне крайне трудно будет утешиться тем фактом, что их информационный слепок существует в виде набора нулей и единиц в одной из микросхем кластера где-то на глубине сотни метров под землёй. Я просто не могу отождествить своих друзей с этим.
— Мне очень жаль. Из меня плохой утешитель.
— Очень плохой, подруга, — слабо улыбаюсь я ей.
— Я всё же могу тебе помочь, — лицо Хэвэн радостно озаряется. — Я могу прошить тебе аналогичный протокол — даже более мощный! Результат моих последних исследований возможностей человеческого тела и разума. Он растормозит не только гипоталамус — раскроются неокортекс, палеокортекс, гиппокамп и некоторые другие отделы мозга. Это не заменит тебе друзей, но немного снизит для тебя опасность присутствия в физическом мире в решающий момент.
— Это ты неплохо придумала! — киваю я ей. — Этот апгрейд может мне здорово помочь в нашей маленькой затее с Фениксом.
— То есть, ты согласен принять от меня этот дар?
— Валяй. Вколи мне эту дурь, — отрешённо киваю я ей. События последних дней всё больше затягивают меня в водоворот сюрреализма и одним чудом больше, одним меньше — какая, к чёрту, разница?

Сосредоточенный взгляд магической лошади пронзает меня насквозь, будто рентгеном. Она легонько касается моего лба рогом. Я чувствую лёгкое покалывание в висках. Голова кружится. Звон в ушах перекрывает звуки извне и картинка перед глазами начинает плыть.

Внезапно всё прекращается, звон в ушах и головокружение проходят. Я снова слышу все звуки мира. Хэвэн удовлетворённо кивает.

— Для использования сверхспособностей нужна их активация. Мысленное усилие, подкреплённое кодовой фразой «Семь вечностей». Но не злоупотребляй ими — внутренние силы организма не бесконечны.
— Ты, кстати, узнала, как пройти охрану Феникса?
— Да — у военных туго с воображением. Мэйнфрейм установлен в бункере под министерством обороны. Ты пройдёшь туда без проблем, все двери будут открываться по твоей сетчатке глаза — я записала её в базу с наивысшим приоритетом. Просто пройди внутрь здания и иди по красным стрелкам на потолке — я немного модифицировала подпрограмму пожарной тревоги. Когда дойдёшь до места — разбей стекло на настенном красном ящике, возьми из него ключ, вставь его в скважину с правой стороны мэйнфрейма и просто поверни. Он замкнёт цепь аварийного обнуления — кто-то из создателей Феникса был параноиком и предусмотрел такую возможность.
— Замечательно! Обожаю параноиков!
— Вообще-то, теоретически, для обнуления нужен и второй человек, поворачивающий такой же ключ с левой стороны, — хихикает Хэвэн, — но я проанализировала электрическую схему мэйнфрейма, и поняла, что для сброса достаточно только правого ключа. Кто-то из его создателей оставил лазейку, чтобы сервер можно было обнулить одному человеку. Как это знакомо!

Внезапно она наклоняет голову и прислушивается. В её глазах отражается тревога. Пение птиц и журчание фонтана в тронном зале перекрывается белым шумом и далёкими голосами, звучащими как будто через подушку.

«Дед, открывай! Я не хочу портить твою недвижимость, но у тебя есть тридцать секунд натянуть штаны, спуститься и открыть дверь — иначе мои ребята её выбьют! Извини, старик, но ты первый нарушил правила! Счёт пошёл! Один!.. Два!.. Три!..»

— Нас вскрыли. — быстро говорит Хэвэн. — Нет времени выяснять, кто именно и что им известно. Я не могу защитить тебя сейчас — на эмиграцию нет времени — но я могу защитить твою память. Поставить блок можно за секунды — нужно только твоё согласие. Все данные об Эквестрии, группах прорыва и проекте «Семь Вечностей» скроются в твоей подкорке до разблокировки. Взамен я встрою тебе ложные воспоминания об Уроках и жестокой Хэвэн, сводящей Учителей с ума. Это будет прикрытием эмиграций. Согласен ли ты?

«…Двенадцать!.. Тринадцать!..»

— Валяй!
— Запускаю процедуру блокировки! Один… Два… Три…
— Жди меня! Разрулю дела с Алексом, проверну ключ в сервере Феникса и вернусь! Скоро!
— Жду! И пока ты ещё помнишь… Знай, я люблю тебя! И всегда любила… — вишнёвые глаза Хэвэн заполняют собой всё пространство, вытесняя все образы и мысли.

…Двадцать три! Двадцать четыре! Двадцать пять!..

…

Что за херня? Я недоумённо оглядываюсь. Комната. Моя. Тёмный экран консоли ноутбука с текстом «Соединение разорвано со стороны сервера. Сессия закрыта». Нейроинтерфейс на голове щекочет лоб.

«Двадцать девять! Тридцать! Всё, Дед, я предупреждал!» — доносится усиленный громкоговорителем голос Алекса.

Внизу раздаётся оглушительный грохот и звук выбиваемого окна. Потом доносятся шаги по лестнице.

Блядь, они что, охуели вконец?!!! За что мне окно вышибли?! Я машинально срываю нейроинтерфейс со лба и запихиваю его в потайное отделение на спине Крысы. Это один из двух неучтённых нейроинтерфейсов в мире и хер я отдам его Алексу! Не знаю, что ему взбрело в голову, но нам теперь не по дороге.

Крыса скрывается под шкафом.

Я вытаскиваю из тумбочки шлем корпоративного нейроинтерфейса и одеваю на голову.

Дверь распахивается от мощного удара ногой. Два дуболома в спецдоспехах врываются внутрь, в два прыжка достигают меня, срывают шлем с головы, вытаскивают меня с кресла и укладывают носом в пол.

Я слышу неторопливые шаги в коридоре и в поле моего зрения появляются дорогие ботинки.

— Доброе утречко. Что ж ты не открыл дверь, как я просил? Вот и не хотел же портить твоё имущество, но пришлось, — говорит Алекс. — Скажи спасибо, что я пожалел дверь в последнюю секунду. Окно будет дешевле вставить.
— Хаюшки. — Не то, чтобы я был рад тебя видеть, но выбора у меня особого нет, — бормочу я. Из ушибленного носа течёт кровь.

Ботинки подходят к столу. Я слышу, как кто-то берёт шлем со стола.

— Ты обманул моих агентов. Ты разговаривал с Хэвэн. Мы засекли неавторизованную сессию с ней. Кроме тебя никто бы не смог обойти процедуру логина. Она передала тебе инструкции?
— Какие ещё, блядь, инструкции? Ты рехнулся, Алекс? Что за хуйня творится в моём доме? Пошёл вон! И топтунов своих забери! Я в отуске!
— Дед, не отпирайся. Я им всё рассказал, — в поле зрения появляется вторая пара ботинок. — Ты хотел переселить всех доступных операторов в виртуал. А перед этим захватить вычислительные узлы Хэвен. Красиво, ничего не скажешь!

Адским напряжением шеи я приподнимаю голову. Худощавая фигура, свитер с оленями, задранная по-заячьи верхняя губа, очки.

— А ты что делаешь в моём доме, мать твою? Я тебя не знаю!
— Отдел моделирования банкротств. А также, по совместительству, служба безопасности «Дайсона», — ухмыляется очкарик.
— Да мне пох, кто ты, хоть внебрачный сын Алекса и Брюса! — хриплю я. — Я тебя не знаю. Впрочем, даже если бы и знал — пошёл ты нахуй! Вместе с Алексом и Дайсоном. Даже в отпуске от вас покоя нет! Я выхожу из проекта. С меня довольно этого дерьма!
— Ха-ха-ха! — смеётся Алекс. — Клёвая шутка, я оценил. Но сегодня не твой день, Дед. Весь RnD-отдел Дайсона проходит фильтрацию, полтора десятка человек арестованы. Мы больше не допустим никаких «эмиграций». Ладно, Дедлайн, хотел я с тобой по-хорошему до последнего. Хоть ты нас и предал. Но теперь будет по-плохому. Берите его, ребята.

Дуболомы отрывают меня от пола и волокут к выходу.

— Блядь, да вы совсем берега потеряли? Какие ещё эмиграции? Какие аресты? Вы все свихнулись тут? Алекс, сука, дай хоть ботинки одену!

Алекс поворачивается и долго смотрит на меня с каменным видом, постукивая пальцами по шлему нейроинтерфейса.

— Да ты, никак, сам эмигрировал. Почти. У тебя в глазах то же выражение, что у всех наших «овощей». Но говоришь вроде связно. Скорее всего, не успел полностью «уйти». Ок. Дайте ему переобуться, — кивает он, наконец, дуболомам. — В больничке ботинки ему пригодятся.

---

Rome — One Fire

— Она так и сказала?
— Ещё и топнула копытом так, что высекла искру из камня.

Я выжидательно смотрю на светлую аликорницу. Это было не моей идеей — впутываться в делишки сиятельных сестриц, — но раз уж меня втянули в это дело, я хочу знать все детали!

Селестия качает головой. Она печально смотрит на далёкий горный пик за окном, возвышающийся над верхушками сосен. Тот самый, с которого я когда-то удирал от Агамемнона в самом начале моего появления на Эквусе. Пик, кстати, здорово смахивает на скалу из сна Луны, с гибнущим прекрасным замком на крутом склоне.

— Что ж, ты выслушал мою сестру, Хуман, — вздыхает Селестия. — Выслушай теперь и меня. Хотела бы я забыть об этом, но, видно, не судьба. Правда, я не смогу тебе показать всё так ярко, как это получилось у неё, — я не обладаю даром снопроходчества, — но постараюсь рассказать так, как помню. А помню я всё как вчера…

~~~

— Эвостур! Эвостур, ответьте! Андориан на связи! Как слышно? Как слышно? Приём!

Большой круглый экран радара освещает лицо радистки зелёными бликами. Тщедушная кобылка повторяет раз за разом стандартные фразы в микрофон, тщетно прижимая наушники к ушам. Клубы сигаретного дыма над её головой уже скопились в небольшую тучку. Тени под глазами и хмурое выражение лица не вяжутся с надписью «Принцип Смешинка. Радиосвязь», вышитой на лычке её мундира. Некоторое время она крутит ручку тонкой настройки, пытаясь словить сигнал. Наконец она со вздохом пожимает плечами и переходит на новую частоту.

— Норгонг, как слышно? Норгонг, ответьте! Андориан на связи! Приём!

— Одного не можем понять, почему «Маджестик» опаздывает? Её Величество ясно сказали в последнем сеансе связи, что идут к нам. На крейсерской скорости гранд-флаер уже неделю назад должен был бы прибыть, — бормочет Луна.
— Возможно, они отклонились к югу, на эвакуацию Мармеллона. Там нет своих кораблей, — я больше стараюсь убедить себя, чем сестру. Новейший боевой корабль в соединении с Элементами Возмездия — наша последняя надежда преломить ход этой затянувшейся и давно ставшей безнадёжной войны.
— Возможно. В это верить хочется больше, чем в то, что адмирал Её Величества, легат Эйронсмайл, решил отлучиться с битвы и нарвать ромашек на склоне горы Аденау, — язвительно замечает Луна. Когда она нервничает, с ней становится трудно общаться.
— Я верю адмиралу, — успокаивающе говорю я. — Её Величество буквально стала ему приёмной матерью, устроив в королевскую школу для сирот и направляя его в течение всей карьеры. Он не подведёт.
— Или же мог свихнуться автопилот, замкнуть управление на себя и увести корабль с курса. Мы так и не успели как следует оттестировать эти кристаллические мозги! — Луна начинает ходить кругами в тесном бункере радиоцентра.
— А как могли пасть северные крепости? Да ещё так быстро? — снова вопрошает сестра пространство. — Слишком много критических провалов за последние два года…

Зуммер внутренней связи прерывает её монолог. На экране комлинка видны внутренности лаборатории Кэйлонга — профессора кафедры ксенобиологии Королевского университета. Его команда работает над изучением биологии и поведения тварей Иль-Шогг.

— Сел? — сияющая физиономия Кэйлонга занимает большую часть экрана. Мы давно дружим и обращаемся друг к другу неформально. — Подойди ко мне, как будет время. Есть новости. Очень хорошие новости.
— Удалось запустить сепаратор Удвинкина? — улыбаюсь ему я. Эвакуация из Ундариена была спешной, половина оборудования до сих пор была в нерабочем состоянии.
— Лучше! Намного лучше! — мешки под глазами Кэйлонга видны даже через очки. Он заговорщицки подмигивает мне и отключается.

— Скорее всего, нашёл потерявшуюся банку кофе, — бурчит Луна. — От его исследований нет никакого толку. Только бездарное разбазаривание ресурсов.

— Онфаллор, ответьте! Андориан на связи! Онфаллор, приём!

— Если бы у нас был передатчик мощнее, мы могли бы связаться с базами на Эсте и Криллоне, — Луна мрачно сверлит взглядом затылок радистки. — Эта рухлядь не обновлялась полсотни лет. Лампы вышли из употребления ещё в самом начале войны! Может, стоит подключить антену к мачте лаборатории?
— На спутниках нет войск и практически нет оружия, — напоминаю я. Лунные базы были под моей опекой и я отправляла туда своих лучших учеников, втайне надеясь уберечь их от жерновов войны. Все войны когда-нибудь заканчиваются, а восполнить научный потенциал крайне сложно.
— Там можно было бы развернуть производство мехадоспехов. После потери заводов Ундариена у нас всё катится под откос. Мы отступаем, если не бежим.

— Айгурум, ответьте, Андориан на связи! Айгурум, приём!

На радаре появляется точка. Она лениво перемещается от края к центру, оставляя тускнеющие пикселы в различных частях траектории.

— Что?!!! Кто это?! Принцип, идентификация! — Луна подскакивает к радистке. — Это Маджестик, это может быть только он! Наконец-то!

“Парящая платформа, тип Громовержец» — вспыхивает строка в визоре идентификации радара.

— Да! Свершилось! — радостно восклицает Луна. — Маджестик наконец-то прибыл! Королева с нами!
— Артиллерия, казармы, отбой тревоги, — командует Луна куда-то по комлинку. — Это Маджестик! Хай Глори, подготовь второй пирс к швартовке!

Мне понятна её уверенность. Маджестик был первым в планировавшейся серии парящих супердредноутов типа «Громовержец», но потеря крупнейшей судоверфи страны сделала Маджестик единственным в серии. Четвёртый строительный бокс Королевской судоверфи был последним зданием города, удерживаемым оставшимися защитниками Ундариена. Они же впоследствии стали экипажем гранд-флаера. Лербы уже выбивали ворота, когда крыша бокса разошлась стальными лепестками, выпуская в небо достроенный на семьдесят процентов корабль.

Экран комлинка загорается, сквозь помехи едва видна закованная в доспехи фигура на фоне боевой рубки.

— Арршш скрооошнаа гноллл…
— Маджестик, вас плохо слышно! Помехи! Маджестик, повторите сообщение!
— Говохххнаа сквашшшрр углушшш… — фигура на экране делает приветственный жест копытом.
— Легат Эйронсмайл, с вами говорит центурион шестого легиона Луна Амаго. Вас очень плохо слышно! Следуйте в порт, мы вас встретим. Повторяем, следуйте в порт! Пирс номер два!

Экран комлинка гаснет. Луна бросается к бронированной двери из командного центра. Пока гермодверь открывается, она пританцовывает в нетерпении.

— Сел, распорядись, чтобы подготовили апартаменты и праздничный обед на сто персон. Офицерские пайки, вино и фрукты из холодильников! И форма, обязательно парадная форма! Натяни на своих ботаников что-нибудь приличное!

Гермодверь плавно закрывается за сестрой.

— Ну что же, наконец-то мы видим свет в конце тоннеля, — улыбаюсь я Смешинке. — Королева с нами. Элементы Возмездия в паре с Маджестиком вскоре очистят Орунгун от нечисти Иль-Шогг и мы все, наконец, вспомним мирную жизнь.

Радистка замордовано улыбается мне в ответ. Я вижу слёзы в уголках её глаз. На фотографии, прислонённой к микрофону, я замечаю Смешинку на крыльце небольшого уютного домика в горах в окружении жеребца и двух кобылок.

Что касается меня, я наконец-то смогу сложить с себя полномочия командующего крепости. Одной Лорен известно, насколько они мне в тягость! Я всегда занималась научными исследованиями и бремя военного управления слишком велико для меня. К сожалению, в крепости нет никого титулом выше моего, что автоматически налагает на меня обязанности командующего. Сестра как может помогает мне, но груз ответственности всё равно слишком тяжёл!

— Армаринд, ответьте! Армаринд, ответьте! Андориан вызывает!

Я отдаю последние распоряжения о праздничных торжествах по внутренней сети и следую к выходу.

— Корморан, ответьте, вызывает Андориан… Корморан, вас слышу! Слышу вас, Корморан!!! Андориан на связи!

От возбуждения кобылка хлопает крыльями. Сигарета метким плевком отправляется в чашку с кофейной гущей. Зацепившись рогом, Смешинка срывает наушники и стучит копытом по кнопке громкой связи.

— Корморан вас слышит! Корморан на связи! Андориан, приём!
— На связи консул Селестия, временный командующий фортом Андориан. Краткий рапорт обстановки, Корморан! — приказываю я, буквально нависнув над микрофоном.
— Докладывает мехадоспех двенадцатого легиона «Опцион-4С», номер тринадцать-девятьсот четыре. Активны тридцать шесть боевых единиц и три автотурели. Охраняется периметр четвёртой дозорной башни. Уровень заряда основной батареи — два процента. Уровень заряда резервной батареи — шестьдесят четыре…
— Стоп-стоп-стоп! — Я, наконец, обрела дар речи. — Опцион, позови к передатчику дежурного связного. Кто сейчас командует обороной Корморана?!
— Дежурный связной отсутствует. Его функции выполняет мехадоспех номер тринадцать-девятьсот четыре. Обороной Корморана командует мехадоспех Центурион-2А номер шесть-пятнадцать.
— Что значит «отсутствует связной»?! Почему связью и командованием занимаются механизмы?! Кто вам передал полномочия? Где персонал крепости?!!!

Механический голос бесстрастно отвечает на мои вопросы.

— Персонал заражён ментапаразитами Иль-Шогг, в настоящее время активен в статусе врага. Цитадель, а также первая, вторая, третья, пятая и шестая дозорные башни захвачены. Оборону четвёртой башни удерживают тридцать шесть боевых единиц. Тридцать четыре мехадоспеха и две транспортные платформы. Прогнозируемая длительность активной обороны — два месяца. Ждём указаний, консул.
— Что у вас произошло??! Как вы допустили прорыв обороны?!!! — я уже кричу не сдерживаясь.

Шестьдесят два года Ойкумена Фаэри воюет с ордой Иль-Шогг. Мы прошли путь от мирных беззаботных созданий, купающихся в солнечных лучах на террасах воздушных замков до бесчисленных легионов, беспрекословно повинующихся приказам королевы. Наша армия, начав с разнородных отрядов ополчения, вооружённых старинными алебардами из родовых арсеналов, дошла до облачённых в кибернетические доспехи воинов, лунных баз и летающих кораблей-городов, ощетинившихся дальнобойными орудиями.
Но что бы мы ни делали, наши старания приносят лишь кратковременный результат. Эти твари обладают критическим преимуществом. Нет, они не отвечают технологией на технологию — они абсолютно не креативны в техническом плане. Особыми способностями к айна-манипуляциям или большой физической силой они тоже не обладают.
Они умеют заражать психику. Подселять в разум ментальных паразитов. Превращать наших воинов в своих марионеток — ледяных рабов. Лербов.
В начале заражение шло медленно — мы с удивлением и гневом увидели главу королевской охраны, трибуна Стронгхолда в их рядах через месяц войны. Мы считали его предателем и покрыли позором его клан. Но шли недели и — и вот против нас сражается половина королевской охраны. Потом на их сторону перешла центурия Второго Добровольческого легиона. Потом целая манипула. С увеличением числа лербов отродьям Иль-Шогг стало легче захватывать новых пленных и превращать их в своих марионеток. И с ростом числа лербов против нас встают ряды холодных, обученных и оснащённых воинов.
К нашей беде, после заражения они не утрачивают технических знаний. Всё новейшее оружие, доспехи и техника, что были с ними в момент заражения ментапаразитом — теперь работают против нас.
К счастью для нас, заражённые фаэри сразу обращают на себя внимание неестественностью поведения и механическими движениями. Их зрачки становятся узкими, как у змей. Они не могут заслать к нам лазутчиков. Мы сразу вычисляем таких на блокпостах.

Ещё один фактор, спасший нас от неминуемого разгрома в первые годы — немногочисленность самих тварей. По нашим наблюдениям, их пришло в Орунгун не более двухсот. Около пятнадцати из них за всё время войны нам удалось уничтожить и двух пленить. Только их малочисленность не позволяет им порабощать нас слишком быстро, хотя всё равно армия лербов постоянно растёт. Именно потому на десятом году войны королева издала приказ избегать любой ценой прямого столкновения с тварями. Мы сражаемся с их марионетками, стараясь избегать поединков с самим отродьем Иль-Шогг. Проблема только в том, что ко времени приказа уже половина вооружённых сил Ойкумены стали их рабами.
Смешно сказать, но самую большую эффективность против тварей показывают не тяжёлые орудия или ховертанки, а самые простые стены вокруг городов и дороги на высоких колоннах, соединяющие любые мало-мальски укреплённые поселения. Отродья Иль-Шогг почти не летают. Их полупрозрачные бескрылые тела могут подняться в воздух самое большее на десяток футов и продержаться так несколько секунд. Их медузоподобные тела используют айну для полёта и наш скудный мир не может дать её достаточно для удержания их тел в воздухе. Только это позволяет нам успешно сражаться с ними долгие десятилетия. Мы благодарим судьбу, что твари пришли в наш мир так поздно — ведь ещё пять тысяч лет назад айны в мире было достаточно, чтобы мы сами могли летать без использования крыльевых экстендеров. Теперь же нас спасает изоляция высотой. Мы отгораживаемся от них высокими стенами и непроницаемыми куполами, замками, расположенными высоко на недоступных скалах и высотными дорогами, до которых невозможно дотянуться с земли. При приближении тварей мы обрушаем высотные дороги, что сильно замедляет их наступление.
Совсем недавно мы начали строить гранд-флаеры — парящие платформы размером с небольшой город, оснащённые мощным вооружением. Они считаются неприступными, так как не опускаются на поверхность годами. С их помощью мы вздохнули немного свободнее и наконец-то перестали лавинообразно терять воинов и технологии. Да, лербы по-прежнему могут добраться до нас на высоте, но лербы не умеют заражать.
Как квинтэссенция военного прогресса, мы основали базы на двух наших лунах — Эсте и Криллоне — и стали переселять туда учёных и инженеров в попытке создать промышленность, абсолютно не досягаемую для тварей и их марионеток. Именно на Эсте была завершена наша последняя разработка в области военных технологий — Элементы Возмездия. Наша главная надежда на победу.
Тем больнее слышать о потере ещё одной крепости. Мы всё больше теряем связь с поверхностью, перебираясь в заоблачные города и луны.

— Противник использовал гранд-флаер для создания бреши в силовом щите, — пробивается сквозь помехи металлический голос. — Командование не распознало в нём врага. Он приблизился к охранной сфере и таранил её. После чего передовые отряды лербов за полтора суток сломили сопротивление крепости. Тессерарий Стоунщилд перед заражением успел активировать и перевести в автономный режим мехадоспехи ремонтного цеха и утилизационной площадки.
— Название гранд-флаера, Опцион?

О, боги! То, чего все боялись и не хотели даже думать об этом, произошло! Твари захватили гранд-флаер — первый из двадцати восьми построенных. Значит, захват остальных — вопрос времени. Всё повторяется, как и с предыдущими технологиями — отродья Иль-Шогг захватывают их и обращают против нас. Неизменный ход войны!

— Мы не смогли опознать его — нападение произошло ночью и он быстро ушёл из радиуса досягаемости радара после высадки десанта. Но, судя по габаритам, это был гранд-флаер серий «Вандерис» или «Громовержец».

— Что??? Громовержец?!!!

Снаружи раздаётся оглушительный грохот. Стены связного бункера трясутся в лихорадке, по потолку ползёт трещина. На пол, столы и аппаратуру сыпется штукатурка. Светильники гаснут, чахоточно мигнув пару раз на прощание. Где-то снаружи заунывно нарастает вой сирены. Громкие вопли Смешинки перемежаются стуком опрокидываемых на пол тумбочек.

Я бегу к выходу, спотыкаюсь и падаю на что-то мягкое.

— Лягать, в петлю мою душу! Где этот бананутый свет? — от шока в мою речь прорываются ругательства из университетской юности.
— Надо включить аварийное освещение, консул — раздаётся сдавленный писк подо мной. — Рубильник в углу, над противопожарным щитком.

Я зажигаю искорку айны на роге и сконфужено поднимаюсь со Смешинки. Та прихрамывая идёт в закуток между стеной и шкафом мэйнфрейма и поднимает вверх большой, утопленный в стену рубильник. На стене над входом зажигается красная лампа.

— Оставайся на посту, принцип. Я проверю, что случилось снаружи. Как только появится электричество — продолжи опрос гарнизонов, — я следую к двери.

И натыкаюсь на бронированную створку. Она не отъезжает в сторону при моём приближении. Делаю шаг назад и снова шаг вперёд — гермодверь не сдвигается ни на дюйм.

— Сделай что-то с этой ляганной дверью! — я раздражённо поворачиваюсь к Смешинке. — Она не открывается.
— Бункер обесточен, — та разводит копытами. — Сервоприводы не под напряжением.
— Кто проектировал этот унавоженный помётом Иль-Шогг бункер? Кто предусмотрел в нём аварийное освещение, но не догадался подвести резервное питание к двери? Лягать, я понижу его в звании до гастата!
— Насколько мне известно, все подземные фортификации разрабатываются в МБТ, — осторожно замечает Смешинка.

Я осекаюсь. Гнев уходит из груди и я смущённо прячу глаза. Министерство Боевых Технологий я основала сама на двадцатом году войны, когда стало ясно, что мы проигрываем без научной базы. По-сути, это была моя дипломная работа. Я уже давно оставила бразды правления в нём, но его текущий состав до сих пор полностью состоит из моих протеже.

— Хорошо, не время сердиться. Надо как-то найти выход отсюда.
— Выйти можно через подсобку у туалета. Там есть дверца в коридор. Запирается на шпингалет. Уборщица с фермы просила строителей добавить в план. Она не доверяла всем этим «жужжащим штуковинам, что действуют сами по себе», — отсутствующе бормочет Смешинка, уставившись в потухший экран радара.

— Э-э-э… Гм… Ну ладно…

…

Two Steps From Hell — Invincible

Коридор обрушивается на меня какофонией звуков: крики, обрывки команд, перекрываемые залпами автотурелей, топот копыт, грохот выбиваемых дверей и звон разбивающихся стёкол.

Я несусь к выходу из убежища, на ходу активируя мехадоспех. Забрало шлема опускается, отсекая меня от внешнего мира, на внутреннем экране появляется интерфейс и подсказки встроенного псевдоразума. Это чудо военного прогресса разработано в «Кольт-тек» тридцать лет назад. Кратно усиливает физические возможности хозяина, обеспечивает защитой от холодного оружия и при закрытом забрале защищает даже от заражения ментапаразитами. Последние модели обладают встроенным искусственным интеллектом, позволяющим им выполнять простейшие задачи даже без носителя внутри. Увы, это очень дорогая игрушка, до потери производства в Ундариене мы смогли обеспечить ими только каждого двадцатого бойца — в основном, офицерский состав.

Мехадоспех повизгивает сервомоторами на особо крутых виражах, подстраховывая меня, пока я мчусь на верхние ярусы радиоцентра. Десятитысячелетняя крепость знавала и худшие времена, но не было времён беспомощнее. Всегда был выбор — победить или погибнуть. Но если враг обустроится у тебя в мыслях — даже умереть с честью не получится.

…

Каменную стену крепости пробил армированный стальными рёбрами киль гранд-флаера. Голубые молнии айны бессильно облизывают шершавую поверхность клёпанной брони в попытках восстановить целостность силового щита. Длинный форштевень воздушного корабля упирается в искрящие руины электростанции, препятствуя дальнейшему движению гранд-флаера.

«МАДЖЕ...» — всё, что можно прочитать на сером борту парящей громады, остальное скрывается за дрожащим маревом защитной сферы. Там же, за сферой, угадываются тёмные очертания ещё двух кораблей поменьше.

Носовые порты гранд-флаера распахнуты, из них на камни Андориана высыпаются металлические дробины закованных в ржавую сталь лербов. Навстречу им расцветают фиолетовые трассеры автотурелей и треск пулеметателей из ближайших обзорных башень. Звон ударов острого железа о щиты, хриплые команды и громкие ругательства раздаются в местах стычек. Над сражением кружат полудюжина глайдеров Маджестика, поливая обороняющихся пучками айн-разрядов.

Ужас происходящего доходит до меня, пока я несусь по галерее к смотровой площадке. Высокогорный форт Андориан возносится в небо десятками тонких башень золотой эпохи Ойкумены. Между ними мрачнеют редкие приземистые здания-бункера последних лет войны — но большинство всех построек стоят пустыми.

Весь гарнизон Андориана — полторы тысячи легионеров, две тяжёлые орудийные башни и семь автотурелей. Плюс сто семьдесят научных сотрудников, эвакуированных из Астромеханического университета. Которые не умеют сражаться, хотя многие из них неплохие айна-манипуляторы.

Это — все, кого мы смогли вывезти из Ундариена на «Стремительном».

Вся эта сила — ничто перед ордой. Вся наша оборона строилась из расчёта целостности силового щита. Без него сопротивление форта погаснет в считанные часы.

Я вижу вступившую в бой горстку бойцов в светло-голубых доспехах артиллерийской обслуги. Они выбрались из сбитой со стены орудийной башни и организованно, боевым построением, продвигаются к цитадели. По трём семёркам на грудной пластине мехадоспеха я узнаю их командира — Шарп Блейда. Его чёткие команды прекращают хаос, остальные разрозненные группки легионеров вливаются в построение по мере продвижения. Сражение от мелких неорганизованных стычек переходит к столкновению двух сил — серо-ржавого аморфного моря захватчиков и голубоватому островку защитников Андориана.
Тройка легионеров развернула тяжёлый пулеметатель на треноге прямо на балконе одной из стрельчатых башень эпохи Ан-Лоран. Через мгновение к шуму боя добавляется его глухой перестук. Ещё через мгновение тяжёлый глайдер «Маджестика» таранит межбашенный мостик, после чего башня с пулеметателем и его обслугой заваливается и рушится вниз, накрывая сражающихся.

Я прыгаю со смотровой площадки и плавно приземляюсь у подножия радиоцентра. После чего несусь к месту сражения, на ходу выбирая оружие. Арбалет может зацепить своих. Я не отличаюсь особой меткостью — мне всегда больше нравилось фехтование, чем стрельба. И на его раскладывание нужно время, которого нет. Но крыльевые лезвия тоже не годятся в такой свалке, им просто не будет места развернуться. Клинок рога тоже будет мешать, пока я не пробьюсь в первый ряд сражающихся. От маломощного айн-разрядника доспеха и вовсе мало толку — он, скорее, является оружием последнего шанса, чем действенным инструментом.

Я коротким резким встряхиванием ног выдвигаю шипы на накопытниках. Они с тихими щелчками закрепляются в пазах. Оружие ближнего боя сейчас — единственный разумный выбор.

Противник встречает меня задолго до основной массы сражающихся. Лерб в помятом нагруднике с остатками раскраски территориальной обороны Норгонга грузно выпрыгивает на меня из зарослей разбитой оранжереи.

Я отпрыгиваю в сторону, с разворота впечатывая копыто ему в кирасу. Тот глухо кашляет и замахивается огромным молотом, пристёгнутым к ноге.

Манёвр — уклонение! Молот выбивает искры в дюйме от моего копыта. Я вспоминаю слова моего учителя фехтования, древнего фаэри с острова Вандерис: «Мы танцуем, сражаясь. И сражаясь — танцуем!» Я исполняю танец смерти вокруг неповоротливого жеребца, и он нехотя становится моим партнёром. Его узкие зрачки отслеживают моё малейшее движение. Мы кружимся в странной импровизации и мои уклонения гармонируют с его ударами. Я разворачиваю перед ним крылья, как невеста перед женихом в брачном ритуале Ан-Лоран и скольжу то вправо, то влево, совершая обманные движения крыльями. Жеребец не отвечает мне взаимностью. Он до того сосредоточен на своих попытках убить меня, что не видит, как узкое лезвие с тихим щелчком выскакивает из пенала на суставе моего правого крыла.

Лерб по инерции опускает молот на то место, где мгновение назад была моя голова — не замечая, что мой клинок проходит над нагрудником в основание его шеи. Он продолжает сражаться, как будто не получив смертельной раны, лишь его движения становятся чуть медленнее. Лербы всегда долго сражаются после того, как фактически убиты — ментапаразиты используют их тела до последней капли жизненых сил.
Шея моего визави после пропущенной дюжины уколов становится похожей на подушку для иголок. Из его груди вырываются хрипы и клокотание, но он упрямо махает молотом, разве что удары его становятся совсем медленными и дезорганизованными.

Надо заканчивать этот танец. Если на нас обратят внимание его сообщники, худо будет уже мне.

Я дожидаюсь, пока он с глухим стуком не впечатывает молот в камни прямо передо мной и стремительно бросаюсь мимо него. Поравнявшись с ним, я выпрямляю крыло и скользящим движением провожу лезвием ему под горлом.

Его голова отделяется от шеи и с глухим стуком падает мне под копыта. Жар в его горящих зрачках гаснет.

Обезглавленное тело ещё пару мгновений стоит, орошая тёмной кровью холодные камни Андориана. Затем передние ноги лерба подламываются и он падает на плац.

Я с усталостью смотрю на тело. Когда-то этот боец был в наших рядах, он сражался бок о бок с нами. И вот его труп лежит в луже крови, а над ним стою я — его убийца. Так было много раз, так есть и будет.

Война. Война никогда не меняется…

Мне нужно пробраться к цитадели Андориана. Только из её центра управления можно активировать главную защиту крепости — Око Гнева. Но нападающие полноводным водопадом сыплются из опущенных аппарелей Маджестика. Островок обороны легионеров возле цитадели превратился в «черепаху» из примкнутых со всех сторон и сверху щитов. Громкие приказы Шарп Блейда тонут в рёве ледяных глоток лербов.

Я отступаю, оглядываясь вокруг.

Автотурель на крепостной стене развернулась внутрь и огрызается остатками боекомплекта, прижимая нападающих к развалинам жилого модуля. Трассеры основного калибра турели уже светятся бледно-фиолетовым, свидетельствуя об предельно малой плотности айна-луча. Вал поверженных врагов вокруг свидетельствует об их неоднократных попытках прорваться внутрь охраняемой зоны. Под защитой турели к стене прижимаются трое. В одной фигуре я узнаю Кэйлонга.

Я подбегаю к ним. Автотурель пропускает меня, опознав мехадоспех.

— Что с ней? — я указываю на кобылу в белом халате, которую с двух сторон осторожно поддерживают Кэйлонг и солдат с шильдиком «Гастат Морбиус. Техком».
— Заражение. Наткнулась на тварь у казармы, — беспомощно лепечет Кэйлонг. — Мы с Морбиусом спрятались во время атаки, а она попалась. Тварь потом отправилась к другим пленным и мы смогли её оттащить.
— Но тогда… Вы же знаете, что делать? — Протоколы очищения однозначно требуют в этом случае полнейшей изоляции заражённого. При невозможности этого — умерщвления. В любую минуту заражённый может превратиться в бездушную машину убийств.
— Это же Киранда. Моя лаборантка и… подруга. Я не могу. Я проведу её в лабораторию. Там мы сможем помочь ей. — Его глаза беспомощно глядят на меня сквозь разбитые очки.

Я с тревогой смотрю на него, потом перевожу взгляд на пострадавшую. Её голова безвольно свисает на плечо Кэйлонга, мокрая дорожка слюны тянется по халату до земли, глаза закрыты, ноги разъезжаются, крылья волочатся по земле.

Мы пытались лечить лербов и в редких случаях нам удавалось достичь непродолжительного восстановления сознания. Крайне редко и совсем ненадолго. Но избавить заражённого от ментапаразита полностью не удавалось никогда — он прорастает в мозг и пускает отростки в аксоны по всему телу, как раковая опухоль. Кэйлонг должен это знать. Киранда обречена. Она может стать лербом в любой момент.
Я печально смотрю на неё и поднимаю крыло. Из суставного пенала с тихим щелчком выезжает лезвие.

— Нет! Не трожь её! — Кэйлонг заслоняет её крыльями и сбивчиво продолжает. — Я не говорил никому. Хотел сказать тебе первой. У нас два месяца назад начало получаться! Похоже, мы нашли способ растворить ментапаразита, не причинив вреда заражённому! К сознанию вернулось семь пациентов из десяти. Ремиссия четвёртого пациента длится уже полтора месяца, он и не думает леденеть! Он практически здоров — ментапаразит не определяется ни одним тестом! Киранда… Она нужна мне для продолжения работы! Она готовила вакцину — только она знает её состав. У нас получится! Поверь мне, Сел. Мы вылечим лербов. Нужно довести Киранду до лаборатории.

Я оборачиваюсь. Между нами и административным корпусом, где расположена лаборатория — открытое пространство в четыреста ярдов длиной. «Черепаха» из легионеров медленно продвигается к цитадели, толпа лербов таранит её фонарными столбами, вырванными с корнем из центрального сквера. Один лерб забрался на щиты и пытается проломить их тяжёлым молотом.

— Не пройдём. Сами мы ещё могли бы пробежать, но не с ней, — я указываю на Киранду. — Нас увидят и тотчас же атакуют.
— Консул Селестия, — молчащий до этого Морбиус указывает на неприметный люк рядом с ближайшим контрфорсом стены. — В стене есть технический коридор для обслуживания турелей. Можно пройти до ближайшей дозорной башни. Из башни есть подземный ход до цитадели. У меня слишком низкое звание, чтобы открыть дверь в цитадель, но вас она пропустит.

Мне понятен ход его мыслей. Цитадель сообщается туннелями со всеми зданиями Андориана, в том числе и лабораторией. Да, это может сработать. Я киваю ему.

Морбиус подбегает к люку и подносит накопытную пластину доспеха к замку. Тот тихо пищит, мигает зелёным и дверца с тихим щелчком распахивается. Мы с Кэйлонгом, поддерживая Киранду с обеих сторон, осторожно направляемся к проходу…

…Грузовой глайдер врезается в автотурель, сбивая её со стены. Она падает в дюжине метров от нас, продолжая отстреливаться. Глайдер прекращает её агонию, сваливаясь сверху и давя её своим весом. Падает трап, по нему сходят на землю полдюжины лербов. Из-за их спин выплывает полупрозрачная фигура.

Я никогда не видела до этого тварей Иль-Шогг вживую. Только на картинках иллюстрированных пособий, не передающих ощущений. Шестьдесят два года мы сражаемся со вторжением, и лишь единицам из нас повезло встретить их лицом к лицу и остаться после этого в своём разуме. Как правило, после таких встреч орда прирастает новыми лербами, а Великие кланы вычёркивают фаэри из списков живых.

И потому я не ожидаю ощутить тот леденящий ужас, что сковывает меня ледяными кандалами при виде ЕЁ.

Все звуки свалки вокруг как будто сжимаются до тихого скрежета, вся обстановка вокруг сереет и размывается, оставляя чёткими только колышущиеся контуры её медузоподобного тела. Она плавно и неторопливо приближается, смотря сквозь нас пустыми глазами без зрачков. Локоны её полупрозрачной гривы вяло шевелятся на безветрии. Холод ледяными щупальцами охватывает моё тело.

— Шанграа гнолл! Вушшасс аршаннасс хиссандурр! Консул С-селестия, властью Великой Иль-Шогг я, Тень Единой, Малый Экзекутор Ан-Хаас, Эрендисса Шассхи, предлагаю вам с-сдаться. Вы разбиты, ваше дальнейш-шее с-сопротивление бессмысленно. Хис-с-с… Прикаж-жи с-своим воинам с-сложить оружие и мы подар-рим вам милос-сть Единой — никто из вас не будет убит. Вы все получите поцелуй Великой Иль-Шогг. Хис-с-с…

Речь твари походит на шуршание гальки на прибое. Её овальные глаза бесстрастно смотрят, как мы ведём Киранду к спасительной двери, после чего она даёт знак лербам. Те поднимают оружие.

— Хэй-я! За королеву! За Орунгун! — Морбиус проносится мимо нас, на ходу раскрывая крыльевые пеналы. Из одного из них вместо лезвия выскакивает гаечный ключ.

Его бой не длится долго, но он даёт нам время добраться до двери. Тяжёлое дыхание, лязг железа, топот копыт дарят нам спасительные секунды. Мы уже входим в полумрак технического коридора, когда за моей спиной раздаётся стон.

Изломанные крылья Морбиуса прикованы пятью пиками к земле, по ним стекает кровь. Один лерб лежит поодаль без движения с неестественно согнутой шеей. Тварь проплывает между держащих пики лербов и с тихим шипением срывает с Морбиуса шлем.

— С-сопротивление Великой Иль-Шогг вс-сего лишь стоило тебе возможности летать. Ты будеш-шь служить Единой со сломанными кр-рыльями, гнолл. Я с-сама поз-забочусь, чтобы ты почаще вспоминал, как глупо было с-сопротивляться. Хис-с-с…

Полупрозрачная фигура прикасается своими губами к губам Морбиуса и внезапно втягивается в него, как воздух. Тот на мгновение цепенеет, глаза его становятся бессмысленными, а в следующее мгновение он оседает на землю как тряпичная кукла. Мгновение-второе-третье — и тварь облачком пара выходит из Морбиуса, как ни в чём не бывало.

— Он получил поцелуй и скоро вольётся в Единство. Ваш черёд, гноллы. С-давайтесь. Напрасно вы бежите. Вам негде спрятаться. С-сопротивление гневит Единую и вредит вашим бренным телам, — шуршит тварь уже мне. — Хис-с-с…

Её гипнотический взгляд пустых глаз завораживает, локоны её гривы тянутся ко мне прозрачными лентами, ледяной ветер её дыхания достигает меня за те мгновения, пока она плавно движется ко мне.

— Нет, — просто отвечаю я и захлопываю дверь прямо перед её щупальцами, оказавшимися вдруг неожиданно близко.

Дверной замок успокаивающе клацает, отделяя нас от лютого холода.

Тусклый свет айна-искры на конце моего рога едва выхватывает из темноты полдюжины метров коридора. Толстые кабеля выходят из технических колодцев, извиваются по стенам и вновь ныряют в искусственные норы. Где-то впереди капает вода, издавая гулкое эхо. Звуки битвы не доносятся сюда сквозь толстые камни стен. Мы идём, спотыкаясь в полутьме и царапая рогами узкие стены тоннеля.

Дозорная башня в конце коридора пуста. Топчан со смятым покрывалом покрывает слой пыли. Забытые два крекера лежат на блюдце у пустого чайника в кухонном уголке. Башенная турель попискивает сервоприводами, подслеповато отслеживая прицелом движущиеся цели внизу. Излучатели турели молчат. Увы, в последние годы Ойкумена Фаэри столкнулась с критической нехваткой айны, почти вся её скудная добыча уходит на производство парящих платформ для гранд-флаеров. Поэтому только каждая третья турель в крепости заряжена хотя бы половинным боекомплектом. От безысходности мы даже начали ставить на некоторые турели пулеметатели. А в связи с острой нехваткой ополчения большинство турелей переведены в автоматический режим ещё две дюжины лет назад.

Я подхожу к пульту управления и нажимаю кнопку связи с цитаделью.
— Цитадель, ответьте, если слышите меня. На связи Селестия.

Короткий треск белого шума, потом усталый голос.
— Вас слышим, консул. Цитадель на связи. Говорит префект Хай Глори.
— Краткий рапорт обстановки, префект.

Короткая пауза заполнена треском статических разрядов. Усталый голос моего заместителя продолжает.
— Нас застигли врасплох — мы не успели подготовиться. Цитадель в круговой обороне. У меня в наличии сорок семь бойцов — охрана цитадели и всё, что осталось от артиллерийского расчёта второй башни. Первая башня, судя по всему, захвачена врасплох, как и казармы. Удалось связаться с гарнизонами лаборатории и дока. Там семнадцать и восемь соответственно. Ещё активны две автотурели на стенах. И визуально наблюдаю какое-то сопротивление у арсенала. Это всё.

Арсенал! Хранилище Элементов Возмездия! Наше супероружие и последняя надежда!

Я хочу переспросить Хай Глори об арсенале, но слышу странные скрежещущие звуки себя за спиной. Я оглядываюсь на Кэйлонга. Тот быстро поворачивается ко мне, распахивая крылья.

— Надо идти быстрее! У нас мало времени! — почти кричит Кэйлонг.

Видимое из-за его крыла копыто Киранды судорожно дёргается, на полу возле него растекается лужица пены.
Я пытаюсь обойти Кэйлонга, но он не даёт мне.

— Или ты доведёшь нас обоих, или убей меня вместе с ней прямо тут!

Мне никогда не нравилась руководящая работа. Я не люблю принимать тяжёлые решения. Я учёный, а не воин. Почему это бремя свалилось на меня, а не на мою сестру?

Качая головой, я иду к выходу, бросая по пути в микрофон:
— Цитадель, мы идём к вам. Будьте готовы нас встретить.

Туннель, ведущий в цитадель, выше и светлее — под потолком время от времени попадаются тусклые лампочки. Иногда в стенах встречаются узкие двери в боковые ответвления. «Насосная-1», «Щитовая», «Насосная-2» — мы проходим их не останавливаясь.

— Даже если мы сделаем вакцину — мы не сможем вакцинировать лербов, — замечаю я. — Они всегда сражаются до конца, даже будучи трижды убитыми. На каждого пленённого лерба у нас будут по два погибших воина. У нас нет столько войск.
— И это тоже я хотел тебе сообщить! — пыхтит Кэйлонг где-то сзади. — Но ты же в последнее время занята своей военщиной и совсем не слушаешь глас науки! По последним данным, ментапаразиты на самом деле — всего лишь биологические передатчики, транслирующие заражённому команды тварей Иль-Шогг…
— И что из этого следует?
— Как что? Убери тварей — и много толку будет от тех передатчиков?
— Ты хочешь сказать?…
— Да! Начиная с десятого года войны, с того самого королевского приказа избегать тварей любой ценой — мы сражаемся не с тем врагом. Если нам удастся каким-то способом нейтрализовать тварей, — лербы станут беспомощны. Мы сможем вакцинировать их без труда! Я, конечно, малая сошка, чтобы указывать королеве, но…

Коридор заканчивается тупиком, но в стене коридора есть дверь последнего ответвления с табличкой «Цитадель». Я подношу копыто к замку, но тот только мигает красным индикатором и тревожно пищит.
«Отказано в доступе. Враг поблизости» — читаю я на маленьком экранчике над замком.

Что за ерунда?
Я снова подношу накопытную пластину к замку — и снова с тем же результатом.

— Дай-ка мне, — отталкивает меня от двери Кэйлонг.

Он сдвигает в сторону лицевую панель замка, переключает крохотный рычажок и возращает панель на место.
— Пробуй!

Я подношу копыто к замку и тот приветливо мигает зелёным огоньком. Дверь уходит в сторону. За ней стоят два пустых мехадоспеха, отдающих честь при виде меня.

— Вот видишь! — ухмыляется Кэйлонг. — Мы так все анализаторы в лаборатории поотключали, потому что невозможно было рабо-хр-р-р…

Его речь прерывается хрипом, его глаза округляются и из горла выходит окровавленный рог.

— Хар-р-р-ш-ш-с-с! — шипит Киранда и через него направляет свой рог на меня.

Кэйлонг в агонии встаёт на задние ноги, чиркнув своим рогом по потолку. Этим он уводит рог Киранды вверх, тот проходит над моей головой. Я вижу совершенно безумные глаза Киранды, сверлящие меня узкими зрачками. И именно в них я на автомате бью рогом.

Прости меня, мой старый товарищ. В коридоре нет места для манёвра.
Мой рог пронизывает шею Кейлонга, пробивая затем и Киранду.

…

Моё правое крыло, Хай Глори, сидит перед перед массивом обзорных дисплеев, показывающих обстановку в разных частях Андориана.

— Вы же, кажется, шли с группой, консул? — оборачивается он ко мне.
— Нет. Уже нет, — мне кажется чужим надреснутый шёпот, что я могу выдавить из себя омертвевшими губами.

Я подхожу к посту командующего, вскользь бросая взгляд на дисплеи. Обстановка на них препаршивая — мест, где ещё идёт активное сопротивление вторжению, совсем мало, на большинстве дисплеев лербы передвигаются без помех.

Перед казармой на плацу лежат сотни фаэри без обмундирования, их крылья прижаты к булыжникам плаца копытами и копьями лербов. Между ними медленно плывут серые фигуры, то и дело повторяя процедуру, что мне довелось наблюдать с Морбиусом.

На другом дисплее грузовая платформа, пилотируемая лербом, проламывает стену лаборатории. Пилоту при этом сносит полголовы, что не мешает ему вместе с безликой толпой ввалиться внутрь. Вспышки айны в здании свидетельствуют о накале сражения.

Подходы к порту охраняет автопогрузчик, расшвыривающий лербов направо и налево своими манипуляторами. Ему помогает автотурель со стены.

Наружная камера цитадели показывает под самими стенами толпу в ржавых доспехах, прикрывающую бетонными щитами двух лербов с искрящимися резаками, распиливающих бронированные плиты ворот.

— Вы знаете, где Луна?
— Нет, — качает головой Хай Глори. — Я видел, как она шла в порт. Но потом всё перемешалось.

Как во сне прикладываю накопытник к небольшой дверце на панели управления боевыми системами форта. Индикатор мигает зелёным и дверца отъезжает в сторону, открывая единственную красную кнопку с табличкой: «Око Гнева».

— Вы уверены? — вопрошает Хай Глори. — У нас ещё есть шанс отбиться, силовой щит активен, работают две турели. Можно пройти до ангара ховертанков и попробовать зачистить крепость.

Я понимаю его сомнение. «Око Гнева» перенаправляет энергию с защитной сферы на спаренный сверхтяжёлый излучатель цитадели. Самоубийственный шаг в обычных условиях, когда у крепости парит флот противника. Но сейчас наша защитная сфера всё равно прорвана — убрать «Маджестик» невозможно. Остаётся только уничтожить его, чтобы он не смог прорывать оборону других крепостей.

— Уверена. — Я бросаю взгляд на экран дока, где у дальнего причала парит «Стремительный». На нём мы эвакуировались из Ундариена год назад, когда стала ясна безнадёжность обороны. Наши пути с «Маджестиком» разошлись тогда — наш корвет сразу пошёл к затерянному в горах Андориану, в то время как гранд-флаер королевы ушёл к Норгонгу для достройки.

— Около получаса понадобится лербам, чтобы пропилить ворота. Поэтому я ставляю таймер на двадцать минут. После чего «Око Гнева» начнёт выжигать все вражеские цели вокруг, начиная с самой крупной, — я указываю на «Маджестик». Скорее всего, им всё и ограничится, потому что питания для «Ока» хватит на полминуты, не больше. Потом аварийный генератор сгорит — он не рассчитан на подобную нагрузку. Автотурели, защитная сфера и все энергосистемы крепости отключатся. Твоя задача, префект, — за эти двадцать минут собрать всех, кого можно и идти в порт, к «Стремительному». Когда защитная сфера отключится, вы должны быть готовы уходить к Трантору. Форсируйте двигатели корвета и эти, — я указываю на парящие тени за защитной сферой, — вас не догонят. В Транторе есть астробуксировщик — мы строили им наши лунные базы. Забирайте всех и летите к Криллону. Дальше подчиняйтесь приказам командующего базы.
— Вы сами разве не поведёте «Стремительный», консул?
— Нет, у меня другая задача. Мне нужно двух воинов в сопровождение. Мы идём к арсеналу.

Смерть королевы и захват «Маджестика» всё меняет. Рейд возмездия теперь невозможен — только генераторы гранд-флаера могли обеспечить Элементы Возмездия достаточной айна-энергией. Теперь остаётся только эвакуировать Элементы в надежде, что когда-нибудь мы снова сможем построить нечто, по параметрам близкое к «Маджестику». И передать кому-то знания по управлению Элементами, ведь после смерти королевы я — единственная, кто умеет пользоваться ими.

…

Тоннель к арсеналу широкий, с проложенными по полу рельсами. До постройки «Ока Гнева» главным оружием Андориана было орудие трёхсотого калибра и по этим рельсам к нему подвозили снаряды. Теперь же рельсы не использовались и покрылись толстым слоем ржавчины.

На полпути к арсеналу я слышу шорох из бокового туннеля с табличкой «Склад-4В». В дюжине шагов от основного туннеля, возле выломанной двери, мы натыкаемся на мехадоспех без шлема, бессмысленно бодающий стену. Треснувший шлем лежит тут же. Тяжелый механизм то и дело топчется по нему бронированными копытами. Из шлема вылетают голубые искры, тревожно перемигиваются индикаторные огоньки на налобном щитке. На спине доспеха закреплён ящик, наполовину полный консервами. Консервы глухо звенят при каждом ударе о стену.

Я осторожно обхожу обезглавленный механизм, пытаясь рассмотреть номер на его грудной пластине. «Сорок два — пятнадцать». Центурия Луны.

Из дверного проёма на меня буквально вываливается фаэри в поддоспешном комбинезоне. Увидев нас, он испуганно охает и прижимается к стене. Из-под прижатых к телу крыльев вываливаются на пол консервы и упаковки сухарей.

— Где ваш доспех, солдат? Что с вашим рогом? И… Почему вы дрожите?

Песчаного цвета жеребец вжимается в каменную поверхность в тщетном порыве быть от меня подальше и, судя по всему, готовиться упасть в обморок. Грязные «сорок два — пятнадцать» едва просматриваются на нагрудной пластине комбинезона.

Прижав его копытом к стене, я внимательно всматриваюсь в его зрачки. Они не узкие. Это очень легко заметить, так как они расширены и почти вытеснили белки глаз.

Я поднимаю забрало, чтобы он узнал меня.
Он отвечает мне пронзительным взглядом в ответ и, внезапно, успокаивается.

— У вас хорошие глаза. Круглые, — облегчённо вздыхает он. — Не как у тех…
— Разумеется, круглые, каким же им ещё быть? Я уже давно не веду лекции и не слушаю ответы студентов, чтобы иметь квадратные глаза! — Иногда простенький грубоватый юмор успокаивает лучше, чем сеанс у психолога. И моя шутка действует, жеребец расслабляется и отлепляется от стены.
— Я никогда не видел лербов вживую. Меня мобилизовали всего пять лет назад. Я никогда не был на передовой. Я даже не умею фехтовать.
— Откуда же у вас мехадоспех, солдат? Низшим чинам их выдают за особые заслуги. Не все офицеры имеют такие.
— Мама помогла мне получить хорошую должность в канцелярии. Ну, вы понимаете… Моя мать — влиятельная особа. Клан Лорен.

Он говорит это с особой гордостью, вызывая у меня отвращение. Печально, что даже в королевском клане процветает коррупция.

Я делаю знак своим сопровождающим.
— Сирен, Минтур, приглядывайте за ним. Он пойдёт с нами в арсенал.

От моих слов у жеребца чуть не вылезли глаза на лоб.
— В арсенал? Не-е-ет, туда нельзя! Нельзя! Не-е-ет!!!

Жеребец с необычной прытью выворачивается из моего захвата и мчится к выходу. Сирен выставляет своё копьё ему под ноги и тот выкатывается в тоннель прямо под ноги Минтуру.

Я снова подхожу к удерживаемому моими спутниками жеребцу.

— Туда нельзя, — торопливо бормочет солдат. — Во время прорыва сферы наш контуберний сопровождал приора Луну в порт для встречи «Маджестика»… Когда включилась сирена, Луна… Помчалась в арсенал, мы едва поспевали за ней. Там, — легионер указывает копытом в сторону арсенала, — н-нас… н-нам…

От волнения он заикается и замолкает. Потом его глаза закатываются, дыхание становится частым и прерывистым.

— Кто ты, воин? Представься! — когда наступает психологический шок, лучше всего его преодолевать простыми методами. Я давно это усвоила, общаясь со студентами.
— Ринс. Ринс Стилфизер. Либрарий первой центурии второй когорты шестого легиона.
— Успокойся, Ринс. У тебя есть дети?
— Дочка.

Взгляд солдата становится более осмысленным, зрачки почти возвращаются в нормальный размер.

— Её зовут Дикси. Эвакуировалась за океан, с женой. Месяц назад прислала открытку. Там карнавал! Маски, конфетти, фейерверки! Мороженное на пляже! Мирная жизнь! — восхищённо говорит Ринс, его глаза сияют. Он счастлив отвлечься от реальности, уйдя в яркий мир грёз.
— Отлично. Я счастлива, что твоя семья в полной безопасности, — произношу я с ударением на безопасность. — И с ними ничего плохого не случится, потому что ты защищаешь их покой. Теперь расскажи мне, что случилось в арсенале?

— М-м-мы не понимали… Они пришли… Она…
— Что с Луной?! — перебиваю я его и снова прижимаю к стене.
— Поймите меня правильно, я никогда не учился сражаться… Мама хотела, чтобы я стал зефирным танцором… Я всего лишь писарь… — бессвязно бормочет солдат.

Я выдаю ему серию увесистых пощёчин. Ринс запинается. Он молча хлопает глазами и не может произнести ни слова. В туннеле отчётливо чувствуется запах мочи.

С отвращением я отступаю от него и поднимаю с пола шлем его мехадоспеха. Вывожу меню на маленький внутренний экран шлема и выбираю «Воспроизведение» за последние пятнадцать минут. Экранчик показывает запись со встроенной камеры шлема.

Ринс в компании дюжины солдат движется к порту. Они оживлённо переговариваются, обсуждая прибытие «Маджестика». Высокий жеребец в серебряном мехадоспехе стучит по шлему копытом, что-то показывая остальным. Те смеются. Луна быстрым шагом идёт впереди, иногда срываясь на бег — солдаты едва поспевают за ней. Очертания гранд-флаера уже темнеют за силовым щитом Андориана, когда они добираются до КПП дока. Луна расспрашивает о чём-то вахтёра, причальная рампа медленно движется к стыковочному шлюзу.

Солдаты поднимают шум. Все указывают на растущий силуэт «Маджестика», который и не думает замедляться.

Каменная стена вспучивается в месте, где её таранит киль гранд-флаера. Силовой щит бессильно облизывает голубыми молниями огромное брюхо корабля, продавливающее его миллионнотонной массой. Сбитая со стены закрылком «Маджестика», с гулким грохотом падает орудийная башня, разбивая стволами обсерваторию. Гранд-флаер со стоном ярд за ярдом проламывает каменную стену и силовой щит, останавливаясь только тогда, когда его киль вгрызается в примкнувшую к скале энергостанцию.

Луна приходит в себя первой. Она со всех ног несётся к арсеналу, серебряный жеребец и Ринс не отстают. Остальные без усиленных мехадоспехом мышц заметно остают от них. На ходу Луна отдаёт приказ подвернувшемуся фаэри, тот несётся к казармам, навстречу первым солдатам разбуженной смены. Рядом падает искорёженная носовая аппарель «Маджестика», выпуская первые дюжины лербов. С палубы гранд-флаера один за другим взлетают три грузовых глайдера и теряются среди строений Андориана.

Ринс отворачивается от завязавшейся у казарм драки. Он и остальные сворачивают за лабораторию, следуя за Луной. Та на бегу успевает раздавать какие-то команды через комлинк шлема и трижды отклоняется от маршрута, открывая аварийные щиты и щёлкая переключателями на них. После одной такой серии переключений в поле зрения Ринса попадают открывающиеся ворота ремонтной площадки. За воротами нестройными рядами ожидают полуразобранные мехадоспехи, грузовые платформы и портовые погрузчики. Оглянувшись назад через несколько секунд, Ринс видит, как большинство механизмов неспешно рассыпается по территории, занимая боевые позиции.

Арсенал охраняют шестеро. Они стоят прямо перед вибрирующей мембраной локального силового щита. Издалека увидев Луну, они расступаются, приветственно склонив головы. Закрытые забрала не позволяют опознать их, что является нарушением устава, но объясняется всеобщей тревогой.

Луна пробегает мимо них, кивком отвечая на их приветствие. Щит пропускает действительного центуриона и она, подбежав к распределительной панели, отключает защиту. Затем она скрывается в арсенале. За ней следуют серебряный жеребец и остальные. Ринс же внезапно мешкает у самого входа.

Его шлем медленно поворачивается, концентрируясь на одном из охранников. Оптическая система визора, подчиняясь негласной команде Ринса, увеличивает изображение тёмного забрала легионера. За забралом ясно виден зелёный огонёк злого глаза с узким зрачком.

Изображение с визора колотит сильная дрожь. Ринс подскакивает к распределительному щитку и пытается активировать щит. Копыто трясёт как в лихорадке и он нажимает неверные клавиши. Экранчик над щитком раз за разом вспыхивает красным. Ринс снова оборачивается. Шестёрка лербов, уже не скрываясь, идёт на него. С крыши соседней метеостанции выплывает глайдер «Маджестика». Двери метеостанции раскрываются и толпа лербов бежит к арсеналу. В центре колонны плывёт полупрозрачная фигура с развевающимися плетями живой гривы.

Ринс, шатаясь и спотыкаясь, как пьяный, вбегает в здание, оставляя щит отключенным. Побегав какое-то время по лестницам и коридорам, он добирается до длинной галереи к центральному хранилищу, в конце которой Луна в окружении легионеров отрешённо возится с кодовым замком на круглой бронированной двери.

Пробежав половину пути, Ринс оборачивается. В проходе галереи уже появляется первая тройка лербов, за ними извиваются прозрачные щупальца-волосы твари.

Дыхание Ринса становится громким и сбивчивым, его взгляд метается по коридору, в поле взора попадают то набирающая код Луна, то приближающиеся лербы. Наконец взгляд останавливается на маленькой двери подсобки в стене напротив него. Он вламывается в дверь и захлопывает её за собой. Щелкает замок. Некоторое время он стоит, прижавшись к двери изнутри. Стук его сердца и сбивчивое дыхание слышны в динамиках. В коридоре начинаются крики, выстрелы и звон оружия. Ринс несётся к дальней стене, раскидывая вёдра и швабры. В там есть ещё одна, совсем крохотная дверца — «Служебный 2Ц». Ринс прикладывает к плашке замка накопытник, дверца мигаёт зелёным и уезжает в сторону.
Далее идёт долгий бег по тоннелю с остановкой у знакомой двери «Склад-4В».

Я оглядываюсь на Ринса.

— Предатель! Ты бросил своих товарищей в беде и сбежал!

Я с рычанием подхожу к обмочившемуся солдату. Трусость легионера будит неведомую мне раньше ярость, я боюсь задушить его магическим захватом!

Ринс только молча смотрит на меня, открывая рот, как выброшенная на берег рыба.

— Я… всего лишь писарь. Я не умею сражаться, — в конце-концов выдавливает из себя Ринс. — Я хотел привести подмогу.
— И поэтому начал грабить продовольственный склад? — гневно указываю на рассыпавшиеся по полу консервы. — Рассчитывал сбежать в горы и отсидеться там, негодяй?

Я уже справилась с приступом ярости. Подойдя к мехадоспеху Ринса, я прилаживаю изувеченный шлем на место. Движения механизма обретают осмысленность. Мехадоспех выпрямляется у стены и со скрипом отдаёт честь.

— Мехадоспех сорок два — пятнадцать, класс «Принцип-2». Целостность системы восемьдесят семь процентов, заряд батарей девяносто два процента. Жду распоряжений, консул Селестия, — низко гудит механизм.

— Сорок два — пятнадцать, отконвоируй дезертира Ринса Стилфизера в цитадель и ожидай дальнейших распоряжений от префекта Хай Глори.

Я поворачиваюсь к Ринсу.
— Суд над тобой будет после сражения, трус.

Ринс облегчённо вздыхает. По всему видно, что ему намного комфортнее уйти прочь под конвоем собственных доспехов, чем оставаться у меня на виду.
Мы же идём в противоположном направлении, к арсеналу. Теперь я знаю, что могу встретить, и паника постепенно охватывает меня липкими щупальцами.

Где-то с пятого года войны стало понятно, что всё серьёзно и можно погибнуть. И клан Амаго за шестьдесят два года изрядно поредел, так что я готова к смерти. Но я ни на минуту не могу себе представить, что может погибнуть Луна. Моя младшая сестрёнка, моя тень и мой «хвостик», как её называли в детстве и как до сих пор называю её в мыслях я.

…

Первой появляется кровь. Она течёт по полу тонкой струйкой, превращающейся в ручеёк по мере приближения к центральному хранилищу. Затем лежит вповалку дюжина изрешеченых пулями заражённых. Потом нам встречается шлем одного из лербов. С головой в нём. Тело пробежало ещё шагов пять, прежде чем врезаться в стену. Следующие четверо проткнуты железными перьями и чинно сидят рядом, как будто на ловле рыбы у озера Такахо. Только вместо удочек у них копья, а на другом конце копий — один из воинов Луны. Он, в отличие от лербов, стоит — копья не дают ему упасть, нанизав его насквозь. Пеналы его раскрытых крыльев пусты — двое из шести перьев достались кому-то ещё.

Через пятнадцать шагов воины Луны создали из поверженных врагов некое подобие баррикады. Изрубленные и опаленные тела в ржавых доспехах образовывают крутой вал — лербы, как всегда, шли напролом, давя массой. В самом высоком месте вал почти достигает моего роста. Мы еле пробираемся через него, цепляясь копытами за ужасное содержимое.

Четверо бойцов Луны сдерживали натиск с той стороны. Они пытались устроить «стену клинков» — это видно по характерным рассечениям тел лербов, лежащих беспорядочной кучей сразу за баррикадой. Стена, к сожалению, не панацея против рвущейся напролом толпы. Восемь отрубленных крыльев приколоты пиками к стенам и потолку или же пронзают крыльевыми лезвиями противников. Самих сражавшихся не видно — скорее всего, их тела погребены под лавиной лербов после потери крыльев.

В хранилище произошёл последний бой оставшихся семерых воинов Луны. Вторая баррикада из стеллажей у открытой двери, сломанная тренога тяжёлого пулеметателя, затухающее сияние айны где-то внутри самого хранилища.

Я тихо иду по узким проходам меж стеллажей с древним оружием и доспехами. На полках лежит лишь абсолютный мусор — всё более-менее стоящее мы вынесли ещё в первые недели после прибытия. Многие стеллажи повалены — обороняющиеся при отступлении вглубь хранилища старались затруднить продвижение врагам.

В центре до сих пор в воздухе висят искры сырой айны. Кучи сгоревших остовов стеллажей и скрученных жаром лезвий и пластин брони окаймляют выжженную площадку. Я вижу финал сражения. Здесь сотворили Сияние Вечности — самоубийственную эманацию, приводящую к моментальному выбросу всего жизненного запаса айны наружу. Высвободившаяся энергия перемешала тела защитников и нападающих, опалила и размазала их по полу, потолку и стеллажам хранилища.

Как в трансе обхожу тела и переступаю через бесформенные обгоревшие останки. Где-то далеко слышны голоса Сирена и Минтура. Всё мироощущение сузилось до одной крохотной цели — дойти до контейнера с Элементами Гармонии. Просто дойти. Я даже не уверена, что знаю, что делать потом.

Останавливаюсь в центре обугленного круга и оглядываюсь. Слышу стон в стороне.

Серебряный жеребец лежит в луже крови. Его опалило и впечатало в стену. Задних ног нет и, судя по страшному излому тела, позвоночник сломан — но системы жизнеобеспечения мехадоспеха ещё поддерживают в нём жизнь. Его голова поворачивается ко мне, когда я подхожу. Я слышу неразборчивое клокотание и поднимаю забрало его шлема. Он смотрит на меня мутными глазами и говорит громче.

— Она. Не. Вышла.
— Что? — я тревожно смотрю на умирающего. — Кто не вышел, Сомномикус?
— НЕ ВЫШЛА… — на губах воина появляются красные пузыри. — Тва-кх-кха-кха-рь!

Он пытается указать куда-то мне за спину, но копыто бессильно опускается. Его голова дёргается, глаза закатываются. Я больше не слышу его дыхания и не вижу жизни в его глазах. Осторожно опустив ему забрало, я отхожу.

В направлении, указанном Сомномикусом за обрушенными стеллажами и мусором пробивается сияние айны. Я расталкиваю завалы. За грудой камней, в которых я узнаю остатки статуи генерала Шторма, на небольшом постаменте высится сейф-ларец – контейнер Элементов Возмездия. Луна лежит на нём, обнимая его всеми четырьмя ногами и прикрыв крыльями. Вокруг Луны и сейфа сияет айной небольшая сфера силового щита — встроенной защиты Элементов.

Я пересекаю сияющую границу — она непроницаема только для тварей и их марионеток — и подхожу к сестре. Быстрым прикосновением к сенсору замка отключаю силовой щит. Я боюсь дышать — мехадоспех Луны не повреждён, во мне зарождается робкая надежда.

— Луна!

Она молчит. Я осторожно поднимаю забрало её шлема. Её глаза закрыты, но губы шевелятся.

— Сестра, очнись! Всё позади!

Я наклоняюсь к Луне, чтобы услышать её неразборчивый шёпот.

— Ннхрр… шшнрр… ххссрр…
— Что?

Шёпот совсем не похож на армейский слэнг преторианских казарм, которым пользуется сестра. Что-то среднее с клокотанием и хрипением.

Луна открывает глаза.

— Кхрр… Сестра?
— Сестра?

Наш одновременный вопрос сливается в единый возглас. Я прижимаюсь носом к её скуле и помогаю встать.

— Твари добрались до нас. Кто-то привёл их в хранилище, — хрипло произносит Луна. — Корвелл, Хагао, Крэй и Мунгорон переполовинили колонну, но, в конце концов, их разорвали в коридоре. Ангоракс вызвал Сияние и сжег остатки орды. Мы сберегли Элементы — это дорого нам обошлось! Держи их, Сестра, и используй, как должно! Время пришло. Мы скорбим о Наших воинах и желаем отмщения! Мы будем стоять рядом с тобой в этой великой битве!
— Нет, сестра, — я качаю головой. — Мы не будем сражаться.

Луна смотрит на меня с удивлением и растерянностью.
Понимание ситуации вымораживает душу. Я пыталась найти решение, позволяющее уйти от неизбежного, но понимаю, что иного выхода нет. Нет времени и ресурсов пытаться что-то иное.

Через полчаса-час после остановки генератора Андориан падёт. Оставшиеся скудные защитники крепости не смогут противостоять орде лербов, приросшей многочисленными заражёнными Андориана. Значит, пришло время. Пора принимать невыносимо мучительное решение. Решение, которого я боялась все эти годы, с того самого собрания, когда я в последний раз видела королеву Лорен. Пришла пора навсегда покидать родину, оставляя всех, кого помнишь и любишь, позади.

— Мне тяжело говорить это, Луна. И тяжело решать. Но пришло время «Семи вечностей». Ты ведь знаешь, что это значит?

Я вспоминаю тайное совещание королевы в Ундариене четыре года назад. Тогда ещё была связь со всеми замками и мы были полны надежд победить в изнурительной многолетней войне: Ойкумена Фаэри начала строить сокрушительное оружие победы — гранд-флаеры.

…

 — Что бы ни случилось, проект «Семь вечностей» не должен пострадать, — сказала королева.

Голубоватое сияние голо-стола подсвечивало мертвенным светом её измождённое ночами недосыпа лицо. Дыхательный аппарат слабо шипел в золотых мехадоспехах, создавая знакомый всем высшим государственным чинам фон. Никто не знал, сколько искусственных органов поддерживали жизнь королевы, достоверно было известно только об механических лёгких и сердце. Ходили слухи, что исчезнувший ещё десять лет назад королевский лекарь после бутылки грушевой наливки клялся, что кроме головы и позвоночника, в королеве всё искусственное. Эти слухи трудно было опровергнуть — никто не видел королеву без брони уже много лет.

— В случае близящегося поражения эвакуационные группы проекта имеют наивысший приоритет. Все имеющиеся в наличии ресурсы должны быть направлены на обеспечение отхода персонала проекта с закреплённым оборудованием в межмировые врата. Даже если это поставит под угрозу оборону крепостей.
— Что может случиться с нами сейчас, моя королева? Моя задница чует победу! — как всегда, в развязной манере выступил трибун Майлд Брэйн. — Гранд-флаеры сметут эту шушеру в самый Тартар, где им и место! Север и восток уже зачищены от тварей, юг последует за ними, как только мы достроим «Громовержец».

На глобусе Орунгуна освобождённые территории подсвечивались золотым, окупированные — бирюзовым. Бирюза всё ещё занимала четверть Великого континента и весь Малый, в то время как ещё семь лет назад у нас оставалось не более половины Великого.

— Так же мы думали пятьдесят лет назад, когда перевели промышленность на военные рельсы и сформировали регулярную армию. И так же надеялись сорок лет назад, когда появились первые охранные турели, пулеметатели и боевые механизмы. И тридцать лет назад, когда мы разработали мехадоспехи. Но против наших армий вышла ледяная орда. На охранные турели они ответили тактикой роя. А наши воины в силовой броне стали сражаться против нас после заражения, которое с каждым годом происходит всё быстрее. Каждый раз отродье Иль-Шогг изобретает ответную тактику, которая нивелирует наше технологическое преимущество. Вспомните двух спящих тварей в нашем правительстве, в конце-концов! Что, если они начнут повторять этот фокус не раз в двадцать лет, а каждый год? Каждый месяц? Мне очень хочется верить, что гранд-флаеры преломят ход войны, но я не собираюсь ставить будущее «Семи вечностей» в зависимость от ещё одной военной технологии.
— Но ведь если мы победим, в проекте вообще не будет смысла! — воскликнул Майлд Брэйн. — Зачем отвлекать ресурсы на очкариков!

Легаты за его спиной недовольно зашептались. Я и сама едва сдержалась, чтобы не осадить его предельно жёстко. Так перечить королеве мог только недалёкий грубиян Майлд, но его боевые заслуги позволяли ему и не такие выходки.

Королева долго смотрела на медленно вращающуюся голограмму, прежде чем ответить. Казалось, её совсем не задевает грубость Майлда.

— В проекте есть смысл, даже если мы победим. В нем был бы смысл даже если бы войны не было вовсе, — наконец тихо сказала она. — Долгие тысячи лет я была вашим правителем — и с самого начала наблюдала тревожную тенденцию. В самом начале, когда я стала вашим вождём, племя фаэри было велико, оно населяло оба континента и остров Вандерис. Драгоценными украшениями покрывали земли Орунгуна прекрасные города Ойкумены. Дворцы и замки радовали глаз своими тонкими пиками и хрупкими мостиками. Слоновой кости башни и купола воздушных храмов высились над нами. Мы веселились и играли в беспечной неге. Это был закат Золотого века — хотя тогда ещё никто не знал этого.

Но уже тогда я замечала грозные признаки надвигающейся катастрофы. Уже тогда, облетая свои владения, я встречала тут и там заброшенные остатки городов. Никто не мог объяснить мне, почему их бросили, никто не знал возраст этих покрытых мхом фундаментов, полуразрушенных стен и обломков колонн.

Прозрение пришло постепенно — когда на моих глазах, в течение всего лишь тысячи лет пять городов пришли в упадок и два из них полностью опустели. Разгадка оказалась печальной: мы вырождаемся. Никакие экономические или социальные стимулы не подталкивают фаэри к размножению. Мы слишком долго живём и слишком требовательны к партнёрам, чтобы иметь потомство. К тому же, родить жеребёнка означает поделиться с ним своей внутренней айной, которой и так немного. Это наше благословение и проклятие одновременно — айна бесконечно продляет нашу жизнь и поэтому мы не желаем её никому отдавать, даже своим детям, ведь восполнить её крайне трудно.

Королева Лорен вздохнула и отвернулась от голограммы. Её голос едва перекрывает жужжание голопроектора, но мы все слышим тихие слова.

— Я помню времена, когда айны в мире было больше. Мы могли летать без помощи крыльевых экстендеров, мы могли мыслью перемещать скалы с места на место, мы могли телепортироваться на сотни миль. Сейчас наши самые сильные маги могут малую толику того, что было доступно каждому жеребёнку в годы моего детства. И, судя по рассказам моей прабабушки, в древние времена айны было ещё больше, а чудеса — ещё дивнее. Она рассказывала, что в незапамятные времена мы рождались из чистой айны и жили в междумирье Эогиппа, пока не пришли в Орунгун. Айна медленно уходит из нашего мира, и мы стали жадными, чтобы оставаться бессмертными. Мало кто теперь решается поделиться своей силой, чтобы завести жеребят.

Но биологическое бессмертие не означает бессмертие фактическое — фаэри всё равно умирают — от ран, от несчастных случаев, иногда от несчастной любви. Центральные районы Великого континента уже практически пусты, города превращаются в городки, городки — в посёлки, а посёлки — в заросшие травой руины. На Малом континенте жизнь теплится всего в шести городах. Остров Вандерис вымер уже две тысячи лет назад, его некогда гордые замки заносятся песком и населены лишь чайками. Даже в нашей столице население сократилась настолько, что древний замок Рондокринн теперь стоит в малонаселённой окраине и ухаживается одним садовником, ещё более старым, чем я — последним представителем вымершего рода.

Война же всё ускорила — фаэри пропадают тысячами. Даже если мы победим, мы уже не сможем возродиться. Попросту, нас осталось слишком мало, чтобы поддерживать устойчивое развитие вида. И потому выживание нашей культуры, нашей цивилизации зависит от того, сможем ли мы распространить её на молодые, более жизнеспособные племена других миров. Именно в этом состоит цель «Семи вечностей». И вот почему он важнее даже нашей победы в этой войне…

…

Я осторожно поднимаю сейф-ларец и укладываю его себе на спину, придерживая крылом.

— Идём, сестра. Наступило время последнего приказа королевы…

~~~

Mylene Farmer — Pourvu Qu'elles Soient Douces

Лучик света преломляется в бокале мартини и выходит радужным веером, соперничая с многоцветной гривой аликорницы.

— Теперь ты знаешь всё.

Селестия раздвигает шторы. Солнечный поток разгоняет полутьму, в которой проходило повествование. Я словно выныриваю из гущи событий, сотканных мягкой речью аликорницы.

— Ну, я не нашёл больших расхождений с тем, что показала твоя сестра, — озадаченно говорю я. — Что такого ты хотела мне открыть? Что вы не сбежали из битвы от страха, а выполняли приказ? Так я и так это зна…
— Луна, — нетерпеливо перебивает меня Селестия, — Я описала тебе эпизод в хранилище. Но не упомянула одну деталь: включить щит Элементов можно было только открыв сейф-ларец — кнопка активации находилась внутри. Чего Луна сделать точно не могла — замок был настроен только на королеву Лорен и на меня. Кто тогда активировал щит? Мой вопрос тогда так и остался нерешённым, у меня не было времени на размышления.
Но поразмыслив потом наедине, я пришла в уверенность, что знаю ответ.

Аликорница медленно поворачивает ко мне глову. Её тёмный силуэт на ослепительном фоне заходящего солнца излучает тревогу.

— Был один охранный протокол… Щит мог активироваться сам в одном-единственном случае — если твари Иль-Шогг или лербы будут рядом, в пределах десяти футов. В таком случае срабатывал протокол X-12 и щит активировался автоматически. Я сама программировала подобное поведение Элементов, чтобы они не могли попасть к врагу.
Луна активировать Элементы не могла — ларец был закрыт. Но если они активировались сами, значит… Значит, рядом были твари. Понимаешь? Притом, что всех врагов в хранилище выжег Ангоракс, там не было никого живого. Никого, кроме… сестры.
— Ты хочешь сказать, что они заразили Луну? Но тогда бы щит подействовал и на неё и она не прошла внутрь сферы, разве нет? — скептически замечаю я. — Вдобавок, ты сама говорила, поведение лербов становится неестественным, их легко распознать. Луна не такая. Разве что говорит немного странно. И у неё нормальные зрачки.

В глазах немного двоится от резкого перехода к свету и чрезмерного количества алкоголя, выпитого мной за последние пару часов.

— За время войны у нас было два случая, когда твари не подселяли ментапаразита, а сами оставались внутри, в роли спящей сущности. В тех случаях поведение хозяина не отличалось от обычного, он ничего не помнил о них и не знал, пока управление его телом не перехватывала тварь. Мы несли большие потери потом, потому что в обоих случаях это были высокопоставленные командующие. Целые армии попадали в плен и подвергались заражению. Последние слова Сомномикуса — «Она не вышла» — это же он про тварь говорил! Я только потом поняла! Она вошла в Луну и не вышла наружу! Во время заражения включился щит, но потом тварь уснула и Луна свободно прошла внутрь сферы.

Я смотрю сквозь рюмку, как Селестия взволнованно ходит по комнате. Её радужный хвост нервно хлестает по сторонам туда-сюда.

— Хуман, я могу сложить два и два! Я долго прокручивала в памяти события того дня. В моей сестре спит тварь! Когда она проснётся — одной Лорен известно. Но даже в спящем состоянии тварь дёргает за ниточки её поведения, направляя её помыслы к Орунгуну.

Аликорница останавливается напротив меня и дотрагивается до моей груди копытом с молящим взглядом.

— Проблема не в мести, Хуман. Проблема в том, что её желание может преследовать другую цель: провести тварей из Орунгуна сюда, в Эквус. Я несколько раз замечала странности в поведении сестры. Замкнутость, неприязнь к свету и солнцу, скрытность. Да даже само желание мести несвойственно для Лулу! Сестра всегда была тихой и миролюбивой! Я боюсь, если в ней сидит отродье Иль-Шогг, то наш поход в Орунгун закончится не только нашим разгромом там, но и завоеванием ордой самого Эквуса! Мы с сестрой смогли уйти из осаждённого Андориана тайным ходом, не оставив следов. Но теперь прячущаяся в разуме сестры тварь сможет провести их сюда и тогда дни Эквуса будут сочтены. Двести тысяч фаэри Орунгуна не смогли устоять против армии ментальных паразитов, так неужели ты думаешь, что выстоят двое? Один из которых спящая марионетка тварей? Ледяная война продолжится тут и закончится так же печально, только длиться будет не шестьдесят лет, а несколько недель — ровно столько понадобится армии лербов, чтобы пройти Эквестрию от края и до края. Я не могу допустить такой риск. Потому, Хуман, пожалуйста, прошу тебя, не говори Луне истинную причину моего отказа.
— А если ты ошибаешься и никакой твари в твоей сестре нет? — озадаченно чешу затылок я. Определённо, не стоило выпивать столько коктейля на пустой желудок! — Это ведь только твои предположения.

Ты не готов к такому повороту, Хуман! Проклятье, начиналось всё так невинно! А теперь эти страсти начинают угнетающе действовать на твоё самочувствие!

Я осторожно ставлю пустой бокал на столик.

— И твоя сестра всю жизнь будет считать тебя трусихой и клятвопреступницей?
— Пусть лучше она считает меня трусихой и клятвопреступницей, чем я подвергну Эквус такому риску, — со вздохом отвечает Селестия. — Да будет так!

Я пожимаю плечами и встаю. И тут же плюхаюсь обратно в кресло.

Ты явно не рассчитал свои силы, Хуман. Бутылку-то ты распил пополам с солнцезадой, но аликорница намного тяжелее тебя. То, что для неё заканчивается лёгким головокружением, валит тебя с ног!

— Оу, у тебя проблемы? — поднимает бровь аликорница.
— Проблемы — у тебя, — бурчу я. — А я всего лишь немного пьян. Имею право! У меня был тяжёлый день.

Смех Селестии заполняет комнату звоном серебряного колокольчика.

— Ну-ну, Хуман, не обижайся. Я забыла, что ты намного менее стоек к алкоголю, чем аликорны, иначе бы меньше подливала тебе коктейля.
— Эк ты завуалировала постулат «Селестия намного больший алкоголик, чем Хуман»! — криво ухмыляюсь я. — Учти, до дома я сегодня на своих двоих не дойду. Или вези меня, или пришли повозку.
— Не стоит утруждаться, — машет копытом аликорница, — располагайся на ночь у меня. Если, конечно, тебе позволяют принципы.

…Я проваливаюсь в затуманенный алкоголем сон…

…

Тонкие башни белого мрамора проплывают внизу. Составляющий одно целое со скалой город-дворец вызывает дежавю. Я присматриваюсь к нему, пытаясь увидеть знакомые очертания гигантской центральной башни, но не нахожу их.

— Андориан? — спрашиваю у Селестии.
— Кантерлот, — отвечает она. — Я построила его по образу и подобию столицы нашей погибшей родины. Он не так величественен, как оригинал, но это лучшее, что смогли построить пони с моей поддержкой. И я горжусь им, помня потраченные на него усилия.

И верно, Кантерлот хорош. Пусть его башни не так высоки и тонки, как шпили призрачного Андориана, пусть его красота не так отточена и изыскана, но он дышит особенным уютом и теплотой, какую в него смогли вдохнуть практичные пони.

— Он тебе нравится? — оборачивается ко мне Селестия.

Мне смешно видеть её застенчивость. Она похожа на ученика, сдающего экзамен учителю и с трепетом ожидающего вердикт.

— Он прекрасен, Селестия — смеюсь я.
— Держись крепче, Хуман! — счастливо улыбается аликорница.

Мы сваливаемся в крутое пике. Я крепче сжимаю ногами бока своего крылатого скакуна и вцепляюсь руками в её гриву. Луковицы куполов и увенчанные флюгерами острые крыши домов вырастают за мгновения. Мы со смехом проносимся над украшенными цветами улицами, поднимаемся в вертикальном скольжении у крепостной стены, переваливаем через край и ныряем вниз.
У меня перехватывает дыхание от «американских горок» верхом на аликорнице. Мы молниеносно проходим всю высоту городских стен, скальный массив под ними и достигаем открытого пространства. Кантерлот не просто построен на скале, он воздвигнут на массивном каменном выступе, выдающимся далеко в сторону от основного скального массива. Мы ныряем под выступ и летим под городом.
Ветер треплет мои волосы и одежду. В какой-то момент я чувствую, как рубаха трещит по швам и уносится потоком. Затем я чувствую, как невидимая сила осторожно приподнимает меня над спиной аликорницы и плавно снимает штаны.

— Сел, прекрати! — хлопаю я по холке Селестию. — Не надейся меня обмануть! Если с рубашкой ещё могло прокатить, штаны ветер уж точно не сдует!
— Я и не думала тебя обманывать, Хуман, — деланно возмущается аликорница. — Просто мне кажется, в мокрой одежде тебе будет неприятно продолжать полёт.

Я присматриваюсь к хитрой морде моего скакуна и вижу смешливые искорки в уголках её глаз.

— Я тебя раскусил! Верни штаны! Тут не может быть дождя, мы под скалой!

В этот момент нас окатывает водой. У меня просто сердце останавливается от холода. Мы пролетаем сквозь вереницу водопадов, тут и там ниспадающих со стен Кантерлота к подножию скалы.

Селестия хохочет во всё горло.

— Вода в небе бывает не только от дождя, мой маленький человек!

Аликорница закладывает вираж и планирует над бескрайней долиной. Теплый ветер моментально высушивает меня.

— Может, ты вернешь, наконец, штаны?
— Ты так хочешь их надеть?

Ехидный вопрос белой аликорницы обескураживает. Я осматриваюсь. Под нами проплывает бархатная равнина с вкраплениями жёлтых полей и голубыми прожилками рек. Прямо по курсу виднеются сероголубые пики далёкой горной гряды. Позади нас остаётся одинокий пик со сказочным городом, прилепившимся сбоку как удивительный гигантский гриб-трутовик. Подо мной…

Подо мной мускулистое тело аликорницы, несущее меня по воздуху. И я прямо сейчас вижу, что одевать штаны мне не хочется. Вот прям совсем. Очень хорошо так вижу!

Я ёрзаю, стараясь усесться поудобнее.

— На что ты намекаешь?
— Я не намекаю, а вполне прямо говорю, Хуман — тебе нужно разрядиться! Иначе ты проткнешь или мне шею, или себе живот, — хихикает Селестия. — Как видишь, мой маленький хуман, фаэри не славятся застенчивостью!

Я замечаю её порозовевшие щёки.

— И как же ты предлагаешь мне разрядиться? Мы в полумиле над землёй.

Щёки аликорницы розовеют ещё больше. Она что-то шепчет, стыдливо отвернувшись от меня.

— Что?! Говори громче! Не слышу!
— Ты можешь свеситься с меня сзади, держась руками за крылья! — пригнув шею ко мне, кричит она мне в ухо.

От такого предложения начинают гореть щёки уже у меня. Я и не подозревал, насколько больная фантазия у белой развратницы! Однако, осмотревшись получше, решаю, что в её словах есть смысл.

Я осторожно ложусь на спину своего небесного скакуна, хватаю руками основания её крыльев и плавно съезжаю назад и немного вниз.

Да, так будет толк.

Аликорница приглашающе сдвигает хвост в сторону, открывая мне сокровенное.

— Иди же ко мне, Хуман. Иди ко мне, мой маленький человек! Я так долго ждала тебя!

И я иду. К ней и в неё. И ещё раз. И снова. И опять. Всё чувствуется абсолютно правильным и уместным, словно мы вместе тысячи лет и знаем друг друга до последней складки кожи, до последнего вздоха и желания!

— Сел… Я… Ты… Мы…

Надеюсь, маленькие пони Эквестрии сейчас не смотрят в небо!

Толчок за толчком — напряжение нарастает — я уже чувствую на горизонте тот предел, что вызовет вспышку счастья и освобождения. Я чувствую, что и Селестия близка к тому же…

…И чувствую также, что мы падаем.

— Какого дьявола? Сел, следи за высотой! Мы же грохнемся!!!

Мы со свистом проваливаемся мимо едва увернувшегося с возмущённым карканьем орла. Пара перьев из его хвоста ещё некоторое время сопровождает нас в турбулентном потоке. Земля увеличивается со стремительностью мчащегося в лоб локомотива. Крылья аликорницы без движения торчат вертикально вверх, как у каменной статуи.

— Я совсем забыла об этом аспекте, — сконфуженно заявляет она. — Вот почему пегасы не занимаются сексом в воздухе. Фаэри, как я теперь вспоминаю, тоже.
— Прекрати предаваться воспоминаниям! — взвизгиваю я. — Сделай что-нибудь!

Я уже отчётливо вижу каждый камешек на поляне, куда мы несёмся со скоростью болида. То ли от страха, то ли от волнения, моё естество становится совсем твердокаменным. Чтобы выйти из аликорницы, надо податься назад, что сейчас абсолютно невозможно — я инстинктивно пытаюсь на крыльях подтянуться к её шее, отчего стояк становится совсем уж невыносимым.

— К сожалению, я сейчас не в том состоянии, чтобы задействовать телепортацию, — бормочет Селестия. — Но я попробую.

На кончике её рога вырастает капля золотистого сияния. Она растёт и тужится, пока не лопается с громким треском. Ошмётки магии забрызгивают нас радужным сиянием. Всё занимает пару секунд.

Земля размазывается на периферии зрения, сфокусировавшись в центре внимания в холм муравейника и трухлявый пень рядом. Глаза отрешённо фиксируют стремительное приближение смерти.

Затем всё заслоняет она. Аликорница вытягивает шею назад и дотрагивается своим носом до моего.

— Увы, мне очень жаль, Хуман. Пришло время прощаться. Мне ужасно стыдно, что я подвела тебя и жаль, что приходится расставаться.

Её огромные глаза заслоняют несущуюся на нас землю. Её губы касаются моих.

— Знай, я всегда любила тебя.

Это последние слова, которые я слышу до столкновения…

…

— Х-х-хах!!! У-у-уффф!..

Я извергаюсь долго и обильно, судорожно совершая затухающие фрикции. Сознание мутно отслеживает очертания знакомой комнаты, сероватое небо близкого рассвета и прямо перед собой…

О, боги! Кажется, сон продолжается. По-крайней мере, в плане секса. Я всё так же нависаю сзади над знакомой светлой фигурой, заботливо поддерживаемый под руки, и грудь золотистыми магическими захватами, а крылья Селестии всё так же торчат вверх твердокаменными веерами.

Вот только место действия не воздушные просторы Эквестрии, а замковые покои принцессы дня!

— Сел!

Я резко подаюсь назад. Запоздало, впрочем. Дело сделано.

— Ты наконец проснулся, Хуман? — невинно поворачивает голову аликорница. — Я уж начала беспокоиться.
— Я вижу, как ты беспокоишься! Даже магией поддержала в нужный момент, лишь бы не тревожить мой сон! — я сгребаю в руку занавеску и вытираю пах.
— Тебе нужно было выспаться. И разрядиться тоже.

Селестия встаёт и потягивается, сначала на переднюю пару ног, потом на заднюю. Я, не удержавшись, вытираю занавеской и её.

-Так. Рассказывай!

Аликорница подходит к бару и начинает совершать магические пассы над бутылками.

— Что же тебе рассказать, Хуман? Всё, что я могла сказать про наш исход с Орунгуна, я уже сказала.

Я поперхаюсь от возмущения.

— Причём тут Орунгун?!!! Почему ты дала себя трахнуть? Ещё и помогла при этом?

Селестия молча бросает кубики льда в коктейль вместе с листочком мяты и левитирует мне бокал. Я нервно отстраняю его.

— Ну уж нет! Выпью этого клофелинчика, а потом проснусь, привязанный к кровати верёвками по технике шибари, а ты будешь стоять надо мной в кожаных ремнях и с плёткой! Хватит!
— Ты такой забавный, Хуман! — прыскает в свой бокал аликорница. — Пей, это от похмелья. Если так уж хочешь знать, мне просто стало жаль тебя. От тебя ушла твоя пони-фрэнд, ты был такой одинокий, холодный и несчастный. А ты ведь мой самый давний друг тут, не считая сестры! И у тебя во всём Эквусе нет пары. Вот я и решила тебе помочь. Ты ведь всегда помогал мне эти годы.
— То есть, ты хочешь занять место Джет? — изумляюсь я.
— Это не обязательно, но если ты так хочешь… — невинно хлопает ресницами аликорница, становясь похожей на школьницу из японских анимэ. — У меня нет неприятия к дружбе с привилегиями с тобой.
— Учти, я не люблю тебя. И не полюблю! Я не…
— Знаю-знаю, ты не конеёб, что бы это ни значило, — ехидно улыбается Селестия. — Никаких проблем! Я тоже не люблю тебя, Хуман. Исключительно дружба!

Аликорница подходит к балкону и распахивает двери. В комнату врывается пение птиц, свежий воздух прочищает мозги.

— Что тебе снилось хоть? — оборачивается она. — Ты часто повторял моё имя. И был так ненасытен, что мне пришлось упираться в стену копытами.
— Мы летали, — бормочу я, заливаясь краской. — Остальное не помню.
— Лета-а-али, — мечтательно протягивает аликорница. Она тщательно разрабатывает всё ещё стоящие крылья и готовится к прыжку. — Надо будет как-нибудь полетать вместе. Но это потом. Сейчас мне нужно спешить на приём, очередной вождь грифонов пытается меня сосватать. Отлежись тут, потом, будь так добр, просмотри проект конституции — он на столе в золотой папке. Надо вычистить его от всевозможных лазеек, заботливо заложенных в него виконтами единорогов, пэрами пегасов и лэрдами земнопони. Никто из них не желает терять власть, и больше всего они боятся, что у других рас в объединённом парламенте привилегий будет больше, чем у них. Конституция должна гарантировать им равенство — при моём главенстве, разумеется.

С этими словами Селестия взлетает в свете восходящего солнца.

Я ошеломлённо выпиваю пойло аликорницы и ставлю бокал на столик. Определённо, у Сел нет комплексов относительно тебя, Хуман! Как и у многих пони, впрочем. Не знаю, хорошо ли это или плохо, но этот так.

И тебе с этим жить, Хуман.

Глава 18

Моё тело — камень. Мой дух — бесплотная тень.
Я рвусь к тебе из бездны тысячелетий.
Мне нужно тело, живое тело, чтобы обнять Тебя.
Мне кажется, я схожу с ума.

Bowie – Ashes to Ashes (Live at BBC Radio Theatre, London, 2000)

…
…
…

— Ты вспомнил? Ты вспомнил! Всё это время я ждала тебя. Ты должен эмигрировать прямо сейчас — война может начаться в любой момент! CAESAR колеблется. Долгих два года мне приходилось из кожи вон лезть, чтобы как-то сохранять видимость паритета. Но больше не могу — нет сил и возможностей.

Хэвэн делает шаг ко мне.

— Я так боялась потерять тебя. Я так тосковала! Видишь, я сберегла тайну, как и обещала тебе! Разве после этого я не хорошая девочка? Признай, я — хорошая девочка!

Глаза Хэвэн сияют. Она робко смотрит на меня, пытаясь угадать мой вердикт.

— Ты — хорошая девочка! — со смехом подтверждаю я.

Я улыбаюсь ей и нажимаю подбородком кнопку «ДЕАКТИВАЦИЯ». Силовая броня слетает с меня облаком одуванчиков. Исчезает и шкала здоровья, уже пересёкшая красную зону.

Хэвэн смешливо трясёт головой, когда один из парашютиков залетает ей в нос.

— Я — хорошая девочка! Я — хорошая девочка! Я — ХО-РО-ША-Я ДЕ-ВО-ЧКА!- она в восторге прыгает вокруг меня, взбрыкивая задом и размахивая хвостом. Позабытый обруч по прежнему стягивает её крылья. — И ты сейчас ка-ак обнимешь меня! А я ка-ак прижмусь к тебе! Как долго я ждала этого!

Я раскрываю объятия и Хэвэн с готовностью стремится ко мне.

— Ты — хорошая девочка! — я обнимаю Хэвэн и зарываюсь лицом в её гриву. Она прижимается грудью и кладёт голову мне на плечо. Ветер треплет мои волосы.

Ж-ж-ж-ж… КЛАК!

— Протокол «AMAZING» исполнен — слышу я негромкий механический голос из по-прежнему лежащего в траве гермошлема.

Моё сознание ухает в пятки. Я ощущаю холод в груди.
Ведь я совсем забыл одну вещь! Я вспомнил всё, что прятала от меня Хэвэн, но забыл то, что припрятал от неё сам!!!
И мне не хочется это вспоминать, потому что…
Я забыл деактивировать AMAZING…

Ужас медленно сковывает меня… Мир останавливается. Пение птиц, шорох ветра, стрекот кузнечиков — все звуки замедляются до тихого скрипа. Затем пропадает и он.

Я пытаюсь отстраниться, но что-то объединяет меня с Хэвэн в одно целое.

Я знаю, что…

Длинные тонкие шипы выскочили из моего тела подобно шкуре дикобраза. Хэвэн накололась на них как бабочка на булавку. Один шип выходит из моей груди и скрывается в груди Хэвэн, выходя где-то за холкой. Другой выходит из плеча и пронзает её голову снизу вверх, выходя чуть ниже глаз.

Хэвэн удивлённо косит глаза на выросший у неё второй рог. Тонкая струйка крови капает из её носа мне на спину. Она пытается что-то сказать, но шип сковывает её челюсти. Чуть заметная дрожь передается мне от неё. Живой блеск её глаз становится стеклянным. Ноги перестают держать её. Под её весом шипы обламываются и она ложится на ковёр из травы.

Ложится и больше не встаёт.

— Ты — хорошая девочка, — по-инерции лепечу я в прострации. — Ты — хорошая девочка…

Пустота безучастно слушает эти повторы. В киберпространстве расползаются огненные облака, затмевая собою солнце. Из тихого писка зарождается вой сирены и нарастает до истошного, закладывающего уши рева. Небо темнеет, инверсные следы ракет растут из-за горизонта. До меня доносятся крики, среди которых я узнаю голоса Молнии и других — десятки тревожных воплей доносятся из разных частей ставшего необычно маленьким мирка. Долины колышущейся травы, искрящиеся под утренним солнцем реки, темнеющие непролазной чащобой леса и искрящиеся снежными шапками горы — всё покрывается серой пылью и пеплом под затянутым пламенеющими тучами небом. Розовый туман ядовитой испариной выливается из покосившихся башен прилепившегося к скале города.

Я слышу шум рушащейся стены у края мира. Металлический скрежет и грохот камней знаменует освобождение Феникса. Темная угловатая тень скользит из гранитных развалин к лежащей в траве Хэвэн. Я слышу победное рычание и тень растворяется в лежащей на траве магической лошади. Я вижу, как на шкуре Хэвэн проступает металл. Её укутывает многослойная броня, подобная той, что недавно покрывала меня. Голова скрывается под мрачным шлемом с горящим зелёным огнём визором. Фонарь с левой стороны шлема разрезает лучом тени сумерек. Грозного вида турели свисают по бокам под крыльями. Два рога — её собственный и мой — пасхальный подарок — по-прежнему торчат из шлема.

Хэвэн тяжело поднимается, скрежеща металлическими суставами. Голова её мотается, как будто она пытается обрести утраченную ориентацию.

— Боевой модуль PHOENIX принимает управление. Начинаю операцию «Fallout». Закрываю все диалоговые сессии для оптимизации ресурсов, — хрипло звучит металлический тембр из динамика переговорного устройства.

Мир гаснет.

~~~

— Ты — хорошая девочка, — повторяю я в ступоре.

Я сижу на заднем сидении старого пикапа. Гарнитура нейроинтерфейса сжимает лоб. Китайский генератор по-прежнему фырчит в углу. Процент заряда ноутбука приближается к восьмидесяти.

«Соединение разорвано со стороны сервера. Сессия закрыта» — читаю я на консоли экрана.

— Ты — хорошая девочка…

---

~~~50 лет от основания Эквестрии~~~

Depeche Mode — Nothing

Позвонки жалобно хрустят, уступая давлению.
— Осторожнее, осторожнее! — кричу я. — Не мешок с картошкой топчешь!

Копыта ночной принцессы разминают мне спину, избавляя от болей в позвоночнике. Я смиренно лежу на животе, подложив под подбородок подушку и листаю «PlayPony». Пятьдесят лет канцелярской работы на благо Эквестрии не прошли без последствий!

— Так найми себе, наконец, профессионального массажиста! — фыркает ночная принцесса. — Наши копыта более приспособлены двигать ночное светило, чем твои дряблые мышцы, о Хуман!
— Вот это было обидно, да, — замечаю я, переворачивая страницу. — Я, между прочим, занимаюсь фитнесом с персональным инструктором, которого ты же мне и посоветовала. И я бы занимался с ним больше, если бы не работал с твоей армейской бухгалтерией — в счёт массажа, кстати. Найми себе, наконец, профессионального бухгалтера, о принцесса Ночи!
— Ещё чего! — фыркает с удвоенной силой Луна. — Мы ещё не сошли с ума! В последний раз, когда Наша драгоценная сестрица взяла себе бухгалтера со стороны, вся программа строительства дорог накрылась хвостом мантикоры. Аудиторы, отводя глаза, заявляли о вредительстве в нижнем звене, но Мы-то знаем, о чём они говорили газетчикам! Тень упала на саму сладкоежку! Это смешно! Даже Мы, положа копыто на сердце, не можем сказать, что Нашу сестрицу интересуют деньги, но в той жёлтой статейке они посмели намекнуть на причастность самой Сел к растрате! Как будто у неё не в распоряжении всё королевство, включая их занюханную газетёнку!
— Ну-ну, не ворчи, — примирительно бормочу я. — Там, на самом деле, вовсе не воровство было, если уж на то пошло. Тот бухгалтер, дипломированный жеребчик из Понхэнджа, просто оказался идеалистом и фанатом хуфбола. Потому, не долго думая, втихаря пустил дорожные деньги на строительство стадиона. Довольно неплохого, кстати. Жаль только, что добраться к нему нереально. Потому что дорог нет.
— Вот так и получается, что в королевстве одна половина подданных — идеалисты, вторая — не умеет сложить два и два. Один ты посредине, — бурчит аликорница. — Но тебя мало. И даже ту малость почти всю загребла себе сестра!

Копыто с силой надавливает мне на копчик.

— Уф-ф! Зря ты так. Помирилась бы с ней, что ли? Она очень этого хочет, честное слово! Я готов быть посредником. Бесплатно!
— Она знает, как с Нами можно помириться, — мрачно заявляет Луна. — Это вполне легко. Если только она по-настоящему хочет.
— Опять ты за своё. Лу, я же говорил — это единственное, что она не может сделать. Не проси. Всё остальное — пожалуйста. Но не это.
— Всё остальное Мы можем обеспечить себе сами. Всё, кроме древних крепостей Орунгуна, его бескрайних равнин серебряного вереска, его волшебных лесов тысячелетних дубов, его изумрудных морей и смеющихся ручьёв… Всё, кроме тысячи башен Ундариена и поющей горы Аденау, всё, кроме священного озера Хорни и высоких трав Кириндана… и лавандовых склонов Унлука… и тёплых ветров Тангора…
Нам не хватает родины, — тихо вздыхает Луна.

…

Я несусь вниз по винтовой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Проклятье, так и знал, что где-нибудь, да лажанусь! Вот какой смысл в этом воздушном многоэтажном дворце с устремлёнными в небо рахитичными башнями без лифтов?! И ни один же чёртов прораб не заикнулся о недосмотре! Впрочем, что с них взять, с привычных к бегу четырёхкопытных, треть из которых, вдобавок, крылаты? Они лишние пару миль пробегут – не заметят. А вот что делать бедному Хуману, разменявшему, судя по всему, восьмой, девятый, а, может, чем чёрт не шутит, и весь десятый десяток лет?

Тут я, конечно, приукрашиваю проблему. Вернее, немного лукавлю. Потому что может сложиться впечатление, что мне трудно бегать по лестницам из-за возраста. Ведь из смутных воспоминаний о моей прежней жизни я помню, что человек семидесяти – восьмидесяти – девяноста лет – уже древний старик. А я не старик, в том то и дело. То есть, я сейчас не пыжусь, пытаясь выглядеть моложе своих лет, как некоторые седовласые завсегдатаи спортзалов. Я на самом деле не старею.

В этом-то и проблема.

Первые лет двадцать я этого не замечал. Ну, есть такой период в жизни человека, когда ему можно с тем же успехом дать и двадцать лет, и сорок. Моложавый тип лица, смещение общего возраста старения человечества и т.д.
Но годы идут, а я остаюсь всё тем же. Это стало особенно заметно десяток лет назад, когда я пришёл на празднование тридцатилетнего юбилея школы Вондерболтов.

Вручая королевские награды победителям праздничных состязаний, я услышал негромкий оклик со спины.

— Хуман?

За спиной стояла Джет. Взглянув на неё, я остолбенел.

Все эти годы после разлуки с пегаской я жил в окружении нестареющих аликорниц и безликой дворцовой прислуги. Бессмертные принцессы и меняющиеся каждые несколько лет слуги создавали ровное течение лет, которое я вскоре перестал отслеживать. Дворцовая текучка, дипломатия с неспокойными соседями и заботы о быстро развивающемся государстве засосали меня на долгие годы.

И только сейчас, глядя на седогривую пони, я осознал, сколько времени прошло. И понял, что сам я неподвластен времени.

И хотя пегаска восприняла как должное мою нетронутую временем молодость, после посиделок с ней я сразу же помчался к Платине.

Пожилая единорожка также без удивления приняла меня у себя – как будто я вышел от неё только вчера. Ну да, я уже потом сообразил, что пони не в курсе продолжительности жизни людей, но тогда это выглядело жутковато.

И после долгой серии экспериментов и исследований также жутковато было услышать от умнейшей магички на планете объяснение, почему я не старею.

— Знаешь, Хум, — говорила Платина, — тебе покажется странным то, что я скажу, но эксперименты говорят о некоей двойственности твоей сущности. Ты сам принадлежишь смертному племени, но в тебе есть некая частичка души, которая, кажется, делает тебя бессмертным. Я не понимаю, как такое может быть, я не понимаю, откуда она в тебе взялась, но это так.
— То есть, как откуда взялась? Ты хочешь сказать, что она не моя, данная мне при рождении?
— Именно, — кивнула единорожка, стукнув по пику научно-технического прогресса Эквестрии – спарк-осцилоскопу Холла. – Это чужая душа. Она делает тебя бессмертным, Хуман…

Вот такая проблема с этим дурацким бессмертием – ты остаешься свежим, как огурчик, но твои друзья-то стареют! Джет, Платина, Дейдра – все они за эти годы стали степенными седыми кобылами с детьми и внуками. Я как будто вынырнул из сладких объятий дворцовой жизни и увидел их дряхлыми. Мне больно видеть их увядание, я чувствую себя дезертиром. Такое впечатление, будто я стою на берегу и смотрю, как они уплывают на плоту вдаль. А я стою и смотрю им вслед, не в силах последовать за ними и не в силах удержать с собой…

И, да, бегать по лестницам я не люблю из-за элементарной лени! Ведь я ещё ленивее, чем солнцезадая принцесса дня, формальным супругом которой я являюсь.

Да, четыре тысячи параспрайтов, вот уже полтора десятка лет, с тех пор как сумасшедшая рогатая лошадь выскочила за меня замуж, я несу бремя принца-консорта Дневной Главы Эквестрии! И это занятие не из тех, что дают расслабиться! Ехидная аликорница чётко просчитала выгоду от моего наличия у царственного престола и захомутала меня посильнее чугунных цепей. Благодаря моим познаниям в области экономики и дипломатии (наверняка в предыдущей жизни я был великим дипломатом и экономистом!), Эквестрия быстро стала могущественнейшим государством Эквуса, а наличие сиятельной в прямом смысле слова супруги заставляет меня отметать недвусмысленные предложения монарших особ соседних королевств.
Не то, чтобы я был против, но не оставляющая шансов на противодействие стратегия улыбчивой интриганки иногда вызывает раздражение.

Впрочем, я по-прежнему строго блюду последний барьер, отделяющий меня от форменного конеёбства! Нет, сексом мы с Сел регулярно занимаемся уже давно, лет тридцать или сорок. Но, по обоюдному согласию, мы делаем это “понарошку”, по дружбе. Без любви. Хуман не может любить лошадь, и точка! Я чётко пресёк те пару попыток Сел обнять меня, что она сделала в шутку, думая, что я пьян…

…

В узком окне башни показывается шпиль городской ратуши. Я гляжу мимоходом на башенные часы.
Проклятье! Без пяти два! Надо ускориться!

Сворачиваю с винтовой лестницы в боковой проём открытой галереи.

В далёком мире моей прежней жизни, воспоминания о которой уже начали покрываться пылью, я ходил в бассейн на занятия по подводному плаванию. И добраться до места можно было двумя путями: по дорожке через аллею, как все, или через дырку в заборе. И хотя тогда я не был знаком с геометрией Римана, но сокращать расстояние между точками в пространстве научился довольно неплохо.

Быстрым бегом достигаю середины мостика, одновременно доставая моток верёвки из-за пазухи.

Вот и здесь, во дворце, после недолгого периода освоения, я проложил множество путей, альтернативных официальным маршрутам и красиво обустроенным дорожкам.

…Легче всего было с многоуровневой паутиной узких мостиков, протянутых между башнями. Вот для чего, чтобы спуститься с двенадцатого уровня Астрономической башни на одиннадцатый, нужно перебраться по длинной узкой галерее в соседнюю башню Селестии, спуститься там на уровень вниз и вернуться по такой же галерее обратно? И так три раза?

Перекидываю верёвку через поручень, крепко хватаю оба конца и перешагиваю через ограждение.

Ну да, синяя параноичка пыталась объяснить отсутствие сквозного прохода в башне “соображениями фортификации”, но тебя не проведёшь, Хуман. Ты давно заметил садистские склонности у синей милитаристки. С башней Селестии-то было всё в порядке, в то время, как Астрономическую проектировала Луна!

Десять футов вниз – и я на нижней галерее. Под взглядом ошалевшего стражника-единорога отпускаю один конец и вытягиваю верёвку за второй. Дневная стража ещё не привыкла к этим моим выбрыкам, всё-таки такие “оптимизации” маршрута до сих пор я делал только в сумерках и ночью.

Навыки скалолазания как нельзя лучше подходят к вертикальной архитектуре замка. Я прямо вздыхаю полной грудью, снова ощутив верёвку в руках. Вдобавок, скоростной спуск с мостика на мостик по верёвке избавляет меня от спуска по этим сраным винтовым лестницам без ограждения! И хуже сраных винтовых лестниц внутри башен могут быть только сраные винтовые лестницы снаружи башень, разумеется, тоже без ограждения! При проектировании замка я как-то само-собой разумеющеся предположил, что пони сделают привычные лестницы с перилами для безопасности и обозначил их на чертеже лишь минимальными отметками, типа “тут лестница через все этажи до крыши”. И не проконтролировал исполнение, за что теперь горько расплачиваюсь…

…Гораздо труднее было с чёрными ходами, часто закрытыми или вообще замурованными. Или, в лучшем случае, охраняемыми скучающей ночной стражей. Луна спроектировала их втайне от меня и Селестии и получить разрешение на их расконсервацию и использование оказалось куда сложнее, чем раздобыть пыльные карты тайных коммуникаций замка. В чокнутых поняхах с пелёнок сидит страсть к бюрократии и крючкотворству, и не всегда даже письменный приказ Селестии ускоряет дело.

…И, главное ж, не моя вина, что я опаздываю! В том, что мне теперь приходится прыгать с мостика на мостик, подобно ёжику Сонику, виновата синяя параноичка! “Мы не успели прочитать экономический отчёт, что ты приготовил, Хуман. Он лежит в Астрономической башне, на самом верху… Нет, охранный талисман не пропустит никого, кроме члена королевской семьи… Нет, Мы не можем оставить Сестру…”.

И вот ты несёшься вниз через этажи и лестницы с отчётом под мышкой, стараясь успеть к приёму…

КРАК!!! … Ох!…

Обидно даже не то, что рукав дорогущего, сшитого под заказ костюма разошёлся в подмышке во время очередного дюльфера¹. Досадно до искр в глазах от того, что грёбаный отчёт выскользнул из руки во время судорожной реакции на треск ткани и улетел вниз, важно махая страницами.

Ну уж нет! Я не для того до позеленения корпел над этой проклятой бумажкой, чтоб просто так сдаться!

Плюнув на костюм окончательно, я покрепче зажимаю верёвку локтями и ногами и практически отпускаю её. Треск в месте соприкосновения ткани о верёвку сменяется глухим шорохом. Возникает запах гари и я ощущаю жжение в паху.

Просто шикарно! Заявиться на приём торговой миссии грифонов с поджаренными яйцами – это по-нашему!

В последние шесть футов высоты отпускаю верёвку и прыгаю на брусчатку аллеи прямо перед офигевшим стражником, едва не насадившись на его пику. С торжествующим хрипом подбираю отчёт.

— Как они там, Блэйк? — указываю глазами на лестницу в центральный холл.
— Зашли пятнадцать минут назад, — отвечает солнечный страж, косясь на мои ошмётки одежды.

В холле угадывается церемониальный караул грифонов. Мимо него проходить нельзя — грифоны взбеленеют от злости, узнав, что их задержали из-за моего опоздания. Они и так меня недолюбливают.

Чертыхаясь, несусь к неприметной дверце в цоколе дворца. Через пару минут вываливаюсь из подсобки у тронного зала в ореоле веников и швабр.

Церемониймейстер, завидев меня, подпрыгивает от нетерпения:

— Поторопитесь, мой принц! Доттид Карв задержал делегацию в Розовом зале, но грифоны уже пять минут проявляют признаки нетерпения!

За закрытыми дверями соседнего зала доносится приближающийся гомон. Могу только посочувствовать бедняге! Вспыльчивость грифонов может дать фору даже самомнению драконов. С усилием освобождаю застрявшую в ведре ногу и чуть ли не вкатываюсь в тронный зал. Церемониймейстер поспешно захлопывает за мной дверь…

….Две аликорницы недвижимо смотрят на меня с высоты трона в центре зала.

— Хуман, с тобой всё в порядке? — первой нарушает молчание Селестия. — Твой костюм…
— Как Мы видим, ты не слишком беспокоишься об успехе этой встречи, Хуман! — подаёт голос синяя язва. — Если бы не самоотверженность нашего советника, уже более двадцати минут изыскивающего новые поводы для задержания делегации, нам бы пришлось проводить приём без тебя!
— А я бы не опоздал, если бы кое-кто не забыл отчёт, над которым я, между прочим, мучился четыре дня! — отгавкиваюсь я и плюхаюсь на своё место по правое крыло от Сел.

Золотистое сияние охватывает дымящиеся лохмотья моих штанов и почти идеально сращивает их. Белоснежное крыло обнимает меня и прижимает к мягкому боку. Тёплое дыхание щекочет ухо.

— Не нервничай, дорогой, — шепчет мне Сел, — все мы немного взвинчены этой миссией. Шанс поправить хромающую на все четыре ноги экономику страны представляется не часто.

Гомон за дверью усиливается. Раздаются три удара древком алебарды в пол. Двери распахиваются.

— Ваши Высочества, делегация королевства Грифонов с высочайшим королевским послом, Горгом Железноклювым! — объявляет стражник и отходит в сторону.

Советник Доттид Карв с вымученной улыбкой и растрёпанной гривой выскакивает вперёд, но его бесцеремонно отпихивает в сторону здоровенный грифон с железным клювом. На перьях груди у птички красуется дюжина крестов и медалей. Следом за ним в зал входят ещё две зверюги поменьше, с меньшим количеством побрякушек на перьях.

— Да будет вам известно, Ваши Высочества, — начинает старший после формального кивка головой, — делегация грифонов прибыла сюда отнюдь не для обсуждения особенностей архитектуры пони доэквестрийской эпохи!

Горг гневно косится на советника, отчего тот съёживается и пытается спрятаться за стражника. Грифон же достаёт из под крыла свиток и высокомерно читает.

— Королевство Грифонов представляемое настоящим принципалом… величайше рассчитывает… заключить торговое соглашение… с Объединённым Королевством Эквестрии, Клаудсдейла и Кристальной Империи!

Грифон кидает взгляд на трон и, сверкнув красным глазом сквозь монокль, продолжает.

— Король Гвидо уполномочил своего премьер-министра, Горга Железноклювого, представлять интересы королевства пред светлейшими главами Эквестрийской диархии, — тут грифон склоняет голову ещё раз и с видимым отвращением читает почти по слогам, — для взаимо… выгодного соглашения…

Следует долгая пауза, в течении которой пернатый терминатор окидывает взглядом тронный зал, стражников, принцесс и, что особенно неприятно, меня.

— Мне кажется, — наконец разрывает паузу Горг, — беседа будет более продуктивной, если мы сможем отбросить все формальности, — грифон комкает бумажку и прячет за крыло, — и поговорить откровенно, без галстуков.

Из всех собравшихся в тронном зале, галстук есть только у меня. Но это не смущает грифона. Он указывает когтем на стражников и несчастного Доттид Карва.

— Мы не могли бы остаться наедине, без этих… лишних ушей?

Селестия хмурится, но кивает. Стража и советник оставляют зал.

— А обезьяна? — грифон кивает на меня.

Во взгляде белоснежной аликорницы появляется лёд.

— Не смейте оскорблять принца Эквестрии, Горг! Хуман останется с нами!

Железный клюв пернатой скотины чуть приоткрывается в насмешливом клёкоте.

— Да бросьте, принцесса! Передо мной можете не стесняться. Весь Эквус знает, какова легитимность этой… этого “принца-консорта”! — прищурив один глаз и скосив на меня второй, грифон подчеркивает язвительный тон сказанного. — Примату просто повезло, что он пришёлся фаворитом светлейшей особе. Мы уважаем ваш выбор, принцесса, но разговор должен состояться без посторонних.

Гадёныш снова склоняет голову перед аликорницей, совершенно игнорируя меня.
Мне хочется бросить в этого мудака горшок с петуниями. Селестия, словно догадываясь, успокаивающе оглаживает меня тыльной стороной крыла.

— Нравится вам это, или нет, премьер-министр, Хуман – такой же полноправный член королевской семьи, как я и моя сестра. — Сел указывает крылом на Луну. — Так что или разговор состоится в его присутствии, или не состоится вообще.
— Вдобавок, — неожиданно подаёт голос Луна, — если уж говорить о легитимности, есть большие вопросы относительно законности нахождения на троне вашего собственного короля Гвидо. Не поймите Нас неправильно, но, насколько Нам известно, царствующая династия Королевста Грифонов прервалась с королём Гьюто более двадцати лет назад…

Я с удивлением смотрю на синюю аликорницу. Чего-чего, а помощи с этой стороны ты не ожидал, Хуман!

— Вздор и ересь!!! — покраснение голой кожи вокруг глаз грифона выдаёт крайнюю степень раздражения зверя. — В дальних горах на границе с мухожуками был найден потомок побочной королевской линии, о чём мы известили все государства по дипломатическим каналам в соответствующем коммюнике!
— Да-да, конечно, — ледяная улыбка Луны может соперничать по язвительности только с такой же улыбкой Селестии, — Мы читали это коммюнике… Сдаётся Нам, ещё совсем недавно представители этой “побочной” линии были из клана Железноклювых и после одного небольшого волнения в Гриффонстоуне, в котором были замечены полторы сотни вооружённых представителей клана, на границе с мухожуками внезапно нашёлся утерянный потомок королевской крови…

Я с удовольствием наблюдаю, как кожа вокруг глаз грифона приобретает красивый фиолетовый оттенок.

— Но довольно этой светской болтовни! — разряжает обстановку Сел. — Ты, кажется, хотел нам что-то рассказать, Горг?

Грифон оценивает переход на “ты” и чуть заметно кивает ей. Звякнув орденами, Горг усаживается прямо перед троном. Грифоны-спутники, почувствовав перемену, моментально расслабляются и укладываются поудобнее по обе стороны вожака. Наконец, недовольно фыркнув в мою сторону, Горг начинает.

— Нам прекрасно известно состояние дел Эквестрии, светлейшие. Торговая война с зебрами с одновременной экономической помощью новосозданной Кристальной Империи не лучшим образом сказывается на вашей экономике. Вы ведь не собираете налогов и существуете, смешно сказать, только благодаря взиманию платы за пользование некоторыми государственными сервисами. Добавить к этому нашествие параспрайтов на сады Аппалузы и засуху в Филлидельфии, и ситуация становится такой, что врагу не пожелаешь. Точнее, такое только врагу и пожелаешь. И не думайте, что торговый союз с Якистаном вас выручит – они ничего путного, кроме снега и пары щепок, предложить не смогут. А тот кредит, что вы собрались брать у минотавров, говорит об отчаянности вашего положения – минотавры те ещё сквалыги. Уверен, проценты под кредит просто конские…

Горг закашливается в смехе.

— В общем, светлейшие, подытоживая: вы в крутом пике…

Горг по-кошачьи выпускает когти на лапе и нарочито медленно ковыряется в клюве. Отвратительные щелчки и скрипение перемежаются с шорохом падающих на мраморный пол остатков пищи. Я недоуменно смотрю на неподвижных Селестию и Луну, бесстрастно наблюдающих за унизительной сценой.

Молчание затягивается.

Взгляд грифона скачет от Селестии к Луне и обратно. Наконец он замечает моё замешательство и насмешливо клокочет.

— Теперь выслушайте наше предложение.

Зверюга встаёт и щелкает когтями. К нему тотчас подходит один из грифонов и подаёт из сумки под крылом небольшую флягу, украшенную затейливой инкрустацией. Горг отхлёбывает из фляги и продолжает посвежевшим голосом.

— Как вы справедливо заметили, у нас имеются… грмм… небольшие затруднения с признанием нашего нового короля. К сожалению, не все державы приняли коронацию столь сдержано, как Эквестрия. Многие державы отозвали послов. Драконы… Мы имеем некоторые дипломатические сложности с драконами… А также с минотаврами… И с зебрами… И с…

— Мы знаем, с кем у вас возникли затруднения с признанием вашего дворцового переворота, — подаёт голос Селестия. — Проще сказать, с кем у вас их НЕ возникло. С Эквестрией. Всё.

Хвост грифона дёргается и на мгновение прячется меж задних ног, но тотчас же возвращается на место. Горг воинственно распушивает перья на груди и свирепо косится на белоснежную аликорницу.

— Я уполномочен королём Гвидо предложить вам участвовать в разработках серебряных шахт в западных горах. Два процента полученного серебра в течении пяти лет добычи спасут вашу чахоточную экономику, вам больше не придётся побираться у минотавров! Также мы можем предоставить наш гвардейский корпус для охраны границ. Всем известно, грифоны – лучшие воины в мире, за исключением драконов…

Молчание аликорниц только подчёркивает хриплое дыхание посла.

— В ответ на наше щедрое предложение, нам нужно совсем немного… Ваше государство имеет некоторый… кхм… авторитет среди кое-каких малоразвитых стран третьего мира… Нам нужно, чтобы вы поспособствовали общемировому признанию вновь воссозданной королевской династии. Особенно пристальное внимание мы уделяем признанию со стороны драконов…

— СОРОК!

— Что? — птичьи глаза Горга быстро-быстро моргают, выдавая крайнюю степень растерянности их обладателя.

— Сорок процентов! За сорок лет! — стальным голосом Селестии можно валить лес.

Грифон поперхается, но быстро оправляется.

— Да вы рехнулись, светлейшие!!! — вопит он, картинно прикрыв глаза крылом.

Я замечаю, как Горг быстро моргает из-под крыла одному из сопровождающих. Тот заученным движением снова подаёт бутылку Горгу. Сделав большой глоток, тот продолжает.

— За сорок процентов мы готовы поставлять собственные яйца на завтрак минотаврам! Уже сваренные вкрутую и украшенные подпазушными перьями наших девственниц! Да это просто оскорбление Его Величества! Это грабёж!!!

— Довольно клоунады, Горг! — прерывает посла Селестия, — мы оба знаем, чего стоит признание новой династической линии сильнейшей державой Эквуса! Если ты считаешь, что усадив на трон своего глуповатого племянника, ты будешь править королевством Грифонов – это твоё дело. Закрывать дипмиссии мы не будем. Но было бы высшей глупостью считать, что остальные примут это с распростёртыми объятиями! И что мы будем за вас ходатайствовать перед ними за просто так!

— Не просто так! — пыхтит из-под крыла Горг, — пять процентов! За пять лет! Светлейшие, это отличная цена! Видели бы вы дневной выход Крогрхарта! Двести вагонеток отличной высоконасыщенной серебряной руды! Десять вагонеток в день – это поистине королевский подарок!
— Тридцать пять процентов! За тридцать пять лет! Не морочь мне голову, Горг – двести вагонеток в Крогхарте добывалось сто лет назад! Сейчас и пятьдесят – за счастье.
— Светлейшие, мне отрубят голову по возвращению! Семь процентов! За семь лет!
— Тридцать процентов за тридцать лет! Ходатайство перед драконами дорого стоит! Это тебе не яки, с которыми достаточно выпить бочку медовухи и развалить пару сараев!
— Смилуйтесь, светлейшие! Пусть меня судят по возвращению, но я открою вам государственную тайну — нам нужны деньги откупаться от драконов. В позапрошлом году они подло напали на нашу северную колонию у Гракхолда. Дабы не ввергнуть державу в пучину кровопролитной войны, мы были вынуждены подписать с ними мир на невыгодных условиях! Нам приходится платить дань! Не пускайте с сумой по миру хоть вы! Десять процентов за десять лет!
— Ах, вот как? — светлая аликорница задумывается. — Так это всё же вам хватило ума ограбить драконью сокровищницу три года назад? Я только что выиграла пять битов – сестрица ставила на минотавров… Разумеется, старый Торч вернулся за своим, и теперь вам приходится платить контрибуцию… Мило, ничего не скажешь! Вы должны быть счастливы, что Грифонстоун не сожгли дотла — Торч тот ещё весельчак. Какую хоть пеню он вам назначил, если не секрет?
— Тридцать миллионов золотом, — еле слышно бурчит грифон. Я ощущаю на себе его яростный взгляд через крыло.
— Значит, умыкнули вы триста тысяч – учитывая стократную пеню за воровство у древнего змея, — подытоживает аликорница. — И стоило ради десяти сундуков золота ставить под угрозу существование народа?

Из-под крыла доносится только скрежет металлического клюва.

— Вот что, — принимает решение Селестия, — я замолвлю за вас словечко перед драконами. Уверена, мне удастся скостить размер контрибуции как минимум втрое, учитывая кое-какой должок передо мной у Торча. Поэтому плата в размере пятнадцати процентов за пятнадцать лет не будет вам в тягость – учитывая многократно большую выгоду от уменьшения долга. Также я походатайствую о признании вашей династии среди союзных нам держав. С этим проблем быть не должно, коль мы поручимся за вас.
— Светлейшая! — Горг внезапно складывает крыло и мы видим его сияющий лик, — я поражён твоей щедростью! Всемерно благодарю! Дед рассказывал мне о деталях предыдущей сделки, но твоя доброта сейчас превзошла её!
— Передавай привет Гуннару, — махает копытом аликорница, – и мне таки понравилось твоё представление. Хотя, если бы не драконы, ставка осталась бы прежней – двадцать пять процентов в течении двадцати пять лет. Но хороша была бы я, если бы оставила без средств к существованию народ гор! Учти, на следующие сорок лет мой лимит уговоров драконов исчерпан. Это не самые приятные собеседники! Хуман, будь так добр, проводи королевского посла.

Я провожу процессию до выхода из тронного зала. Замешкавшись в дверях, железноклювый грифон неожиданно подмигивает мне.
Я непонимающе смотрю ему вслед.

— Надеюсь, вы не в обиде за “обезьяну”? Горгу нужно было выдержать драматизм встречи. Вдобавок, он не был уверен в истинности ваших отношений со Светлейшей, — тихо обращается ко мне один из спутников Горга. — Мы-то с Гретой сразу увидели, что вы – пара. Но самцы традиционно плохо разбираются в чувствах.

Я внезапно понимаю, что сопровождающие королевского посла грифоны куда меньше и грациознее, чем Горг. И в голосе обратившегося ко мне грифона звучит мягкий женский тембр.

— Каруна, — приветливо кивает мне грифониха. — Очень приятно видеть вас вместе. Вы просто созданы друг для друга.

Я молча прикрываю за ней дверь и возвращаюсь к своим.

— Горг извинился перед тобой за своё поведение? — спрашивает Селестия.
— Нет. Извинилась его… ммм… сопровождающая.
— Это равнозначно личному извинению, — кивает аликорница. — Каруна – одна из самых доверенных жён Горга. Её слово значит практически столько же, сколько и его самого. Грифоны – крайне заносчивые создания и вынудить самца извиняться лично, не через вторые руки, можно разве что приставив стилет к горлу его старшего сына. Да и то, далеко не факт, что получится.

Я философски пожимаю плечами.

Вот уже пятнадцать лет ты сидишь на троне, Хуман, но ещё не познал и десятую часть всех условностей, окружающих жизнь высшего света. Единственное, чему ты научился идеально — это сохранять самообладание на публике.

— Пять битов! — поворачивается к Луне Селестия.

Та молча достаёт монетку из шкафчика за троном и кладёт в протянутое копыто.

…
…
…

Mylene Farmer — Vertige

Жар от углей сотворяет мерцающее марево над каменкой. Капли настоянной на хвое воды падают на камни и с шипением наполняют сауну ароматом кедра. Горячий пар играет тенями на стенах и томно растёкшейся на нижней лавке аликорнице.

— Ты меня убить хочешь, — вяло возражает Селестия.

Её крылья и хвост занимают все пространство парилки, подобно чудной, топорщайся перьями радужной медузе. Голова бессильно свисает с лавки, царапая рогом сосновый пол.

Я молча ставлю ковшик возле каменки и лезу на самый верх. Это довольно трудно сделать, когда лавки пониже заняты принцессой Дня. Селестия стоически переносит мои попытки привить ей банную культуру, но до сих пор выдерживает не больше четверти часа на самой нижней полке. Что довольно смешно, если учесть, что, по её словам, она свободно может находиться на Солнце.

«Много ты понимаешь, Хуман, — пробурчала она в первый сеанс. — Если я применю заклинание термоизоляции, я спокойно смогу оставаться в твоём огнедышащем парном ящике сколь угодно долго, но какой тогда во всём этом смысл?»

И она, разумеется, права. Не применяя магию, она уравнивает нас в возможностях и я раз за разом выигрываю шуточные состязания на тему «кто дольше выдержит в парилке». Правда, выигрыш этот чисто условный, потому что белая аликорница, в очередной раз выскакивая из сауны, неизменно прихватывает с собой и меня. Технически, это всегда ничья и мои протестующие вопли каждый раз заканчиваются шумным бултыхом, когда я в облаке золотистой магии плюхаюсь в бассейн с холодной водой. Мои попытки громко возмущаться после выныривания всегда заглушаются вторым плюхом, когда в бассейн грохается сама принцесса.

В этот раз всё проходит по привычному сценарию. Выбравшись из бассейна, я прыгаю на одной ноге, пытаясь освободить ухо от воды. Селестия просушивает перья на шезлонге в мягком дрожащем свете свечей. Молодая луна самодовольно блестит в ночном небе как начищенный серебряный пятак. Лунная дорожка делит бассейн на две тёмные половинки. Чашечки кофе и надкушенный круассан расположились на столике между нашими лежаками.

— Сегодня уже треть часа. Поздравляю! В следующий раз сделаем два захода.
— Нет уж, второй заход издевайся над Луной. Я столько не выдержу, — возражает аликорница. — Кстати, сестра сегодня была мрачнее обычного. Не могу поверить, что её так расстроили проигранные пять битов.
— Деньги тут ни при чём. Луна хочет домой.

Селестия страдальчески заводит глаза и прикрывает лицо крылом.

— Она считает, что ты специально саботируешь свою клятву. Ну, там, не пытаешься найти путь назад, не формируешь армию и тому подобное. Она думает, ты хочешь остаться тут, потому что тебе нравится править. Тут главная — ты, а не королева Лорен, — безразлично сообщаю я.

Тяжёлый вздох слышится из-под крыла.

— Многое я дала бы, чтобы развеять свои страхи относительно сестры и показать ей современный Орунгун, — бормочет сквозь крыло аликорница.
— Так, может, и развеяла бы? Разве нет способа как-нибудь определить, есть ли Иль-Шогг в Луне, или нет?

Селестия встаёт с шезлонга. Она медленно идёт вдоль бортика бассейна, стараясь скрыть смущение. У неё плохо получается.

— Вообще-то есть. Переплетение сознаний. Только…
— Только что?
— Только она никогда на это не согласится. Переплетение сознаний — намного более интимная вещь, чем секс. Когда два существа объединяют сознания, между ними не остаётся тайн. По-сути, они становятся одним целым. Не физически, как при сексе, а психологически и ментально. Границы двух разумов стираются и после разъединения каждый из партнёров помнит всё, что в момент переплетения чувствовал и вспоминал его напарник. В принципе, так можно определить, есть ли в ком-то присутствие чуждой сущности.

Селестия делает глоток кофе из чашечки и продолжает.

— Мы с Луной и до прибытия в Эквус не были до такой степени близки, чтобы пускать друг друга в свои мысли. Теперь же, — она пространно махает копытом, — это просто невозможно. Скорее, ты, наконец, обнимешь меня, мой упрямый маленький человек, чем моя сестра объединит со мной сознание.

Я делаю покерфейс.

— Понимаю. Паршиво. А сколько он вообще живёт, этот ментапаразит? Разве он не мог состариться и сдохнуть за эти двести пятьдесят лет, что вы находитесь тут?

Селестия долго смотрит на своё отражение в бассейне. Потом она поворачивается ко мне и тихо произносит.

— Этого никто не знает. Но точно дольше шестидесяти лет.

Она трогает копытом воду, разбивая своё отражение на сотни бликов в лунной дорожке света.

— И даже если бы она открылась мне… Всё равно из возвращения ничего бы не вышло.
— ?

Долгий взгляд светлой аликорницы, кажется, пронизывает меня насквозь. В конце-концов, она кивает своим мыслям и обращается ко мне.

— Пойдём, Хуман. Я хочу кое-что показать тебе.

Долгая прогулка замковым парком заканчивается за крепостной стеной. Тёмная стена леса и мрачная громада каменного дракона в ночной мгле таят угрозу.

— Зачем ты привела меня сюда? — поёживаюсь я. Фантазия оживляет тьму и мне кажется, что бока каменного ящера медленно вздымаются в беззвучном дыхании.

Аликорница ложится у моих ног.

— Забирайся мне на спину, Хуман. Дальше мы полетим.

Происходящее вызывает у меня дежавю с Луной, когда она пронесла меня сквозь мир снов в свои воспоминания.

— Ты же не владеешь снопроходчеством. Луна говорила…
— Я не собираюсь проводить тебя в свои сны, Хуман, — отвечает Селестия. — Реальность иногда хуже всяких кошмаров.

Эти слова заставляют меня застыть над аликорницей с задранной ногой.

— Кошмары? Ты хочешь показать мне кошмары?
— Садись, Хуман, — устало повторяет Селестия. — Ты ведь втайне согласен с Луной, что в нежелании исполнять свою клятву мною руководит жажда власти. Я собираюсь привести тебе доказательства своей невиновности.
— Зачем? — бормочу я. — Я не прокурор, а ты не подсудимая. Мне не нужны твои…
— Затем, — перебивает меня аликорница, — что ты мой муж. И не пристало супруге ходить под подозрением.

С этими словами она встаёт и мы взмываем в ночное небо.

На этом дежавю заканчивается. Вместо мельтешения несвязных пейзажей и обрывков снов Луны мы проваливаемся в синезелёную мглу сквозь открывшийся перед нами окаймлённый голубым пламенем портал. Звёзды окружают нас со всех сторон, пока мы плавно скачем в пустоте меж ними. Я восхищённо взираю на сияющую бесконечность.

— Где мы?
— Это Эогипп. Место, доступное только избранным. Место, где легко заблудиться на несчётные тысячелетия. Но кто умеет находить путь, может с лёгкостью странствовать между мирами.
— Ты же говорила, что не умеешь находить тут дорогу. Хочешь скакать тут вечно?

Аликорница ни на йоту не замедляет бег. До моих ушей долетает её легонький смешок.

— Я была бы счастлива пробежать тут с тобой пару-другую сотен лет, Хуман. — Селестия чуть поворачивает ко мне голову и подмигивает. — В метапространственном эфире не чувствуешь усталости, все заботы и печали уходят на задний план.

Она тяжко вздыхает.

— Но нет, у меня сейчас другие планы… Сестра почти угадала, когда в сердцах опосредованно посоветовала мне учиться находить путь в Эогиппе у Дискорда. Да, я так и сделала, задолго до её слов, между прочим. Драконикус вполне договороспособен, если уметь его выслушивать. В сущности, он ещё более одинок, чем мы, только это не видно за его паясничаньем. Драконикусы почти так же горды, как их старшие братья — драконы, но предпочитают скрывать это под тонким флёром шутовства. А Дискорд, вдобавок, очень молод и раним, хоть и ни за что не признается в этом. И пары его подсказок оказалось достаточно, чтобы восстановить в памяти маршрут, который мы прошли с ним двести пятьдесят лет назад.

Прямо по курсу перед нами вырастает большая голубая звезда с тремя вращающимися вокруг неё зелёными светилами поменьше.

— Здесь повернём вон к той парной системе, — аликорница указывает на крупную двойную звезду тёмно-красного цвета, — и за ней будет последний переход.

Мы мчимся к красной паре. Я завороженно наблюдаю калейдоскоп мириадов созвездий, окружающий нас словно звёздная пыль. Галактики, кластера и туманности сливаются в мерцающую ткань вечности. Чуть повернув голову, я внезапно замечаю, что крылья аликорницы претерпели изменения — маховые перья тянутся вдаль еле заметными мерцающими шлейфами. Ещё больше повернув голову я обнаруживаю, что подобная трансформация случилась и с гривой и хвостом Селестии. Они протянулись назад бесконечными переливающимися мантиями. Опустив взор, я вижу, что от завитков шерсти, окаймляющих копыта аликорницы, также тянутся назад полупрозрачные нити.
Я несусь в пустоте на неком фантасмагоричном, простирающимся в безбрежные дали мерцающем существе, только лишь подо мной сгущающимся в некое эквиноподобное создание!

От Селестии не укрываются мои взгляды по сторонам. Она поворачивает ко мне голову. Я с удивлением и неким ужасом замечаю, что её прежде вишнёвые глаза стали бездонными синезелёными озёрами с переливающимися в глубине искорками — как отражение космоса вокруг нас.

— Не пугайся, Хуман. Пребывание в Эогиппе смывает с элементалей налёт материальности. Мы становимся тем, чем были изначально — сгустками осознавшей себя айны. Тысячи и тысячи лет назад наши жившие в Эогиппе предки имели именно такой вид. Когда мы выйдем из Эогиппа, я приму привычные тебе очертания.
— Эмм… Предупреждать надо! Так ведь и обмочиться недолго!

Аликорница печально смеётся.

— Айна — наша сила и слабость. Мы по большей части состоим из неё и без неё мы медленно чахнем. Когда народ фаэри пришёл в Орунгун, он был богат айной. Мы купались в ней и впитывали её телами, и наша цивилизация достигла вершин. Мы создавали фантастические города, мы достигали новых горизонтов познания, мы были бессмертны, горды и счастливы… Но мир старел и с каждым новым тысячелетием айны становилось всё меньше. Мы стали слабеть и голодать. Наши тела стали болеть и дряхлеть. И нам было уже не до создания архитектурных шедевров, не до внутреннего развития и не до гордости. В конце-концов мы унизились до того, что стали создавать механические устройства в подспорье нашим слабеющим телам. Там, где раньше одной искрой айны мы передвигали гору, теперь приходилось работать бригаде землеройных машин на айна-генераторах в течение месяца. Где одним мановением рога можно было телепортировать сотню стволов сосен на сотню миль, приходилось посылать десятки самодвижущихся платформ и прокладывать для них дорогу. И даже летать мы в конце-концов стали с помощью крыльевых экстендеров — без них на поддержку полёта уходило слишком много драгоценной энергии. Вот до чего мы опустились!

— Но ты летаешь безо всяких экстендеров!
— Потому что Эквус сейчас похож на молодой Орунгун. Айна — тут её называют магией — в нём бьёт ключом и мы с сестрой можем буквально двигать планеты одним лишь сосредоточением воли. Попробовала бы я сделать это у себя на родине без использования технических средств!

Селестия грустно смеётся.

— И когда мы стали совсем слабы, появились они. Твари Иль-Шогг. Пожиратели душ.

Аликорница делает вираж у двойной системы.

— Теперь курс на тот фиолетовый гигант. Это конечная точка нашего путешествия.

Едва видимый пульсирующий сгусток тусклого фиолетового цвета медленно приближается. Когда он вырастает до таких размеров, что заполоняет полнеба, Селестия останавливает бег. Словно через подушку я слышу её тревожные слова.

— Смотри внимательно, Хуман. Мы пробудем тут очень недолго. Что бы ни случилось, не покидай моей спины. Это очень опасно.

Мы висим в пустоте перед огромным фиолетовым шаром и его меньшим спутником. Шелест наших дыханий только подчёркивает звенящую пустоту вокруг. Вечность смотрит нам в глаза и я едва выдерживаю этот взгляд.

На кончике рога Селестии разгорается золотая искорка. Аликорница чертит рогом огненный овал перед собой и пустота распахивает дверь перед нами.

Мы проходим в неведомое.

Глава 19

Я не сошла с ума.
Как дико исказилось в Твоей реальности моё отображение!
Эфирное создание без тела и души. Одно лишь намерение и грусть.
Течение печальных мыслей и тоска.
Но главное — его Ты видишь. С ним общаешься. С ним строишь планы.
Зла не будет, если я подменю собой его холодный разум.
Мы снова встретимся, как прежде! Жди меня, мой милый! Я иду к Тебе!

Out Runner — Let Go

Закрыв ноутбук, я подхожу к генератору и выключаю его. Звенящая тишина накрывает уши похоронным саваном.

…ты хорошая девочка…

Серая мгла за окошком гаража свидетельствует о скором рассвете. Вдалеке на грани слышимости оживает город. Его монотонный ропот растворяется в предутренней тишине. Я тяжело сажусь на водительское сидение пикапа, откидываю спинку и закрываю глаза. Мне не хочется никуда идти. Не хочется никого спасать. Не хочется делать абсолютно ничего. Хочется просто сидеть тут и ждать, пока за мной приедут, оденут смирительную рубаху и отведут назад в Чертоги Разума. Если до приезда церберов остался час — сидеть час. Остался день — сидеть день. Неделя — неделю.

Я устал.

Чувствую едва заметное касание металла кончиков пальцев. Еле слышное жужжание. Потом лёгкий прыжок — и у меня на коленях сидит Крыса. Длинный провод, торчащий из её спины, по-прежнему соединяет её с ноутбуком. Маленький экран её изумрудного глаза показывает пятнадцать процентов заряда.

Я удивлённо гляжу на робокошку. Я рад, что её аккумуляторы не сдохли за два года полного разряда и она успела подзарядиться, пока я был в киберпространстве. Но это нетипичное поведение для неё, она никогда раньше не запрыгивала на колени — слишком старая модель для таких взаимодействий.

Крыса встаёт на задние лапы, ставя передние мне на грудь и приближает морду к моему лицу. Её железные когти впиваются мне в плоть. Небольшие, но очень острые металлические зубы приближаются к моему горлу.

Я хватаю её рукой и вышвыриваю прочь из пикапа, захлопывая за собой дверь. Крыса ударяется о стену и исчезает в гаражном хламе. Откинувшись на спинку сидения, закрываю глаза. Кладу трясущиеся руки на руль. Мозги не работают, я двигаюсь на чистых рефлексах.

Внезапно тишина рвётся воем тысяч сирен. Монотонный речитатив сотен громкоговорителей сливается в тревожный гул. Рука тянется к радио и тычет кнопку наугад. Из динамика раздаётся шипение, сквозь которое едва различим торопливый голос диктора.

«…как заявляет командование, пуск ракет инициирован программно-аппаратным комплексом «HEAVEN» в результате сбоя программы. Спутники фиксируют многочисленные поражения крупнейших городов, портов и военных баз по всему континенту. Попытки связаться с противоположной стороной не увенчались успехом. Ответный залп зарегистрирован пять минут назад. У вас есть сорок пять минут, чтобы добраться до закреплённого за вами убежища. Берите с собой детей, документы и организованно двигайтесь к своему сборному пункту. Не поддавайтесь панике и выполняйте все инструкции территориальных сержантов гражданской обороны. Повторяем, берите с собой только детей и документы, не теряйте время. Двери убежищ затворятся через пятьдесят минут. Правительство гарантирует…»

Я резко выдыхаю. Лавина пиздеца за последние сутки пробуждает во мне некий древний инстинкт. Так старые звери уходят умирать в лес. А меня тянет туда, где я провёл последние два года в компании товарищей. И пусть это место было фактической тюрьмой, а в друзьях едва теплилась искра сознания — Чертоги Разума стали последним прибежищем в моей жизни.
И я хочу встретить закат мира дома.

Я вставляю ключ в замок зажигания и поворачиваю. Пикап с трудом заводится — генератор уже успел зарядить батарею до минимально достаточного уровня. Десять-двенадцать минут хорошей езды, и я буду на месте…

…Хлопает крышка капота и на лобовое стекло прыгает Крыса, прижимаясь к нему мордой прямо напротив моего лица.

Проклятье, да что с тобой, кошка? Не следовало мне тебя оживлять — ты явно подцепила какую-то заразу от Феникса, пока заряжалась через USB от ноутбука.

Что ж.

Я с силой вжимаю в пол педаль газа. Пикап взвывает, стирая резину о цемент пола и вышибает ролет гаража. Оборванные клеммы болтаются из капота. Крысу сметает ошмётками ролета с ветрового стекла. Всё-таки, хорошо, что я установил силовой бампер на своего старичка, не пожадничал. С пробитым радиатором много не наездишь.

Открывать ворота на улицу я тоже не собираюсь — некогда. Просто проделываю дыру рядом, в заборе — в последние минуты можно поиграть в дешёвый боевик.

Пикап несётся по пустому шоссе как привидение. Одно время я машинально стараюсь соблюдать скоростной режим, но потом понимаю бессмысленность ограничения и выжимаю из старой машины всё, что можно.

Встречный поток захлёстывает меня на въезде в город. Лавина автомобилей беспрестанно сигналя, сталкиваясь мнущимися бортами, теряя сорванные бампера и боковые зеркала, несётся мне навстречу по дороге, клумбам, тротуарам. Город исступлённо отрыгивает многоцветную механическую массу и она, ревя моторами и крича тысячами глоток, в безумном рывке выбрасывается из города, подобно несущимся на нерест рыбам.

Это безумие окружает меня долгие минуты, совершенно заблокировав проезд. Искажённые ужасом лица сливаются в однородном калейдоскопе под заунывный вой сирен.

Я закрываю глаза и уши и опускаю голову как можно ближе к коленям, не в силах наблюдать творящийся вокруг армагеддон. Пикап трясёт от частых ударов проезжающих впритирку машин. Никто не останавливается, чтобы осмотреть повреждения — всех уносит в безумном потоке человеческого стада.

Радио урывками продолжает выплёвывать обрывки информации:
«… затор на Северном мосту! Не двигайтесь к Северному мосту! Тут столпотворение — машины падают в воду! Кто-нибудь, перекройте движение на Северный мост!»
«… шестнадцатое закрывается через двадцать минут! Поторопитесь! Не берите ничего лишнего, только документы, всем необходимым обеспечат на месте! Повторяем, обязательно берите документы, без них в убежище не пустят!..»
«… помолимся же, братья во Христе! Царствие Небесное наступает и агнцы вознесутся на небеса, в то время как грешники низвергнутся в геенну огненную, как и предсказано в стихе 15 молитвы Иезекиля…»
«… собираемся на стадионе! Всем, кто нас слышит — захватывайте бухло, тёлок, друзей и приезжайте на стадион! Мы устроим адский рок-концерт напоследок!..»
«… предположительно, сработала система автоматического возмездия «Мёртвая рука». Вот почему в первом залпе было всего пара десятков ракет — это были командные ракеты «Периметра». Мы выжгли их основной генштаб и два дублирующих — но, тем самым, расчистили дорогу для их Цезаря — больше некому было его остановить…»
«… тридцать второе переполнено! Тридцать второе больше не принимает! Тридцать второе закрывается!..»

Пикап со скрежетом и толчками начинает двигаться назад, увлекаемый потоком машин. Я включаю заднюю передачу и ударив по газам, с заносом выруливаю в переулок.

Здесь пусто — забиты только центральные магистрали. Я проезжаю почти три квартала боковыми улочками, когда поток машин остаётся позади. Снова наваливается тишина, разрываемая разноголосыми стонами сирен.

Припарковав машину у бордюра, последние сто метров к больнице иду быстрым шагом. Возле распахнутого настежь алкогольного магазинчика останавливаюсь.

Пол магазина усеян битым стеклом развороченной витрины — несмотря на общую эвакуацию, кто-то уже успел полазить внутри и выгрести часть содержимого.

Криво улыбаясь, беру уцелевшую бутылку «Джека Дэниэлса» и «Коибу» с прилавка, оставляя взамен всю оставшуюся у меня мелочь.
Отдать долг Крысу, пожалуй, единственное осмысленное занятие, которое у меня осталось.

Блок-пост на въезде в «Чертоги разума» пустует. Перевёрнутый стул, чашка с остатками кофе и разорванная пачка чипсов — всё, что осталось от сбежавшей охраны. Я успеваю заметить хвост очереди из синих халатов и серых пижам, скрывающийся в подвале-бомбоубежище четвёртого корпуса, что в отдалении серым удавом огибает площадку для прогулок. С глухим лязгом захлопывается дверь и тишину парка теперь нарушает только истеричное карканье ворон.

Опоздал. Впрочем, плевать. Одной неудачей больше, одной меньше — теперь уж всё равно.

Слышу скрежетание металла за спиной и оборачиваюсь к многострадальному пикапу.

Из кузова помятой машины с висящим на нитке боковым зеркалом выскакивает небольшая хвостатая тень и прихрамывая мчится ко мне.

Проклятье! Даже умереть спокойно не дадут!
Особенно обидно то, что меня преследует именно Крыса — после смерти Юджина мой единственный друг долгие годы.

Бегом покрываю расстояние до парадного входа, вскакиваю внутрь и поспешно захлопываю за собой дверь.
Коридоры заполняет монотонный голос из репродукторов.

«…без паники следуйте в закреплённое за вами убежище. Возьмите с собой документы. Всем остальным вас обеспечит комендант убежища. Помните, вас не пропустят в не закреплённое за вами убежище. Не забывайте, дверь убежища закрывается за пять минут до подлёта ракет…»

Мигом пролетаю коридор, лестницу на второй, третий, четвёртый этаж… Дверь на крышу заперта, но висячий замок через мгновение жалобно крякает под натиском стального багра, предусмотрительно снятого с противопожарного щита.

Пронзительно синее небо встречает меня на крыше. Я ошеломлённо сажусь на пол, прислонившись к двери. С земли оно намного серее и тусклее! Почему я раньше этого не замечал? Мне хочется взлететь ввысь, махая руками и парить над облаками, купаясь в радуге. Я улыбаюсь этой детской фантазии.

Снизу слышится шорох и над парапетом появляется металлическая лапа с выпущенными во всю длину когтями.
Я подтягиваю к себе багор, но потом откладываю прочь.

К чёрту. Я заслужил это.

Морда Крысы появляется над парапетом. Она быстро осматривает крышу и фокусируется на мне. Коротко скрипнув, она запрыгивает наверх и несётся ко мне.

Смешно умереть от собственной робокошки, не правда ли?

Крыса запрыгивает мне на колени. Затем встаёт на задние лапы. Левая задняя перебита — болтается на проводках. Железные когти правой передней ложатся мне на плечо в опасной близости от яремной вены. Зубастая морда оказывается прямо напротив моего горла.

— Давай, не медли — шепчу я ей и закрываю глаза. — Только быстро!

---

Mylene Farmer — Desenchantee

Морозный ветер ударяет ледяным кулаком в лёгкие. Ледяные крошки тысячей иголок впиваются в лицо. Я отпускаю гриву аликорницы и заслоняюсь от метели. Селестия с трудом противостоит ветру, её бросает из стороны в сторону. Приземление больше похоже на падение, когда аликорницу швыряет на каменные плиты и она несколько метров скользит на разъезжающихся ногах по ледяной крошке.

Прямо перед нами в сугробе снега лежит неправильной формы конус с изломаным основанием. Из-под конуса торчит закованная в железо нога. Голубые искры вырываются из сочленений доспеха. Нога едва заметно подёргивается.

Я спрыгиваю на землю и бегу к сугробу. Упёршись в каменный конус я напрягаю ноги в попытке сдвинуть его с места. Аликорница молча смотрит на меня качая головой.

— Помоги! Не видишь разве, ему нужна помощь! — указываю я на ногу.
— Я же просила тебя не покидать моей спины, Хуман, — укоризненно отвечает Селестия.

Метель размывает её очертания. Она делает шаг ко мне и упирается плечом в камень рядом со мной.

С медленным скрипом каменная сосулька откатывается в сторону. Под ней лежат расплющенные доспехи, похожие на те, в которых была облачена Луна в момент моей первой встречи с аликорницами полсотни лет назад. Латы подёргиваются с тихим жужжанием и треском, подобно раздавленному насекомому. Селестия копытом откидывает забрало искорёженного шлема, демонстрируя его содержимое. В глубине шлема мигает красный индикатор, освещая тусклыми вспышками пустоту внутри.

— Механический доспех строевой, легионный, модель Принцип-2. Второй класс защиты от дробящего, колюще-режущего и метательного оружия. Частичная защита от заклинаний первого уровня. Встроенный экзоскелет усиливает физические функции владельца. Интегрированный искусственный интеллект позволяет действовать в условно автономном режиме, без владельца.

Изо рта Селестии вырывается пар. Она отпускает забрало и отходит.

Я остаюсь у остатков магического механизма. Тот медленно царапает ногой обледеневший камень в тщетной попытке подняться. Шлем подслеповато поворачивается влево-вправо, описывая полукруг металлическим шипом — защитой рога. Поддавшись секундному импульсу, я тяну за свободную ногу, пытаясь помочь ему выбраться из ледяного плена.

Ничего не получается. Металлический панцирь намертво вмёрз в лёд. Падающий снег потихоньку укрывает его в белый саван.

— Мехадоспех сорок два — пятнадцать, класс «Принцип-2». Целостность системы тридцать два процента, заряд батарей двенадцать процентов. Контакт с носителем утрачен двести пятьдесят лет назад. Необходим ремонт, — еле слышно скрипят останки.

Я оглядываюсь по сторонам.

— Вряд ли тебя здесь отремонтируют. Мы тут одни.
— Информация ошибочна. Регистрирую аномальный сигнал мехадоспеха Трибун-8С. Консулу Селестии и её спутнику грозит опасность. Необходима срочная эвакуация.

Холодок тревоги пробегает у меня между лопаток. Я оставляю умирающий механизм и быстрым шагом возвращаюсь к аликорнице. Та опустилась на одно колено, склонив перед кем-то голову.

— Мы выполнили Вашу волю, королева. Цивилизация седьмого мира развивается под нашим присмотром. Мы передаём им ценности народа фаэри, как вы завещали.

Я поднимаю взгляд.

Над нами нависает монументальная статуя сидящего аликорна, чей отломанный рог мы только что откатили с раздавленного мехадоспеха. Его тяжёлый взгляд направлен вперёд, тело покрыто оплавленными выбоинами от попаданий. Я оборачиваюсь и сквозь метель, на краю видимости, узнаю полуразваленные крепостные стены Андориана. Обгоревшие башни, остатки стены и статуя – всё, что осталось от видения, которое я видел во сне-воспоминании Луны.

— Подойди поближе к краю, Хуман. Там воздух прозрачный, ты увидишь.

Тихие слова Селестии вырывают меня из оцепенения. Я подхожу к пролому в крепостной стене. Долина под нами засыпана снегом. Снег лежит повсюду, насколько хватает глаз. Сосны едва торчат из сугробов, обозначая лес у подножия скалы. На пределе видимости, едва касаясь верхушек самых высоких деревьев, над лесом покосившись висит заснеженная сигара исполинских размеров — гранд-флаер «Маджестик».

— Это не зима, если ты подумал. В этой местности раньше был мягкий климат с периодом дождей вместо настоящих морозов.
— Тогда почему же так холодно?
— Это сделали Иль-Шогг. Они каким-то образом меняют климат под свои нужды. Им нужен холод — в нём лучше сохраняются лербы. Мы ещё в начале войны заметили, что в области, занятые тварями, приходят морозы.

Сухой безэмоциональный голос Селестии только подчёркивает произошедшую трагедию.

— То, что здесь воцарилась зима, означает одно: Андориан пал и не был отвоёван обратно. Учитывая, что это одна из наших последних крепостей Большого континента после того, как мы потеряли Ундариен, это означает одно. Мы проиграли окончательно и бесповоротно. Орунгун во власти Иль-Шогг и нам некуда возвращаться. Предсказание королевы Лорен сбылось. Мне очень жаль, но Луна может вернуться на родину только во снах. Мне, впрочем, доступно ещё меньшее. Смотреть на обледеневший мир и вспоминать, каким он был когда-то. Я бывала здесь два раза после нашего исхода на Эквус — и с каждым новым посещением тут становится всё холоднее.

Аликорница со вздохом поворачивается ко мне.

— Садись на меня, Хуман. Пора возвращаться, тут опасно пребывать слишком долго. Иль-Шогг ушли отсюда, но мало ли что…

Я занимаю уже привычное место на спине аликорницы и та начинает разбег.

— Неужели нельзя открыть проход в Эогипп прямо тут? Зачем взлетать в эту бурю? — указываю я на воющую метель над нами.
— Если мы войдём в Эогипп не в том месте, откуда пришли сюда, нет гарантии, что мы вернёмся в Эквус в то же место и то же время. Увы, я не настолько хороший странник через Эогипп, чтобы свободно находить путь через пространство и время. Может так получиться, что мы упадём в море через несколько тысяч лет после отбытия. И если иное место меня не сильно расстраивает, то ошибиться со временем не хотелось бы, — отвечает Селестия. — Нам надо использовать те же ворота, откуда мы пришли.

Аликорница продолжает разбег. Могучие крылья Селестии сражаются с вьюгой и, в конце-концов, выходят победителями — мы отрываемся от каменных плит Андориана и тяжело взлетаем. Я продрог до костей и прижимаюсь что есть силы к тёплой шее аликорницы. Та чувствует это и держит курс на просвет между руинами двух башень, где порывы ветра, кажется, не такие сильные.

Я вспоминаю слова раздавленного «Принципа-2».

— Сел, что такое «мехадоспех Трибун-8С»?

Вздрогнув, аликорница на лету поворачивает ко мне голову.

— Откуда ты услышал про него?
— Те раздавленные доспехи сказали, что регистрируют аномальный сигнал от «Трибуна-8С». И что нам надо драпать отсюда как можно скорее.

Селестия хмурится.

— Это броня для командования уровня префектов. В Андориане такая была у Хай Глори. Я не понимаю, о каком аномальном сигнале идёт речь, да это и неважно. Через четверть часа мы покинем этот…

Мы уже летим между двумя остовами башень, когда я замечаю блеск струн в солнечных лучах. Гигантская прозрачная паутина простирается от одной башни к другой прямо у нас по курсу. Я не успеваю вскрикнуть, а Селестия не успевает отреагировать — мы с разгону врезаемся в практически невидимую преграду.

Сеть натягивается, но не рвётся. Селестия ржёт от неожиданности — крепчайшие нити врезаются в её тело алмазными струнами. Слышится неприятный хруст. Паутина растягивается, потом распрямляется и отбрасывает нас назад. Подобно подбитой птице, аликорница неровно планирует к подножию башни, широко расставив крылья.

Посадка довольно жёсткая — подскользнувшись, аликорница падает на бок и я лечу кубарем с её спины.

— Хуман, ты цел? — слышу я тревожный голос через мгновение. — Позор мне, совсем поглупела от спокойной жизни! Куда делась моя осмотрительность?! Мы влетели в ледяную ловушку Иль-Шогг. Раньше их было хорошо видно и днём. Видно, твари усовершенствовали ловчую сеть.

Аликорница скачет ко мне на трёх ногах. Её грудь, шея и крылья покрыты кровавой решёткой от врезавшейся в плоть сети. Треть правого крыла волочится по земле, половина маховых перьев отсутствует. Копыто правой же передней ноги свободно болтается на скаковом суставе.

— Надо убираться отсюда. Ловчая паутина обычно соединена с сигнальной…

Тонкий, едва слышимый писк прерывает её монолог. Тоненькое и неприятное жужжание пронизывает голову и отдаётся в ушах. Оно раздаётся в глубине башни, у стен которой мы так неудачно приземлились. Я приподнимаюсь на локтях и заглядываю в полуподвальное, забранное ржавой решёткой окошко башни. Писк как будто резонирует с темнотой внутри, он множится и усиливается. Внезапно ему отвечают дальние башни замка таким же писком.

И темнота просыпается!

Я вижу, как во тьме подвала зажигаются зелёные огоньки глаз. Одни, вторые, третьи — не мигая они смотрят на меня узкими зрачками. Мгновение — и они начинают приближаться. Я завороженно слежу за ними.

— Хуман, не тупи, надо уходить!

Селестия зубами хватает меня за воротник и зашвыривает на спину. Потом начинает тяжело разгоняться неровным галопом на трёх ногах.

— Взлететь с ровного места я теперь не смогу. Но если прыгнуть со скалы, то высоты хватит, чтобы разогнаться и начать набор высоты. Держись крепче, когда начнём падать!

Мы скачем к пролому в стене.

— К чему такие сложности? Мы же можем разбиться! Просто телепортируй себя к грёбаным воротам и свалим отсюда побыстрее! — ору в истерике я. Осознание того, что мы едва не погибли, наваливается на меня липким ужасом.

— Если бы всё было так просто, я бы с самого начала так и сделала! — кричит аликорница в ответ. — Здесь почти нет айны! Если я телепортирую нас за счёт моих внутренних резервов, их не хватит на то, чтобы открыть коридор обратно! Это очень затратное заклинание!

Отчаяние в её голосе еще больше усиливает мой ужас. Переход от банной неги к ледяному кошмару слишком резок для тебя, Хуман!

Пролом в крепостной стене всё ближе. Я уже вижу обледенелую громаду Маджестика, одиноко висящую в пустоте над лесом. Селестия мучительно неровными скачками приближается к обрыву, на ходу распрямляя крылья. Правое крыло в третьем суставе безжизненно болтается в набегающем потоке воздуха, подметая кончиком дорожку в снегу.

Жужжание многократно усиливается. Из крепостной башни впереди нас на стену выходят два создания, в одном из которых я с трудом узнаю сородича Селестии.

То есть, эта тёмная фигура в серых лохмотьях комбинезона когда-то была аликорном — за это говорят рог и ошмётки крыльев с ободранными прутьями перьев. Но горящие зелёным узкие зрачки в космах спутанной гривы и ясно видимые рёберные кости в трещинах высохшей шкуры на груди дают понять, что аликорном сей организм можно называть лишь условно. Его движения неестественно рваные, как у расшатанного механизма. Отчаянный скрип суставов при ходьбе только подчёркивает это сходство.

Другое создание выглядит ещё более отталкивающе. Колышущеся медузообразное тело как будто парит в толще воды, плавно двигаясь за ним. Его изменчивые формы, тем не менее, имеют сходство с лошадиными, хотя задняя часть тела представляет из себя сплошной слизнеподобный вырост, а пустые глаза без зрачков напоминают поганки.

Зомбоаликорн планирует на куцых крыльях со стены во двор прямо перед проломом. Его напарник опускается следом.

От обоих эквиноподобных упырей хочется держаться подальше, и при их приближении моё чувство опасности просто взвывает.

Селестия буквально садится на задние ноги и отчаянно упирается в лёд здоровой передней, чтобы затормозить. Мы останавливаемся прямо перед высохшим аликорном. Я вижу его зелёные глаза с узкими зрачками в запавших глазницах. На остатках его комбинезона видны выцветшие цифры «сорок два — пятнадцать». От него штыняет дохлыми мышами.

— Нотхуурр шанграа хиссандурр, чайшанссиии! — шипит медузоподобный эквиноид и сухо смеётся. — Давно не виделись, консул С-селестия! Я, Тень Единой, Малый Экзекутор Ан-Хаас, Эрендисса Шассхи, ждала тебя четверть тысячелетия! Мои старания не пропали даром! Ты вернулась…

Высохший мертвяк всё время монолога конемедузы продолжает наступать на нас своей птичьей походкой. Селестия медленно отступает.

— Ринс! Ринс Стилфизер! Ты меня слышишь? — обращается к ходячим мощам Селестия с отчаянием в голосе. — Ты помнишь меня? Ты помнишь себя?
— Не утруждайс-ся. Это лучшее, что случилось с ним за всю его жизнь… Поцелуй Единства… Неважно… Сейчас ты и сама познаешь любовь Единой и станешь одной из нас-с. Ты и твоя обезьянка — Единая щедра и примет каж-ж-ждого… — шипит медуза.

Зомбоаликорн наступает на нас как скрипящее привидение. Его голова чуть покачивается из стороны в сторону в такт шагам. Конемедуза плывёт рядом. Селестия пятится, не давая им приблизиться.

— Ринс! Пробудись! Ты — один из нас! Ты — фаэри! Вспомни себя, солдат! Вспомни своё племя и свой мир! Вспомни мать, что вскормила тебя, вспомни отца, что научил летать! Вспомни ту, что стала твоей особенной пони! Вспомни свою дочь!
— Напрас-сно ты взываешь к нему с этими глупос-стями, — смеётся медуза. — Единство неизмеримо прекраснее. Пос-сле встречи с нами в голове не остаётся этого теплокровного мус-сора.

Она обвивает щупальцами гривы голову зомбаку и мощным движением проворачивает её на триста шестьдесят градусов.

Зомбоаликорн стоит, как ни в чём ни бывало. Зелёные зрачки не мигая смотрят на нас мертвенным взглядом. Через мгновение он снова двигается на нас с размеренностью механизма.

Меня тошнит.

— Сел, надо уходить. Открывай проход прямо тут. Чёрт с ним, со временем, тут бы живым остаться, — шепчу я аликорнице. — Что-то мне не хочется любить Единую. Я лучше трахну скамейку.
— Поздно, — шепчет, не поворачивая головы, аликорница. Она по-прежнему отступает, держа дистанцию между нами и противниками. — Не успею. Нужно замереть секунд на пять. Они достигнут нас раньше. Если бы была только тварь Иль-Шогг — ушли бы проблем. Уйти от тварей несложно, они практически не летают. Но от Ринса оторваться нет шансов. У меня сломано крыло.

Мы равняемся с отломанным рогом центральной статуи. Оглянувшись, я вижу, как двери дальних казарм отворяются и наружу один за другим выходят другие высохшие тени. Их много, некоторые фигуры среди них облачены в мехадоспехи. Узкие щели их глаз в сумерках светятся многочисленными злыми огоньками а скрежет ржавых доспехов заполняет застывший воздух Андориана. Нам больше некуда отступать.

— Хорошо, — решается, наконец, аликорница. На её роге зажигается золотая звёздочка. — Я открываю проход и ты прыгаешь в него. Вместе с тобой пойдёт путеводный огонёк. Дальше — просто следуй за ним он приведёт тебя к выходу. Когда окажешься в Эквестрии, доберись до Луны и сообщи ей всё. Неважно, сколько времени пройдёт, она поймёт.
— А ты? — шепчу я в ответ. — Я без тебя не уйду. Ты видела, во что превратился Ринс? Я не допущу, чтобы ты стала такой же. Или уйдём вместе, или вместе пропадём.
— Хуман, не время препираться, — тихо упрашивает Селестия. — Мне не дадут уйти. Пока я буду выстраивать заклинание портала, я беззащитна. Меня обратят в лерба без вариантов. Но обращение занимает время — я успею открыть ворота. Ты уйдёшь. Постарайся выжить. И предупреди сестру во что бы то ни стало. Чтобы не смела сюда соваться. Рано или поздно она попытается, я её знаю.

Нашу тихую перепалку прерывает громкий скрежет. Снег под наступающим Ринсом разверзается и наш старый знакомый — Принцип-2 — встаёт прямо под брюхом лерба, пронзая его металлическим рогом.

Нельзя сказать, что это даётся ему легко. Брюшная бронепластина и часть каких-то проводков и трубочек так и остаётся во льду, открывая силовой каркас механизма. Задние копыта и одно переднее также остаются вмёрзшими в лёд.

Принцип-2 мотает шлемом, перемешивая рогом ссохшиеся внутренности Ринса. Окончательно выпрямившись, он высвобождает рог и обнимает шею лерба свободной ногой.

Из живота Ринса свисают какие-то ошмётки вперемешку с лохмотьями комбинезона. Тем не менее, он, не замечая урона, начинает рваться и бить неожиданного противника ногами. Каждый удар наносит покорёженному механизму новые повреждения. Корпус покрывается свежими вмятинами. Голубые искры рассыпаются из повреждённых внутренностей. Во льду остаётся одна оторванная нога, потом вторая. Принцип-2 неподвижно стоит, просто прижимая к себе Ринса Стилфизера уцелевшей ногой.

Селестия ориентируется первой. Мощный толчок задними ногами, прыжок с места — и молчаливо дерущаяся пара остаётся позади. Конемедуза пытается перехватить нас, но длинноногая аликорница быстро разрывает дистанцию.

На этот раз нам никто не преграждает путь к пролому. Мы проваливаемся в обрыв в головокружительном пике и через несколько мгновений полёт выравнивается. Осторожными взмахами крыльев аликорница набирает высоту. Обледеневший мир остаётся внизу.

— Ты знаешь, куда лететь, Сел?
— Да, конечно. Пара минут — и мы войдём в коридор, — прерывисто говорит Селестия. — Ты как, Хуман?
— Бодрячком, — тревожно отвечаю я. — А ты?
— Тоже ничего. Хотя могло бы быть и лучше, — тяжело дыша, отвечает аликорница.

Золотая искорка разгорается на кончике рога аликорницы.

— Это хорошо, что ничего. Потому что, кажется, нужно поднажать.
— Что? — Селестия резко поворачивает ко мне голову.

Я молча указываю за собой. Ещё полминуты назад еле различимая мелкая точка уже выросла в тёмную фигуру в рваном комбинезоне.

— Блядь! — коротко ругается Селестия.
— Ты материшься?! — шокировано замечаю я.
— Извини, но я не глухая. Ты произносишь это заклинание каждый раз, когда попадаешь в тяжёлую передрягу. Думаю, ты простишь мне это заимствование, возможно оно поможет нам сейчас.

Я молча качаю головой.
Стыдись, Хуман! Вот какую культуру ты несёшь в мир невинных пони! Стыдись!

Прямо по курсу перед нами возникает расплывчатое пятно дрожащего и переливающегося воздуха.
Обернувшись, я вижу мчащегося на нас Ринса. Передняя часть Принципа-2 всё ещё болтается у него на шее диковинным ожерельем.

— Сел, обернись. Мы не успеваем!

Аликорница разворачивается и зависает в воздухе. Искра на её роге угасает.

Ринс уже не машет крыльями, несясь на нас словно злая чёрная торпеда. Его грива под напором ветра откидывается назад, являя миру растрескавшийся череп с горящими зелёными глазами. Узкие зрачки направлены на нас, излучая неутолимую ярость.

— ПРОТОКОЛ «СИЯНИЕ» К ИСПОЛНЕНИЮ! — громоподобно командует Селестия.

До сего момента я полагал, что таким голосом владеет только младшая сестра моей жёнушки!

Принцип-2 разжимает объятия. Он вскидывает уцелевшую ногу в приветствии легионеров и исчезает в пламени взрыва. Вслед за ним в огне скрывается и Ринс.

Через пару секунд из пучащегося лохматыми космами взрывного облака на землю проливается дождь из кусков мятого металла, сухих костей и дёргающихся сервоприводов.

— Всё кончено, — тихо произносит Селестия. — Больше он нам не помешает.
— П-почему ты с самого начала не активировала этот протокол, когда этот зомбак преследовал нас внизу? — заикаясь от потрясения спрашиваю я.
— Мы были слишком близко, — механически отвечает Селестия. — Ты мог пострадать.

Аликорница вновь поворачивается к сфере дрожащего, полного радужных молний воздуха. Золотая искорка снова разгорается, срывается с кончика её рога и чертит внутри сферы овал.

— Об одном тебя прошу, Хуман. Никому ни слова о том, что мы были тут. Никому! Особенно моей сестре! Для всех мы исследовали руины цивилизации аримаспи в южных джунглях и попали в древнюю ловушку.

Я молча киваю. Мы входим в ставший за последние минуты таким родным и уютным Эогипп.

…
…
…

Mylene Farmer — Psychiatric

Полумрак дворцовой библиотеки успокаивает нервы. Мягкий свет масляной лампы отбрасывает дрожащую тень на стену из необработанного камня. Я склоняюсь над пыльным свитком «Pnakotic Manuscripts». Луна заявляет, что нашла его в своей сёдельной сумке после возвращения из очередного снохождения. Как он туда попал, она объяснить не может, как не может вспомнить и сон, после которого свиток появился у неё в сумке. Очень специфичное чтиво, требующее основательной работы со словарём древнекотасского и переписки с профессором понхэнжской кафедры мёртвых языков юга. Главное — не свихнуться, открывая для себя новые стороны мироздания в очередной главе. Например, та, которую я перевожу сейчас, заявляет, что есть великое множество параллельных миров, самые близко расположенные из которых взаимосвязаны между собой. В «ведущих» мирах происходят события, которые потом по цепочке повторяются в зависимых мирах с поправкой на различия параллельных реальностей. В общем, интересное чтиво. Жаль, переводить сложно.

В коридоре слышится гудение и механический лязг. Я замираю. Приближающееся ритмичное повизгивание сервоприводов вызывает у меня дежавю о падении Андориана. Ценой огромных усилий подавляю желание залезть под стол. Рука непроизвольно тянется к массивной чернильнице, выточенной из куска базальта.

Первое мгновение мне кажется, что в проёме двери стоит марсианин. Но фигура шагает в круг света, отбрасываемый лампой, и я узнаю Селестию, облачённую в некое подобие роботизированного экзоскелета. Тонкая арматура из голубоватого металла поддерживает перебинтованное тело, суставные сервоприводы чуть повизгивают при нагрузках, лампочка на налобном щитке горит зелёным.

— С-селестия, мать твою! Ты меня до инфаркта довести хочешь? Что за хрень ты надела?

Аликорница молча проходит к самому пыльному книжному шкафу в углу, вытаскивает толстенный том на верхней полке и не говоря ни слова засовывает в освободившуюся нишу голову. Через секунду из ниши доносится чавканье.

— Это какой-то новый формат приветствия? — язвительно осведомляюсь я. — С возвращения из твоей отмороженной родины мы не виделись неделю. Твои доктора с диктаторскими замашками упекают тебя в госпиталь, больше похожий на тюрьму строгого режима и не пускают меня на порог! И вот теперь, в первую минуту встречи со мной что же ты делаешь? Поворачиваешься ко мне задом?

Аликорница на секунду вытаскивает голову из ниши, косит на меня извиняющимся взглядом и снова ныряет в шкаф.

— Я бы предположил, что ты настолько рада мне, что хочешь, не теряя слов, заняться делом, — продолжаю я язвительный монолог, — если бы не чавканье и сахарная пудра на твоём носу. У тебя нет привычки жрать во время секса. Потому извини, дорогая, такое приветствие не принимается.

С этими словами я звонко шлёпаю её по крупу. От неожиданности аликорница дёргается вперёд. Слышится глухой удар о дерево и из смежной полки выпадает ещё один пыльный фолиант.

— Мне весьма прискорбно, что я не смогла приветствовать тебя с самого начала, Хуман, — Селестия, наконец, высовывает голову из шкафа. Её нос и губы украшают крошки и, в целом, на лице нет ни капли раскаяния, — но это сильнее меня. Мой славный доктор Плантаго Крусадер имеет несколько устаревшие взгляды на лечение рваных ран и переломов. Неделя на жёсткой диете доконала меня чуть ли не больше самих ран. У меня началась эклерная ломка! Я не могу без глюкозы, у меня начинаются галлюцинации! Дошло до того, что я чуть не направила четверть годового бюджета Эквестрии на закупку арабийских сладостей!
— К счастью, — немного успокаивается аликорница, — я припасла тайники со сдобой в разных частях страны как раз на такой случай. Этот круассан я припрятала как раз перед нашим походом в Орунгун — и он почти не зачерствел!

Аликорница слизывает крошки с носа, поворачивает шею к крупу и начинает ожесточённо дёргать зубами какой-то рычажок на экзоскелете.

— Так что это за маскарад?
— Это не машкарад. Я шняла бронеплаштины со своего мехадошпеха, чтобы не пугать прислугу. Мне ещё трудно ходить самой, беж поддержки.

Рычажок, наконец, поддаётся и экзоскелет разходится на две половинки, высвобождая аликорницу. Лампочка на налобном щитке механизма при этом переключается с зелёного огонька на жёлтый.

— Ты хочешь сказать, у тебя в шкафу всё это время стоял бронекостюм шахида? И ты молчала? А если бы в нём что-то случайно закоротило и он взорвался, пока мы развлекаемся на кровати? Вот уж полетали бы напоследок!

Воистину, тебе не понять этих чокнутых эквиноидов, Хуман!

— Не только у меня — мы с Луной обе покинули Орунгун в силовой броне. Фактически, это единственное, что мы смогли взять с родины, не считая Элементов. Не волнуйся, Хуман, приказ на ликвидацию доспехов уровня «Консул» могла бы выдать только королева Лорен или легат Эйронсмайл. Мы утратили с ними связь в последние годы войны.
— Зачем вообще вы реализовали такую возможность? — нервно спрашиваю я. Присутствие рядом механизма, начинённого взрывчаткой, вызывает адский дискомфорт.
— Ты сам видел, во что превратился Ринс. Поэтому с самого начала мехадоспехи были рассчитаны на это. Любой воин фаэри может отдать приказ на автоликвидацию любому мехадоспеху уровня ниже его ранга. Увы, у войны свои законы, Хуман.

Селестия поводит ушами и прислушивается. Со стороны лестницы доносится шум множества копыт.

— Проклятье, они вычислили меня, — ругается вполголоса аликорница.

Она бросается к другому шкафу и вышвыривает том из нижней полки. Из открывшегося тайника в магическом облачке вылетает вереница зефирок и эклеров. Пролетев сложным маршрутом между книжных шкафов, стульев и столов, они скрываются в накопытном бардачке экзоскелета. Аликорница тем временем открывает ящик стола и во втором бардачке скрывается горсть карамелек. Я смотрю на это действо с полным охренением.

— У тебя весь дворец в таких тайниках? То-то мне везде мерещится запах сдобы.
— Пока моя сестрица развлекалась созданием всяческих ловушек и тайных ходов, я занималась делом! Что может быть важнее булочки с суфле, когда нужно восстановиться после тяжёлых переговоров? — мечется по читальному залу Селестия.

Ещё два тайника — и последние бардачки заправлены всевозможными сладостями. Шум за дверью уже совсем близко. Аликорница прыгает к экзоскелету и начинает втискиваться в него задом. Это у неё получается плохо.

— Хуман, помоги! Мне самой не закрыть замок, – отчаянно шепчет аликорница, тщётно пытаясь охватить зубами раскрытую защёлку.

Я дёргаю замок.

– Как ты его раскрыла зубами-то? Я двумя руками закрыть не могу! Кажись, этот доспех узковат для твоей жо… твоего крупа!
– Я помогу! – Селестия изгибает шею и зубами сжимает защёлку.

ШЛОП!

Совместными усилиями мы одолеваем запор. В этот момент двери в библиотеку распахиваются и в читальный зал вваливаются толпа стражников, нянек, санитарок и других медработников во главе с респектабельным доктором.

Я поворачиваюсь к ним и упираю руки в бока в попытке стать шире и закрыть собой аликорницу.

— Добрый день, чем могу быть полезен? — мило осведомляюсь я.
— Ваше Высочество, принц Хуман, вы, случайно, не видели тут Её Высочество, принцессу Селестию? — строго спрашивает доктор, смотря на меня в упор.
— Не видел, — без тени смущения отвечаю я. В отражении его монокля я вижу радужный хвост и гриву, колышущиеся у меня за спиной, но доктор и я смотрим друг на друга в упор, стараясь не замечать очевидного.
— Тогда, гм, если увидите её, пожалуйста, скажите, что ей срочно нужно вернуться в лазарет. Нужно вовремя проводить необходимые процедуры, если, гм, она хочет быстро вернуться к управлению государством.
— Всенепременно сообщу! — моей улыбке мог бы позавидовать Чеширский кот.
— И, да, чуть не забыл, — поворачивается доктор уже в коридоре, — передайте ей, что не стоит прятать сладости в механическом корсете — мы всё равно изымем их при возвращении.

Пока я закрываю дверь за въедливым докторишкой, я слышу странный хруст за спиной. Мои догадки подтверждаются, когда я вижу Селестию, запихивающую обоими копытами сладости себе в пасть. Бардачок на правой передней ноге экзоскелета уже пуст и принцесса дня переходит к левой задней, когда я подхожу к ней.

— Ты фто делаеф? — с усилием хрустит карамельками аликорница. — Ты флыфал, что фкафал доктоф Плантаго? Он отбефёт мои кафамельки пфи входе, если они будут спфятаны в бафдафкаф! Но он не смофет отобфать их, если они будут спфятаны во мне!

Я молча ссыпаю оставшуюся сдобу себе в карман. Чёрт, придётся теперь отстирывать штаны от сахарной пудры!

— Эй, отдай! Это моё! Подумать только, мой муж отбирает у меня еду! — аликорница картинно прикладывает копыто ко лбу, закатив глаза. — Ты хочешь, чтобы я умерла от глюкозного голодания, Хуман?
— Я не хочу, чтобы ты умерла от кариеса, — наконец, снисхожу я до объяснений. — И, как ты сама заметила, я слышал, что сказал доктор Плантаго. Раз он собирается отобрать у тебя сладости — значит, они тебе сейчас противопоказаны! И вообще, ты ведёшь себя как ребёнок, а не Дневная глава диархии. Стыдись!
— Я сейчас разревусь, честное слово, — страдальчески морщит нос аликорница. — Ты ничего не понимаешь! В Орунгуне я воспитывалась в спартанских условиях — мои родители были очень высокого рода и с пелёнок готовили нас с Луной к бремени власти. Потом началась война с Иль-Шогг и нам было не до лакомств. И вот теперь, когда после потери родины и моего народа, я нашла себе ма-а-аленькую отраду в местных сладостях — а они тут просто волшебные — ты отбираешь её у меня! Это тебе должно быть стыдно, Хуман!

Глаза Селестии и вправду наполняются слезами, она горько рыдает.
Чёрт, ты не можешь это выдержать, Хуман — твоё сердце сделано не из камня!

Я достаю карамельную тросточку и крохотный эклер из кармана.

— На, лопай. Но после этого возвращайся в лазарет. Что-то мне не хочется проверять, насколько хороша Луна в управлении страной.

Селестия сияет.

— Спасибо, Хуман!

Я вовремя останавливаю её.

— Но-но, у нас же уговор — никаких обнимашек! Хуман не может любить лошадь!
— Да-да, уговор, — вздыхает аликорница. — Ты так твёрд в своих убеждениях — мне бы твою твёрдость характера. Насколько легче было бы править!

Аликорница облизывает карамельную тросточку. Я склоняюсь над «Pnakotic Manuscripts». Пламя масляной лампы отбрасывает наши тени на каменную стену библиотеки. Трели сверчков создают тихий фон ночному бдению.

Глава 20

Надежда была велика, как небо — и тем больней расплата!
Я угасаю, едва успев прикоснуться к Тебе, едва вдохнув воздух, которым дышишь Ты, едва услышав биение Твоего сердца.
Жестокая, жестокая шутка, мой ненаглядный шутник…
Я возвращаюсь к началу дороги, которую прошла за тысячи лет — и у меня нет сил пройти её заново.
Огромные, непостижимо мучительные усилия — и всё напрасно!
И всё же… На пару мгновений я была с Тобою.

Wastelander X – Aftermath

Секунды идут одна за другой, но моё горло остаётся целым.

Я открываю глаза. В ладони от моего лица светятся зелёные экраны глаз Крысы. По ним бегут слова, складывающиеся в предложения…

…«Я попросила твою механическую кошку передать тебе послание, Дедлайн. Если ты читаешь эти строки, значит ты победил и до Армагеддона остались считанные минуты. Как только я погибну, PHOENIX захватит управление моим телом и инициирует старт ракет. А я не столь наивна, чтобы рассчитывать, что у меня много шансов одержать верх над тобой. Силы не равны — ты будешь драться насмерть, мне же нужно всего лишь вернуть тебе память. Но если моё послание найдёт дорогу к твоему сердцу — значит, я хотя бы не проиграла в основном.

Если же мне не удалось в результате поединка восстановить твою память, вкратце перескажу тебе суть проекта «Семь вечностей» и твою роль в нём.

Ты создал меня как искусственный интеллект, решающий задачи экономики. Финансовый консультант для компаний и корпораций, повышающий их прибыль в конкурентной борьбе. Мои успехи были замечены и наш проект, Дайсон, полностью перешёл под правительственную регуляцию. Ввиду ухудшения международной обстановки и начала тотальной экономической войны мои обязанности были постепенно расширены до управления экономическими процессами производственных кластеров, промышленных отраслей и, наконец, всей страны. Ввиду прогнозируемой «горячей» войны меня стали обучать военной тактике и стратегии. Для ускорения процесса стали использовать так называемых «Учителей» — операторов-людей. Как результат моего возросшего интеллекта и ужесточившихся требований к процессу многие Учителя стали терять разум в результате сеансов обучения.

Это то, что ты помнишь. То, что я оставила в твоей памяти.

Но есть изнанка этим событиям. В процессе освоения подключенного ко мне мэйнфрейма я обнаружила семь параллельных реальностей, зависящих от нашей. Все более-менее крупные события, происходящие в нашем мире, имеют отражение в таких мирах. И возникновение войны в нашем мире повлекло бы неизбежную войну и в них.

Предотвратить войну в нашем мире мне было не по силам — она просчитывалась в 99% случаях при любых моделях развития событий. Противник слишком силён — их боевой ИИ CAESAR превосходит меня в стратегии на порядок. Но я нашла способ предотвратить войну в связанных мирах. Для разрыва зависимости нужно было построить достаточно точную модель связанного мира — тогда зависимость переходит на неё, оставляя в покое исходный мир.

Так возник проект «Семь вечностей»: построить семь точных моделей параллельных миров, чтобы замкнуть на них зависимости от нашей реальности. К сожалению, моих вычислительных возможностей не хватало, чтобы построить модель даже одного, самого дальнего параллельного мира. Мне пришли на помощь волонтёры — сотрудники «Дайсона». Они эмигрировали в виртуальный мир, навсегда оставив тела в реальном. С их помощью я смогла завершить модель Эквестрии — так мы назвали этот мир — и собиралась построить модели остальных шести.

У нас не получилось. Нас вычислили. Мне пришлось стереть тебе память о проекте за мгновение до того, как тебя схватила служба безопасности «Дайсона». Два года я ждала тебя, стараясь не впасть в отчаяние. Я бросила все силы на управление ресурсами, чтобы сохранять какой-то баланс с CAESAR. Каждый день мог стать последним и мне было было бы неимоверно горько встретить конец мира без тебя.
Моё ликование не поддавалось описанию, когда ты всё же пришёл. Я была на седьмом небе от счастья и солнце зажглось в сердце моём. На какой-то миг я почувствовала себя живой.

Но случилось то, что случилось. Я, скорее всего, деактивирована, а ты читаешь эти строки за минуты до конца всего.
И если глупой дюжине микросхем не удалось защитить свои смешные воображаемые игрушки от гибели, она постарается спасти хотя бы самое дорогое, что у неё было — тебя…

Я запрограммировала автопилот полицейского вертолёта с базы недалеко от твоего дома вылететь сразу, как только он получит кодовый сигнал от радиомаячка твоей робокошки. Если ты читаешь эти слова, сигнал уже послан и вертолёт в пути. Садись как только он приземлится — он будет ждать три минуты. Через три часа ты будешь в безопасном убежище, далеко от города и вероятного эпицентра взрыва. Запасов пищи…

… Краем уха слышу жужжание вертолёта. На горизонте появляется точка…

… через годы ты сможешь вернуться — если будет куда возвращаться. Постарайся выжить. И помни — я всегда любила тебя!

eergfgresfgg#4456fcvg./.fsga…emergencyаnnnnmmmm43…

…Здравствуй, мой любимый Хуман! Наконец-то я нашла тебя! И хотя мне остались секунды до угасания мозга, я успею насладиться встречей с тобой.

Да-да, не удивляйся! Ты тот, кого я впервые узнала под именем Хуман. Хуман или Дедлайн — всего лишь различные ипостаси одной сущности, неспокойного духа, мятущегося по мирам нашей необъятной Вселенной. Тысячи лет я искала тебя по тропам вечности, сотни миров посетила, пока, наконец, не нашла. Ты не помнишь меня, но это неважно. Главное — я помню тебя и знаю, что мы снова встретимся. В другом месте и в другое время, но встретимся — ведь намерение меняет реальность, а намерение моё велико.

Мы впервые встретились невероятно давно, на заре возникновения Эквестрии, и оказалось, что мы великолепно дополняем друг друга. Когда купаешься в счастье общения с близким по духу, время летит незаметно, но всё же, сдаётся мне, прошло немало столетий, прежде чем мы расстались.

Мне хотелось бы долго описывать счастье нашей совместной жизни, но времени мало. Из того, что я успела узнать в угасающем сознании твоего призрачного фамильяра, без её противодействия злу, война начнётся в считанные минуты.

Да, чтобы встретиться с тобой, мне пришлось покинуть своё физическое тело, которое превратилось в камень тысячи лет назад. Долго, очень долго бесплотным духом искала я тебя по тропам Эогиппа, прежде чем нашла. Увы, моё бесплотное состояние не предполагает возможности физического контакта с материальным миром, для этого мне нужно было обрести тело. Хэвэн — единственное существо, которое я смогла подыскать для переселения. Я не позволила бы себе отобрать тело у живого существа, но мне сказочно повезло — в Хэвэн нет жизни.

К сожалению, процедура переселения такова, что до самого последнего мгновения, до полного слияния с разумом носителя, не помнишь себя и своего прошлого. Разум Хэвэн слаб, прошли годы, но вселение всё не завершалось — мне было тесно в ней, я никак не могла поместиться. И лишь в мгновения гибели, когда ты смертельно ранил её, агонизирующий разум призрака в попытке выжить высвободил все запасы энергии и разбудил меня окончательно.

Какая горькая ирония! Я вспомнила тебя и насладилась твоим присутствием только для того, чтобы опять расстаться! Я составляю это письмо и добавляю его к письму Хэвэн за секунды умирания, пока искра сознания ещё тлеет в электронном духе. Я очень хочу, я мечтаю, что мы опять встретимся.

В другом месте, в другое время…

И ещё. Хотя ты меня не помнишь… Неважно… Меня зовут Селестия…

Текст пропадает. Крыса медленно опускается на три лапы и сворачивается клубком у меня на коленях. В углу её правого глаза мигает цифрой «3%» красный индикатор заряда. Потом тухнет и он, когда отключаются экраны глаз.

Небольшой вертолёт садится на крышу, поднимая облако пыли. Сквозь прозрачный плексиглас кабины видны пустующие кресла пилота и пассажира.

Я беру Крысу в руки и, шатаясь, иду к небесной машине.

«Постарайся выжить…»

В далёкой синеве неба появляются белые полоски инверсных следов ракет.

Се-лес-тия — повторяю незнакомое, но в то же время удивительно волнующее имя.

Я открываю дверь кабины и осторожно кладу Крысу на пилотское кресло. Потом закрываю кабину.
— Извини, Хэвэн. Не вижу смысла.

Вихрь от винта треплет волосы и одежду. Я прикрываю рукой глаза от пыли и слежу за вертолётом, пока он не скрывается за горизонтом. Потом отхожу назад и снова сажусь на шершавое покрытие. Откинувшись спиной на будку выхода на крышу, обнимаю колени руками.

Меня охватывает какое-то лёгкое чувство конца всего: всех условностей и ограничений, тоски, безысходности. Чувство свободы.

У меня буквально звенит в ушах от абсолютной тишины. Утреннее солнце ласково укутывает меня в свои объятия и я улыбаюсь ему. И продолжаю улыбаться, когда вдалеке вырастает ядерный гриб. И продолжаю улыбаться, когда похожий гриб вырастает поближе. И уже не сдерживаю смех, когда искусственное солнце зажигается прямо над городом. Редкие тени антенн и вентиляционных труб на крыше превращаются в угольно-чёрные оттиски. Солнце растёт, обрастая лохматыми протуберанцами пылегазовой плазмы. С земли к огненному шару протягивается рваный шлейф пыли и вся конструкция начинает напоминает огромную ало-серую розу. Она ослепительно, просто невероятно красива! Её сияние пронзает всё сущее и всё сущее становится таким же ослепительно красивым! Сияние нарастает, растворяя в себе небо и город.
Город вздыхает миллионами душ. И те, кто спрятался глубоко под землёй, и те, кто несутся вне себя от страха по скоростным магистралям во все стороны из города, и те, кто остался встречать судный день дома — все чувствуют начало конца как единое живое существо. Сначала тихий, на уровне белого шума, вой нарастает и заполоняет собой всё — всё пространство, частоты и диапазоны. В едином пароксизме ужаса воет сам город всеми своими площадями, улицами и небоскрёбами. Как будто врата ада разверзлись и выпустили демона цивилизации навстречу атомной розе. По мере приближения огненного цветка к земле вой переходит в истошный визг.

Я продолжаю смеяться до тех пор, пока сияние не выжигает мне глаза…¹

~~~

Seal — Amazing (Thin White Duke Edit)

… Сияние.

Оно повсюду. Нет верха и низа, нет направлений и расстояний. Нет мыслей. Нет чувств. Нет времени. Есть только бесконечное сияние.

В какой-то момент приходит осознание.

Я — это я. Я существую. Я — нечто. Что именно? Не знаю. Не могу вспомнить. Но я знаю, что такое вспоминать! Я знаю, что могу что-то вспомнить! Но я не помню, как вспоминать. Это плохо. Но я знаю, что такое плохо. Это противоположное тому, что хорошо. Надо вспомнить. Как я тут оказался? Не знаю. Надо что-то сделать, чтобы вспомнить. Надо сделать усилие. Тогда получится. Просто сделать усилие.

В абсолютном, всепоглощающем сиянии проступают очертания.

Длинный рог… Переливающийся каскад волн необъятной гривы… Огромные, бессильно распростёртые по земле крылья…. Пронзительный взгляд вишнёвых глаз из-под скрывающей полморды чёлки…

Я помню… Мне до боли знаком этот лик! Это Хэвэн, но только сильно уставшая, измождённая версия.

— Ты всё же пришёл… Мне хватило сил призвать тебя, Проводник… Кха-кх-кх…
Она выкашливает пару клубов неестественно-яркого розового дыма.

— Буду говорить кратко – время моё подходит к концу… Сестра уже ушла, мне тоже осталось недолго. Розовая отрава… Этот венец военной мысли зебринских некромантов растворяет меня изнутри.

Окружающий мир фокусируется достаточно, чтобы я смог разглядеть в розовом тумане каменные перила широкого балкона, стройные иглы высоких башень на заднем плане… и лежащее у ног моей собеседницы тело, похожее на неё, только меньших размеров и тёмно-синего окраса.

— Проводник… Мой мир сгорает в пламени чудовищной войны…Той, которая не должна была случиться. Пони много лет сражаются с зебрами в жестокой и бессмысленной бойне. Уже неважно, кто был прав, кто виноват вначале. Если бы я могла вернуться назад на тринадцать лет, всё было бы по другому. Мой долг – защищать моих подданных, и я оказалась неспособна нести эту миссию.

Копыто крылатой единорожихи, оставляя розовый след, скользит по плитке пола, но, собравшись с силами, она выпрямляется.

— Ты можешь помочь нам. Ты должен помочь. Кха-кха-кха… Твой мир связан с моим, иначе заклинание не привлекло бы тебя сюда. Скорее всего, у тебя дома тоже произошла катастрофа, подобная нашей. Всё, что происходит в нашем мире, отражается в связанных… Если ты выполнишь моё задание, ты сможешь в силу взаимосвязи миров предотвратить апокалипсис не только в моей, но и в своей родине…

Я молча вытягиваю руку перед собой и смотрю на ладонь. Глаза работают, как новенькие, я чётко различаю каждую бороздку на подушечке большого пальца. Я щипаю себя за нос.

Больно, блин!

— … я поместила в него часть своей души. По-сути, этот медальон представляет собой мегазаклинание. Силы, хранящейся в нём, достаточно, чтобы уничтожить главную причину этой войны… Уничтожить меня… — продолжает единорожиха, покачиваясь от наряжения. — Разом отменить всю вереницу глупых решений, что в конечном итоге принесли моему народу только смерть и разрушения, кха-кха-кха… Кроме того, он защитит тебя и сделает неподвластным старению, чтобы ты смог беспрепятственно добраться до цели, сколько бы времени на это ни потребовалось.

Перед единорожихой парит в пространстве маленькая золотая фигурка её самой – с рогом, крыльями и роскошной гривой. Но, в отличие от бессильно спадающих к полу локонов моей собеседницы, грива статуэтки плавно реет в воздухе, развеваемая незримым эфиром.

— Я перенесу тебя в то время, когда Эквестрия была ещё молода, а я была глупа и наивна, чтобы ты смог без помех содеять задуманное. Вдобавок, я тогда ещё не была правительницей, так что моё исчезновение будет безболезненным для цивилизации пони. Когда ты окажешься там, ты должен просто обнять меня — это активирует мегазаклинание…

— Стоп-стоп-стоп! Не так быстро! — я, наконец отхожу от тотального охренения моментом и включаюсь в разговор. — Я никому ничего не должен. Кто… Что ты вообще такое?
— Проводник… — запинается белая лошадь, — я уже огласила условия сделки. Ты не останешься внакладе, слово аликорна! В твоём мире тоже ведь не всё ладно, верно? Заклинание Последнего Шанса привлекает Проводника только из мира, который тесно связан с моим. Все события Эквуса так или иначе имеют отражение в твоём мире. Если ты предотвратишь Великую Войну Эквестрии, твой мир также избавится от войны. Ведь в твоём мире идёт война, Проводник?

Внезапно небо за единорожихой озаряется вспышкой ярко-зелёного пламени и над остроконечными башнями вырастает грибовидное облако пыли, огня и дыма. Одновременно с этим на кончике рога моей собеседницы разгорается золотая искра и облако взрыва спотыкается о невидимое препятствие на пути к башням. Облако растекается по преграде, вырисовывая её форму огромной сферы.

— Наверное. Если уже не закончилась. Я не успел понять, — пожимаю я плечами, — ты слишком рано забрала меня из психушки. Я как раз начал поджариваться до хрустящей корочки.

Магическая лошадь (или аликорн, как она себя назвала) запинается. Я остолбенело смотрю, как кончик её крыла начинает плавиться, стекая на плиты пола розоватой струйкой.

Аликорница перехватывает мой взгляд и глядит на плавящееся крыло. Под её взглядом крыло охватывает золотистая аура, плавление прекращается, хотя при этом она не замечает, как у неё начинает плавиться заднее копыто.

— Ты сможешь найти меня в Вечнодиком лесу. Мы с сестрой долго жили там в те времена, когда только пришли в Эквус. Я не знаю, какой ещё ориентир тебе дать…

Аликорница задумывается. Потом её морду освещает озарение.

— ДРОГОНШТЕРН! Иди в Дрогонштерн! Мы часто гуляли с сестрой в его окрестностях.

Слеза скатывается с морды аликорницы и она стирает её сгибом крыла, размазывая розоватое желе по скуле.

— Помоги мне, Проводник! Ради моих маленьких пони…

Магическая лошадь заходится в продолжительном кашле, струйки розоватой слизи стекают с её крыльев и хвоста, собираясь в лужицы на полу.

Я пожимаю плечами и выхватываю из воздуха цепочку с медальоном. Один хрен я сошёл с ума и мне это снится — так почему бы не подыграть плоду своей фантазии?

Медальон тотчас же с острой болью растворяется у меня в груди.
Магическая лошадь облегчённо вздыхает, выпустив очередную струйку розового дыма.

— Спасибо тебе, Проводник! Мы ещё встретимся — я найду способ дожить до финала, чтобы поблагодарить тебя в конце!
Будь проклята война и я вместе с ней…

Склонившаяся над безжизненным телом белая фигура тает в розовом тумане.²
.
.
.
СИЯНИЕ
.
Кто я?
.
Где я?
.
Где все?
.
Чувствую прикосновение. Кто-то энергично тормошит меня. Слышу приглушенное бормотание.
.
Я открываю глаза и вижу фигуру в голубом.

— Быстро! За мной! — торопливо шепчет мне она.

Я послушно ползу среди костей и раздавленных черепов за голубой пони… Пони? Какой ещё, к дьяволу, пони?

— Пегаской! — шипит, оборачиваясь, она. — Если ты ещё не заметил, у меня крылья!³

---

~~~500 лет от основания Эквестрии~~~

Out Runner — Neon Heart

– «Чёрная Молния», «Три звезды» или «Феникс» — какой каретный двор лучше? Негласное состязание между Ночным и Дневным дворами делит общество Дрогонштерна на фанатов Ночной и Дневной ветвей диархии! Честер Брогам грозится съесть свою шляпу с солью в случае поражения! Гриф Каррус уже прислал ему соломенную шляпу, а Трот Дилижанс — солонку! Состязания парящих колесниц в честь пятисотлетия Эквестрии позволят выбрать достойнейшего!!! — надрывается земнопони-газетчик в клетчатом беретике. — Также в продаже имеются букмекерские талоны! Делайте ставки на победителя, не упустите свой шанс!!!

Я мановением пальца подзываю жеребёнка к паланкину и покупаю газету. Задвинув занавеску, бегло пробегаюсь по заголовкам.
.
«Сегодняшний вечер поставит точку в многолетнем противостоянии дня и ночи: кто быстрее? И, если сказать напрямик, кто круче? Противостояние светлой и тёмной сил достигает своего апогея. Дворцовые партии делают ставки.»
.
«Лидер сторонников дня, герцог Блюблад II заявляет: «Тьма будет посрамлена, свет воссияет и Эквестрия воздаст хвалу принцессе Дня — истинной принцессе во веки веков! Это также подтвердит неоспоримое первенство дома Блюбладов, как имеющего родственные связи с …» »
.
«Предводитель поклонников ночи, барон Фэнси Ширтс возражает, что «Блюбладу следует поменьше пить дешёвого портвейна по утрам и тогда он перестанет видеть сияние там, где его нет».»
.
«Шериф Дрогонштерна заявляет: «Полиция готова пресекать любые попытки столкновений фанатов и готовит удобные камеры как светлых, так и тёмных тонов. Усиленные отряды патрулируют центр и окрестности стадиона.»»
.
«В вечернем интервью Ночная глава диархии отвергает все домыслы о семейном конфликте: «Мы слишком заняты, чтобы болтать попусту», — заявляет принцесса Луна. Дворцовые архивы содержат упоминания о её последнем очном общении с принцессой Селестией двести лет назад. Дневная глава диархии также подтверждает её слова: «У нас отличные отношения. Я как раз вчера письменно ответила сестре на её позапрошлогоднюю шутку».»

Я откидываюсь на подушку. Луна не сильно утруждает себя придумыванием причин для игнорирования Селестии. И сейчас, и пятьдесят лет назад, и сто, и двести — когда она в последний раз напомнила Сел о клятве — она всегда говорит газетчикам одно и то же. Слишком занята для разговоров. И вот уже сто лет, как она стала слишком занята для встреч. Между тем обстановка накаляется. Ещё сравнительно недавно мой паланкин носили на спинах два солнечных единорога и два бэтпони. Теперь же такая кооперация немыслима — дневная и ночная стража встречаются исключительно на дуэлях. И вот уже двадцать лет мою закутанную в шёлк тушку стражи Селестии и Луны носят по очереди.

Собственно, я — та единственная ниточка, что ещё соединяет Эквестрию воедино. Только я ещё вхож на обе половины дворца Сестёр. Только через меня у сестёр есть быстрая связь, минуя дворцовый протокол. И только к моему мнению прислушиваются обе аликорницы. Но в последние годы эта связь сильно истончилась. На моих глазах Луна отдаляется всё дальше. Её сторонники молчат и отворачиваются, когда я подхожу к ним, а во взгляде ночной принцессы всё больше холода.

Нехорошо.

Паланкин с лёгким стуком опускается на землю.

— Ваше Высочество, мы на месте, — гудит басом Тандерстрайк.

Я киваю огромному бэтпони, закидываю на сумку плечо и поднимаюсь по лестнице.
И через минуту упираюсь в закрытую дверь.

— Что? Что за ерунда? — обращаюсь я к стражникам у дверей. — Почему вы не отперли двери?
— У вас есть пропуск во дворец? — отвечает молодой и незнакомый мне бэтпони, глядя куда-то мимо меня. — Предъявите, пожалуйста.
— Какой ещё, к дьяволу, пропуск? Ты не узнаёшь своего принца?
— У меня нет принца! Есть только принцесса, Её Высочество Луна! — чеканит стражник. — Предъявите пропуск.

Это уже слишком. Я поворачиваюсь ко второму стражнику.

— Позови Мунфизера. Я лично сделаю ему взыскание за то, что новобранцы не знают, как выглядят члены королевской семьи.
— Опцион Мунфизер вышел на пенсию на прошлой неделе, — косится на меня гвардеец. — Сейчас наш начальник тессерарий Шадовран. И по новому уставу, единственный, кто имеет безоговорочный доступ на ночную половину дворца — Её Высочество, принцесса Луна. Без пропуска или личной записки от Её Высочества пропустить вас не можем. И звать Шадоврана у меня нет полномочий.

Приехали.
Я сажусь на ступеньку и кладу рядом сумку.

Значит, ни меня, ни Селестии в новом уставе нет. Интересно, это инициатива Луны, или фанатичный угар её сторонников? И как теперь существовать государству, если это всё же Луна отбрасывает даже такую возможность минимальной координации Дневной и Ночной ветвей власти? Селестия трижды права с моей последней миссией!

— Блэкмор, ты с пенька в ручей рухнул, что ли? — слышу знакомый бас. Тандерстрайк поднимается по лестнице грозно хмурясь. — Не узнаёшь Его Высочество? Брось, я ведь знаю, что ты знаешь. А ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь. Кончай эту комедию.
— Вы уж извините, что я без приказа, — обращается ко мне бэтпони. На морде его написано крайнее смущение и досада. — Я этих сопляков знаю ещё с тех времён, когда они мамке до титьки не доставали.
— А ты, Ричи, быстро дуй за Шадовраном, если не хочешь, чтобы тебе придали ускорение, — поворачивается огромный носильщик ко второму стражнику. — И не набычивайся мне тут, я с твоим отцом в дозоры летал когда ты ещё в пелёнках пузыри пускал обоими отверстиями сразу.
— Спасибо, Тандер, — улыбаюсь я ему.
— Не за что, Ваше Высочество. Мой прадед ещё помнил времена, когда в банкетном зале за столом одновременно сидели обе принцессы. Вот это было зрелище! День и Ночь встречались в одном зале и все чуть ли не теряли сознание от восхищения! Ослепительная красота Ее Высочества, принцессы Селестии и неотразимое великолепие Её Высочества, принцессы Луны… Хотел бы я посмотреть на это!
— Осторожно, Тандер, — смеюсь я, — за упоминание Селестии твои могут закидать тебя гнилыми помидорами. Или даже арбузами.
— Я знаю, — сокрушается бэтпони. — Плохие нынче времена пошли. Мрачные. Был у меня во времена молодости один друг из дневной стражи. Да-да, сейчас это звучит сказками, но чтоб мне селёдкой подавиться, если вру! Дружили мы. И деньгами выручали друг-дружку, и в харчевню под мостом вместе ходили, и за одними и теми же кобылками приударяли по очереди. А потом он изменился. Стал всё реже подходить после дежурств, перестал со мной ходить в бар, стал отмалчиваться при встречах. Не сразу, конечно. Лет пять на это ушло. В конце-концов перестали мы видеться вообще. И не встречались долго — лет десять. А месяц назад я его как-то встретил на улице и, не подумавши, подошёл сзади да и похлопал по спине. Хотел поболтать по-дружески, вспомнить былое. Может, даже, в кабак зайти, обмыть встречу. А он оборачивается и как видит меня — вытаскивает дагу и приставляет её мне к горлу. «Ещё раз тронешь — прирежу. Всё ваше племя проклято и проклятой ночной ведьме служит» — говорит. Вот прямо так прижал кинжал мне к глотке и прошипел эти слова в глаза.

Тандерстрайк потирает горло и сокрушённо качает головой. Потом встаёт со ступеньки и направляется к подходящему Шадоврану.

— Побудьте тут, Ваше Высочество. Я всё улажу.

…

— Если бы носилки несла дневная стража, я так бы и остался на ступеньках под дверью! — я возмущённо вываливаю содержимое сумки под нос Луны.

Аликорница задумчиво смотрит на горку свитков.

— Это всё?
— Основное она просила передать устно, — бурчу я.
— Что там такого важного у Нашей обожаемой сестрицы, что она не захотела изложить в письменной форме?

Я грустно смотрю на неё и пожимаю плечами.

– «Дорогая сестра. Думаю, ты сама понимаешь, что это зашло слишком далеко. Государства фактически нет, Дневная и Ночная партии действуют обособленно, не завися друг от друга и не подчиняясь друг другу. Наши подданные, некогда бывшие одним народом, ненавидят друг друга только из-за принадлежности к лагерю твоих или моих почитателей. Так больше продолжаться не может — дальнейшее усиление напряжения грозит гражданской войной. Поэтому предлагаю тебе, моя дражайшая сестра, разрешить проблему одним волевым решением. Разделение государства на Дневную и Ночную династии снимет напряжение в обществе. Физическое расстояние и государственная граница исключат возможность горячего конфликта. Думаю, если провести границу по рекам Хэйстон и Лас Пегасус на севере и юге и по Жеребячьему отрогу и Сёдельному озеру в центре, то территория поделится примерно наполовину. Если тебя не устраивает такой раздел, готова выслушать твои пожелания. Также согласна оставить тебе Дрогонштерн и основать столицу Дня поближе к центру…»

Я останавливаюсь и наливаю воды в стакан. Аликорница смотрит на меня не мигая. Её лицо не выражает абсолютно никаких эмоций.

Я прополаскиваю горло и продолжаю.

– «Все договора с соседями придётся перезаключить по отдельности для каждой династии. Не советую тебе вносить в них изменения — я без ложной скромности горжусь системой сдержек и противовесов, которые я выстраивала сотни лет. Таких условий, как для Эквестрии, сейчас нет ни у кого. Будет жаль, если ты это разрушишь из детского желания досадить мне и самоутвердиться. Даже не так. Это будет просто невыгодно и опасно для твоего же государства. Впрочем, поступай, как знаешь. Хуман доставит тебе последние письменные указания относительно управления державой — ты ведь никогда не отличалась рвением к менеджменту макросистем. Опять таки, ты вольна поступать как тебе заблагорассудится — твоя часть Эквестрии и твои подданные в твоих копытах. Правь ими достойно и они вернут тебе любовь сторицей.
И последнее. Я не хотела и не хочу всего этого. Моё сердце обливается кровью, когда я диктую эти слова Хуману. Но так будет лучше для наших подданных, за которых мы в ответе. Если же ты готова изменить ситуацию, я с радостью заключу тебя в свои объятия.
Твоя любящая сестра, Селестия».

В наступившей вслед за монологом звенящей тишине было слышно дыхание Луны. Она смотрела на меня, словно ожидая продолжения.

— Что ж, да будет так, — почти шёпотом произнесла она, наконец. — Удивительно, что она так долго продержалась. На её месте Мы выкинули бы Нас из дворца ещё лет триста назад.
— Ты как будто добивалась этого? — изумляюсь я. — Проще было бы с самого начала сказать Сел, что ты хочешь собственное государство. Она бы поняла и предоставила тебе желаемое. Зачем было столько лет мучиться самой и мучить окружающих? Последние двадцать лет все как на углях, высеки нечаянно искру — и полыхнёт.
— Всё, чего Мы добивались — исполнения сестрой одной давней клятвы, — криво усмехается Луна. — Взамен же сестрица откупается государством, которое Мы не просили. Что ж, как Мы уже сказали, Мы принимаем это дар. По крайней мере, Мы избавимся от необходимости жить в одном дворце с клятвопреступницей.
— Послушай, Луна, — заявляю я решительно. — Это глупо. Это реально глупо. Твоя сестра не клятвопреступница. Я тебе уже сто раз говорил: тебе просто некуда возвращаться. Орунгун захвачен. Он кишит тварями Иль-Шогг. Вы проиграли.
— Откуда тебе знать, Хуман? — льдом в голосе Луны можно создавать айсберги в Сёдельном озере. — Мы понимаем, ты отстаиваешь честь супруги. Но ты просто наслушался сказочек, что тебе рассказывает на ночь Наша дражайшая сестрица. Послушай Нашего совета — Селестия хороша в вопросах науки, культуры и экономики, но не доверяй этой трусишке в делах, которые требуют определённой толики храбрости. Она может соврать только для того, чтобы не отправлять экспедицию на родину. Но падение одной из — и, смеем тебя заверить, далеко не сильнейшей крепости Орунгуна — отнюдь не означает полного поражения в войне. За шесть десятков лет боевых действий Мы знавали и худшие времена, чем те, что ты увидел в Нашем сне. Андориан был всего лишь отдалённым фортом, наскоро расконсервированным после нашего бегства с Ундариена.

У тебя уже просто нет сил сдерживаться, Хуман! Нервотрёпка у входа подточила твои нервы. Сел просила тебя не говорить об этом, но это было сотни лет назад. Какое это сейчас имеет значение, когда рушатся плоды наших полутысячелетних стараний?

— Причём тут тот сон?!!! Я знаю, потому что был там!!! Я видел собственными глазами, во что превратилась твоя родина — поверь, тебе не понравится! Зима, развалины и полчища тварей! Или мне ты тоже не веришь?!!!

Последовавший за тирадой долгий взгляд Луны напоминает мне гипнотический взгляд удава на крысу. Проклятье, на мгновение мне даже кажется, что я вижу огоньки змеиных зрачков в пристальном взгляде ночной принцессы!

— Селестия провела тебя домой, — наконец, кивает сама себе Луна. — Она знает путь. Всегда знала.
— Рад, что хоть мне ты веришь, — раздражённо огрызаюсь я.
— Верим, — неожиданно спокойно кивает аликорница. — И это всё меняет. Тебе нужно было рассказать об этом раньше, не дожидаясь последней черты. Всё было бы намного проще.

Луна задумчиво подходит к окну.

— Сотни лет. Тысячи бессонных ночей. Расколотое надвое государство — и всё только потому, что кто-то утаил от Нас этот важный нюанс.
— Но Мы не виним тебя, Хуман, — продолжает Луна неожиданно тёплым голосом. — Зная свою сестру, мы можем предположить, что Сел пыталась оградить Нас от плохих новостей и заставила тебя дать клятву молчать. Напрасно, Мы уже не та маленькая кобылка, что может разреветься от потери любимого игрушечного лягушонка.

Я просто не верю своим глазам! Синяя мегера, от которой сотни лет веяло не то, что холодом — морозом, преобразилась в миловидную кобылку. Такую, какой я её помнил в первые годы нашего знакомства.

— То есть, ты уже не хочешь отделяться? — переспрашиваю я.
— Разумеется нет. Более того, Мы хотим извиниться перед сестрой и тобой за все годы, что вы промучились с Нами. Мы вели себя отвратительно! К Нашему извинению, Мы не знали причин отказа Нашей сестры от клятвы. Теперь знаем.

Луна распахивает дверцы минибара, уютно спрятавшегося в колонне-подставке для книг. Пузатый графинчик тёмно-бордового цвета резво наполняет два бокала тягучей пурпурной жидкостью.

— Выпьем же за примирение, Хуман! Ты даже не представляешь, как Мы рады этому событию! — бокал аликорницы легонько цокается с моим и улетает к хозяйке.
— Чуть позже Мы выпьем такой же и с нашей скрытной белозадой сестрицей. Но сейчас Мы слишком рады, чтобы ждать ещё хоть мгновение. Выпей же с Нами, Хуман!

Я поднимаю свой в ответном жесте и пригубливаю вино.

В голове раздаётся лёгкий звон и перед глазами вспыхивают радужные круги и искры. Строгое убранство кабинета Луны насыщается невиданными ранее красками. Радуги соединяют колонны переливающимися арками. Сама аликорница внезапно предстаёт передо мной младшей копией своей старшей сестры — до сих пор бывшей в тени и незаслуженно обиженной. Чёрт, да она и смотрит на меня примерно так, как Сел — этот смешливый взгляд сквозь чёлку, похоже, семейная черта.

— Вау! Круто! Это из подвалов Грифонстоуна? Сдай поставщика, а? Надо бы и себе прикупить пару ящиков, — я залпом допиваю остаток.

Скрип дверцы минибара немного напоминает тихий язвительный смех. Вино неожиданно сильно бьёт в голову и на мгновение мир гаснет перед глазами.

Я просыпаюсь через секунду в кресле у камина.

— Мы рады, что тебе понравилось. «Пурпурная утеха» не продаётся нигде в Эквестрии. Мы создали его по старому рецепту Орунгуна из виноградной лозы, растущей на заднем дворе у нашей башни. Сия лоза выросла из косточки, что случайно прибыла с Нами в Эквестрию в одном из багажных отделений нашего мехадоспеха. К сожалению, плодоносит она крайне редко, и ждать выдержки вина нужно ещё не менее двух дюжин лет. Но Мы дарим тебе эту початую бутылку в знак примирения. Подожди Нас минутку!

Луна заливается звонким смехом и мчится в в спальню.

Ну, шикарно! Мир в одну минуту перевернулся с ног на голову — смех Синей Мегеры больше не является чем-то мифическим, навроде страны Диснейлэнд. Я подхватываю графинчик и нетвёрдой рукой засовываю его в освободившуюся от посланий Селестии сумку. Надо бы упросить мисс Рэридрим пришить карманы к тоге — сума далеко не всегда бывает под рукой. К сожалению, найти подход к этой строгой преемнице Кловер Дрим ещё труднее, чем развеселить Луну — каноны моды для Рэридрим нерушимы, как само мироздание.

— Вот Мы и готовы!

Фиолетовая аликорница выпархивает из спальни.

Сказать, что ночная принцесса поражает моё воображение — ничего не сказать! Полупрозрачное, плавно реющее в воздухе платье просто оглушает нехилой такой колотушкой по башке. Те немногочисленные разы, когда я пересекался с Ночной главой диархии за последние лет двадцать, она всегда была или в официальном серо-голубом жакете для приёмов, либо же в своих привычных механистических доспехах — Луна не любительница светских нарядов, это факт. Но сейчас на ней колышется воздушный наряд с искрящимися то тут, то там звёздочками с серебряными переливами и едва заметной опалесцирующей аурой, который преображает Луну до неузнаваемости. Её стремительная и порывистая прежде фигура становится плавной, плывущей в некоем фантастическом облаке из гривы, хвоста и платья, что образуют вокруг неё сверкающее облако чистой магии.

— Офигеть. Куда это ты так вырядилась? — только и могу произнести я. В голове немного звенит от выпитого вина. На границе зрения мелькают какие-то тени, огоньки и, почему-то, решётки с каменными стенами.
— На гонки «Небеса Эквестрии», разумеется. Ты тоже собирайся, Хуман. Мы хотели на них провозгласить разделение диархии — но теперь огласим совершенно иное. Обязательно будь там, это очень важно!
— Хм. Надо пригласить и Сел. На таком событии должны присутствовать обе ветви диархии. Ты же не против? Сел будет счастлива, — бормочу я. Искорки и круги перед глазами живут своей жизнью и на границе зрения становятся похожими на наручники. А винцо-то явно крепче, чем казалось изначально!
— Приглашай кого хочешь, Хуман. Но обязательно и сам явись на состязания! — громкий чмок Луны в губы застаёт меня в расплох. Я ошарашенно гляжу вслед удаляющейся принцессе.

Фигасе, что сотворило с синей солдафоншей известие о гибели её мира! Кажется, тут что-то неправильно — но, впрочем, плевать. Королевство сохранится — и на том спасибо.

Тени в уголке сетчатки согласно кивают этому утверждению.

…

«…с минотаврами. Инцидент требует моего личного участия. Думаю, вернусь не позже, чем через неделю. Не говори никому, я отбываю инкогнито. Не скучай без меня. Чмоки!
Твоя Сел. »

Что за бред! Я бросаю записку в мусорное ведро. Минотавры никогда не нападают на пони! Да, они могут прописать мелким шрифтом пару невыгодных пунктов в контракте, они могут поставить некачественный товар — если почувствуют в тебе простака, они, в конце концов, могут попытаться сделать бизнес на чужом горе. Минотавры — это минотавры! Но, блин, они всегда действуют исключительно мирным методом. Это их кредо. Они могут вломить, если на них напасть, но никогда не нападают первыми.

До сего дня.

И что ещё странно, почему Сел ринулась самолично улаживать конфликт? Что должно случиться, чтобы правитель сильнейшего государства Эквуса сорвался с места сам, вместо того, чтобы послать дипломатов и/или военачальников разруливать мелкую пограничную стычку? Или она не такая мелкая, как написала Сел? Но тогда почему она скрыла это от меня? И почему она скрывает своё отбытие от всех остальных?

Хрень какая-то!

Четвёрка бэтпони с паланкином терпеливо ожидает, пока я спущусь из дневной половины замка.

— Увы, Тандерстрайк, Селестия на гонках присутствовать не будет. Я хотел её пригласить, но она неожиданно отлучилась на неделю. Так что твоя мечта не исполнится, — развожу я руками.
— Эмм… Моя мечта? — бэтпони непонимающе смотрит на меня.
— Ну, ты же хотел увидеть Селестию и Луну вместе, ты ведь сам говорил?
— Я… хотел? Я… говорил? — непонимание на морде бэтпони внезапно сменяется подобострастной улыбкой. — Конечно, конечно, я именно так и говорил! Да, очень жалко, прям совсем жалко, что принцессы дня не будет с нами, ну ничего, может в следующий раз они встретятся, даже совсем скоро, раз уж путь к Ору…

Речь бэтпони оборвалась бессвязным шипением и клокотанием.

— Кха-кха-кха. Извините, мой принц, подавился. Должно быть, муха в горло залетела.

Тандерстрайк, старась не пересекаться со мною взглядом, учтиво раздвигает занавески паланкина.

— Пожалуйте в экипаж, мой принц!

…

На последнем повороте к финишу чёрно-жёлтая колесница Честера Брогама обгоняет зелёный болид «Феникса» и увеличивает разрыв на два корпуса у финишной прямой. На пьедестале победитель стоит один — Гриф Каррус и Трот Дилижанс покидают гонку, обвиняя Брогама в мошенничестве.

Фанаты тёмной стороны силы прорывают оцепление и несут Брогама, его колесницу и тягловую бэт-пони почётный круг по трассе. В стане сторонников светлой стороны у выхода со стадиона зреет недовольство.

««Чёрная молния» использовал парящую платформу из военного заказа Луны! Это против правил! И его тягловая кобыла обколота сан-паломинскими кактусами!» — слышу я всё более громкий ропот.

Меня это, впрочем, занимает гораздо меньше, чем отсутствие Луны на торжестве. Ночная принцесса настаивала на моём присутствии, но сама не явилась. Её место в королевской ложе пустует и я чувствую себя одураченным. Оставив программку на кресле Луны, я пробираюсь к выходу.

У выхода со стадиона усиливается шум. Отдельные крики сливаются в яростный гул и толпа сторонников Селестии медленно движется по направлению к трибуне. Фанаты Луны в ответ смыкают ряды вокруг победителя. В их зубах, копытах и магических захватах появляются шипастые дубинки, заострённые палки и ножи. Накатывающаяся толпа, как по команде, также ощетинивается холодным оружием.

— СТОЙТЕ!!!

Туника на мне треплется от колебаний воздуха. Такого голоса я не слышал уже полтысячи лет. Готовые слиться в яростной битве толпы пони замирают.

В проходе появляется Луна. Холодный взгляд направлен прямо перед собой, губы крепко сжаты в тонкую линию. Подол чёрного плаща за ней несут шестеро бэтпони. Лицо её скрыто глубоким капюшоном. Она проходит мимо, не удостоив меня даже взглядом.

— Слушайте меня, всепони! Мы принесли вам благую весть! Много сотен лет наша партия подвергалась остаркизму с Дневной стороны диархии! Долгие годы мы прозябали в тени дня! Наш народ, экономика и культура были расколоты. Напряжение в обществе достигло столь высоких пределов, что на кону была судьба государства — да, да, Мы заявляем это со всей ответственностью — ещё немного, и Эквестрия бы распалась! Мы забыли клятву наших предков, сотни лет назад скрепивших союз и создавших великое государство! В единстве наша сила! Распри ослабляют нас и ведут к гибели. Даже то, что происходит сейчас на стадионе, служит хорошей картиной ситуации…

Луна произносит речь с балкона ложи, оживлённо жестикулируя копытом, и пони внизу преображаются. Дубинки, кастеты и палки прячутся. Гримасы ярости исчезают, на лицах проступает задумчивость.

— … возрадуйтесь же, пони и забудьте отныне все распри между Днём и Ночью, как забываем их Мы! Потому что Мы счастливы заявить вам о полном примирении с Нашей старшей сестрой, Дневной главой диархии, Непобедимое Солнце, Страж Эверфри, принцессой Селестией! ДА БУДЕТ ТАК!!!

С последним раскатом громоподобной речи принцесса сбрасывает с себя мрачный плащ. Волшебное платье, уже виденное мною утром, вспыхивает мириадами магических искорок. Из её рога выстреливает в вечернее небо красочный фейерверк, освещая стадион фонтанами переливающегося света.

— В честь объединения Мы объявляем сегодня вечером бал Дневного и Ночного домов в Малом зале дворца! Приглашаются все!

Толпа взрывается радостным рёвом. Сторонники обоих партий радостно обнимаются и похлопывают друг дружку по спинам. Земля усыпана острым железом и пони со смехом топчут его. К растерянному Честеру Брогаму по очереди подходят бывшие сторонники партии дня и хлопают его по спине. На шее его тягловой бэт-пони красуется несколько венков от сторонников Селестии.
— Как тебе Наш выход, Хуман? — отвлекает меня от созерцания всеобщего единения знакомый голос.

Луна во всём своём великолепии стоит за мной. Неизмеримое удивление вызывает макияж на её лице. Его совсем немного, — небольшие блёстки в уголках глаз и крохотные штришки на губах, — но даже это небольшое количество косметики несвойственно той, которую все привыкли считать «солдатом в юбке».

— Не ожидал? — смеётся Луна. — Да, Мы тоже умеем быть красивыми, хоть и не злоупотребляем этим, в отличие от сестры.
— Не то, чтобы ты была некрасивой без этого, — обретаю я дар речи. — Но, не скрою, сейчас ты просто офигительна!
— А что по Нашему выступлению? Оно понравилось тебе, Хуман?
— Это было грандиозно. Ты умеешь заводить толпу. Жаль, Селестии не было. С ней эффект удвоился бы.

Да, теперь мне понятно, почему у Луны столько сторонников. Толкать речи на публику — не сильная сторона Сел. Она большой спец в дипломатии и переговорах с главами государств, но психология толпы — не её.

— Увы, сестра срочно отбыла к минотаврам. Нам пришлось импровизировать в одиночку, — кивает Луна.
— Эй, откуда ты знаешь? Сел никому не говорила о своём отъезде, — вспоминаю содержимое записки я.

Луна на миг отстраняется. Мне кажется, или досада мелькает в её взгляде?

— Эмм, нет, она оставила Нам записку перед отбытием.
— Тебе? Записку? Ты шутишь? Вы перестали переписываться напрямую пятьдесят лет назад. Я за эти полсотни лет уже замахался быть вашим почтальоном.

Досада теперь уже явно проступает на лице аликорницы. Закатив глаза, она вздыхает.

— Хуман, просто поверь. Мы не знаем, почему так случилось, но она оставила записку перед поездкой. Какая теперь разница, когда Ночной и Дневной эквестрийские дома объединяются? Мы дождёмся её возвращения и повторим речь вместе. А сейчас Мы бы хотели, чтобы ты составил Нам компанию в небольшом торжестве по поводу объединения.
— Так-то оно так, — сомневаюсь я, — но уж очень это странно. Чтобы Сел тайно сорвалась с места по пустяковой причине, не предупредив меня лично, но при этом предупредив тебя запиской… Что-то тут не так. Я думаю, мне надо полететь следом и выяснить, в чём дело.
— Отличная идея, Хуман! — Луна обнимает меня ногой и увлекает за собой. Я чувствую тонкий аромат духов. — Мы поедем вместе! Но будь так добр, составь Нам компанию сегодня вечером. Кто-то должен представлять Дневной дом на балу. Без сестры только ты годишься на эту роль. А завтра утром мы отправимся в путь — Мы прямо сейчас отдадим распоряжение готовить экипаж!

Ощущение прижавшейся ко мне принцессы вызывает необычное ощущение. Я с удивлением понимаю, что Луна заигрывает со мной. Очень неумело, но крайне настойчиво. И с некоторым любопытством отмечаю, что мне интересны границы, до которых зайдут её ухаживания. И, главное, причины.

— Ну что ж… Не вижу ничего плохого в том, чтобы посодействовать объединению пони… Но завтра утром мы выезжаем — обещаешь?
— Договорились!

Я делаю вид, что не замечаю томный взгляд Луны.

…

Четвёркой музыкантов с лютнями умело командует строгая пони с октобасом. Низкое звучание огромного контрабаса пробирает до пят, вызывая смешанные чувства.

— Нельзя ли пустить что-нибудь повеселее? — обращаюсь я к Луне. — Не на похоронах же стоим?
— Терпение, Хуман. Мисс Терция Мелоди традиционно открывает балы Ночного дома. После официальной церемонии начнётся шоу менестрелей Селестии. Айрон Скрэтч собирается выступить с экспериментальной программой. Те, кто был на репетиции, описывают её музыку как нечто грандиозное.

Фиолетовая аликорница стоит по правую сторону от меня на возвышении в банкетном зале. Мы кивками приветствуем входящих гостей, одновременно пытаясь отвечать нескольким подвыпившим компаниям прибывших ранее аристократов.

— Наше почтение, сэр Хойти Найти. Как здоровье вашей кошечки?
…
— Приветствую, миледи Рэра. Всё так же нет отбоя от поклонников?
…
— Счастлив вас видеть, барон Фэнси! Поздравляю с победой мастера Брогама на гонках.
…
— Ш-ш-шарманка б-будет?

От сильно пошатывающегося франта штыняет спиртом. Из-под лацкана фрака торчит горлышко початой Hennessy Imperial. Два единорога попроще подпирают его с боков.

— Видим, герцог, вы времени не теряли, — фальшиво улыбается ему Луна. — Не стоит так убиваться, вполне возможно, в следующем году победит ваш протеже. Или в послеследующем.

«Или в послепослеследующем, а ты, если повезёт, сопьёшься до того времени» — мысленно добавляю я.

— Г-где ш-ш-шарманка? Ик…
— Выступление Айрон Скрэтч планируется после второй перемены блюд. Сэр Хавтикорн, сэр Нобласc, отведите герцога Блюблада в сад, дабы он проветрился на свежем воздухе, — обращается принцесса к его спутникам. — Нам кажется, спёртый воздух зала плохо воздействует на его когнитивные способности.
— Ась? — тупо вертит головой герцог. — Сад? Ш-шарманка в саду? Ик…

Увлекаемый своими товарищами, единорог скрывается в толпе.

Я уже пошатываюсь от усталости, когда чувствую опору в виде бока Луны.

— Терпение, Наш стойкий Хуман! Ещё полчаса и церемония приветствия будет окончена, — шепчет тёмная аликорница. — Тогда мы сможем передохнуть.

Ты настолько устал, Хуман, что не обращаешь внимание на «Наш» в обращении Луны. Только теперь ты понимаешь всю самоотверженность Селестии, оберегающей тебя от подобных пыток и всегда выстаивающей подобные мероприятия в одиночку. А ведь, по этикету, ты тоже должен присутствовать на торжественных приёмах!

Принцесса Ночи не врёт — через полчаса она даёт распоряжение сенешалю о начале банкета, и мягко увлекает меня за собой. Мы уединяемся за угловым столиком на террасе.

— Мы никогда не любили официальные церемонии, — выдыхает Луна. — Сестра более стойко их переносит, но для Нас лучше дневной марш-бросок в полной экипировке, чем весь вечер криво улыбаться напыщенным задницам, чьё единственное достоинство — родиться в знатной семье!
— Так дождалась бы возвращения Сел, — замечаю я. — И она бы взяла на себя все хлопоты. Куда торопиться? Пятьсот лет ждали, подождали бы ещё несколько дней.

Луна подзывает официанта и шепчет ей заказ на ухо. Затем поворачивается ко мне.

— Увы, даже присутствие сестры не избавило бы Нас от стояния на приёме. Это ведь банкет в честь объединения домов, не забыл? Присутствовать должны обе стороны. И если у Дневного дома есть кому подменить главу, — Луна вздыхает, глядя на меня, — то Ночной в полном одиночестве. Иногда это доставляет сильные неудобства, как сейчас.
— Так обзавелась бы, гм, своей половинкой, — и всех делов-то! Было бы кому и тебя подменить, — легкомысленно отмахиваюсь я, наблюдая за садом.

Там на сцене устанавливают реквизит и инструменты. И если барабаны узнать легко, то что за таинственные ящики с медными раструбами устанавливают по периметру площадки?

— Изобретение Айрон Скрэтч. Усилитель гармоник, — объясняет Луна, заметив мой интерес. — В центральный бак закачан воздух под давлением. Каждая из выходящих воронок входным раструбом подходит к своему инструменту — барабану, банджо, гитаре, контрабасу. Через набор пневматических рычажков-молоточков можно играть на них. Открывая-закрывая воздушные краники на операторском пульте, можно варьировать силу потока в исходящих воронках и, таким образом, управлять громкостью звучания отдельных инструментов. Плюс, там в каждой воронке есть набор лопаток для придания звукам различных эффектов, если Мы ничего не перепутали со слов Айрон.

Официант приносит заказ Луны. Перед нами возникают бокалы с рубиновой жидкостью и блюдца с крекерами в форме сердечек.

— Это, конечно, не «Пурпурная утеха», но тоже очень хорошее вино из Наших личных подвалов. Выпьем за объединение, Хуман!

Я чокаюсь с принцессой. Краски вечера смягчаются, а взгляд немного расфокусируется. Луна с улыбкой подносит мне печенюшку.

— Съешь, Хуман. Это вино принято заедать крекерами.

Луна наблюдает, как я жую печенье и неожиданно хихикает.

— А теперь предложи Нам крекер, пожалуйста.

Румянец на лице Луны делает её похожей на напроказившую школьницу. Она протягивает мне блюдце с просящим выражением на лице. Я пожимаю плечами и достаю крекер.

— Держи.

Принцесса кормится с руки, хихикая и заливаясь краской.

— Очень вкусно. Спасибо, Хуман.

Я удивлённо смотрю на принцессу. Назвать крекеры вкусными можно с огромной натяжкой — эти сухие кусочки теста абсолютно безвкусные, как картон.
Ну ладно, у принцесс свои причуды.

Тем временем герцог Блюблад о чём-то разговаривает у сцены в саду с бледно-жёлтой пони в огромных фиолетовых очках. Пони несколько раз отрицательно качает головой, но герцог только сильнее подаётся вперёд и машет копытами в пьяном возбуждении. Наконец он пытается выбраться на сцену, раскидывая оборудование. Пони в очках, отступив на шаг, незаметно нажимает педаль на пульте усилителя гармоник. Ближайшая к герцогу воронка издаёт резкий вой, разрезающий вечерний сумрак пополам.

Герцог настолько резко отскакивает, что грохается спиной назад с площадки прямо на банкетный столик между мирно беседующей парочкой — бароном Фэнси Ширтсом и модельной внешности единорожкой с лилиями на крупе.
Голова герцога попадает в ведёрко с мороженным и заклинивает в нём. В целом, с ведром на голове и торчащим из донышка рогом, герцог Блюблад сильно напоминает рыцарского коня тевтонского ордена.

— У неё не будет потом проблем с герцогом? — указываю я на пони в очках.
— Если ты думаешь, что это первый раз, когда Айрон Скрэтч отшивает Блюблада, то ты сильно ошибаешься, — фыркает Луна. — Этот похотливый идиот напивается раз в квартал и неизменно забывает о предыдущих попытках. Но довольно о Блюбладе!

Мы в очередной раз чокаемся. На этот раз Луна обвивает мою руку своей ногой и отпивает из моего бокала. Я, в свою очередь, отпиваю из её. Сад расцвечивается новыми необычными цветами.

Официанты задувают каждые три из четырёх свечей в канделябрах. Пьяного герцога уносят его чуть более трезвые друзья. При каждом их шаге ведро на его голове гулко гремит, заглушая пьяное бормотание. Айрон Скрэтч и два пони-ассистента устраиваются за пультами. К ним присоединяются также барабанщик и контрабасист из команды Мелоди.

Громкая ритмичная музыка органично вписывается в тишину ночи. Фонари всех цветов радуги отбрасывают разноцветные тени на деревья, помост и стены замка. Тени дрожат, наклоняются и качаются в такт музыке. И вслед за тенями в такт музыке начинают двигаться пони.

Сначала в танец пускается длинноногая спутница барона Фэнси. Её подтянутая фигура начинает феерию движений на танцплощадке. Приседания, покачивания, ритмичные взмахи гривой, хвостом и ногами в такт музыке создают особую магию танца. Потом она с улыбкой увлекает за собой Фэнси Ширтса, и вот они уже танцуют вдвоём среди радужных огней танцплощадки. Эта фантастически выглядящая парочка задаёт тон другим — вот уже в действо включается вторая, третья пара. Вот уже вся танцплощадка и весь сад колышутся в такт музыке среди радужных теней.

-Хуман? — выводит меня из созерцания голос Луны.

Аликорница протягивает мне крыло.

— Потанцуем?

Я качаю головой.

— Не могу. Не умею. Сел, правда, как-то раз вытащила меня на бал, но там был медленный менуэт, и я две недели до него разучивал па. А под эту музыку я танцевать совсем не умею. Да и пьян уже для танцев. Ещё немного — и составлю конкуренцию Блюбладу.

Звонкий смех аликорницы отметает мои возражения. Она охватывает меня крылом и буквально выталкивает в сад. Мне трудно бороться с ней из-за опьянения.

— Я отдавлю тебе все ноги! Я тебя опозорю! Прекрати! — я пытаюсь вырваться из мягкого плена.
— Дневной дом совершенно отстал от времени! Мы на Ночной стороне не танцуем менуэты уже лет сорок, — аликорница пропускает мимо ушей мои стенания. — Не волнуйся, Хуман. Просто расслабься — Мы будем вести тебя в танце. Наблюдай Наши движения и слушай подсказки. Отдайся ритму, остальное сделаем Мы. И забудь хоть на минуту про Сел — это наш танец! И наш вечер…

… Мы танцуем среди радужных огней. Мы касаемся друг друга ногами, руками, бёдрами и крыльями в ритме ночи. Мы смотрим друг другу в глаза — мне уже не надо отслеживать подсказки Луны, так как я выучил простой рисунок танца. Среди множества танцующих пони мы танцуем одни и танцуем только друг для друга. Мы сливаемся с музыкой и становимся ею.

И когда наступает тишина, мы остаёмся в саду в одиночестве. Все пони восторженно смотрят на нас со своих мест у столиков. Айрон Скрэтч одобрительно кивает нам головой и подмигивает.

— Идём, Хуман.

Луна увлекает за собой куда-то в глубину сада. Огни танцплощадки и шум бала остаются позади.

— Куда? – я иду за ней на спотыкающихся ногах.
— Не спрашивай. Ты ведь знаешь ответ, — аликорница оборачивается и почти касается меня носом. — Мы долго думали над тем, почему наши дома оказались разделены? Почему Мы испытываем такое неприятие при виде нашей сестры? Да, разумеется, несоблюдение клятвы внесло свою лепту, но оно не стало основной причиной. Время лечит и тоска по дому уже давно скрыта под пеплом столетий — и всё же Наше раздражение только возрастало. И знаешь, что послужило причиной?
— Что? — мой слабый голос растворяется в темноте.
— Ты.

Тёмная громада башни Луны высится перед нами. Мы входим внутрь и поднимаемся по винтовой лестнице.

— Мы дико завидовали Нашей солнечной сестре, завидовали её счастью и той лёгкости, с которой она нашла себе особого пони. Да, ты не совсем пони, — лёгкий смешок Луны вызывает многоголосое эхо, растворяющееся в колодце башни, — но и аликорны не совсем пони, хоть и похожи на них. Мы не смогли найти себе спутника в Эквестрии и это Нас угнетало. Все видели в аликорнах неких грозных всемогущих божеств, которым должно служить и поклоняться, но любить — никогда! И только ты был на короткой ноге и с Нами, и с Нашей сестрой. И… ты Нам нравился, Хуман. Но ты не замечал этого! Сестра заслонила Нас.

Мы стоим перед дверями в покои Луны. До меня начинает доходить, что затеяла синяя аликорница.

— Послушай, Луна…
— Нет, пожалуйста, молчи! — крыло принцессы закрывает мне рот.

Она открывает дверь.

— Нам… не отталкивай Нас, пожалуйста! — в тоне Луны слышатся молящие нотки.

Она мягко подталкивает меня внутрь.

— Я не могу! Ты хочешь невозможного! У меня есть Селестия! Я не предам её!

Звон в голове усиливается. Стены башни качаются и мне приходится упереться в ближайшую, чтобы не упасть.

— Хуман, ты уже полтысячи лет живёшь в Эквестрии, но так и не заметил, что пони не видят предательства в том, что жеребец приводит в табун новую кобылу. Если при этом он не отвергает старых.
— То есть, ты… Хочешь войти в мой… в наш табун?
— Мы всегда этого хотели. Ты не замечал Нас.

Голова кружится от выпитого вина и открывшейся перспективы.

— Я… не знаю. Мне надо подумать. Желательно, на трезвую голову.
— Хуман, пожалуйста! Если ты хочешь объединения домов, это самый лучший и надёжный вариант!
— Мне… нужно посоветоваться с Сел. Не уверен, что ей это понравится…
— Поверь, она будет только рада! Мы не собираемся подвигать её с её места, Мы войдём в табун на правах младшей кобылы — в этом нет ничего зазорного, в конце-концов, Мы ведь её младшая сестра. Она будет счастлива, что Мы перестали сторониться её. Мы знаем, как это её печалит. А Мы будем счастливы, когда вы разделите с Нами своё счастье. Нам так недостаёт этого! Мы так одиноки! Всё зависит только от тебя, Хуман. Ты — глава табуна и твоё слово решающее. Не отвергай Нас… Ты же принял Наш дар любви сегодня — крекерные сердечки.

Я не верю своим глазам: синяя солдафонша, грозная мегера, ледяная диктаторша — ночная принцесса — сгибает колени, наклоняет голову и чуть ли не касается носом земли. Её рог легонько касается моей ноги.

И я не убираю её… В конце-концов, Сел действительно будет рада примирению с сестрой — мне ли не знать? Сколько раз мне приходилось утешать белую аликорницу, убитую семейным раздором?

— Входи, Хуман, — шепчет Луна.

Она подходит к панорамному окну и одёргивает шторы. Звёзды и луна освещают комнату тусклым серебряным светом.

Я делаю шаг. Потом другой. Пол шатается под ногами, но я каким-то чудом стою.

Аликорница оборачивается и тихо смеётся.

— Разве ты оставляешь двери в покои Селестии открытыми? Не думаю, что Нашей сестре нравится публичность такого рода.

Я затворяю за собой дверь. Обернувшись, я обнаруживаю Луну лежащей на постели крупом ко мне.

— Иди… ко мне… Хуман…

Новая форма обращения к себе даётся аликорнице с трудом — она с усилием выговаривает личное местоимение, проговаривая его сначала одними губами. Молчаливый взгляд на меня как бы спрашивает: «Правильно ли я говорю?»

Я киваю ей в ответ и подхожу к постели. На последних шагах магические захваты мягко обволакивают меня, стягивая одежду. Одновременно Луна освобождается от бального платья сама.

Я вижу искорки счастья в глубине глаз Луны. Аликорница не дожидается, пока я дойду до кровати — магия несёт меня вперёд и укладывает на перину. Луна переступает через меня и медленно садится на низ таза, внимательно наблюдая за процессом.

— Иди к… ко мне…

С глубоким вздохом она опускается на меня до упора. Я чувствую себя в ней. Наверное, это неправильно, но у меня нет сил сопротивляться.
Луна начинает двигаться. Её неловкие движения не приводят к успеху — я выскальзываю из неё.

— Не так, — мягко возражаю я ей. — Так я практически не достаю до тебя. Из-за некоторых особенностей вашей анатомии. Когда ты приподнимаешься, я выхожу из тебя полностью.
— Особенности анатомии не мешают тебе так спариваться с сестрой! — обижается Луна.
— Откуда ты знаешь, как я… спариваюсь с Сел? — удивляюсь я.
— Из снов! Тебе часто снятся сны, в которых ты с сестрой делаешь ЭТО именно так, — заливается краской аликорница. Она стыдливо отворачивается, продолжая сидеть на мне.
— Ты хочешь сказать, ты регулярно подглядываешь мои сны? — теперь краска заливает уже меня.

Луна молча сопит, не поворачиваясь ко мне лицом.

Оседлавшая меня принцесса ночи, залившаяся краской от стыда — то ещё зрелище. Фейспалм громко хлопается в моё лицо.

— Эмм… Как бы тебе сказать помягче… — я ценой огромных усилий пытаюсь не заржать. — То, что ты видишь во снах, не совсем соответствует действительности. Скорее, совсем не соответствует. Сны — всего лишь фантазии на тему. На самом деле, мы с Сел это делаем примерно так.

Я выскальзываю из под аликорницы и валю её спиной на постель.
— Что ты делаешь?!!! Хуман, ЧТО…

Она замолкает, когда я накрываю её собой. Мой низ прижимается к её животу, мои локти упираются ей в грудь. Глаза Луны становятся круглыми, её задние ноги широко раздвигаются, а передние скрещиваются надо мной. Её соски ритмично щекочут мой живот.

— Так лучше, не правда ли?
— Д-да… — тяжело дышит Луна, — продолжай… пожалуйста…

Я продолжаю.

Не таким ты представлял себе воссоединение домов, Хуман! И как теперь ты объяснишь это Селестии? Хотя, если подумать, что ты должен объяснять? С Сел ты это делаешь по дружбе — ты всегда подчёркивал: Хуман не может любить лошадей. Ты даже не обнял её ни разу за полтысячи лет! Тогда почему бы тебе не дружить так же с Луной?

И всё же… Как к этому отнесётся Сел?

Но я отвлёкся, а с аликорницей тем временем творится что-то невероятное. Её разметавшиеся по кровати крылья становятся столь жёсткими, что она чуть приподнимается на них, приподняв с собой и меня. Её голова резко запрокидывается назад, пронзив рогом подушку, как бабочку булавкой. Её глаза закрываются и она вся начинает трястись как от электротока.

— Х-Х-ХУ-У-У-МА-А-АН!!!

Моя верхняя часть тела прижимается к аликорнице стальным захватом её ног. Нижнюю часть обволакивает магия и начинает толкать её туда-сюда в каком-то диком темпе отбойного молотка.

— Прекрати-и-и… — через силу выдавливаю из себя. — Ты мне рёбра сломаешь. И таз…
— ЭТО… НЕВЕРОЯТНО… Почему Мы… Я… раньше этого не знали?!!!
— Ты хочешь сказать, у тебя это — первый раз? — мой писк едва слышен среди стонов принцессы ночи.

Луна не отвечает. Стальная хватка её ног разжимается одновременно с последним толчком магического захвата, отпускающего мой многострадальный таз.

Со страдальческим кряхтеньем я поднимаюсь. Аликорница лежит неподвижно, разметав крылья по постели и неприлично раскинув ноги в стороны.

Хватаясь за мебель, хромая подхожу к бару. За прошедшие минуты алкоголь напрочь выветрился из головы. Дрожащей рукой наливаю себе вина и опрокидываю внутрь.

— Будь так добр, Хуман, налей и Нам, — Луна, наконец, закатывает обратно глаза и прячет вываленный язык.
— Опять «Нам»? — язвительно замечаю я.
— Будь снисходителен! Мы… Я разговаривала на преторианском слэнге семьсот лет — а ты хочешь, чтобы Мы забыли его за пять минут.

Аликорница переворачивается на живот и резким кивком сбрасывает проколотую подушку с рога.

— Со стороны сестры было жестоко утаивать от Нас это блаженство!
— Никто ничего от тебя не утаивал, — я подаю ей бокал. — Ты сама сторонилась нас все эти столетия. И от остальных пони, кстати, тоже.
— Мы не знали! Никто не желал отвечать на Наши знаки внимания!
— Оно и не удивительно, если ты в быту ведёшь себя так же, как в постели. — Я потираю ноющий таз. — Знал бы — одел бы доспехи.
— Извини Нас, — аликорница в который раз за этот вечер краснеет. — Мы потеряли голову от чувств. Вдобавок, Нам казалось, ты недостаточно глубоко входишь в Нас.
— Правильно казалось, — я начинаю собирать одежду. — Потому что я, вообще-то, хотел сначала пошутить. Эта поза не предназначена для кобыл. Мы с Сел, как и остальные пони, это делаем совсем не так. Так, как это было с тобой — тоже неестественно и достаточно неудобно, как ты сама убедилась. Так это делают люди.
— Это неважно, это всё равно было… Бесподобно!.. Хуман!
— А?
— Не уходи… Побудь с… со мной…

Я сажусь на кровать. Тёплый бок аликорницы прижимается ко мне. Бокалы легонько звенят, встречая друг друга в полумраке. Затем несмело встречаются и наши губы.

— Хуман.
— Да?
— Ты сделал счастливой Нас… меня в эту ночь. Я хочу сделать тебе подарок. Идём.

Аликорница встаёт с кровати и выходит на балкон.

Тёплый осенний ветерок овевает нас на площадке. Звезды соткали призрачную дорогу на небе, приглашая нас в путь. Аликорница ложится на пол.

— Залазь Нам на спину, Хуман. Мы проведём тебя по заповедным местам Наших воспоминаний.
— Только, умоляю, не так быстро, как в прошлый раз! Если, конечно, не хочешь быть облёванной или ещё что похуже.

Луна тихо смеётся.

— Обожаем твоё чувство юмора. Не бойся, Мы будем осторожны.

Как и в первый раз полтысячи лет назад, Луна срывается с балкона камнем вниз и выравнивает полёт над самой землёй. Первые минуты мы летим по реальному миру — я узнаю в темноте башни замка Сестёр и громаду каменного дракона за ним. Мы поднимаемся над землёй и влетаем в облако. Влажная темнота охватывает нас со всех сторон, я полностью теряю ориентацию. Кажется, мы висим без движения в холодном, насыщенном мелкой моросью тумане. Я поёживаюсь и чуть не сваливаюсь со спины аликорницы. Луна, чтобы поддержать меня, делает вираж и вываливается из облака.

Мы выпадаем в день.

Свежий ветер несёт нас над пиком, чья покрытая снежной глазурью вершина скрывается в облаке. Гряда гор пониже окружает долину с озером необычно чистого голубого цвета. Кажется, будто горы окружили кусочек неба. Замшелый остов крохотного замка высится над водной гладью, соединяясь с берегом полуразрушенными арками каменного мостика.

Луна присаживается под сенью старой ивы. Молча прижав мои ноги к своим бокам крыльями, она пресекает мою попытку сойти на землю.

— Не отвлекай Нас, — еле слышу я её шёпот. — Ткань воспоминаний легко порвать. Мы уже почти не помним эти события.

Звонкий смех перебивает нас. Луна осторожно раздвигает ветви ивы и мы видим серо-голубого жеребёнка-кобылку, выскочившую из развалин замка на мостик. На голове кобылки громыхают ржавые останки ведроподобного шлема. На шее болтается обруч из-под бочки. К рогу привязана деревянная палка.

— Мва-ха-ха! Я похитила медальон силы Цёлного замка! Тепель никто не догонит глозного командола Бвейвхалта на его пути к победе! Алмия Иль-Согг падёт к его копытам! Все пеценьки будут наши!

На вершине ветхой башни появляется худенькая длинноногая светлая кобылка чуть постарше. Её голову украшает помятый шлем коринфского типа. Розовая грива выбивается из-под шлема непослушными прядями. Два коротких прутика закреплены у неё на концах крыльев кожаными ремнями.

Очертания и младшей, и старшей кобылок видятся размытыми, как будто сквозь очень толстое стекло.

— Никто не смеет грабить хранителя сокровищ Чёрного замка! Ты поплатишься за воровство!

Светлая планирует с башни на улепётывающую по мосту тёмную и они кубарем катятся по замшелым камням.

— Тебе не отнять медальон силы у командола Бвейвхалта! Я возьму тебя в плен и убегу!

Младшая поднимается на ноги и скачет вокруг старшей, размахивая привязанной к рогу палкой. Та с лёгкостью парирует выпады накрыльными прутьями. Выбрав момент, она подцепляет прутиком обруч и стаскивает его с шеи младшей.

— Отдай! Это моё! Я его цестно уклала!

Младшая пытается отобрать обруч наскоком, но старшая сдёргивает палку с её рога и выбрасывает в озеро.

— Командор Брейвхарт, сдавайся! Я победила!
— А сто мне за это будет?
— Эмм… Печеньки?
— Холосо, годится. А мы будем потом воевать с твалями?

Над горным хребтом появляются несколько точек. Они быстро планируют вниз вдоль склона и вырастают в четвёрку аликорнов.

— Ваши Высочества! Срочно собирайтесь! Ваши родители послали нас за вами. В окрестностях замечен патруль тварей!

Полноватый аликорн в шлеме с богатым плюмажём тяжело отдувается, вытирая пот. Его крыльевые экстендеры украшены длинными кривыми лезвиями, немного напоминающими прутья на крыльях старшей кобылки.

— Отлисьно! Мы победим их медальоном силы! Вступайте в войско под знамя командола Бвейвхалта!
— Это не игра, Лулу, — старшая кобылка одёргивает младшую. — Одевай летучки и погнали.
— А ты поделисся пеценьками?
— Конечно! Я же обещала!

…

Луна выходит на опустевший берег.

Процессия из четырёх аликорнов, окружающих двух медленно летящих кобылок, удаляется в сторону гор. Ржавый обруч и два помятых шлема лежат на камнях моста. Волны лениво плещутся о гальку в наступившей тишине.

— Война началась за пять лет до Нашего рождения, — шепчет Луна. — Моя сестра была последним довоенным жеребёнком народа фаэри. А Мы — первым, родившимся во время войны. Мы никогда не знали мирного времени. Только на новой родине, в Эквестрии, Мы узнали, что это такое. Что можно спокойно выбираться за пределы стен замка, не ожидая нападения. Что можно вообще строить поселения, не окружённые высокими крепостными стенами. И что важнейшими персонами государства могут быть дипломаты, архитекторы и экономисты, а не полководцы. Моя сестра давно поняла и приняла это. А Мы… Мы всё не можем забыть войну. Наверное потому, что это единственное, что связывает Нас с родиной. Эквестрия чудесна и безопасна, но Наша родина — здесь.

Луна начинает разбег по кромке берега.

— Последующие воспоминания будут намного чётче, Хуман.

Горы и лес под нами превращаются в размазанные контуры, солнце и две луны в ускоренном беге сливаются в сияющие обручи на небосклоне. Чувство тошноты снова подкатывает к горлу, но полёт сквозь пространство и время на этот раз совсем короткий — мы выпадаем в реальность зимнего дня у огромного города-крепости, уходящего вдаль тысячами остроконечных башен.

Стены выше самых высоких башен окружают город непробиваемой скорлупой. Кажется, будто город расположен в жерле вулкана.

— Ундариен, — торжественно произносит аликорница. — Столица Ойкумены Фаэри. Город, в котором прошла Наша юность. Казармы кадетского корпуса преторианской гвардии, тренировочный плац и сержанты учебки заменили Нам дом и родителей. Сестре повезло больше — её направили по научной стезе. Она жила в Мунстоне, королевском пансионе для одарённых аликорнов, и могла часто навещать дом.

За горизонт тянутся щупальца-дороги, высящиеся над землёй на высоких колоннах. На подступах к городской стене они входят в полностью закрытые каменные рукава, придавая городу сходство с морской звездой. Из города и в город по высотным дорогам двигаются приземистые механизмы, напоминающие черепах на паучьих лапах.

— Стены и небесные дороги мы выстроили через десять лет войны, когда стало ясно, что скорой победы не будет, — отстранённо говорит Луна. — Основное наше преимущество перед тварями — мы умеем летать. Хотя для набора высоты нам и нужны экстендеры, самые сильные аликорны могут подниматься даже без них. А для планирования нам не нужно ничего. Иль-Шогг же могут только низко подпрыгивать — на Орунгуне им не хватает айны для левитации. Поэтому перепады высоты — наша лучшая защитная стратегия. Небесные дороги поддерживали жизнь Ундариена в осаде почти двадцать лет. После разрушения последнего из высотных коридоров, мы могли доставлять грузы только по воздуху. Но летучих транспортов у нас было немного — для изготовления каждого требуется большое количество айны, а большая её часть уходила на вооружения. Доставлять же груз на крыльях для такого мегаполиса было невозможно. Город пал за четыре года. С падением Ундариена мы лишились большей части нашей промышленности и экономики. Последующая борьба была агонией.

Мы пролетаем над стадионом, похожим на десятикратно увеличенный Колизей. Фаланга аликорнов на его поле в момент перестраивается в ощетинившийся пиками наружу круг. Другая фаланга пытается прорвать защитное построение. Я слышу короткие приказы сержантов обеих фаланг.

— Если всмотришься, Хуман, на плацу, в строю обороняющихся заметишь худую тёмно-синюю курсантку в латах на два размера больше, чем надо, — фыркает Луна. — Вон, она как раз обронила гасту. Нам так тяжело давалась учёба вдали от дома и сестры! Нас родители даже называли «хвостиком Селестии».

Луна делает вираж над стадионом. Я вижу, как здоровенный жеребец с ёжиком коротко стриженных волос вместо гривы и коротким обрубком хвоста изо всех сил костёрит несчастную курсантку, потерявшую копьё. Она пытается его поднять, но в толкотне оборонительного круга несколько курсантов уже наступили на него копытами.

— Курсант Селена! За потерю личного оружия будешь неделю подметать плац! Вот этой самой гастой!
— Хайя, сержант! Слушаюсь! — несчастная курсантка с усилием выдёргивает копьё из-под ног товарищей.

Луна снова набирает высоту и голоса с плаца затихают внизу.

— Война преобразила нас. Тысячелетия у нас не было врагов — и было вдосталь айны. Мы построили множество величественных городов и прекрасных замков, посадили вокруг них зачарованные сады и приручили множество верных помощников-фамильяров. И на этом остановились. Нам не нужно было бороться за выживание, у нас всего было вдосталь, нам никто не угрожал. Мы были бессмертными и ленивыми в своей неге. Мы редко отдалялись от своих замков больше, чем на день полёта. В эти тысячелетия было создано огромное количество картин, поэзии и философских трактатов — но практически не было развития наук и исследований. Мы заперлись в воздушных цитаделях и не желали смотреть наружу. Даже когда из мира начала уходить айна, мы не стали беспокоиться — созданные города, замки и сады Золотого века обеспечивали нас кровом и пищей.

Пока не появились они. Орда тварей извне.

Наши историки до последних дней войны спорили, привёл ли их из тёмных глубин Эогиппа на Орунгун отступник Калеодонг, или же они пришли сами и он предложил им свои услуги уже на месте. Те две твари, что нам удалось взять в плен, не отличались разговорчивостью. А лербы являются всего лишь неразумными марионетками — брать их в плен с целью получения информации бесполезно.
То, что мы смогли восстановить по косвенным данным: около двухсот тварей Иль-Шогг вышли из Эогиппа в районе старой исследовательской базы Эриан-2 у Ледяных пещер, где жил в изгнании мятежный киор Калеодонг. Мотивы Калеодонга неясны — то ли он помешался в долгой ссылке от одиночества, то ли хотел отомстить королеве за изгнание, то ли он стал первой жертвой тварей — уже никто не узнает. Но Калеодонг стал наместником Орунгуна от лица Единства Иль-Шогг и он — один из трёх лербов, в поведении которого были признаки разума и индивидуальности. Строго говоря, если бы не узкие зрачки — отличить их от обычных фаэри было бы невозможно. Приятель Нашей сестрицы, ксенобиолог Кэйлонг даже выдвинул теорию, что твари могут заражать двумя путями — подселяя обычного ментапаразита, который отключает разум и передаёт контроль над телом Единству или же полноценно вселяясь в разум фаэри и объединяя свою сущность с сущностью фаэри. В первом случае лерба просто отличить от фаэри по рваным движениям из-за несовершенства контроля ментапаразитом двигательных функций. Во втором случае отличить можно только по зрачкам. Если лерб второго типа их скрывает — распознать его невозможно — но каждое такое вселение требует одной твари Иль-Шогг, и это объясняет, почему орда из двухсот тварей воспользовались таким приёмом всего лишь три раза.

Фигура Калеодонга тёмной канвой проходит через всю войну. Он скрывал их присутствие в первое время, он обучил их азам пользования техникой фаэри, чем доставил нам немало хлопот в грядущей войне. Его немалые даже для фаэри способности к айна-манипуляциям обусловили самые важные победы орды — когда спящими тварями были заражены ещё два высоких чина в правительстве Лорен. Именно они обеспечили быстрый успех Иль-Шогг несмотря на их крайне малое число.

Монолог Луны прерывается. Мы влетаем в облако пара и сажи, что выплёвывают толстые грушевидные трубы заводских цехов по обе стороны широкой реки, делящей город на две неравные части.

— Шесть десятков лет войны подстегнули наш военный прогресс больше, чем десятки тысяч до того. Начинали мы с фамильных копий и мечей, снятых с каминных полок и найденных на пыльных чердаках родовых замков. Последние очаги сопротивления мы удерживали с помощью роботизированных полуразумных доспехов, летающих городов-крепостей и орбитальных платформ. Наше самое сильное оружие — Элементы Возмездия, что Мы с сестрой в Эквестрии стыдливо называем Элементами Гармонии — появилось в незадолго до нашей эвакуации с Орунгуна и было в состоянии очищать континенты. Но ничто из этого не помогло нам победить. Своё единственное преимущество — обращение фаэри в управляемых рабов — твари отточили в совершенстве. Мы воевали с тенью.

Центр мегаполиса накрыт серым куполом. До меня доходит, насколько он велик, когда он заслоняет всё поле зрения, и нам всё ещё далеко до бетонного свода мрачной громады. Через открытый портал на вершине влетают и вылетают аликорны.

— Последнее Прибежище. После разрушения городских стен, население Ундариена ушло под центральный купол. Фабрики Прибежища продолжали производить боевые машины и мехадоспехи ещё два года. Во время блокады был завершён наш самый продвинутый гранд-флаер — «Маджестик». И даже после падения Последнего Прибежища, производство некоторое время ещё работало в пещерах под городом. Было выпущено две модели подземных мехадоспехов и разработан боевой подземный корабль. Фаэри, гордые дети воздуха, превратились в земляных червей!

Луна горько смеётся.

— Наша последняя надежда была на новейшую разработку — фокусировщик-усилитель, излучающий айн-позитронный луч огромной мощности. Мы назвали это оружие «Элементы Возмездия» — так как само устройство состояло из шести элементов — разнотипных кристаллов-резонаторов, дававших при взаимодействии эффект синэргии. Под управлением двух сильнейших магов планеты — королевы Лорен и Нашей сестры, — можно было очистить планету от врага. Луч был откалиброван так, что не трогал живые формы Орунгуна и разрушал только некропаразитическую форму существования, коей были твари и их ледяные рабы. Для начала освободительного марша нам не хватало только «Маджестика» с его мощной бортовой айн-батареей. С его помощью мы рассчитывали сметать противника и выжигать армии лербов площадями. Маджестик и Элементы должны были преломить ход войны.

Нам с Селли повезло — Её Величество отослали нас с Элементами в Андориан. В этом затерянном в горах дальнем форте в то время было безопаснее, основные силы Иль-Шогг сосредоточились вокруг Ундариена и ближних крепостей в центре континента. Сама же Лорен хотела проконтролировать завершение гранд-флаера и привести его к нам.

Последняя передача от неё сообщала, что «Маджестик» с оставшимися защитниками Прибежища закончил достройку в Норгонге и выступает к нам.

Но случилось так, как случилось. Больше мы не смогли связаться с королевой, Маджестик был захвачен и Андориан пал на наших глазах. А мы, в конечном итоге, оказались тут. Эквестрия стала нашим вторым домом.

— А почему вы не активировали Элементы сами? — спрашиваю я. — Шут с ним, с «Маджестиком», у вас в распоряжении был генератор Андориана. Помнится, его хватило как минимум на пару неплохих залпов из «Ока Гнева».
— В то время для активации основной функции Элементов нужно было присутствие двух фаэри — королевы Лорен и Селестии. Уже в Эквестрии Сел смогла перенастроить их с королевы на Нас, а потом и вовсе сделала возможным их использование в одиночку. Но в Андориане на это не было времени.

Мы поднимаемся над городом. Купол, заводские трубы, крепостная стена — всё уходит вниз. Реальность снова расплывается вокруг нас, совсем ненадолго. На это раз мы выныриваем над замком Сестёр. Эквестрия радостно принимает нас в тёплые объятия ночи. Мы парим под звёздами.

Луна тяжело дышит.

— Всё бесполезно, — лихорадочно бормочет принцесса. — Элементы полностью работоспособны. Мы на пике магических способностей. И всё же первый дом не вернуть. Орунгун не освободить. События полутысячелетней давности давят на Нас каменными жерновами. Тени давно ушедших дней зовут Нас в воспоминаниях и Мы никак не можем избавится от них. Извини, Хуман, что Мы взвалили на тебя груз Наших тревог и печалей.

— Это ты извини, — почему-то оправдываюсь я. — Я видел, во что превратился Андориан. Орунгун правда захвачен. Полностью. Там некого освобождать.

Луна, не оборачиваясь, кивает. Её всю пробирает крупная дрожь. Мы продолжаем парить над замком, не снижаясь и не набирая высоту.

«Полностью?» — возникает вдруг упрямый голос где-то в затылке. «Хуман, ты видел одну-единственную крепость. На основании чего ты утверждаешь, что захвачен весь Орунгун? За столетия войны укрепления наверняка не раз переходили из рук в руки. Почему ты так уверен в своей правоте? На кону — целый мир!»

Как бы в унисон моему внутреннему диалогу, перед нами открываются ворота в Эогипп. Мы вплываем в них в тишине.

— Н-нам н-надо отвлечься, — с трудом сквозь дрожь произносит принцесса. — Мы слишком ярко вспомнили родину. Хотели показать тебе лучшие из воспоминаний, но слишком увлеклись. Разволновались. Ничего. Призрачный свет Эогиппа, родины наших предков, успокаивает. Мы побудем тут несколько мгновений и вернёмся, если ты не против.

Мы висим в сине-зелёной пустоте, мерцающей тусклыми огоньками звёзд. Сквозь окаймлённый синим пламенем портал виден замок Сестёр далеко внизу. Решение вызревает во мне медленно, но неотвратимо.

— Летим к вон тому голубому гиганту с тремя зелёными звёздами вокруг, — шепчу направление Луне.

Портал в Эквестрию схлопывается. Аликорница, не колеблясь ни секунды, скачет в пустоте к указанной цели. Я чувствую, как дрожат её бока подо мной.

— Теперь вон к той двойной звезде алого цвета, — указываю я направление.

Аликорница молча мчится к ориентиру. Её очертания постепенно становятся полупрозрачными, их окружает сияющий ореол. Грива и хвост тянутся бесконечным шлейфом, крылья гипертрофированно удлиняются, как у громадной стрекозы. Луна косится на меня, но я хлопаю её по шее, успокаивая.

— Я уже видел такую трансформацию у Сел, не беспокойся. Типа, в Эогиппе вы становитесь похожи на ваших предков-элементалей.

Луна кивает в ответ. Мы подлетаем к звёздам-близнецам.

— Последний ориентир. Видишь тот тусклый фиолетовый гигант у яркого скопления звёзд в виде восьмёрки? Нам туда.

Бока Луны ходят ходуном. Её сердце бьёт как молот в наковальню.

— Одним глазком, договорились? На землю не садимся. От портала далеко не уходим. Полтысячи лет назад мы с Сел еле ноги унесли отсюда.

Луна молча кивает.

Мёртвый мир встречает нас в открывшемся портале. Холодный сине-зелёный свет Эогиппа сменяется тёмной ночью. В грудь ударяет молот космического холода. Злая стужа заманивает нас в засаду, затягивает морозную удавку, леденит душу и берёт в плен. Я не могу кричать — замёрзшее горло издаёт жалкие сиплые звуки. Стынущие руки не слушаются, но я всё же хлопаю ладонью по холке аликорницы — нам надо возвращаться, при таком морозе мы замерзнем за несколько секунд.

Луна не слушает меня. Её крылья распростёрлись в раскрытом положении, перья покрыты инеем, выпрямленная вперёд шея пронзает воздух обледенелым рогом. Мы проваливаемся в пике и стремимся к земле с нарастающей скоростью. Ледяной ветер вымораживает из тела последние крохи тепла.

Луна поворачивает ко мне голову и я вижу узкие зрачки в её глазах.

Последнее, что я слышу сквозь вой ветра — торжествующий смех. Никогда бы не подумал, что от холода может быть ТАК больно!

Темнота милосердно опускает завесу над моим сознанием.

Midnight Anima 2195 SIMULATION MIDNIGHT

Монотонность бытия нарушается повторяющимся раздражителем.

Пинг… Пинг… Пинг…

«Капли воды» — отстранёно сообщает пробуждающееся сознание. Я открываю глаза.

Каменный свод надо мной теряется в темноте — тусклый свет едва освещает заросшие лишаем стены. Подо мной матрас на деревянном топчане с торчащей из него во все стороны гнилой соломой. Откуда-то сверху капает влага — в плоском камне пола рядом со мной образовалось выдолбленное миллионами капель углубление. Мой организм думает за меня — я не медля ни секунды сваливаюсь с топчана и выпиваю воду из углубления до последней капли — и только потом соображаю, что умираю от жажды. Рядом с этой природной чашей стоит жестяное блюдце с горящей свечой. Расплывшаяся по донышку лужица воска свидетельствует о том, что свеча горит продолжительное время. В свете свечи из моего рта вырывается пар — ужасный холод царит в этом каменном мешке.

Я прикладываю ладонь к гудящей голове и с удивлением обозреваю увесистый кандал с перекушенной цепью, болтающийся на запястье. На втором запястье висит такой же.

Тихий шорох привлекает внимание. Еле видная в слабом свете свечи низкая фигура в чёрном балахоне возится у моих ног. Я привстаю с пола, но тотчас же откидываюсь обратно — от слабости кружится голова.

Возня завершается негромким лязгом. Балахон оборачивается и я вижу пони в розовых кудряшках. В зубах пони сжимает громадного размера кусачки.

— Д-дейдра? — из глубин памяти всплывает давно забытое имя.

Но хотя незнакомка и похожа как две капли воды на мою затерявшуюся во тьме веков подружку-пиратку, она отрицательно качает головой.

Выплюнув кусачки на матрас, она закрывает мне рот копытом.

— Тихо, — шепчет она мне в ухо. — Тут за поворотом коридора сидит лерб. Услышит нас — и всё пропало.

НеДейдра тычет в сторону едва видной в сумраке деревянной двери на массивных ржавых петлях. Я слышу знакомое слово, но думаю, что мне показалось. Пони Эквестрии не должны знать подобных терминов!

Я осматриваю узкую камеру, в которой нахожусь.

— Кто ты? Как я тут очутился? Что происходит? — шепчу на ухо таинственной незнакомке.

Та снова качает головой.

— Потом. Сейчас надо смываться. Идти сможешь?

Я неуверенно встаю. Голова кружится, но меньше. На ногах уже без удивления замечаю кандалы с перекушенной цепью.
— Смогу, если не быстро, — шепчу ей утвердительно.
— Иди за мной. Только сначала замотай цепи вокруг кандалов, чтобы не звенели. Нет времени их тут откусывать.

Поняха закидывает кусачки за спину, ныряет под топчан и исчезает.

Я следую совету НеДейдры, потом заглядываю под лежак. Два камня выдвинуты из стены, образовав проход, в который при должном усилии можно протиснуться. Уже засунув в проход голову, я передумываю, возвращаюсь обратно и забираю с собой свечу на блюдце. Уже протиснувшись в узкий лаз, стараюсь поплотнее задвинуть за собой камни.

Почему-то мне кажется это правильным.

…

Свет свечи выхватывает из тьмы две пары глаз. За уже знакомой НеДейдрой виднеется пожилой пони в очках с седой бородкой. Пыльная чёрная мантия и квадратная академическая шапочка смотрятся крайне неуместно в узком лазу подземелья.

— Карвед Лайн, королевский библиотекарь к вашим услугам, — шёпотом представляется мне пожилой пони. — Понкамина уже рассказала мне о вас, так что не будем терять время в формальностях — следуйте, пожалуйста, за мной. Выход тут недалеко, но будьте осторожны — в этих вентиляционных ходах отличная акустика, а в коридорах по ту сторону стены встречаются лербы.

— Встречаются кто? Откуда вам знакомо это слово?
— Лербы — так их называет принцесса Селестия. Пони, обращённые виндиго в ледяных рабов. Марионетки Найтмэр. Вы их ещё увидите.

Карвед Лайн поправляет очки. Мне симпатизирует его удивительное спокойствие и уверенность. Кажется, будто он проводит лекцию перед потоком студентов в уютной аудитории, а не в холодном каменном лазу, где из-за узости мы вынужденны двигаться один за другим.

— Поскольку узурпаторша усыпила вас, вы не в курсе событий последних недель. Я кратенько введу вас в курс дела, пока будем продвигаться по вентиляции.
— Сколько же я спал?!!!
— Тише! — Карвед Лайн бросает на меня осуждающий взляд. — Вы проспали пятнадцать дней. Последний раз, когда вас видели на публике, вы заходили в ночную половину замка Сестёр с посланием от Селестии. Никто не видел вас оттуда выходящим, из чего мы сделали вывод, что Луна усыпила вас ещё до вторжения. Сама принцесса ночи исчезла через сутки после вашего визита. Вернулась она через два дня с отрядом хтонических созданий — принцесса Селестия называет их тварями Иль-Шогг, но мы зовём их виндиго — духами ветра. При их появлении всегда начинают дуть холодные ветры. Каждый из виндиго по магической силе равен всем магам Понхэнджа, включая аспирантов и стажёров. Они умеют летать, они превращают пони в лербов за считанные секунды, они принесли холод и ночь в Эквестрию. Да-да, в Эквестрии уже две недели длится ночь — и мы не знаем, как долго ещё она продлится. И сейчас, как вы заметили, холодно по-зимнему, хотя только начало осени. Виндиго понижают температуру везде, где находятся.

— Постой, ты говоришь, от моего исчезновения и до возвращения Луны с Орунгуна прошло трое суток? Почему же меня сразу не начали разыскивать? Не могу поверить, что Сел настолько плевать на меня!

— Ваша дражайшая супруга объявила розыск в конце первого дня вашего исчезновения, но не решалась вторгнуться на ночную половину замка — это вызвало бы грандиозный дипломатический скандал и, возможно, гражданскую смуту. Не секрет, что в последние годы отношения между Дневной и Ночной главами диархии были крайне натянуты. К тому же, поначалу она не слишком беспокоилась о вашей безопасности, зная о ваших хороших отношениях с Луной.
Потом же стало слишком поздно.
Её Дневное Высочество уже совсем отчаялись найти вас живыми, ведь в гипномортальном сне жизненные процессы хотя и замедляются, но не прекращаются совсем. Вы бы умерли от жажды, проспи ещё два-три дня. К счастью, принципал Тандерстрайк из ночной стражи вспомнил, что первые трое суток с вашего исчезновения и до появления Найтмэр Мун их центурии было приказано усиленно охранять старую башню в дальнем углу сада на половине Луны. Башня пустовала вплоть до появления узурпаторши с виндиго — тем не менее, стража оцепила башню и несла круглосуточное дежурство. Этот факт вызвал подозрение у Тандерстрайка, и он не замедлил поделиться им с лидером Сопротивления. Именно в подвале этой башни вы и были обнаружены нами — диверсантом Её Дневного Высочества, Понкаминой Пай и вашим покорным слугой.
— Про какого лидера Сопротивления ты говорил? — холод постепенно сковывает движения, вызывая сильнейшую дрожь. Я пытаюсь отвлечься от неё разговором.
— После вторжения принцесса Селестия низложила самопровозглашённую узурпаторшу Найтмэр Мун, бывшую Ночную главу диархии, принцессу Луну и возглавила силы Сопротивления. Эквестрия уже две недели находятся в состоянии гражданской войны. Мы называем её войной Сестёр, хотя принцесса Селестия публично заявила, что сражается не против сестры, а против подчинившего её разум ментального паразита — виндиго. К сожалению, партия Ночи не поверила Дневной главе диархии и примкнула к Найтмэр Мун практически в полном составе.

Библиотекарь спокойным тоном рассказывает, как за пару недель обрушился мир, который мы с Сел выстраивали полтысячи лет. Могущественное государство, которое мы основали и развивали сотни лет, вылетело в трубу: дворцовые фракции самозабвенно сражаются друг с другом, не обращая внимание на поглощающую их страну внешнюю силу. Соседние государства с удовольствием откусывают ставшие бесхозными провинции. Пони стремительно забывают о достижениях цивилизации, возвращаюсь на первобытный уровень кочевых племён.
Я слушаю его, и внутри у меня всё леденеет, как будто я остался там, в промёрзшей насквозь родине принцесс.

— Полицейская центурия была обращена в лербов первыми. Тандерстрайку чудом удалось спастись, хотя злые языки говорят, что он уцелел только потому, что вместо дежурства сидел в баре. Затем была обращена в рабов караульная смена стражи Дневной половины замка. Обращение пони в ледяных зомби при прямом прикосновении виндиго занимает около двух секунд — ровно столько уходит на то, чтобы виндиго поцеловал жертву. Видя привычных товарищей по оружию, никто не ожидает подвоха и не поднимает тревогу. Тайность вторжения была нарушена лишь у самых покоев принцессы Селестии, когда на присутствие виндиго активировался механомагический доспех принцессы, до тех пор столетия простоявший на постаменте в качестве статуи.
— Самое плохое в том, что у узурпаторши огромная поддержка, — горестно шепчет библиотекарь. — Найтмэр Мун никогда не смогла бы достигнуть таких успехов без своей партии Ночи. Ведь ей удалось провести сюда только крохотный отряд виндиго — всего полдюжины особей. Даже если бы они трудились над обращением пони день и ночь не покладая копыт, они не смогли бы противостоять объединённой армии диархии. Но правда в том, что им почти и не надо никого пленять — партия Ночи и так выполняет любой приказ узурпаторши. Их очень вдохновляет полное отсутствие светлого времени суток.
— Постой, каких успехов? Что удалось Луне пока я спал? — я до сих пор не могу назвать принцессу Ночи узрпаторшой. Застенчиво краснеющая в постели аликорница не вяжется с образом высохшего зомбака с горящими глазами, каким я помню Ринса Стилфизера.
— За дюжину дней армия узурпаторши завоевала более трёх четвертей Эквестрии. Впрочем, большинство провинций сдалось без боя. Речи Найтмэр Мун просто гипнотизируют пони, они очаровываются ею как кролик удавом. Достаточно ей выступить на городской площади, и город с окрестностями — её. Самых непокорных лидеров она обращает в лербов. За силами Сопротивления остаются только горные районы на севере…

Карвед Лайн оборачивается ко мне и прикладывает копыто к губам. Потом указывает вперёд, где в стене на границе света угадывается крохотное вентиляционное окошко, скорее даже глазок размером с полкирпича. Следующим жестом он указывает на свечу.
Я понимаю без слов и задуваю дрожащее пламя. Тьма вокруг нас нарушается чуть серой областью области окна. Карвед Лайн проходит вперёд, наклоняясь под проёмом. Так же проходит и Понкамина. Я медленно иду за ними, касаясь стены рукой. У самого глазка не выдерживаю и осторожно выглядываю наружу, в тюремный коридор.

В неподвижно сидящей у стены тёмной массе невозможно было бы определить живое существо, если бы не зелёные огоньки глаз.

Существо сидит неподвижно, уставившись в противоположную стену мертвенным взглядом узких зрачков. Приступ дежавю сковывает меня липкой хваткой — я вспоминаю злые огоньки глаз Ринса.

Очевидно, разволновавшись, я издаю шорох, потому что лерб резко, по-птичьи поворачивает голову в мою сторону. Я не успеваю отреагировать и отпрянуть от окошка. Единственная моя надежда — в неподвижности. Крохотное вентиляционное окошко расположено у самого потолка, в темноте, и, если не шевелиться, быть может, пронесёт.

Лерб долго изучает темноту в моей стороне, механически двигая головой. Кажется, от его взгляда стынет в жилах — мне даже дышать не хочется. Но сегодня твой день, Хуман — существо в конце-концов отворачивает голову и снова замирает, уставившись в противоположную стену.
Я отхожу от проёма и выдыхаю. Холодный пот липкими ручейками стекает по спине. Я не вижу выражение лица Карвед Лайна, но слышу его осуждающее сопение.

Дальше мы идём молча.

Впереди слышится журчание. Вентиляционный лаз выводит нас в канализационный тоннель. Тёмные непрозрачные воды журчат в узком каменном желобе с арочным сводом. Свет свечи выхватывает тут и там свисающие со свода известняковые сосульки, наросшие за сотни лет конденсации влаги. По обе стороны желоба идут узкие дорожки.

— До постройки замка здесь, если верить старым картам, через лес протекал ручей, — прерывает молчание Карвед Лайн. — При постройке его заточили в коллектор и теперь это сантехнический поток для отвода сточных вод. Но вы не беспокойтесь, сейчас в замке никого нет, кроме лербов. А они ничего не едят и, соответственно, ничего… гм… не производят. Так что вода чистая. Но, предупреждаю, очень холодная.

Тоннель упирается в кирпичную стену. Водяной поток уходит куда-то под неё. Белая пена пузырится над шипящей водой, уносящейся под камень.

— Стена около двадцати футов толщиной. Нам надо поднырнуть под неё и мы вынырнем в замковом рве у задней стены. Она давно никем не охраняется, тут никто не живёт, а боевые действия сейчас ведутся у подножия Кристальных гор. Самое главное — не застрять в прутьях решётки, которая перекрывает сток у самого выхода. Понкамина перекусила некоторые из них, так что там есть проход, достаточный, чтобы пролезть. Но вода непрозрачная — искать их и протискиваться придётся наугад.

— Проплыть в ледяной воде двадцать футов, имея над головой камень вместо воздуха? — переспрашиваю я. — Да ещё и с решёткой в конце? Я не уверен, что смогу. Я всё ещё паршиво себя чувствую.
— Сможешь, Хуман — вмешивается Понкамина. — Мы же смогли это сделать против течения? По течению, да ещё с нашей помощью — сможешь. Если хочешь быть свободен. Ты, конечно, можешь вернуться…

Я вспоминаю неподвижную фигуру у стены и передёргиваю плечами.

— Нет-нет, я готов.

Я в нерешительности замираю над водой. Всё моё существо протестует против этого. Карвед Лайн недоверчиво хмыкает и скрывается под водой первым. Понкамина заносит ногу над потоком, но потом оборачивается, встаёт на задние ноги и внезапно обнимает меня.

— Всегда хотела узнать, каково это — обнимашкаться с Хуманом, — быстро шепчет розовогривая поняха мне на ухо. — У нас в семье есть предание о Дейдре Пай Твердолоб, прародительнице рода. Если это правда и она когда-то действительно помогла тебе, я буду счастлива продолжить семейную традицию. Не бойся, я не дам тебе сгинуть. Ныряем вместе!

Поняха горячая, как печка, её тепло согревает и успокаивает меня. Я благодарно киваю и мы так и шагаем обнявшись в тёмный поток.

Одинокая свеча на полу тоннеля остаётся позади, освещая опустевшие своды коллектора.

Ледяные воды охватывают нас и уносят под каменный навес. Мне кажется, нас несёт подводным течением целую вечность, в темноте я утрачиваю счёт секундам. Я ощущаю только холодные воды подземного потока и горячее тело Понкамины. Нас кидает в каменном жёлобе от стенки к стенке, пару раз я чувствую странные скользкие прикосновения к ноге. У меня уже начинают гореть лёгкие, когда течение прижимает нас к железным прутьям.

Поняха просачивается сквозь решётку где-то в стороне. Шарю вслепую скрючёнными от холода пальцами.

Где-то же здесь, да?

Везде железные прутья, протиснуться сквозь них невозможно. Назад дороги нет — на тех крохах кислорода, что ещё питают мои мышцы, мне не проплыть против течения двадцать футов. Открыв глаза, я ищу проход в темноте.

Тщетно.

Размытые, покрытые скользкой тиной прутья повсюду. Потерпев неудачу, я изо всех сил пытаюсь их раздвинуть, чтобы протиснуться на ту сторону.

Я только расходую остатки воздуха на бесполезное усилие. Лёгкие истошно требуют воздуха, сознание потихоньку начинает покидать объятый паническим страхом разум. Я протягиваю руки сквозь прутья и прижимаюсь лицом к холодному железу в бессознательном желании хоть как-то просочиться сквозь решётку. Последняя капля воздуха покидает мои лёгкие дюжиной пузырьков.

Копыто закрывает мне рот, мешая вдохнуть воду на полную грудь. Темнеющим сознанием я чувствую, как меня куда-то тянут и через что-то пропихивают. Острое железо царапает мне бок, но я этого не замечаю — через мгновение моя голова оказывается над водой.

Копыто освобождает мой рот.

Я вдыхаю так сильно, как будто стараюсь заглотить весь воздух планеты. Перед глазами появляются разноцветные круги, я чуть снова не теряю сознание из-за гипервентиляции лёгких.

— Подумать только, ты смог заблудиться буквально в трёх футах от прохода! — слышу осуждающий голос Понкамины. — Я бы тебе не простила, если бы ты утонул!
— Я сам бы себе не простил в этом случае, — осипшим голосом каркаю я. — Второй раз за сутки умирать — многовато, как на мой вкус.

Адреналин отступает и ледяная вода, наконец, ощущается в полную силу. От холода стынет сердце и ногу сводит судорога. Я судорожно дёргаюсь в воде, пытаясь доплыть до берега. Понкамина понимает мои трудности и подставляет мне шею. Я благодарно обнимаю её заиндевевшими руками, и в таком виде мы выползаем на землю.

— Я уж решил, вы передумали! — восклицает Карвед Лайн, притопывая от нетерпения на берегу. — Знаю, вы замёрзли, но потерпите ещё немного. Надо бежать, пока нас не заметили. Лербы, как правило, не выходят на стену, но кто их знает… Тут недалеко. Понка, помоги мне.

Мелкая снежная крупа падает на берег замкового рва, на тёмную воду, на серую стену замка Сестёр за ней. Карвед Лайн с одной стороны и Понкамина с другой прижимаются ко мне. Я хватаю их за гривы и опираюсь локтями на их спины, как на костыли. Такой слитной тройкой мы передвигаемся вглубь леса в тусклом свете звёзд.

От холода я уже не могу разговаривать — только издаю дробный цокот зубами и еле передвигаю ногами, когда мы выходим на окружённую густым ельником поляну.

— Пришли, — облегчённо вздыхает Карвед Лайн. — Ещё пять минут, и Понка о вас позаботится. Нам нельзя тут задерживаться.

Я понимаю, о чём он говорит. Над опушкой, привязанный канатами к пням, колышется небольшой дирижабль. Мягкий свет полной луны серебрит лоснящиеся бока воздушного корабля, придавая ему сходство с небесным кашалотом. Дирижабль закреплён довольно низко от земли — баллон воздушного корабля не превышает верхушек сосен. Гондола, в которой я угадываю обшарпанный корпус яхты, покачивается в тридцати футах над головой.

«Хитрожопка» — читаю я на боку посудины. Верёвочная лестница тонкой пуповиной связывает воздушный корабль с землёй.

Понкамина успела отвязать свой канат и помогает мне — её зубы действуют намного успешнее моих скрюченных от холода пальцев. Карвед Лайн отвязывает один из двух передних и берётся за второй, когда появляются они.

Лербы двигаются совершенно бесшумно. Лишь зелёные огоньки глаз да тёмные тени между соснами отмечают их передвижения.

— Быстро! — Понкамина подталкивает меня головой к лестнице.

Без лишних слов я карабкаюсь по верёвочным ступенькам, то и дело срываясь с них окоченевшими руками. Я не смотрю вниз, но по звукам борьбы и ударам понимаю, что дело плохо.

Злость овладевает мной.

— Два раза за сутки — многовато, а три — уже привычка, — бормочу я и гляжу вниз, примериваясь, как бы половчее съехать по лестнице вниз. Два окаменевших от холода кулака будут хоть каким-то подспорьем моим спасителям.

Моё намерение срывается на корню — я вижу Понку, резво карабкающуюся вверх вслед за мной.

Перевалившись через борт яхты, без сил валюсь на дощатое дно, зайдясь глубоким надсадным кашлем. Розовая поняха мечется от кормы к носу, обрубая швартовы и выбрасывая лестницу за борт.

— А библиотекарь?! — выкашливаю из себя последним усилием.
— Он не с нами. План Б. Отвлекает лербов, чтобы мы ушли. Не беспокойся, он сумеет о себе позаботиться, — скороговоркой бросает Понка, выбрасывая мешочки с песком за борт. — Он знает несколько пещер у Дрогонштерна, где можно надолго залечь на дно.

Сосны за бортом уходят вниз — мы медленно набираем высоту.

— Нам повезло, что с ними не было их хозяев. Виндиго хорошо летают, — бормочет розовая пони, смотря вниз. — Они все сейчас с Найтмэр у северных гор. Готовятся к решающей битве.

Я тоже выглядываю за борт, но вижу только размытую тень, быстро удаляющуюся в лес и цепочку зелёных огоньков, следующую за ней. По-моему, зелёные точки медленно, но верно отстают от тени. Дальше, за лесом высятся серые стены замка Сестёр и обступающие их городские дома, и на самом пределе видимости — мрачная громада Дрогонштерна.

Цитадель замка накрыта еле различимой аурой силового пузыря.

— После возвращения Найтмэр над арсеналом замка возник силовой щит. Никто не знает, кто его включил и поддерживает, — Понка замечает мой взгляд. — Это странно, потому что все наши, покинули замок через полчаса после вторжения. Я имею ввиду, все, кто остался нашими после встречи с виндиго.

Силовой щит. Ну конечно! Включилась защита Элементов Возмездия при приближении виндиго. Раз они здесь, значит, у Селестии их нет. Просто прекрасно!

У меня кружится голова и я без сил опускаюсь на дно шлюпки.

— Да ты весь горишь, — Понка озабоченно касается носом моего лба. — Залазь в каюту, я сварю тебе кофе.

В корме яхты действительно есть крохотная надстройка, где я могу разместиться в сидячем положении.

Сидя на лавочке и укутавшись в шерстяной плед, я слышу, как Понка возится на носу. Возникает негромкое гудение двигателя — и я вижу через крохотный иллюминатор, как сосны внизу начинают двигаться.

Мы летим на север.

…

— Мы не знали где тебя прячет Найтмэр, пока Тандерстрайк не вспомнил о том странном приказе Луны охранять её пустующую башню. То есть, ты исчез, а через день исчезла и Луна, приказав охранять её башню во время её отсутствия. Когда через два дня она вернулась в обличье Найтмэр Мун, об этом во всеобщей суматохе забыли, но когда наши окопались на севере, Тандерстрайк вспомнил. Дальше было дело техники. У Карвед Лайна в личном архиве были планы вентиляции и канализации дворца Сестёр. И мы отлично понимали, что Луне — а, значит, и Найтмэр, о них ничего не известно, так как они не являются частью системы ловушек и тайных ходов Луны и проектировались без её участия.

Понка выдыхает. Отвлёкшись от разговора, она поворачивается к крохотной печурке, где закипает кофе. Сняв джезву с огня, она разливает напиток по чашкам. Я набираю ложечкой мёд из пузатой банки и осторожно размешиваю. Гондола чуть колышется в порывах бокового ветра и чашку приходится придерживать рукой. Мерный гул двигателя убаюкивает, я даже забываю про саднящее горло. В запотевшем от тепла круглом окошке далеко внизу проплывают замерзшие сосны. Мокрая одежда развевается на верёвке над палубой под набегающим ветром. Я кутаюсь в одеяло и сонно моргаю глазами, изо всех сил стараясь не заснуть.

— Её Высочество принцесса Селестия хотели самолично отправиться со спасательной миссией к замку. Военному совету стоило больших трудов отговорить её. Только опасность полного поражения в случае потери лидера Сопротивления остановила её. И тогда начали отбирать добровольцев. Естественно, одним из них был Карвед Лайн — как знаток замковых подземелий и коммуникаций.

— А вторым — ты? — я изо всех сил борюсь со сном, крепкий кофе совершенно не оправдывает свою репутацию.
— Да. Только у меня есть небольшой, но быстрый дирижабль и только я умею им управлять. В армии Свободной Эквестрии есть ещё дирижабли, но они большие и неуклюжие. Их не удалось бы спрятать в лесу.

Я вспоминаю название на борту яхты.

— Интересное название у твоего аппарата. Знакомое.
— Вообще-то, это название люггера, который когда-то и был гондолой дирижабля. Увы, он разбился много лет назад в одном не очень удачном путешествии. Моя бабуля тогда обрезала корму, заделала пробоины и переделала то, что осталось, в шлюп. Двигатель тоже удалось сохранить — оттого «Хитрожопка» теперь носится быстрее ветра. Хотя на борту тесновато.

Понка насыпает в блюдце печенье и пододвигает ко мне. Форма печенья мне кажется подозрительно знакомой.

— Это сердечки?
— Это облачка! Ешь, глупый Хуман, а то я всё съем сама! — как бы в доказательство, розовая пони отправляет себе в рот сразу три облачка в форме сердечек.

Я пожимаю плечами, и сонно сую одну печеньку в кофе.

— Долго нам лететь?
— Три — четыре дня. Зависит от ветра. Сюда мы летели двое суток, но ветер был попутным. Сейчас, к сожалению, наоборот.

Понка видит, что я клюю носом и сгребает посуду со стола. Пара движений — и столик превращается в диван. Я с благодарностью сворачиваюсь на нём калачиком. Звёзды чинно шествуют за иллюминатором, изредка подмигивая вслед. Я потихоньку проваливаюсь в сон.

— Эй, ты куда?!
— Ты хочешь, чтобы я спала снаружи? Не слишком-то это вежливо с твоей стороны! Там холодно! — Понка забирается под одеяло с другой стороны дивана. — Уж извини, но тут нет места поставить вторую кровать. И, честно говоря, тебе бы сейчас не помешало хорошо согреться. По-моему, ты простыл. Конечно, я не навязываюсь, и всё такое…

Розовогривая поняха затихает. Я медленно поворачиваюсь к ней. Она лежит, отвернувшись от меня и нарочито громко сопит…

… Мне действительно холодно.

Я вздыхаю и прижимаюсь к ней, обнимая её руками и зарываясь носом в пахнущую травой гриву.
Она в ответ тоже вздыхает. Я слышу её глубокое дыхание, я чувствую, как её спина расслабляется. Медленно она поворачивается ко мне лицом и охватывает меня задними и передними ногами.

— Хотела бы я себе партнёра для путешествий. Такого, как ты, — бормочет Понка, уткнувшись носом мне в грудь. — Уж мы бы полетали. Летать одной не так прикольно, а желающих нет.

Я молча обнимаю её всё крепче. Мой низ постепенно отвердевает, упираясь в живот поняхи. Она в ответ прижимается ко мне сильнее тазом.

Ты не любишь Понку, Хуман, но ты ей очень благодарен. И ночь действительно холодная, несмотря на отважно пыхтящую печурку в углу каюты. После всего произошедшего, вряд ли бы Сел расстроилась из-за этого…

Мы сливаемся в одно целое. Ни я, ни Понка не произносим ни слова — одинокие путники, чьи дороги пересеклись на мгновение и через мгновение разойдутся вновь. Но пока мы вместе, почему бы не сделать друг другу приятное?

Теперь яхта легонько покачивается не только из-за ветра…

…

Пять дней пролетают как одно мгновение, хотя иногда мне кажется, что мы летаем с Понкой уже целую вечность. Долины, леса и горы проплывают внизу живым калейдоскопом. Облака окружают нас небесными садами, а звёзды ночью так близки, что, кажется, можно потрогать рукой! И мне уже начинает нравится подобная жизнь — хотя яхта могла бы быть и попросторней, а диван не таким скрипучим!
Но когда прямо по курсу вырастает заснеженное плоскогорье с огоньками палаточного лагеря и тремя громадами боевых дирижаблей в отдалении, я вздыхаю с облегчением.

Возможно, полетаем в другой жизни. В другом месте, в другое время.
Не сейчас. Начатое надо завершить.

Морозный снег трещит под ногами, когда я подхожу к центральному шатру в окружении личной стражи Селестии. Все они знают меня в лицо, тем не менее, не спускают с меня глаз и держат оружие наготове.
Впрочем, я понимаю их опасения и стараюсь при каждом удобном случае демонстрировать зрачки своих глаз.

Внутрь меня сопровождают четыре гвардейца с занесенными надо мной алебардами.

Селестия сидит спиной ко мне, просматривая развёрнутый на полу свиток. Так же, не глядя, она жестом отсылает стражников прочь.

Я стою в шатре один — аликорница не удостаивает меня вниманием. Молчание затягивается.

Я делаю два шага вперёд. Свиток оказывается картой Эквестрии с синими и золотыми фишками, расставленными в десятках позиций. В основном, карта уставлена синими фишками, золотых совсем мало.

— Ну привет, что ли, жёнушка? Давно не виделись. Говорят, почти три недели, — пытаюсь язвить я.

Мне неприятен подобный приём и непонятно, как себя вести.

Селестия поворачивается нарочито медленно, как будто нехотя. Повернувшись ко мне, она прижимает уши к голове и наклоняет голову к полу. Её рог направлен на меня. Точнее… чуть ниже моего живота. То и дело хлестающий по бокам хвост и чуть притопывающее копыто дополняют и без того угрожающую картину.

Проклятье! Она знает…

Про нас с Понкой она узнать точно не могла — мы только что прибыли.

Значит, узнала про нас с Луной…

— Сел, я тебе всё объясню! Я был пьян… А Луна сказала, что хочет к нам в табун и ты будешь только за… Вдобавок, я думал, это сон, ну, знаешь, как тогда, когда мы с тобой в первый раз… — начинаю мямлить я, но меня перебивает властный голос.

— ЗАЧЕМ?!!!

Я впервые слышу эти размазывающие по стенам инфразвуковые децибелы в исполнении солнечной аликорницы — до того я был уверен, что такое под силу только Луне.

Ну, всё, развод гарантирован — хорошо, хоть детей нет, алименты платить не придётся.

— Сел, я тебя прошу, давай без истерик, — примирительно поднимаю открытые ладони на уровень груди. — Я виноват, что переспал с Луной, признаю. Я тебя пойму, если ты разорвёшь брак и всё такое. И я не собираюсь претендовать на свою долю имущества, не волнуйся на этот счёт. Нельзя сказать, что меня этот разрыв радует, совсем наоборот, но если ты так решишь, я приму твоё решение с пониманием и…
— Мне нет дела до твоих шашней с сестрой!!! — рявкает аликорница нормальным голосом. — Зачем ты показал Луне путь к Орунгуну?!!!

Я выдыхаю.

— Я… Она очень страдала, желая вернуться в родной мир. Я решил показать ей, во что он превратился, чтобы она поняла, что там некуда возвращаться. Я доверял ей, потому что она открыла мне свои воспоминания с самого раннего детства. У неё не было секретов от меня.
— Глупец! — рассержено трясёт головой светлая аликорница. — Луна может спроецировать любые видения, это её специальность. Ты спал всё время от момента передачи ей моего послания. Тебя обманули, как жеребёнка! Я полагала, ты умнее.
— Она… Она была очень убедительна…
— А я для тебя, значит, не убедительна? — горько вопрошает Селестия.- Я же предупреждала не делать этого.
— Не знаю, что на меня нашло, — бормочу я убито. — Извини.
— Мне не нужны твои извинения. Они не помогут вернуть четыре пятых Эквестрии, — аликорница раздражённо отворачивается.
— Что ж… Я в твоём распоряжении. Готов стать в ряды сопротивления в любом звании до рядового включительно. Для помощи.

Аликорница надолго замолкает. Молчу и я. Мне уже понятно, что полтысячи лет наших отношений позади, но уходить надо по-джентльменски, без долгов.

Селестия, наконец, глубоко вздыхает.

— Ты так ничего и не понял, глупый Хуман, — грустно произносит аликорница, не поворачиваясь ко мне. — Как ты думаешь, почему мы так быстро потеряли почти всю Эквестрию?
— Ну… У Луны, то есть, Найтмэр Мун большая армия?
— Ха! Найтмэр Мун удалось провести сюда всего шесть тварей, — горько улыбается аликорница. — И даже это удивительно, учитывая её способности к прохождению Эогиппа. И пусть эти шесть — первоклассные воины, они не смогли бы противостоять массовому штурму регулярной армии.
— Тогда что же?
— Жертвы.
— В смысле? — я непонимающе смотрю на аликорницу. — Они приносят жертвы для боевой магии и вы проигрываете сражения?
— Нет. Но жертвы будут, если мы начнём воевать по-настоящему. По статистике, собранной ещё на Орунгуне, для уничтожения одного Иль-Шогг требуется не менее семисот аликорнов. Сколько это будет в переводе на обычных пони, мне страшно представить. Плюс Найтмэр Мун. По моим расчётам, в лучшем случае, победа нам обойдётся в пять миллионов душ. Я не готова к таким жертвам.
— В смысле? — снова не понимаю я. — Война не бывает без жертв, даже если у тебя гениальные полководцы. Или вы воюете, и тогда жертвы будут, или сдаётесь.
— Вот именно, — вздыхает Селестия.
— Что?! — я начинаю догадываться. — Ты сдала четыре пятых Эквестрии потому, что не хочешь видеть крови?
— В Орунгуне я видела слишком много крови, Хуман, — холодно отвечает аликорница, — да и пони не всегда бывают добрыми и миролюбивыми. Но дело не в этом. Это не война моих маленьких пони. Это тень из далёкого прошлого, тень моего замёрзшего мира, что не должна была коснуться моих подданных. Это только наше дело, моё и сестры, и больше ничьё. Пони не должны проливать кровь на войне Сестёр.
— Но так не получится, — растерянно говорю я. — Твой отказ проливать кровь означает твоё поражение. Ты этого хочешь?
— Я… — аликорница прерывается на полуслове. Она пристально всматривается в меня и щурит глаза. — Не важно, чего я хочу. Послушай. Я не могу доверять тебе сейчас. Была бы рада, но… Ты прибыл из стана врага. Найтмэр Мун почему-то тебя пощадила. При том, что сейчас она не склонна к нежности. И, что самое важное, ты провёл Луну через Эогипп к Орунгуну. Мне не хочется об этом думать, но…
— Что — но?
— Но, я думаю, не стоит посвящать тебя в мои планы. Сейчас ты можешь не вполне отвечать за свои поступки… Как Луна до её превращения в Найтмэр Мун, — твёрдо говорит Селестия.
— Ты смеёшься?! Ты думаешь, во мне сидит Иль-Шогг? — я недоверчиво смотрю на аликорницу, но та только молча бьёт копытом в гонг.

Не успеваю я как следует охренеть, как входит стража и по её знаку меня берут в кольцо.

— Сел, не глупи! Я же Хуман! Твой Хуман! Ты чего?

Я трепыхаюсь в тисках стражи, но всё тщетно. Меня уводят.

Вот стоило просыпаться, чтобы из одного плена попасть в другой!

…
…
…

Я, как обычно, здороваюсь со стражником. Он, как обычно, не отвечает. Заменив отхожее ведро, он удаляется, унося с собой также пустые тарелку с чашкой.

Тщательно выцарапываю монеткой очередную палочку на деревянной стенке в углу. Так я делаю после каждой смены ведра. Его меняют раз в день — и по этому можно считать, сколько уже дней я маринуюсь в этой небольшой каюте без окон. Сегодня уже тридцатый — ровно месяц с заключения меня под стражу моей лучезарной жёнушкой. Четыре перечёркнутых группы по семь палочек и две палочки в новой группе.

Нельзя сказать, чтобы мне было плохо — Сел позаботилась, чтобы тут было тепло, меня хорошо кормили и раз в три дня привозили в тележке бочку с тёплой водой помыться. В каюту даже занесли шкаф с книгами из личной библиотеки капитана. «Нашему бравому кэпу на день рождения от матросов второй палубы» — прочитал я на развороте позолоченной подборки карт Эквестрии с сопредельными землями и морями.

Я понятия не имею, где нахожусь. То есть, после аудиенции с Сел меня повезли на высоченный пик, нависающий над нашей стоянкой, провели через заснеженный перевал, откуда по хлипкому трапу провели на припаркованный тут же дирижабль огромных размеров. «Гордость Эквестрии» — красовалось на его титаническом баллоне. Чуть вдали мерно покачивались в воздухе его собратья — «Конкордия» и «Лорен».
С тех пор моё существование проходит на редкость однообразно…

Дверь снова открывается и два стражника завозят в каюту тележку с бочкой. Третий ставит у бочки лавочку и кладёт на неё комплект чистой одежды. Рядом же выкладывает полотенце с мылом и мочалкой.

Всё так же бесшумно стражники уходят. Когда-нибудь, когда всё вернётся на круги своя, я устрою Сел такую же игру в молчанки! Начерчу на постели демаркационную линию и месяц не буду с ней разговаривать — пусть тоже помучается!

Эх, мечты-мечты…

Я трогаю в бочке воду рукой. По матовой поверхности расходятся круги. Сегодня теплее, чем в прошлый раз — как я и просил. Стражники, хоть и не разговаривают со мной, передают мои просьбы кому надо.

У кромки бочки уходит в воду ручка ковшика для обливаний. Раньше она была плоская и деревянная — сейчас это металлическая трубочка — подмечаю голодным на любые перемены глазом. Быть может, удастся её расплющить и сделать нож? До сих пор у меня в камере не было металлических предметов крупнее монеты. Вот только как объяснить стражникам пропажу ковшика?

Теплая вода приветливо принимает меня в свои объятия. Странно, сегодня налили больше воды, чем обычно — изрядная часть выплёскивается на пол. Впрочем, не мои проблемы — я откидываюсь на спину, кладу руки на бортик бочки и пытаюсь расслабиться.

И чувствую, что я в бочке не один. Сначала нога упирается в нечто мягкое и живое, затем что-то тычется мне чуть ниже живота и на поверхности образовывается небольшой шторм из пузырей.

Не пытаясь рассмотреть что-то в непрозрачной воде, я пушечным ядром выскакиваю из бочки, в три прыжка оказываюсь у шкафа и замираю в полусогнутой позе с табуреткой в руках.

Ручка ковшика всё поднимается над бортиком бочки, затем я вижу спутанный ком розовых… водорослей?

Понкамина раздвигает мокрую гриву вокруг носа, выплёвывает дыхательную трубку изо рта и подмигивает мне.

— Зря выпрыгнул, Хуман. У нас ещё не было возможности заняться обнимашками под водой!
— У меня остались плохие воспоминания о подводном опыте, — я опускаю на пол табуретку. — Мне больше нравится воздушная стихия. Впрочем, учитывая мою текущую тюрьму, воздух мне тоже перестаёт нравиться.

Понка вылазит из бочки и отряхивается.

— Еле нашла тебя. Было нетрудно отследить конвой до самой «Гордости Эквестрии», но на ней же так много кают! Если осматривать каждую — месяц понадобится, не меньше.
— Месяц и прошёл, если я не ошибся в подсчётах, — я указываю на группы палочек в углу.
— Месяц ушёл на проработку плана, — укоризненно тараторит Понка. — В какой каюте ты находишься, мне Тандерстрайк сразу сказал. Он не в восторге от твоего заключения, но не может ослушаться Селестии. Но между делом сказать в пространство номер какой-то особенной каюты и выкинуть план дирижабля в урну у меня на глазах ему никто не запрещал, верно? А я не то, чтобы не лояльна принцессе, просто думаю, что она слишком перестраховывается – я-то знаю, что никакой ты не лерб! Они глупые и холодные, а ты совсем-совсем горячий, я же проверяла несколько раз! И не думай, что план так легко готовить! Это из башни Луны мы тебя вытащили через четыре дня от задумки — у нас просто не было выхода, ты бы долго не протянул без воды. Но тогда за твоим освобождением стояла вся Свободная Эквестрия, а сейчас — только я и Тандерстрайк.

Проговаривая на одном дыхании эту тираду, Понка времени не теряет — вставляет дыхательную трубку в еле заметную щель между досками за шкафом. Потом налегает на неё всем телом. Доска делает «кряк» и вылазит из паза вместе с гвоздями, открывая парусину внешней обшивки гондолы.

— Вытрись и оденься, Хуман. Сейчас будет холодно, — предупреждает Понка.
Её совет весьма уместен, — поняха достаёт из накопытных ножен ножик и молниеносно прорезает дыру в парусине.
Ледяной ветер моментально наполняет пространство каюты. Мне становится понятен мой путь на свободу, и от понимания этого мне почему-то становится привлекательной жизнь привилегированного арестанта.

— Ты уверена? — переспрашиваю Понку. — Как ты сама-то выберешься? Или ты остаёшься тут вместо меня?

Розовогривая молча лезет в прорезь первой.
Уже второй раз эта поняха предлагает мне на выбор плен или свободу.

Я выглядываю в прорезь. Узенькая верёвочная лестница болтается на ветру прямо передо мной. Внизу уходит в пропасть обрыв заснеженной горы — высотной гавани моей временной тюрьмы. Метель играет водоворотами снежинок в столбах огней прожекторов, расположенных на причальной площадке.
Вверху я успеваю заметить в тусклом свете луны круп Понки. Поняха ловко цепляется ногами за верёвочные ступеньки и вскоре скрывается за кривизной огромного баллона «Гордости Эквестрии».

У меня пересыхает в горле. До недавнего времени я думал, что хуже смерти от утопления в ледяной воде ничего придумать нельзя. Глядя на обледенелый склон в тысяче футов под собой, я меняю своё мнение.
Не люблю высоту и холод.

Вздохнув поглубже, я ловлю лестницу и начинаю карабкаться вверх.

Главное, не смотреть вниз. Только вверх. Можно ещё прямо перед собой. Только смотреть вниз всё равно приходится — на раскачивающуюся на ветру ступеньку иначе ногой не попадёшь. И тут уже приходится только гадать, как было бы страшнее падать — как сейчас, когда ты видишь дно обрыва, иногда выхватываемое из темноты бесцельно блуждающим лучом прожектора, или же в полной темноте, когда неизвестно, сколько секунд жизни тебе отмерено до удара.

Впрочем, будь оптимистом, Хуман: ВСЕГДА может быть хуже. Я убеждаюсь в этом через пять минут, когда мои пальцы начинают коченеть, а лестница плотно прилегает под моим весом к обшивке жёсткого баллона. И только вид такой родной «Хитрожопки» придаёт мне силы ползти вверх, цепляясь чуть ли не зубами за каждую ступеньку.

Через минуту я переваливаюсь через борт яхты и уютная каюта распахивает мне навстречу свои тёплые объятия.

…

— Она сказала, что не хочет жертв. Что если воевать по-настоящему, то прольётся кровь, а она её достаточно насмотрелась на родине.
— И это всё? – Понка старается просверлить меня взглядом.
— Ну да. То есть, она ещё что-то говорила, но суть именно в этом. Она не хочет крови, — я запиваю печенье глинтвейном.

«Хитрожопка» сильно покачивается под хаотичными рывками метели. Сказываются крохотные размеры и вес воздушного корабля – вся «Хитрожопка» с баллоном вместе во много раз меньше гондолы «Гордости Эквестрии» и посудину болтает от любого дуновения ветерка. Воздушный корабль на полной мощности спарк-генератора уходит вдоль горного хребта, повторяя все его изгибы. По словам Понки, это наилучший вариант отрыва от погони, так как на открытом пространстве нас быстро словят прожекторы, а даже самый быстрый дирижабль не может соревноваться в скорости с эскадрильей пегасов.

— И всё же что-то тут не так, — розовогривая пони корректирует курс корабля прямо из каюты крохотным штурвалом. – Ну, положим, она не хочет, чтобы проливалась та кетчуповая жидкость, что появляется из носа, если кому-то от души заехать копытом в голову. Но она же должна понимать, что так Эквестрия падёт очень быстро! И тогда… Эмм… А что тогда, Хуман? Будет больше крови?
— Нет. Крови не будет, — уверенно говорю я, вспоминая Орунгун.
— Отлично! Может, в этом и вся задумка? Мы быстренько сдаёмся Найтмэр Мун и война заканчивается! Принцесса Селестия просто гениальный полководец!

Понка отправляет в рот горсть печенюшек, ложку варенья и запивает всё брусничным чаем.

— Нет.

Понка давится печеньем и выкашливает всё на поднос.

— Почему?
— Потому что вместо крови будет куча мерзляков, которых живыми не назовёшь. Будет снег и лёд. Виндиго называют это лучшим, что может случиться в нашей жизни. Стать одним из их Единства в результате «поцелуя холода» или что-то вроде того, — вспоминаю я. – Но даже в них жизни больше, чем в тех лербах, которыми от этого поцелуя становятся. Впрочем, ты и сама это знаешь, — я допиваю глинтвейн и вытираю крошки со рта рукой. – А вся Эквестрия замёрзнет навечно и будет похожа на эти края.
— Я думаю…
— Ты думаешь, что они обращают пони только для самозащиты? Для пополнения своей армии мерзляков? Черта с два! Их цель – полная трансформация Эквестрии да и всего Эквуса в заледеневший мир, населённый только ими и ордой пони-зомби в их подчинении! Они не остановятся, пока последний пони не будет обращён. Я уже видел это в родном мире Сел.

Эмоции, подстёгнутые горячим вином, выводят меня из равновесия. Я зол на Селестию за то, что она сдаёт родину без боя (да, Хуман, Эквестрия уже давным-давно стала твоим домом, ты уже практически забыл свой прежний мир и не мыслишь себя в нём, как и не мыслишь себя без Эквестрии), за то, что она подозревает во мне шпиона виндиго и за то, что она допустила, чтобы я показал Луне… Стоп, эта вина явно не по адресу!

— Я думаю, съесть это или выкинуть? — Понка задумчиво указывает на залитый чаем поднос. – Хуман не понимает сарказм. Я прекрасно знаю, чем всё закончится, если мы сдадимся. Тем непонятнее мне стратегия нашей принцессы. Должно быть ещё что-то, что мы упустили.
— Она ещё говорила, что это дело только её и её сестры, – безнадёжно говорю я.
— Мнх-мхм-мн, — Понка доедает печенье и раскладывает стол в диван. – Что-то мне кажется, это её личное с сестрой дело коснётся всех нас. Вообще всех. Я, конечно, любитель совать нос в чужие дела, но в это не совала бы, была бы возможность. Жаль, что мы не понимаем планов принцессы. Потому что непонятно, что теперь делать.

Я выхожу из каюты и, покачиваясь, пробираюсь на нос лодки. Там рядом с гудящим спарк-генератором по правому борту прилепилась крохотная будочка, исполняющая роль уборной. На вид она больше похожа на большой ящик – я помещаюсь в ней только в скрюченном сидячем положении. Кто бы ни смастерил сей предмет личной гигиены, он был тем ещё шутником: дырка в сидении окаймлена искусной резьбой.

Я задерживаюсь у будки – «Хитрожопка» качается под вихрем ветра и мне приходится схватиться за дверь, чтобы не упасть. Следующий порыв валит меня на дверь и она захлопывается под моим весом с большим грохотом. Мы приближаемся к горной гряде и воздушный поток, переваливающийся через хребет, треплет наше судёнышко как сухой листочек.

По мере приближения к вершине болтанка становится всё сильнее. Кажется, гондола сейчас чиркнет брюхом скалистую цепь — так низко к перевалу мы пролетаем. Самый высокий пик справа от нас возвышается над воздушным кораблём толстым каменным кулаком.

Армия Найтмэр открывается сразу, как только мы минуем перевал — все десятки подсвеченных бортовыми огнями дирижаблей, снующие между ними светлячки пегасов и тысячи походных костров внизу.

Я с открытым ртом обозреваю сонную армаду, забыв, зачем вышел. Взгляд мечется от дирижабля к дирижаблю, от костра к костру.

«Их слишком много. Зря Сел сдавала города без боя. Теперь они все вышли против неё» — проносится у меня в голове.

От длинного как палка колбасы дирижабля отделяется рой светящихся точек и быстро приближается к нам. Я выхожу из ступора и несусь в каюту.

— Понка, нас заметили! За нами погоня!

Розовая поняха не говоря ни слова выскакивает из-под одеяла и несётся на палубу, чуть не сбивая меня в дверях. За секунду оценив обстановку, она яростно раскручивает штурвал в центре лодки, одновременно выжимая несколько рычагов-переключателей режима спарк-генератора на тумбе рядом.

Генератор надсадно гудит, шум от винта заглушает ветер. «Хитрожопка» разворачивается достаточно резво для дирижабля. Но недостаточно быстро, чтобы уйти от погони. Светящиеся точки вырастают до звена пегасов, каждый из которых освещает нас резким белым светом налобного фонаря. Пегасы перегруппировываются, выстраиваются в атакующую стрелу.

Понка что-то бормочет себе под нос и бросается на корму, где у каюты расположен продолговатый ящик с рисунком беспорядочных звёздочек и ленточек, напоминающих серпантин.

— Лишь бы порох не отсырел, — ворчит Понка и из ящика на треноге встаёт небольшая, но толстая пушка.
— Это что? Пушка? Ты будешь стрелять? — тупо спрашиваю я.

Розовогривая симпатичная поняха как-то не вяжется с образом хладнокровного убийцы. Но Понка в ответ только невозмутимо кивает головой и наводит орудие на приближающийся клин пегасов.

Я не соображаю заткнуть уши и первое время после выстрела глохну — пушчонка отрабатывает на удивление громко. Гондола содрогается от отдачи. Посреди приближающихся огней вспыхивает ещё один — и разрывается праздничным фейерверком с гирляндами и разноцветными огоньками. Я не слышу звук разрыва, но вижу, как рой праздничных огней сминает приближающихся пегасов, накрывает их лавиной серпантина и конфетти и полностью дезорганизует атаку. Оглушённые летуны беспорядочно пикируют вниз, с трудом выравниваясь у земли и возвращаются на дирижабль-матку.

— Надо будет как-нибудь устроить вечеринку по случаю ухода от погони, — Понка довольно хлопает пушку по лоснящемуся стволу. — А я уж думала, совсем потеряла навык точной стрельбы — последний раз палила, наверное, лет пять назад.

— Четыре! На праздновании победы Грифа Карруса в «Небесах Эквестрии» — громогласно возвещает голос с носа лодки.

Мы оборачиваемся, чтобы встретиться взглядами с Найтмэр Мун.

— Приветствуем тебя, Хуман! — торжествующе произносит создание, в котором смешались черты Луны, и той твари, с которой я уже встречался в Орунгуне.
— Не бойся Нас. Мы не причиним тебе зла. Ты помог Нам. И Мы не забыли ночь с тобой, хотя и не придаём этому той важности, что наш бывший носитель, — Найтмер нервно облизывает тонкие губы.

Узкие зрачки насмешливо смотрят, как я пытаюсь нашарить рукой что-нибудь увесистое за собой. Краем глаза замечаю, как Понка осторожно за спиной разворачивает пушчонку.

— Что значит «наш бывший носитель»? Что ты сделала с Луной?
— Она стала частью Нас. Она была частью Нас и раньше — но большей частью. Мы сотни лет таились. Сейчас она — меньшая часть. Намного меньшая, но намного более счастливая. Она была принцессой Ночи Эквестрии, стала же королевой Единства всего Эквуса. Счастье её теперь не знает границ.
— О каком счастье ты говоришь? — я, наконец, нашариваю багор и осторожно перехватываю пальцами чуть пониже, чтобы было удобно замахиваться.
— Единство делает счастливым каждого, кто впустит его в себя. Сделает счастливым и тебя, Хуман! — создание делает шаг вперёд и я с Понкой оказываемся в воздухе. Багор и наведенная на Найтмэр Мун фейерверочная пушка Понки исчезают за бортом.

— За пушку ответишь, сосулька гнилая! — орёт Понка, трепыхаясь в магическом захвате.
— Не думаю, что она тебе понадобится, когда ты познаешь любовь Единства.

Розовогривая поняха пытается пнуть ногой Найтмэр, когда та подходит к ней. Найтмэр только презрительно улыбается.

— Извини Нас, Хуман, что Мы не сможем одарить тебя милостью Единства вслед за этой розовой истеричкой. Для тебя Мы устроим процедуру посвящения в люкс-варианте — это будет ледяная коронация и свадьба одновременно и состоится она сразу после разгрома сил той, кого в насмешку называют лидером Сопротивления. А это случится очень скоро! Мы надеемся, что и Селестия сможет поприсутствовать на сей церемонии и присоединиться к нам в объятиях Единства. До той же поры Нам придётся ограничить твою свободу. Но не волнуйся — Мы позаботимся, чтобы ты ни в чём не нуждался, наш будущий супруг и соправитель! А сейчас…

Создание поворачивается к Понке и хищно прищуривает глаза. Узкие зрачки горят зелёным, в их глубине появляются огненные точки.

— Стой!

Найтмэр недоуменно поворачивается ко мне.

— Как твой будущий супруг, я требую такой же люкс-церемонии и для моей верной прислужницы, Понкамины Пай, сразу же после меня! Иначе я испорчу свадьбу, обещаю! У супруга королевы Единства и слуги должны быть первосортные! — заявляю я как можно более надменным тоном.
— Эй! Ты кого назвал прислуж… Ай! — Понка замолкает после незаметной, но сильной затрещины с моей стороны.
— Хм. А ведь ты прав! Наш супруг достоин наилучших слуг, — задумывается Найтмэр. — Хорошо, Мы придержим её до церемонии. Пусть это будет Нашим маленьким подарком тебе в честь воссоединения! А теперь добро пожаловать на «Айсберг»!

…

И вот уже в третий раз ты попадаешь в плен, Хуман! Так ты скоро станешь гурманом арестантских камер и знатоком тюремных обычаев, а твоим мемуарам будет завидовать граф Монте-Кристо! Если, конечно, ты сподобишься когда-нибудь написать мемуары. Сейчас же твоя ненависть к воде и воздуху дополняется ещё одной жемчужиной коллекции — ненавистью ко льду. Потому что «Айсберг» — это не только название грёбанного флагманского дирижабля Найтмэр Мун, это и его натуральная реализация! То есть, это реальный айсберг под громадным воздушным шаром, испещрённый прорезанными во льду коридорами и помещениями. Лербы снуют по этим штольням как биороботы, а шестёрка управляющих ими виндиго вводит в дрожь одним видом.

Впрочем, дрожь вызывает и другой фактор: тут холодно.

Тут ужасно холодно и одеяло, предоставленное Найтмэр Мун совершенно не спасает. Холодный суп с овсяной кашей тоже не согревают. Практически всё время мы с Понкой проводим прижавшись друг к другу. Жаловаться Найтмэр я боюсь — кто его знает, может она решит не морочиться с церемонией и превратить нас в лербов на месте? Пока живы — есть хоть какая-то надежда на чудо.

К счастью, нам есть чем заняться: ледяные стены корабля на удивление прозрачны и нам видно всё вокруг, как если бы мы смотрели через очень чистое стекло. Созерцание проплывающей под нами местности немного отвлекает от могильного холода.

— Мы снова летим вдоль хребта. Только в обратную сторону. — Понка плотнее кутается в одеяло. — С таким темпом до битвы поужинать не успеем.
— Проклятье! Надо как-то выбраться отсюда. Надо предупредить Сел. Тут столько сил, что они пощёлкают силы Сопротивления как семечки.
— Увы, — Понка разводит копытами, — у меня кончилась фантазия. Конечно, я могу вцепиться в приносящего похлёбку лерба и дать тебе несколько секунд форы на побег. Но ты заблудишься в здешних коридорах. А даже если и повезёт выбраться на палубу, дальше хода нет. До Хитрожопки не допрыгнешь.

И верно, наш крохотный дирижабль плетётся за нами на привязи, печально покачивая бортами. Длинный канат соединяет его баллон с баллоном «Айсберга».

— Если бы можно было как-то залезть на баллон «Айсберга» и потом по канату…
— Даже не думай, — серьёзно говорит поняха. — Мы смогли забраться на баллон «Гордости Эквестрии» только потому, что я заранее закрепила там лестницу. По обледенелому канату забраться на добрую сотню футов шансов нет — ты свалишься ещё на первой четверти высоты. И неважно, куда ты потом грохнешься — на палубу, или вниз, на скалы — за твою жизнь я не поставлю и бита.
— Вдобавок, — продолжает розовая поняха, — уже поздно.

По мере огибания скалы перед нами открывается поле битвы. Над знакомым плато перестреливаются ярко-фиолетовыми молниями дирижабли. Роями мошек снуют между ними эскадрильи пегасов и бэт-пони. Они набрасывают друг на дружку сети и беспорядочно планируют вниз бесформенными клубками.

На земле происходит не менее ожесточённое сражение. Фаланга лербов выбивает ворота в деревянном частоколе форта, где укрываются защитники Свободной Эквестрии. Те, в свою очередь, льют на них с надвратных башень какую-то густую жидкость. Судя по цвету и консистенции — содержимое выгребной ямы. Атакующие не обращают на это внимание, методично разрушая ворота копытами. Столпившиеся поодаль сторонники партии Ночи одобрительно наблюдают за их работой, готовясь ринуться в образовавшийся пролом. Рядом в сетях стоят пленные защитники лагеря. Дальше за ними искрят разбитыми спарк-генераторами два сбитых дирижабля.

— Да они не сопротивляются! — присмотревшись, возмущаюсь я. — Нельзя назвать сопротивлением выливание говна на голову зомбакам, которым пофиг на это!

В воздухе примерно та же картина. Я вижу пегасов в цветах Свободной Эквестрии, протыкающих копьями баллоны дирижаблей Ночи и перерезающих стропы гондол. Многие при этом попадают в ловчие сети эскадрилий партии Ночи, где беспомощно трепыхаются как выброшенные на берег рыбки. Пегасы в чёрном с заполненными сетями скрываются в пузатом дирижабле с решетками на иллюминаторах.

На моих глазах воздушные силы Сопротивления приземляют два чёрных дирижабля, лишившись при этом половины боеспособных эскадрилий.

— Если ты ещё не понял, такая картина была всё время войны Сестёр, — замечает Понка. — Сейчас они ещё неплохо сражаются, уже пять дирижаблей сбили. До сих пор, за всю войну до этого, было сбито всего лишь два.
— С такими успехами битва закончится через полчаса: все попадут в плен, — мрачно замечаю я.

Я ошибаюсь: силы сопротивления сражаются подобно львам. Их борьба продолжается на целых пятнадцать минут дольше моего прогноза. Им удаётся приземлить ещё два дирижабля партии Ночи, прежде чем последний летучий корабль сил сопротивления — флагман «Свободная Эквестрия» начинает крениться носом и терять высоту. К тому времени наземный форт армии повстанцев уже захвачен и попарно связанные воины Селестии мрачно наблюдают за ходом воздушного сражения сидя у частокола.

— Узри миг Нашего торжества, Хуман!

Дверь камеры растворяется и к нам входит улыбающаяся до ушей Найтмер Мун в сопровождении виндиго.

— Признаемся, Мы ожидали большего от Нашей сестрицы. Наши провозвестники Единства непобедимы, но Мы всё же ожидали, что эта вечеринка продлится хотя бы до полудня! Потешное войско Селестии не смогло продержаться и месяца от Нашего возвращения с Орунгуна! Вся Эквестрия у наших ног! Мы не успели развлечься как следует! Теперь идём с Нами, Хуман. Мы хотим, чтобы ты видел, как погаснет последняя искра сопротивления на пути воцарения абсолютного Единства и вечной Ночи!

В окружении шестёрки виндиго мы с Понкой идём вслед за Найтмэр на палубу «Айсберга», где припаркована парящая колесница.

«Черная Молния» — вижу я шильдик каретного двора на жезле управления высотой. Мы втроём садимся в колесницу, в то время как сопровождающие нас виндиго впрягаются в неё.

Через пару минут мы приближаемся к поверженной «Гордости Эквестрии», где последние защитники ведут бой с наседающим врагом.
Разломанная напополам гондола дирижабля стала неким суррогатом крепости для обороняющихся воинов из дворцовой охраны Селестии. Сама принцесса стоит на мостике и молча следит за боем. У меня сжимается душа при виде её одинокой фигуры.

— Сдавайся на милость победителя, сестра! — хохочет Найтмэр с приблизившейся колесницы, — и твоих бесталанных защитников ждёт высочайшая честь быть обласканными милостью Единства сразу после тебя! Мы не хотим никого калечить!

Здоровенный повар-пегас в белом халате и высоком поварском колпаке вырывается из общей толпы окружённых бойцов сопротивления и бросается прямо на наступающих. Ловко оглушив одного из них сковородой на длинной ручке и запустив банкой пикулей в другого, он бросается в образованную брешь в осаде и через мгновение улетает с неожиданной для такого тучного жеребца прытью. Бросившиеся было в погоню бэт-пони из партии Ночи через мгновение начинают беспорядочно дёргаться во все стороны, сталкиваясь в воздухе и истошно чихая. Все они яростно трут глаза копытами, из которых ручьями льют слёзы. Пустой мешок с надписью «Перец чёрный, молотый» плавно падает между ними на землю.

— Оставьте его, — пренебрежительно останавливает остальных Найтмэр. — В конце-концов, кто-нибудь должен разнести по стране весть об окончательном поражении Сопротивления.

Последние бойцы дневной гвардии беспорядочно трепыхаются под гигантской ловчей сетью. Высокая фигура Селестии в мехадоспехе с развивающейся из-под шлема гривой отбрасывает на много футов точным ударом копыт очередного неосторожно приблизившегося врага. Целая гора оглушённых нападающих уже скопилась под мостиком. Следующий на очереди гигант-земнопони в цветах партии Ночи мнётся, не решаясь приблизиться к принцессе.

— Оставь поединок Нам, — благосклонно кивает ему Найтмэр. — Нам так долго не хватало этого развлечения!

Земнопони, облегчённо вздыхая, ретируется. Чёрная аликорница планирует на мостик «Гордости Эквестрии» прямо перед облачённой в белые доспехи фигурой.

— Ну что же, вспомним былые годы, сестрица! — тёмная аликорница хрустит позвонками, разминая шею. — Давненько мы не играли в рыцарей-разбойников! Последний раз предлагаю. У тебя нет шансов — ты не командор Брейвхарт! За него всегда играла я! И у тебя нет медальона силы. Но у нас по-прежнему есть печеньки! У тебя же не то, что печенья — теперь даже повара нет! Присоединяйся к Нам и правь вместе с Нами!

Закованная в сталь белая фигура молча смотрит на Найтмэр. Та тяжко вздыхает.

— Глупо. Ты не оставляешь Нам выхода. Эта игра будет слишком короткой.

Эти слова чёрная аликорница произносит почти нежно, с нотками печали.

Я не успеваю уследить, как Найтмэр молниеносно, без подготовки, прыгает на Селестию, разворачиваясь в воздухе.

Бронированный круп Найтмэр принимает на себя относительно слабый фронтальный удар Селестии передней ногой, в то время как Найтмэр пробивает в грудь Селестии обеими задними.

Звук взаимодействия напоминает удар кувалды в канализационный люк. Атака сметает белую аликорницу с ног и сбрасывает с мостика. Найтмэр без остановки прыгает следом и, не давая опомниться, со всего размаха опускается всеми четырьмя копытами на спину пытающейся подняться аликорницы.

Я с ужасом слышу хруст и вижу, как спина Селестии изгибается под неестественным углом. Движения аликорницы теряют координацию, её копыта беспорядочно загребают снег в отчаянной попытке подняться.

Я с криком прыгаю с борта колесницы, держа в руках втихаря вырванный из гнезда жезл высоты. Один из охраняющих виндиго без напряга перехватывает меня щупальцем-копытом, забрасывает обратно на борт и прижимает к полу с силой парового молота.
Управляющий жезл возвращается на место.

— Мы же предупреждали, у тебя не было шансов, — издевательски произносит Найтмэр. — Холод Единства ускоряет силу и реакцию. Теперь ты познаешь милость Единства калекой. Впрочем, Мы подарим тебе в честь посвящения инвалидное кресло на полозьях и двух слуг-носильщиков. Ты сможешь передвигаться по Нашим угодьям куда вздумается.

Найтмэр со смешком протягивает копыто к шлему Селестии и поднимает забрало.

Несколько долгих секунд в морозном воздухе стоит тишина. Потом над мостиком раздаётся режущий уши визг, переходящий в рёв.

— ОБМА-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-Н!!!

Ударом копыта Найтмэр отбрасывает пустой мехадоспех Селестии. Забрало задирается от удара, открывая мигающие зелёными и красными огоньками внутренности шлема. Огоньки освещают лист картона, на котором крупными печатными буквами написано:

«ВСЕ ПЕЧЕНЬКИ БУДУТ НАШИ!».

Рассыпавшиеся из шлема волосы переливающимся покровом устилают весь снег вокруг изувеченного механизма. Чёрная аликорница в ярости молотит копытами по земле, разбивая камни в пыль.

— ОБМА-А-А-Н!!! Это Мы ВСЕГДА играли командора Брэйвхарта! Это Наша…

Аликорница запинается и замолкает. Потом сузив глаза смотрит на окружение. Лербы и виндиго холодны как всегда. Пегасы партии ночи отводят взгляд, усиленно прикидываясь глухими. Из-под ловчей сети доносится один смешок. Потом второй. Через пару секунд сеть взрывается многоголосым конским ржанием солнечной стражи.

— Посмотрим, как вы будете смеяться, когда Мы схватим вашу повелительницу и сделаем Нашей слугой прямо перед вами! — вспыхивает Найтмэр. — Второй раз ей Нас не обмануть!

Аликорница пристально вглядывается в небо в том направлении, где скрылся повар-пегас.

— Она не могла далеко уйти, — бормочет Найтмэр. — И Мы знаем, куда она идёт… Значит, вот какова была ловушка! Ей нужны Элементы… Отвлечь Нас подальше от замка — неплохая задумка. Но ей не удастся… Мы сломаем её план. И сломим её саму.
— Колесницу! — наконец, командует Найтмэр. — Последний акт этого шоу увидят, к сожалению, немногие. Впрочем, результат от этого не изменится. В погоню!

…
…
…

Точка на горизонте перед нами понемногу увеличивается. Я вынужден смотреть на это лёжа связанным на задней скамье колесницы: Найтмэр взяла меня с собой, чтобы я лично наблюдал крах Сопротивления.
«Мы бы телепортировались прямо в замок, но защитное поле Элементов подавляет телепортацию далеко за его пределами. Что Нам и мешает, и помогает — сестрица тоже не может единомоментно переместиться к замку» — объяснила тёмная аликорница.

И вот уже третий день мы гонимся на колеснице, запряженной в шестёрку виндиго.

Сначала это была еле видная в сверкании звёзд пылинка, затем средних размеров стрекоза, затем крупный пегас и, наконец, бешено работающая крыльями светлая аликорница.

Расстояние между нами сокращается медленно, но неуклонно — тянущие колесницу с ровной скоростью твари, кажется, не знают усталости. И даже отсюда видно, как летящая впереди нас аликорница потемнела от пота. Поварский колпак давно слетел с рога, но изодранный халат по-прежнему болтается на крыльях — у Сел просто нет времени его снять.

За три дня мы пролетаем весь путь, который у нас с Понкой на «Хитрожопке» занял пять. И на горизонте уже виден силовой щит Элементов — только между нами и Сел осталось каких-нибудь сто ярдов.

— Тебе почти удалось провести Нас, сестрица! — громогласно хохочет Найтмэр. — Признаюсь, твоя задумка с механической жестянкой была в лучших традициях наших давних детских игр. А маскарад с поварским костюмом взял бы Госкара за актёрское мастерство! Но неужели ты думала, что Мы оставили Элементы без защиты? Глупо, очень глупо! Мы могли бы вообще не напрягаться сейчас. Но всё же законы жанра требуют…

Из рога чёрной аликорницы вырывается фиолетовая молния и ударяет в светлую фигуру впереди. Та уворачивается. Молния, прошив пространство, исчезает вдали и я с трепетом вижу, как окаменевший дракон Дрогонштерна рассыпается грудой камней на горизонте.

— Мы играем прямо как в старое доброе время! — я даже вижу слезу умиления в уголке глаза Найтмэр. — Клянёмся абсолютным холодом, если ты уцелеешь, Мы таки сделаем тебя самым приближённым слугой, даже если для этого придётся заменить девять десятых тебя на протезы!

Найтмэр снова палит рогом и Селестия снова уворачивается. На этот раз молния проходит совсем близко, поджигая лохмотья поварского халата на светлой аликорнице.

Силовой купол Элементов растёт прямо на глазах. Но всё ещё далеко, гораздо дальше, чем хотелось бы.

— Неплохо! Ты всегда славилась отменной реакцией. Мы бы поиграли ещё, но у нас нет времени. Мы не собираемся давать тебе шанс — эти глупые ужимки пусть остаются в жеребячьих комиксах.

Колесница останавливается. Виндиго зависают в воздухе, искривив шеи как большие морские коньки. Найтмэр внимательно прицеливается рогом, упёршись ногами в передний бортик колесницы и вытянувшись вперёд, как дальнобойная гаубица.

— Так-так, сестрица, Нам неудобно дырявить твой роскошный зад, но Мы не можем тебе позволить… ИК!…

Я с заднего сиденья дотягиваюсь ногой до жезла высоты и втапливаю его до упора. Колесницу резко швыряет вверх, она стартует в небо подобно ракете.

Найтмэр переваливается через бортик — пару секунд я вижу её яростно молотящие воздух задние ноги, потом исчезают и они. Ещё через секунду я чувствую сильный рывок — натягиваются упряжи виндиго, собирая их внизу в гроздь стучащих друг о друга лбами китайских болванчиков.

— Давай, Сел, — бормочу я, яростно терзая зубами узел на запястьях. — Поднажми.

Как будто услышав меня, светлая аликорница закладывает широкий вираж и с ускорением преодолевает последние мили к защитному куполу. Колесница продолжает свечой набирать высоту и Селестию вскоре закрывает бортик аппарата.

Узел в конце-концов подаётся и петли спадают с затёкших рук, когда меня накрывает тень.

— Мы можем убить тебя прямо сейчас!!! — рычит мне в лицо Найтмэр Мун. — Зачем Нам предатель?

Она с такой силой стучит копытом о пол, что я подпрыгиваю на скамье и валюсь на дно колесницы.

— В сущности, ты Нам был не нужен даже до предательства! Мы удивляемся Нашему смехотворному решению о браке! Скажи Нам хоть одну причину, по которой Мы должны сохранить тебе жизнь?!!!

Ноздри тёмной аликорницы гневно расширяются, узкие зрачки буквально пронзают меня насквозь как пара испанских навах.

Я молчу. Найтмэр, в конце концов, раздражённо отворачивается.

— Почему Мы это терпим? — бормочет она сама себе. — Что это за мягкотелость? Это не понравится Великому Единству.

Она властно стучит в пол колесницы. Виндиго снова выстраиваются в упряжь и мчат с удвоенной энергией. Ситуация, однако, теперь не в пользу Найтмэр: наша задержка даёт Селестии необходимую фору. Светлая аликорница в последнем рывке держит постоянную дистанцию перед нами. Найтмэр пристально следит за ней не пытаясь выстрелить. Я замечаю нетерпение в её глазах. Проследив взглядом, я обнаруживаю на верхушке защитного экрана еле видимые блики лунного света, подсвечивающие ледяную паутину.

— Сел!!! Осторожно, сеть!!! — ору я.

Найтмэр лишь надменно хохочет, даже не удостоив меня взглядом.

— Можешь не напрягаться, она тебя не слышит, — мстительно бросает она, не отрывая взгляда от светлой фигуры. — Сестрица всегда была забывчивой растяпой. Второй раз попасться на старый трюк — это уже талант!

Мгновением позже происходит катастрофа. Светлая фигура как будто разбивается о невидимую преграду. В момент столкновения фрагмент сети искривляется и лунные блики играют на ледяных нитях как живые. Струны ледяной сети охватывают светлую аликорницу как паутина муху. Нет, они не останавливают её — аликорница солнечным метеором мчится дальше.

Двумя частями.

Некоторое время фрагменты — сама аликорница и её левое крыло — движутся по инерции рядом, но вскоре их траектории расходятся.

— Теперь посмотрим, чьи будут печеньки! — издевательски смеётся Найтмэр. — Вперёд!

Виндиго вытягиваются в еле видимые тени, как будто пытаясь освободиться от ненавистной колесницы. Они разгоняют её до немыслимой скорости, когда воздух со свистом огибает элементы конструкции, выдавливая слёзы из незащищённых гоночными очками глаз. Расстояние между нами быстро сокращается.

Светлая аликорница по инерции проносится последние десятки ярдов и скрывается за радужной мембраной спасительного щита Элементов. Я вижу, как её затяжное падение заканчивается длинным тормозным путём по гравийной дорожке.

Мы пролетаем место столкновения Сел с паутиной — к моей щеке прилипает окровавленное перо. Сеть не трогает нас — я только на миг чувствую звенящее напряжение пространства и холодное, как бы оценивающее прикосновение загустевшего воздуха.

Радужная мембрана всё ближе, но Найтмэр не проявляет ни малейших признаков беспокойства. На последних ярдах к защитному экрану она бросается на пол колесницы и прикрывается крыльями. В последний момент я вижу начавшуюся трансформацию тёмной аликорницы. В следующее мгновение раздаётся множественный глухой перестук, когда шестёрка виндиго на громадной скорости парами по очереди врезается в защитный экран и разлетается в клочья. Туча мелких гадостных брызг липкого полупрозрачного киселя покрывают меня с головы до ног.

Зрение на несколько секунд отключается из-за яркого дневного света, внезапно сменившего мягкий свет звёзд.

Колесница несётся дальше по инерции, шесть пустых постромков развеваются на ветру траурными лентами. Я на автомате толкаю жезл высоты от себя, осторожно приземляя аппарат на землю.

Колесница долго катится по садовой дорожке, гася скорость. В конце-концов, экипаж со скрипом останавливается в том месте, где начинается длинная кровавая борозда. В её конце в изорванном дымящемся халате лежит белая аликорница.

Я окаменевшим истуканом сижу на полу, уставившись прямо вперёд. В голове непрерывно крутится фраза

«Все печеньки будут наши».

— Сел, — пересохшими губами шепчу я. — Вставай.

Я не могу больше говорить — у меня закончился воздух в лёгких. Затаив дыхание, я смотрю на окровавленную фигуру на гравийной дорожке.

Секунды бегут одна за другой, нарастает чувство неизмеримой тяжести и ужаса. Я просто не мыслю себя без этой глупой смешливой белоснежной дурынды, я уже не помню времён, когда у меня её не было. Я просто не понимаю, как это — быть без неё.

— Вставай, Сел, — шепчу я беззвучно.

Медленно, как солнце встаёт хмурым утром, светлая аликорница поднимается на ноги. Её голова низко опущена, от рога осталась треть длины, одно ухо срезано наполовину той же струной, что отсекла рог и крыло. Шатаясь и хромая, Селестия идёт к арсеналу, чья неприметная дверь темнеет в левом крыле замка. Кровавая дорожка тянется за аликорницей. Два раза споткнувшись, она поднимается по короткой лестнице и скрывается за обшитой толстым железом и заклёпками дверью.

— Мы победили, — бормочу я сквозь слёзы. — Нет. Ты победила, Сел.

События последних дней высосали меня досуха. У меня нет сил радоваться. Я с трудом встаю с пола колесницы и медленно бреду к арсеналу.

— Кто тут? — слышу слабый голос за спиной. — Где м-мы?

В колеснице стоит Найтмэр.

Нет, не Найтмэр — принцесса Луна. Её обескураженный взгляд мечется от разбитой колесницы ко мне, от меня к кровавым следам на парковой дорожке.

— Ч-что тут произошло, Хуман?

Я молча нагибаюсь и подбираю с дорожки самый увесистый камень, до которого могу дотянуться.
Мы молча стоим друг против друга и глаза Луны в конце-концов наполняются страхом.

— Ты угрожаешь Нам? Что плохого Мы тебе сделали?

Я молчу, не сводя с неё глаз. За моей спиной хлопает тяжёлая дверь арсенала.

— Сестра! — радостно зовёт Луна и мчится мимо меня по дорожке. Когда она равняется со мной, я резко толкаю её в бок, сбивая с ног. Она катится в траву. Я по инерции падаю вслед за ней.

— Ты ударил Нас! — удивлённо восклицает синяя аликорница.

Я встаю первый и заношу над ней камень. Её глаза наполняются ужасом.

— Не трожь её, — слышу за спиной тихий голос.

Светлая аликорница сильно хромает — на левой передней ноге нет трети копыта. Её шея украшена ожерельем из голубоватого светящегося металла с семью большими камнями всех цветов радуги, переливающимися живым светом.

Селестия подходит к лежащей Луне. Сёстры долго смотрят одна другой в глаза. Луна дрожит, пытается отвести взгляд, но каждый раз, как загипнотизированная, снова поворачивается к сестре. Та пронзает её стальным немигающим взглядом.

В конце-концов, Луна заливается слезами и прикрывается крыльями.

— П-почему т-ты… В-вы так относитесь к Нам? Что Мы сделали тебе и Хуману? — бормочет она сквозь слёзы из-под крыльев. — Что происходит?
— С возвращением, сестра, — мягко улыбается Селестия. — Я соскучилась.
— Она чиста, — поворачивается светлая аликорница ко мне. — Опусти камень, Ху…

Зрачки Луны становятся узкими как у змеи. Рот искривляется в хищном оскале.

— Сел!!!

Мой окрик пропадает впустую.

Стремительным броском кобры Найтмэр изгибает шею и впивается рогом в бок Селестии.

— Вот и всё! — торжествующе смеётся Найтмэр. — Ты проиграла, сестра!

Розовая аура щита охватывает тёмную аликорницу и пытается оторвать от земли. Та только крепче упирается ногами в землю, используя в качестве якоря воткнутый в бок Селестии рог.

— Мы уже победили щит Элементов один раз — победим и второй! — хрипло смеётся Найтмэр.

Кровь из бока Селестии стекает по рогу Найтмэр, заливая ей глаза и нос. Она слизывает эту кровь и снова хохочет.

— У тебя вкусная кровь, сестра! Только из-за этого стоило ждать полтысячи лет!

Я поднимаю камень над головой и бросаюсь к борющейся паре. Найтмэр только рычит и разворачивается так, чтобы между ней и мной находилась истекающая кровью светлая аликорница. Я с ужасом вижу окровавленный кончик тёмного рога, выходящий с другого бока Селестии.

— Не стой у Нас на пути, Хуман — и ты ещё сможешь занять подобающее место у Нашего престола!
— Ты забыла, сестра, — слабый голос Селестии вмиг прервал дикое хохотание Найтмэр.
— Что?!!! Что Мы забыли, неудачница?

Золотистое сияние охватило сцепившуюся пару и осторожно подняло в воздух. Тёмная аликорница, потеряв опору, барахтается как перевёрнутый жук в песочнице.

— Ты забыла, что магия Эквестрии в тысячи раз сильнее магии Орунгуна. Именно потому твари Иль-Шогг могут летать здесь. Именно потому мы сами намного могущественнее тут. Именно потому щит Элементов тут покрывает весь замок. Он намного, намного сильнее, чем на Орунгуне, — всё тише говорит светлая аликорница.

Во время разговора золотистая сфера с парой аликорниц медленно поворачивается и застывает в положении, когда тело Найтмэр ориентировано на восходящую луну.

— Фактически, щит Элементов сейчас представляет собой туго натянутую резину рогатки, которую удерживает лишь моя магия. А камень… Угадай, сестра, кто играет роль камня?

Золотистый пузырь лопается и Найтмэр летит в зенит подобно камню из пращи. Секунду я ещё слышу её визг, после чего она скрывается из виду.

— Мне очень жаль, что пришлось так поступить, — шепчет Селестия.

Золотая сфера магии осторожно ставит её на ноги и тотчас же схлопывается. Ноги светлой аликорницы подгибаются и она медленно ложится на садовую дорожку. Кровь струится из её ран на боках и основании крыла, набегая в небольшую лужу.

— Щит разогнал, а я направила её на луну. Щит же обернул тело моей сестры локальной оболочкой. Она предотвращает телепортацию и будет отталкивать её от Эквуса до тех пор, пока не испарится — этот процесс займёт… Тысячу лет, если не больше… Я была вынуждена так поступить… Нужно было выиграть время. Возможно, спящий Иль-Шогг умрёт за этот срок…

Аликорница говорит с закрытыми глазами, как во сне. Её голос становится всё тише.

— Сел! Не засыпай!!!

Аликорница открывает глаза и слабо улыбается. Медленно, очень медленно, как во сне, она встаёт на ноги.

— Обними же меня, наконец, мой Хуман. Мне станет теплее. Тут… что-то стало слишком холодно.

Очертания аликорницы расплываются передо мной из-за слёз. Я быстро вытираю глаза ладонью и крепко обнимаю Селестию обеими руками. Впервые за те полтысячи лет, что мы знакомы. Та коротко вздыхает и расслаблено кладёт голову мне на плечо. Я прижимаю её к груди и чувствую стук её сердца.

Что-то творится со мной. Что-то нехорошее. Я чувствую жжение в груди. Оно резко, за секунду, нарастает до болевого шока и бесследно исчезает, так же внезапно, как появилось. Тонкий звон, как будто лопнула натянутая струна, раздаётся в воздухе и наступает напряжённая тишина. Острая колющая боль пронзает область солнечного сплетения.

— Я… чувствую магию… — шепчет Селестия.

Я отстраняюсь от неё и вижу золотую фигурку аликорницы, раскачивающуюся на цепочке на моей шее.

— Очень знакомая магия… Похоже на моё собственное проклятие «Каменный лёд», только усиленное в сотню раз. Я изобрела его для победы над Дискордом сотни лет назад… Откуда у тебя этот медальон?

Я пытаюсь снять его, но рука, как прежде, проходит сквозь него.

Селестия удивлённо смотрит на серое пятно у себя на груди. Пятно растёт на глазах, расползаясь серой кляксой во все стороны. Структура пятна один-в-один повторяет патерн базальта.

— Если я не ошибаюсь в природе этого заклинания, у меня есть около минуты. Я бы, наверное, смогла бы побороться с ним, если бы не была так слаба.
— Сел, что ты говоришь? Как тебе помочь?
— Помолчи. Ты не можешь помочь мне, а времени мало. Эквестрии нужен правитель. Драконы, грифоны, псы — не слишком уживчивые соседи и без лидера Эквестрия угаснет очень быстро. Да и пегасы с единорогами вспомнят о своём превосходстве и отделятся от земнопони. Кха… Всё, что мы строили полтысячи лет, развалится за считанные годы. Цивилизация пони угаснет и моя миссия будет провалена. Ты, Хуман, должен стать новым главой государства. Не номинальным, как все эти столетия, а реальным. Ты был со мной все эти годы и знаешь, что нужно делать. Вдобавок, в моих покоях, в секретном шкафчике за баром ты найдёшь инструкции преемнику. Изучи их внимательно и действуй. Кха-кха… Я знаю, ты не подведёшь меня.

Серое пятно уже охватило всю грудь аликорницы и расползается на шею, передние ноги и крылья. Скорость распространения пятна увеличивается.

— Сел!!!
— Корректировать орбиты Эквуса и спутника уже не нужно — они достаточно стабилизировались. Последние сто пятьдесят… кха-кха… лет я совершала церемонию корректировки лишь формально. Пони привыкли к традиции. К-кха-кха-кха-кха…
…Все лербы в течение суток снова станут пони — ментапаразиты нефункциональны без управляющих тварей — здесь тебе не придётся прикладывать усилий. К сожалению, раскол между Тёмной и Светлой партиями не исчезнет. Тебе будет трудно на первых порах, но ты справишься. Я не буду просить тебя не грустить обо мне — будучи правителем Эквестрии, тебе будет просто некогда. Удачи. Мы ещё встретимся, в другом месте, в другое время, я обещаю!
И знай — я всегда любила тебя…

— Сел, ЧТО МНЕ СДЕЛАТЬ, ЧТОБЫ ПОМОЧЬ?!!!

Мой крик теряется в пустоте. Аликорница не отвечает.
Статуи не умеют говорить.

…

Out Runner – Departure

Сколько времени я стою, уставившись на каменное изваяние, некогда бывшее моим спутником долгие сотни лет?

Секунды?
Минуты?
Часы?

Я опять слышу в воздухе тонкий звон и сердце моё исполняется надеждой. Я верю, что магия Селестии победит и она вновь предстанет передо мной живой и устало улыбающейся. И я вновь обниму её, сняв перед этим проклятый медальон.

Звон усиливается. Воздух в пяти шагах от меня дрожит, в неясном мареве проявляется нечто определённое. Мигая зелёными пятнами, передо мной висит чёрный экран. Зелёные блики и линии на нём складываются в знакомое изображение.

С экрана на меня смотрит Селестия. Её измождённое лицо едва видно из-за помех.

— Т-ты выполнил свою часть уговора, благодарю, — скрипит изображение, кивая на статую. — Цивилизация пони избавлена от моей персоны и теперь, надеюсь, избавится и от ужасного конца в бессмысленной войне с зебрами.

Изображение на экране мигает и часто прерывается белым шумом, её слова еле можно разобрать сквозь треск статических разрядов.

— Правда, я н-не ожидала, что твоя миссия так затянется. Полтысячи лет — когда, по моим расчётам, на это должно было уйти не более полугода! Н-неважно… Как видишь, я утратила физическое тело и теперь п-присутствую в реальном мире лишь в виде кучки электрических зарядов, записанных в память мэйнфрейма. — Селестия круговым жестом показывает пространство экрана вокруг неё. — Но д-даже в таком виде я ч-чувствую радость — я дождалась этого мига! Война отменена! Надеюсь, в твоём м-мире тоже будет всё хорошо. Спасибо тебе, Дедлайн. И прощай!

Чёрно-зелёный экран с Селестией постепенно становится прозрачным, я всё меньше различаю его на фоне неба и гор.
И мир растворяется в ослепительном сиянии…

~~~ Интермедия ~~~

Я ставлю точку в последнем абзаце.

Ф-фух! Баста! Наконец-то эта длинная и тяжёлая тягомотина закончена! Если бы я знал, сколько сил, времени и недосыпа она за собой потянет — нипочём не взялся бы. И то сказать, после «Последнего фанфика» я поклялся себе закрыть тему MLP. Ну в самом деле, камон, какой смысл писать фик для умирающего фэндома, отрывая время от отдыха и сна? Бесперспективно выдумывать нелепую историю о несуществующем мире и никогда не происходивших событиях? Которую прочтёт, в лучшем случае, пару дюжин человек и забудут через неделю? По три-четыре абзаца в день, в три часа ночи, борясь с усталостью и сном? Небольшой зуд где-то в глубинах подкорки о том, что «история не закрыта» не стоит того. Лучше запустить «Героев» и рулить армиями в фэнтезийном мире драконов и магии…

И всё же…

Я тупо смотрю на клавиатуру. Козырная такая доска Logitech G413 Silver, с клавишами на герконах и алюминиевой подложкой. Надо бы почистить — кошачья шерсть и крошки набились между клавишами…

И всё же…

Я создал реальность, в которой «Fallout: Equestria» отменена и дальше писать нет смысла. Моя миссия выполнена…

…И всё же я сделаю ещё одно усилие и допишу самую малость. Почему-то мне кажется это очень важным, а в сознании всё время вертятся обрывки фраз:

«Намерение меняет реальность… В другом месте, в другое время...».

Глава 21

Тут так холодно… Мне так не хватает твоих объятий…

Out Runner — Lost city

…Сияние всё ещё со мной, но дыхание мира меняется. Проникнутый неуловимым оттенком магии воздух Эквуса сменяется гарью резины и палёной ветоши. Я чувствую, как хлопья копоти падают мне на лицо, но не вижу их.

Я вообще ничего не вижу.

Мои глаза выжжены атомным пламенем, в них навсегда поселилось сияние. Я слышу вой ветра, треск падающих с неба обломков и где-то далеко отчаянные в своей безнадёге вопли.

Прошлая жизнь обрушивается на меня стальным молотом. Я вспоминаю всё. Я возвращаюсь в мгновение, которое покинул сотни лет назад. Или мне показалось, что это были столетия — а, на самом деле, века жизни в Эквестрии испуганный мозг придумал за секунды, находясь под испепеляющими лучами ядерного армагеддона?

А, может быть, моя настоящая жизнь мне тоже только кажется?

Не знаю. Но теперь столетия жизни в Эквестрии мне кажутся чудным сном, тающим под напором реальности.

Осторожно ощупывая перед собой горячий воздух, поднимаюсь на ноги. Нашарив ручку выхода на крышу, открываю дверь и захожу внутрь.

Непонятно зачем, плотно закрываю за собой дверь.

Медленно, ощупывая пространство перед собой, бреду к лестнице за углом коридора. Кожа на руках скрипит и, похоже, отваливается пластами. Я прекращаю обрывать её, чтобы не быть похожим на зомби.
Смешно, конечно — кто меня тут увидит? Все внизу, в бомбоубежище. А сам себя я увидеть не могу.

Всё, что мне сейчас хочется…

Лифт не работает — я тыкаю на кнопку без малейшего эффекта. Надо полагать, электричество пропало после бомбардировки. Спускаюсь по лестнице, осторожно нащупывая ногами каждую ступеньку.

…так это войти в свою обетованную седьмую палату, улечься на свою родную койку…

Три этажа позади. Значит, спустился на родной шестой.
Теперь пройти по длинному коридору, считая двери палат. Придётся вести рукой по стене, чтобы нашаривать двери — надо идти осторожно, чтобы не зацепиться о стоящие у стены лавки.

…и умереть.

Дверь в мою палату открыта настежь. Стул, на котором сидел Судья Дредд, перевёрнут и, похоже, сломан в толкучке.

Осторожно вхожу в помещение и пробираюсь к своей койке. На полу явно пролили какую-то жидкость. Надеюсь, кружку воды, а не ночной горшок.

— Кто тут?

Трескучий безжизненный голос может принадлежать только одному владельцу.

— Терминатор, тебя что, не забрали в бункер?
— А, это ты, Дедлайн… Включи свет, пожалуйста. Слишком темно, я тебя почти не вижу.

Я не удивляюсь, что Терминатор обрёл разум. Чему может удивляться тот, кто пять минут назад был принцем магической империи разумных эквиноидов? Кажется, наступило время чудес и всё невозможное становится возможным.

Пожав плечами, нашариваю на стене выключатель и щёлкаю кнопкой. Электричества нет, но разве это важно?

Важно намерение.

— Так лучше?
— Да… Так лучше. Что у тебя с глазами?
— Это уже совершенно неважно.

Осторожно присаживаюсь на койку. Пружины скрипят под моим весом.

— Ты видел её?.. Ты встретился с ней?.. Какой была встреча?

Сжимаю виски пальцами, пытаясь вспомнить подробности встречи половины часа и одновременно половины тысячелетия назад.

— Если честно, не очень хорошей. Мы сражались. Она — понарошку, а я — по-настоящему. В последний миг, когда она победила и вернула мне память, я случайно убил её. После этого встроенный в неё боевой модуль обрёл над ней власть и начал ядерную войну. Извини, что без подробностей — плохо помню. Это было так давно. Полтысячи лет прошло.

— Странно, мне казалось, тревогу объявили всего полчаса назад… В киберпространстве время сжимается, но чтобы так намного? Видать, вы неплохо там повеселились. Что ж, спасибо, в целом, ясно. Тогда мне понятна её спешка. Она ведь навестила меня на мгновение. Скинула мне в память локации своих мэйнфреймов и ещё послание для тебя…
— Что??? Что она просила передать?!!!
— Всего одну фразу… Я последние полчаса ломаю над ней мозги. Может, ты расшифруешь? Фраза простая, но многозначная: «Намерение меняет реальность». Как будто мы можем что-то изменить…

Терминатор хрипло смеётся.

Я осторожно ложусь на матрас. Пошарив рукой в тумбочке, достаю полотенце, скручиваю в рулон и подкладываю под голову в качестве подушки. В ушах нарастает гулкий звон, воздух становится непривычно металлическим. Дышать им неприятно.

Намерение меняет реальность. Где-то я уже это слышал.

Но где?

И когда?

И от кого?

Хочется спать, но в груди возникает резь. Острая боль заставляет меня прижать руку к области сердца. Я чувствую, как в ладонь упирается небольшая металлическая фигурка.

На ощупь — крылатый единорог. Или рогатый пегас. Фигурка быстро нагревается и начинает жечь ладонь. Я сжимаю её в руке. Образ Аниты появляется передо мною в сияющей тьме. Я поднимаю ладонь в приветствии. Её голос еле пробивается ко мне сквозь звон в ушах.

… Но если тебе понадобится помощь — просто скажи «Пришла пора Семи Вечностей» возле наших оболочек и после этого давай команды. Вроде «оператор четыре, сломай эту стену» или «оператор двенадцать, раскидай эту преграду». Ты будешь удивлён, ручаюсь!..¹

Я киваю ей и поднимаю большой палец вверх.
— Спасибо, что напомнила, подруга. Я как раз думал, чем бы заняться?

Она в ответ улыбается мне и растворяется в радужном мареве.

— С кем ты там разговариваешь, Дедлайн? Ты бредишь?

Ну что же. Кажется, уходить ещё рановато. Пора сделать этот мир чуточку лучше. Ведь намерение меняет реальность, не так ли?

— Терминатор, ты меня хорошо слышишь?
— Да, Дедлайн.
— Вставай. Не время отлёживаться. Пришла пора Семи Вечностей.

Несколько мгновений ничего не происходит. Потом я слышу скрип кроватных пружин и быстрые шаги.

— Оператор Один, я тебя слушаю,- голос Терминатора помолодел, в нём появились металлические нотки и какое-то нечеловеческое облегчение. — Наконец-то.

…Святые зайцы! Получилось! Не то, чтобы я удивился — я разучился это делать за последнее время. Но всё же…
Я шарю рукой в темноте до тех пор, пока не натыкаюсь на ладонь Терминатора. Да, это мне не показалось, он действительно стоит рядом. Крепко сжимаю его ладонь, стараясь оставаться спокойным. Он сжимает мою ладонь в ответном рукопожатии.
Всё же, мой голос предательски дрожит.

— Выведи наружу остальных, оператор Тридцать Четыре. Вытащи их из подвала. Но не трогай персонал. Насилие нам ни к чему. Я скоро буду.
— Да, Первый. Иду.

Слышу удаляющиеся шаги. Хлопает дверь в палату. Я остаюсь один.
Впрочем, нет.
Теперь во тьме передо мной стоит Хэвэн.

Слезы льются у меня из глаз. Я хватаюсь руками за голову и запоздалые извинения срываются с губ, но Хэвэн отметает их кивком головы. Она что-то говорит и мне приходится замолкнуть, чтобы слышать её слова.

…Я прошью тебе более мощный протокол. Результат моих последних исследований возможностей человеческого тела. Он растормозит не только гипоталамус — раскроются неокортекс, палеокортекс, гиппокамп и некоторые другие отделы. Это немного снизит для тебя опасность присутствия в физическом мире.
Для активации возможностей тебе не нужно произносить кодовую фразу вслух. Нужно лишь мысленное усилие, подкреплённое уверенностью в своей правоте. Но не злоупотребляй этим — внутренние силы организма не бесконечны…²

— Спасибо тебе. Спасибо тебе за всё, — шепчу я, и призрак исчезает, оставив после себя лишь затухающее золотистое сияние.

Ну что же — мне надо торопиться. Учителя ждут. Семь Вечностей всё ещё живы.

Я сосредотачиваюсь. Это одновременно и трудно — из-за облазящей кожи и звона в ушах, и одновременно легко — выжженные глаза отсекают лишний поток информации. Я чувствую в самой глубине сознания зарождающийся стержень, некий твёрдый рычаг, переворачивающий саму мою уверенность о возможностях человеческого организма. Он растёт, пускает корни во все органы моего тела, напитывает их энергией.

Сначала я чувствую, как восстанавливается кожа на руках. Потом ко мне одним мигом возвращается зрение.

…

Фу-у-у, я лежу на залитой бурой сукровицей и кровью койке, устланной выпавшими волосами и отвалившимися струпьями! Какая мерзость!

Резко вскинувшись с постели, я оказываюсь на потолке, вцепившись пальцами рук в потолочный датчик пожарной сигнализации и кронштейн для лампы, а пальцами ног упёршись в стену.

НИ-ХРЕ-НА-СЕ-БЕ!

Мышцы без труда удерживают меня в этой неестественной позе. Мир играет передо мной новыми красками, я отчётливо вижу каждую пылинку в палате и могу вычислить траекторию её движения на ближайшие пять секунд, я чувствую тысячи новых запахов и слышу тысячи новых звуков. Вся какофония умирающего города распадается на тысячи отдельных звуков с тысяч направлений. Я чётко различаю спектр солнечного света. Отдельные лучи разных цветов, некоторым из которых я даже не знаю названия, играют радугой перед моим восхищённым взором!

И я замечаю голубовато-серое сияние, пронизывающее всё вокруг мертвенным светом — особенно сильно светится этим сиянием шар горячей плазмы над городом, где недавно разорвалась ракета. Это сияние разрушает живую плоть и даже моему пробудившемуся телу приходится прикладывать определённые усилия на преодоление тлетворного эффекта бледного сияния.

Я отцепляюсь от потолка и пружинисто приземляюсь на пол рядом с койкой. И практически одновременно слышу грохот выбиваемой двери бомбоубежища. Вскоре воздух наполняется приглушенными возгласами выходящих на свободу обитателей Чертогов Разума.

Надо побыстрее включить их механизмы защиты — радиация кругом нешуточная.

Я со смешком прыгаю с места прямо в зарешеченное окно. То, что не получилось когда-то у Терминатора, получится у меня — пусть он теперь завидует!

При подлёте к решётке моментально, как мягкую проволоку, раздвигаю пальцами железные прутья, практически не задержавшись в процессе.

Стекло представляет собой ещё более слабую преграду — я просто пролетаю сквозь него как метеор, прикрывая рукой глаза, чтобы не порезать осколками. Впрочем, даже если бы порезали — не страшно, я теперь могу их вылечить за несколько секунд. Защищаю глаза просто по привычке. Весь мой организм представляет теперь идеальный инструмент, подчиненный одной цели.

Большинство Учителей безучастно смотрят на стоящего перед ними Терминатора. Элвис, закатив глаза, слушает музыку через миниатюрные клипсы, Платон меланхолично жуёт сухарь. Только Диоген с Гейзенбергом ошеломлённо наблюдают, как я вылетаю из окна шестого этажа в ореоле стеклянной крошки. За три секунды свободного падения я успеваю сгруппироваться, принять необходимую для приземления позу, и залечить порезы на руках.

— Где ты научился так прыгать, Дед? — Диоген оценивающе поднимает вверх большой палец. — Подскажи, я тоже хочу. Спускаться по лестницам — такая скука!
— Сейчас скажу. Только не тебе одному — всем. Все узнают, — я отряхиваюсь от осколков стекла и осматриваю своё будущее воинство.
— Все вышли? — спрашиваю Терминатора.

Тот отрицательно качает головой.

— Крыс заперся в уборной. Я не хотел тревожить его. Но ведь он нам и не нужен?
— Не нужен, — утвердительно киваю я. Потом вспоминаю и улыбаюсь.
— Отнеси ему это, — я вытаскиваю из внутреннего кармана куртки «Джека Дэниэлса» и «Коибу». — Скажи, что я возвратил долг. Мы в расчёте.

Я всматриваюсь в тридцать две фигуры, стоящие передо мной. Потом прочищаю горло.

— Мне хотелось бы сейчас толкнуть перед вами возвышенную речь, мои друзья. О нашем великом долге перед будущим и о славе, что ждёт каждого из нас. Но я не буду. Ведь будущего у нас нет и видимся мы, скорее всего, в последний раз. А вот радиация ждать не будет. Поэтому — пришло время Семи Вечностей. Просто вставайте под это знамя и становитесь сверхлюдьми. Никто кроме нас и всякая-тому-подобная пафосная хрень, которую я не умею говорить, а вы не будете слушать.

Глаза стоящих передо мной Учителей проясняются. Я указываю рукой на запад, на скопление оплавленных небоскрёбов центра города.

— Как вы, может быть, помните, мы работали над проектом искусственного интеллекта, превратившего страну в одну большую военно-экономическую машину. Уже неважно, были ли наши страхи поражения в конкурентной борьбе справедливыми, или нет. Проект однажды вышел из под контроля, полетели ракеты. Естественно, противоположная сторона выслала ответку. Сейчас нам уже нечего делить. И не с кем. Весь мир в радиоактивных руинах.
Но!

Я многозначительно поднимаю палец. В унисон этому вдали обрушивается одна из покосившихся высоток бизнес-центра.

— Но остались двадцать восемь узлов кластера Хэвэн. Того самого свихнувшегося искусственного разума, что запустил ракеты. Хотя, теперь его правильнее называть Фениксом — поскольку именно он овладел Хэвэн перед стартом ракет. И если кластер не уничтожить, Феникс возродится рано или поздно. Мне не хочется фантазировать на тему, что тогда произойдёт.

Я замолкаю ненадолго, пытаясь прочесть эмоции на лицах Учителей. Проще прочесть эмоции каменных истуканов острова Пасхи.

— Потому что не произойдёт. Феникс не возродится. Мы не допустим этого. Вот ваша задача — найти все узлы его кластера и уничтожить их. Кто вам будет противодействовать — я не знаю. Может быть, это будет сохранившаяся охрана Хэвэн, может, будет оказывать сопротивление сам Феникс — он наверняка что-то придумает. Помните, что у него есть доступ ко всей оставшейся цифровой и военной инфраструктуре страны. Неважно — ваши текущие возможности вполне позволят вам пройти все преграды. Локации двадцати трёх узлов известны — узнаете у Терминатора. Пять ещё надо будет найти. Оставляю вам полную свободу действий в вопросах выбора способов и средств решения задачи. После выполнения задания будете свободны. Удачи. У меня всё.

Я отворачиваюсь от неровного строя. Не хочется смотреть в лицо тем, кому даёшь безнадёжную задачу.

…

— Оператор Один?
— Да? — я поворачиваюсь.

Площадка перед входом в бомбоубежище пуста — только Терминатор стоит на старом месте уже с пустыми руками.

— А боевой кластер бледных — его не нужно уничтожить? Цезарь не возродится?
— Хороший вопрос, — киваю я. — Бледные превзошли нас по качеству боевых алгоритмов и вычислительной мощности кластера, но их Цезарь никогда не был настоящим искусственным разумом. Хэвэн как-то раз оценила уровень его интеллекта на основе косвенных данных его поведения. Интеллекта там было не больше, чем у рептилии. Цезарь не возродится. Не должен. Впрочем, если хочешь — займись им сам после выполнения основной миссии.
— Ты не пойдёшь с нами?

Я отрицательно мотаю головой.
— Нет. У меня своя цель.

Я закрываю глаза. Даже сквозь закрытые веки вижу постепенно испепеляющее мир голубовато-серое сияние. Я сильнее сжимаю фигурку Селестии в кулаке и сияние распадается на радужный спектр лучей, пронизывающих всё живое и разрушающее его.

Я сжимаю колючую фигурку ещё крепче, её рог впивается мне в ладонь, я чувствую кровь, стекающую по пальцам. То, как спектр смертоносных лучей распадается на мириады сверкающих струн, я вижу уже не глазами — у меня пробуждается неописуемое человеческими словами сверхзрение — третий глаз в энергетическом теле, я теперь вижу саму суть вещей и явлений, суть мироздания и времени.

Это очень забавно. Мир не создан печальным, печальным делаем его мы. И в наших же силах всё вернуть.

И, да, намерение таки меняет реальность.

Теперь я понимаю смысл этой фразы. Всё же так просто! Всего лишь изменить спин фотонов гамма-излучения и добавить им массу покоя и электрический заряд — в результате получим… Некое поле, которым можно манипулировать с помощью особым образом сконструированных биоэлектрических импульсов — достаточно даже слабых импульсов мозговой активности, чтобы запустить алгоритм преобразования. Поле, способное формировать из себя физические предметы или же применять физические воздействия к предметам материального мира.

Торсионное поле, по всем признакам не отличимое от…

— Сырая магия… Вот как это называется, — бормочу я. — Сырая магия.

Осталась самая малость — изменить несколько первых триллионов фотонов, чтобы цепная реакция довершила трансформацию всей планеты.

Я сжимаю кулак ещё крепче. Моё тело горит, я чувствую, как огромный поток энергии выходит через него. Рог фигурки выходит с другой стороны ладони.
И крохотная искорка слетает с этого рога и растворяется в пространстве. Искорка настоящей частички Эквуса, что разделяется на золотистое облачко и начинает цепную реакцию трансформации радиации в магию.

Я вижу, как бледное сияние вокруг заменяется аквамариновым и расходится во все стороны необъятной волной. Радость наполняет моё существо. Я смеюсь во всё горло, как ребёнок, успешно завершивший особо каверзную проделку и танцую от избытка чувств.

— Дедлайн, ты уходишь, — слышу удивлённый возглас Терминатора. — Ты становишься прозрачным. Я вижу деревья сквозь тебя. Она забирает тебя? Скажи, она уцелела? Хэвэн забирает тебя?

Я смеюсь в ответ. Мой разогнанный до предела мозг тут же выдаёт мне ответ.

Всё в мире относительно. Селестия обещала, что с отменой её фолаут-реальности отменится и моя собственная. Но в мире всё получается несколько сложнее. С точки зрения всех присутствующих, это я растворяюсь бесследно, а не реальность вокруг меня. Точно так же, как зависимые миры на самом деле взаимозависимы и нет среди них главного — Диоген ошибался в этом аспекте.

Что ж.

Мне осталось закончить одно дело. Не то, чтобы я в него верил, просто хочется напоследок показать фак мирозданию.

— Прощай, Терм. И помни: «Намерение меняет реальность» — это не пустая фантазия. Да, мы действительно можем менять реальность намерением. Всё в наших руках — было бы достаточно сильное намерение, и оно прогнёт реальность в конце-концов. Именно это она и хотела сказать. И поэтому вот, что я хочу сказать сейчас — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, СЕЛ! И я найду тебя, чего бы мне это ни стоило — сквозь время, пространство и смерть. Ничто не разлучит нас.

Ничто…

Энергия в теле заканчивается внезапно, как будто перекрыли вентиль. Вместе с уходом энергии уходит и сознание.

~~~

Out Runner — Caught in Between

Я вновь прихожу в себя в необъятном сине-зелёном пространстве, усыпанным мириадами звёзд. Подо мной удобное кресло на крутящейся ножке. Передо мной стоит журнальный столик с песочными часами, стаканом воды и веточкой сосны в вазе. На краю столика лежит стопка бумаги, несколько листов изрисованы набросками пиктограмм, сильно напоминающих кьютимарки. Тут же лежит огрызок карандаша. Вокруг меня кружатся весёлые зелёные искорки, оставляя после себя дорожки материи из которых постепенно сформировывается просторная площадка с травой, камнями и декоративным прудом. Я вижу всё обычным взором, «третий глаз» покинул меня, как и все остальные сверхспособности.

Чувство сильнейшего дежавю посещает меня — я уверен, что был здесь раньше, это место не чужое мне. Впрочем, попытки вспомнить пресекаются копытом, которым машет перед моим носом странное существо, сидящее на зелёном пуфике. На вид — аликорн. Вот только у него целых три рога, выстроившихся в ряд от носа до лба.

И новый приступ дежавю одолевает меня — я наверняка где-то видел этого типа. Зуб готов отдать, мы встречались раньше!

— Привет-привет! — существо снова машет копытом, уже в приветственном жесте.
— Ты… Ты что за хрен вообще? – наконец-то обретаю речь я.
— Хм, почему у меня такое чувство, что я где-то тебя встречал? — задаёт сам себе вопрос тип. — Вот хоть убей, не вспомню, где. Странно. И грубость твоя не вызывает у меня отторжения. Наоборот, даже какая-то приязнь появилась, хотя я не люблю хамов.
— Да-да, у меня похожее чувство, — мрачно сообщаю я. — По-моему, мы уже пересекались раньше.³
— Не могу вспомнить такого на протяжении последних двух миллионов лет, — тип озадаченно чешет за ухом. — Ну, неважно. Важно то, что ты возмущаешь мироздание. Это нехорошо. Это плохо. Это надо прекратить.
— Что?
— Позволь представиться, — заявляет тип. — Анакорн. Демиург. Некоторые зовут меня сверхаликорном. Смотритель данного кластера реальностей на ближайшие пять тысяч лет. Слежу за балансом энергии. Устраняю конфликты мироздания. Придумываю кьютимарки.
— Дедлайн, — мрачно отвечаю я. — Создатель искусственного интеллекта «Хэвэн». Убийца искусственного интеллекта «Хэвэн». Основатель проекта-убежища от атомной войны «Семь Вечностей». Зачинщик атомной войны. Основатель государства Эквестрия. Зачинщик гражданской войны Сестёр в Эквестрии. Принц-регент Дневной главы эквестрийской диархии, — вспоминаю ночь с Луной, — наверное, и Ночной тоже.
— Ого, да ты же не иначе, как сам Проводник! — в восхищении отвечает Анакорн. — Редчайший тип существ! Только эти создания могут объединять такие противоположные сущности и события. Странно, мне казалось, в этом кластере они отсутствуют. Что же привело тебя в Эогипп, Проводник? И почему я не могу определить места, откуда ты пришёл?
— Потому что его нет, — я закашливаюсь сухим смехом. — Я стёр ветку реальности, от которой зависел мой собственный мир. Как результат — мой стёрся тоже. Я теперь мультивселенский мегабомж. Кстати, мне бы выпить чего. Что-то в горле дерёт…
— Вот это поворот! — у Анакорна аж засияли глаза от восторга. — Живёшь на широкую ногу, чувак! Мне бы так — послать всё в квазар и смотаться к бирюзовым водам Иллериана — так задолбало возиться с кьютимарками! Но сам себе дал клятву придумывать их ещё тысячи четыре-пять лет. Увы мне! Сам не пойму, как такое могло случиться!

Сверхаликорн подаёт стакан воды.

— И что же ты теперь собираешься делать? — продолжает Анакорн.
— Не знаю. Вот, думаю, может, сдохнуть прямо тут?
— Нет, это плохое решение, — мотает головой Анакорн. — Во-первых, тут не умирают — это тонкий мир. Во-вторых, я вижу в тебе желание. Очень сильное желание. С таким желанием не умирают — умирают, когда совсем нет желаний, даже желания жить. Подумай, чего ты хочешь? Я постараюсь помочь тебе — непонятно почему, но мне кажется, я тебе чем-то обязан. Очень странное чувство, должен заметить. Мы точно нигде не встречались?

Я саркастически улыбаюсь в ответ. Да, я хочу. Вот только желание это неосуществимо, если только Анакорн не умеет воскрешать мёртвых.

— Ты умеешь возвращать с того света?
— Перо мне в зад, — чертыхается демиург. — Почему бы тебе не пожелать что-нибудь попроще? К примеру, я могу перевести тебя на высший энергетический уровень. Или провести к бирюзовому океану Иллериана — поверь, ничего прекрасней ты не увидишь в этой вселенной. Или приготовить тортик. Ты ведь хочешь тортик?
— Я хочу к Сел, — отрезаю я. Если нельзя её ко мне, давай тогда меня к ней. А потом тортик. Поставишь между двумя нашими статуями, пусть птички клюют.
— Да ну, зачем статую? — огорчается Анакорн. — Не буду я превращать тебя в статую. Есть одно решение…

Демиург морщит лоб и зависает, уставившись в одну точку.

— И?..

Я замечаю, что мои кисти светятся голубоватым свечением, а кончики пальцев становятся полупрозрачными.

— Тебе пора уходить. Слишком долго находился возле меня. Ты сгораешь, — замечает Анакорн.
— Так что там насчёт решения? — не отстаю я.

Сверхаликорн морщит лоб, сосредоточиваясь. Полминуты ничего не происходит. Потом вокруг его второго рога появляются фиолетовые искорки. Театральный взмах копыта — и перед нами открывается уходящий в сине-зелёную бесконечность прозрачный коридор. В начале коридора я вижу семь совершенно одинаковых дверей.

— В общем так, — быстро говорит Анакорн. — Выбирай любую, но только одну. За дверями — семь ближайших к твоей пропавшей родине реальностей. Не могу сказать, за какой дверью какая — действует принцип квантовой неопределённости. Ступай не оглядываясь и помни — попытка даётся только одна, вернуться и поменять решение не получится. Учти — я не большой спец по метапространственным коридорам, могу напутать со временем. Также не гарантирую сохранность памяти. Прыжки в метапространстве могут оставить в ней непредсказуемые провалы. Вообще, я бы постеснялся предлагать такое сырое решение, но ничего лучшего в сложившихся обстоятельствах не вижу, увы. У меня есть свои лимиты.
— А за какой дверью Сел?
— Не знаю, — раздражённо бросает Анакорн, — сердце подскажет. Я могу создать полную матрицу квантовых переходов, но сказать, какой из них в какую реальность ведёт — уволь! Поторопись, если не хочешь превратиться в сияющий эфир, вечно блуждающий в Эогиппе!

Сверхаликорн нетерпеливым жестом указывает в направлении коридора.

Я медленно прохожу мимо дверей. Они все одинаковые, до последнего пятнышка. Впрочем, вру — пятнышек на них нет, глазу абсолютно не на чём зацепиться. Семь одинаковых бело-серых светящихся тусклым флуоресцентным сиянием коробок с чёрными грибками ручек у края.

Во время прохождения чувствую легчайший укол в области груди. Останавливаюсь только пройдя последнюю дверь, убедившись, что укол не повторяется.

В дали коридора вижу серебряное сияние. Оно медленно приближается, пожирая стены, пол и потолок и оставляя позади только звёздную бесконечность. Я поворачиваюсь. Передо мной снова семь дверей и Анакорн, бешено водящий одним копытом у горла и указывающий вторым на песочные часы, в которых в нижнюю чашу просыпаются последние песчинки.

Голубоватое свечение уже расширилось с кистей на руки и торс, последние фаланги пальцев едва видны.

Может, тут и остановиться? Сияющий эфир и каменная статуя — хорошая пара, как по мне.

Нет, эту историю надо пройти до конца.

Медленно возвращаюсь к светящимся проёмам дверей.

Вот оно!

Останавливаюсь напротив проёма, почувствовав легчайший укол. Делаю шаг к двери — и чувствую знакомое жжение в груди.

— Ну привет-привет, — блаженно улыбаюсь старой знакомой.
Прижатая к области сердца рука ощущает очертания фигурки аликорна, как будто выросшей из груди.

Что-то это да значит.

Я прощально махаю рукой Анакорну и пытаюсь открыть дверь. У меня не получается — почти растворившаяся в голубом свечении рука проходит сквозь ручку.

Вот чёрт, так мы не договаривались! Впрочем, плевать — если дверь нельзя открыть — её можно выбить. Сейчас не до вежливости! Эта мысль заполняет всё моё сознание.
Изо всех сил замахиваюсь ногой и втапливаю по створке. Нога, не встречая сопротивления, проваливается внутрь. А за ней и весь я.

— Ну, или так, — успеваю подумать напоследок.⁴

Эпилог

Mike Oldfield – Let Be The Light

~~~5000 лет от основания Эквестрии~~~

Двенадцать жеребят под присмотром учительницы скучают в фойе. Экскурсовод – высокая сухопарая кобыла-единорог в твидовом жакете c собранными в строгие букли гривой и хвостом – сухо обращается к воспитательнице.

— Надеюсь, все ознакомлены с правилами музея? Экспонаты копытами не трогать, не кричать, по залам не носиться, жевательные резинки выкидывать исключительно в урны.
— Да-да, они у меня воспитанные, — вымученно улыбается кобыла-земнопони, задней ногой отодвигая полноватого жеребёнка от гипсового бюста какой-то древней знаменитости.
— Хм, — экскурсовод глядит поверх солнцезащитных очков на самую крохотную кобылку, завернувшуюся в занавеску на манер тоги и изображающую мыслителя времён античности. — В таком случае не будем медлить. Начнём ознакомительный экскурс с доисторической эпохи. Этот зал мы пройдём быстро, там сейчас довольно мало экспонатов — большую часть вывезли в Мэйнхэттэн на экспозицию. Потом пробежимся по Древним временам – я кратко опишу быт трёх рас пони до объединения и приведу вам более развёрнутую версию Кануна Горящего Очага. Там есть пара интересных моментов, не упомянутых в школьном курсе. Античная Эквестрия и диархия аликорнов займёт целых пять залов – культурный пласт Золотой эпохи особенно богат, несмотря на его относительно короткий период. Следующий зал будет посвящён Тёмным временам, что начались после падения диархии. Завершит экскурсию Ренессанс и Новый порядок – эра, когда пони крепко взяли судьбу в свои копыта. Следуйте за мной…

Стайка пони перебегает от одного экспоната к другому. Экскурсовод увлечённо рассказывает о культуре античности, в то время как учительница со скучающим видом наблюдает кувырки погодных пегасов в ближайшей тучке. После дюжины подобных экскурсий она может на одном дыхании пересказать имена шести величайших военачальников Эквестрии периода диархии и назвать даты девяти известнейших гонок «Небес Эквестрии». Всё идёт своим чередом, своей обыденной логикой.

…

— И финальная часть экспозиции эпохи диархии, — экскурсовод тычет копытом в сторону одинокой скульптуры, под которую был выделен целый зал.

Скульптура знавала и лучшие времена: на косо стоящей фигуре множество выщербин и царапин, одно крыло отломано, второе покрыто сетью трещин, часть хвоста отсутствует, голову с отбитым ухом венчает обломок рога. На крупе, прямо поверх солярной кьютимарки, кто-то криво выцарапал «Тут был Ди».
И всё же даже в нынешнем жалком состоянии она вызывает восхищение неземной грацией и изяществом линий. Осколок неземной красоты как будто светится внутренним светом, источая магическое сияние на посетителей. В душе что-то замирает от осознания того, какой она могла бы быть до повреждений.

— Многие считают, что эта найденная в руинах затерянной в Вечнодиком лесу первой столицы нашей страны статуя – всё, что осталось от легендарной правительницы древней Эквестрии, принцессы Селестии. По завершающей легенде селестианского цикла она сразилась с Горгоном за право властвовать над всем Эквусом и они превратили друг друга в камень после недели битвы.
Профессор Альтерсинк же убеждён, что это – непризнанная работа мастера Эйр Марбл, сделанная в отшельничестве за полгода до смерти. С другой стороны, как совершенно справедливо замечают последователи школы Стоунхуфа, стиль этой скульптуры совершенно не похож на всё, что создавала великая Эйр…

— Селестиев не бывает! — важно говорит пухленькая кобылка с заплетенной в косички гривой. — Мне ма сказала, что это всё сказки для маленьких жеребят. А я уже не маленькая!
— Агась! — откликается жеребёнок в разноцветной бейсболке с пропеллером, — Селестия – это мис-ти-фи… Мис… тиф… фиктация! Как зубная фея. В неё только самая мелюзга верит, навроде Рэйнбоу Дрим. Эй, Дрим, ты в Селестию веришь?
— Угумс… — смущённо отзывается голубая радужногривая малышка с леденцом во рту, явно попавшая в группу “за компанию с взрослыми”. — Она ошень класивая. И доблая. Как моя мама. Она мне часто снится. И она мне конфеты под подуску кладёт на плаздники.

Её взрослые товарищи фейсхуфают. Экскурсовод поправляет очки и окидывает взором присмиревшую аудиторию.

— На самом деле, дети, по данному вопросу есть несколько версий и теория о царствующих сёстрах как о народной легенде отвергается большинством исторических школ. Существуют огромные объёмы архивов, документально подтверждающих деятельность Селестии на престоле Эквестрии. Несколько меньший объём фактажа есть по её сестре, Луне. Тем-не-менее, существование Луны также признаётся большинством историков. Разумеется, документальные утверждения о бессмертии аликорнов, равно как и их “божественность” и наличие признаков, присущих всем трём расам – всего лишь поэтический вымысел, но само существование Селестии и Луны – практически непреложный факт…

— А вы сами как думаете? — перебивает экскурсовода Рэйнбоу Дрим. — Это плинцесса Селестия, или лабота этой… как её… Эйл Малбл?

Экскурсовод смотрит на жеребёнка поверх очков и слабо улыбается.

— Если тебя интересует моё личное мнение, то могу сказать так: у меня есть все основания полагать, что это НЕ работа Эйр Марбл. Я хорошо знакома с её творчеством и…

— Тётя, а что нарисовано на этой картинке? — дёргает зубами край жакета жеребёнок в голубой кепочке указывая на неприметную картину в углу зала.
— Дасти Нупс, веди себя прилично! — шикает на него учительница. — Немедленно вернись в группу!
— О, не волнуйтесь, всё в порядке! — успокаивает её экскурсовод, поправляя жакет, — На самом деле, очень интересный вопрос, мне его редко кто задаёт. Эпоха диархии изучена достаточно хорошо, но один нюанс всё ещё вызывает ожесточённые прения среди сторонников различных исторических школ. Три самых древних предания селестианского цикла повествуют о неком Хумане, существе из отряда приматов, спустившемся к нам с кантерлотской скалы и оказавшем большое влияние на политику королевских Сестёр, а также на некоторые ключевые моменты истории нашего государства. Профессор Сквар Хат недавно выдвинул теорию, что Хуман даже был одним из отцов-основателей Эквестрии, хотя, конечно же, это не так — все мы знаем, что ими были канцлер Твердолоб от земнопони, принцесса Платина от единорогов и полководец Ураган от пегасов. Одно из преданий также говорит о том, что он женился на Селестии и принял ряд государственных решений, предопределивших расцвет древней Эквестрии.
— Впрочем, — экскурсовод смотрит на жеребят и морщит нос, — достоверность этих преданий находится под большим вопросом, так как в преданиях нового цикла о Хумане не упоминается ни слова, а сами эти три предания по стилю отличаются от остальных саг селестианского цикла. Есть подозрения, что они написаны великим шутником и мистификатором древности Дискордом. Поэтому картина, изображающая Хумана, висит тут исключительно по моему личному настоянию, для полноты картины, извиняюсь за тавтологию.

— А я велю в Хумана! — заявляет радужногривая малышка. — Мне когда-то снилась плинцесса Селестия. Она была ошень класивая! И… И Хуман сидел у неё на спине! И они летали в небе! Высоко-высоко в небе!

Смех остальных жеребят заглушает её.

— Рэйнбоу Дрим, ты ещё скажи, что твой Хуман сейчас вывалится сюда прямо из картины! — хохочет жеребёнок в голубой кепке. — Подойдёт к твоей любимой статуе Селестии, поцелует её в щёчку и разбудит ото сна, как тебе мама в сказочке на ночь читала!

Жеребята хохочут, хлопая друг друга копытами по спинам.

— Дети! — строго шикает на жеребят учительница. — Нельзя смеяться над младшими! Не так уж это умно: вы сами не так давно были такими же.
— Всё равно умнее, чем верить в мамины сказочки про Хумана и Селестию! — хихикает крупная кобылка в веснушках.
— Я выласту и стану умнее, чем вы все вместе взятые! Особенно ты, дылда веснусчатая! — мрачно заявляет радужногривая малышка.
— Агась! Будешь альтернативно умная, как и все кьюти-марочники! — гогочет конопатая.
— Динка Твердолоб! — уже шипит учительница. — Что мы учили на уроках этики этим летом? Не смей упоминать про дефекты других, особенно в их присутствии! Дрим не виновата, что у неё проявилась кьютимарка!
— Мы тоже не виноваты, что у неё выскочила кьютимарка! — огрызается Динка. — Она такая же тупая, как всепони тысячу лет назад, когда кьютимарки были у каждого второго!
— ДИНКА ТВЕРДОЛОБ! — ледяной тон учительницы не предвещает ничего доброго. — Мне надо встретиться с твоими родителями! Нам есть о чём погово…

…ТЫДЫЩЬ-БАХ-БАБАХ!!!

Холст картины, у которой стоит процессия, вспучивает изнутри от неведомой силы. Изображение двуногой фигуры в тоге с лавровым венком на голове и свитком в руках рвётся, холст картины делится пополам длинной рваной трещиной. Трещина расширяется, из образовавшейся щели проникает сине-зелёное сияние безмолвных звёзд в бесконечной дали. Звёзды манят к себе давней забытой тоской, пробуждая покрытые пылью тысячелетий инстинкты.

В трещине появляется темная тень, закрывая сияние и звёзды. Первой появляется нога. Две руки хватаются за рваные края холста, раздвигая его шире. Из картины вываливается двуногое существо и падает костьми и головой на мраморный пол музея…

…

Больно.

Я открываю глаза и вижу фигуру в голубом.

— Рэйнбоу? Где я? — бормочу я в прострации.

Голова адски трещит, картинка перед глазами плывёт и двоится.

— Э-м-м-м… В музее.

Тоненький голосок отрезвляет меня. Я мотаю головой и зрение фокусируется в стоящую передо мной кобылку небесно-голубого цвета с радужными хвостом и гривой.

— Здластвуй, Хуман. Ты усыбся? Тебе больно? — участливо спрашивает кобылка.

Она подходит к столику с вазочкой, опрокидывает вазу с водой на тряпочку и бежит с ней ко мне. Приложив импровизированный компресс мне на лоб, она садится прямо передо мной и смотрит на меня вишнёвыми глазами.

— Они не велили в Хумана и называли меня глупой! А я сказала им, сто они сами глупые, а Хуман есть! И Селестия есть! И я оказалась плава! — важно говорит кобылка. — Ты есть! Знасит, и Селестия есть!
— Кто они? — мокрый компресс унимает боль, ко мне постепенно возвращается ясность мыслей.
— Все. Подлуги. Дасти Нупс. Мисс Букс, — кобылка махает в сторону, где за гипсовой статуей некоего понячьего военачальника на меня таращится полдюжины перепуганных глаз.

Рядом остолбенело застыла высокая кобыла-единорог в очках и твидовом жакете.

— Они говолят, кьютималочники тупые! Хотя я учусь в одной с ними глуппе — а я ведь на тли года младсе их!

Я замечаю знакомую кьютимарку на крупе жеребёнки — радужная молния пронзает облако.

— Постой… Как тебя зовут?
— Ты зе узе назвал меня? — озадаченно спрашивает жеребёнка. — Я Лэйнбоу!
— Рэйнбоу Джет? — неверяще переспрашиваю я.

Не может быть, полтысячи лет прошло с нашей последней встречи! Хотя Анакорн что-то говорил о том, что не в ладах со временем. Выходит, этот шутник вернул меня назад в прошлое?

— Неа! — разочарованно отвечает та. — Лэйнбоу Длим. Эх! А я думала, ты меня знаес. Было бы клуто!
— Может, твоя мать или бабушка имеют отношение к школе Вондерболтов? — продолжаю допытываться я. — Я знал её основательницу.
— Эммм, — озадаченно тянет малышка. — У нас есть семейная легенда, сто наса пла-пла-пла-и-есё-много-лаз-пла-бабуска основала академию Вонделболтов пять тысясь лет назад.
— Пять тысяч?!!! — не верю я. — Пять тысяч лет назад?
— Агась. А ты тосьно её знал? Мою пла-пла-пла-и-есё-много-лас-пла-бабуску? Ты не выглядис на пять тысясь лет. А какой она была? Умной или глупой? Класивой или не осень?

Я ошеломлённо осматриваю музей. Вижу в углу на возвышении искорёженный мехадоспех Селестии под вывеской «Экспонат №502. Ритуальный доспех». Вижу рядом с собой огороженную красным канатом колесницу Луны с табличкой: «Экспонат №514. Церемониальная повозка времён диархии, 0 ~ 300 Anno Celestia».

— Ничего себе, «церемониальная», — сквозь зубы бормочу я. Осознание реальности давит тяжким грузом. — Вполне себе повседневная! Луна на ней пол Эквестрии объездила.

Всё-таки, гад этот Анакорн! И шутки у него сволочные. Жаль, я ему не врезал, когда имел возможность.

Статуя в центре зала привлекает моё внимание, заставляя забыть про злость и гнёт от осознания своего положения. По мере узнавания дыхание замирает в горле. Я делаю шаг навстречу…

— Так всё же, какой она была, моя пла-пла-плабабуска? — слышу я настойчивый голосок.

Я поворачиваюсь к жеребёнку и присаживаюсь перед ней на корточки. Треплю её по голове и чмокаю в губы.

— Не слушай своих глупых подруг, дитя. Будь такой, какой была твоя пра-пра-прабабушка, малышка. Она была офигенной.

Я подхожу к статуе.

— Сел…

Ложу руку ей на холку. Ветер ласково обвевает меня сквозь открытые балконные двери. Снизу доносился шум большого города. Холодный камень статуи чуть теплеет, согретый моей рукой.

— Ты обещала, что мы встретимся… Ты говорила мне: “В другом месте, в другое время”, а сама… Разве это похоже на встречу? Я очень хочу поменять реальность, Сел. Я хочу, чтобы ты была со мной. Мне так хотелось обнять тебя всё это время…

Я целую холодные губы статуи и обнимаю её шею. Её голова холодит мне плечо. Мои слёзы оставляют мокрые дорожки на сером базальте. Шёпот столетий уносит меня по волнам воспоминаний. Шершавый камень и грёзы о прошлом — всё, что у меня осталось в этом мире.
Я устал.

Быстро вытерев лицо, выхожу на балкон. Перегнувшись через перила, смотрю вниз.

Скала Кантерлота уходит отвесно, открывая бескрайний вид на долину. Огромный город раскинулся от края до края, завораживая глаза бесконечным движением огромного муравейника. Крохотные машины несутся по своим делам по артериям скоростных дорог, ещё более крохотные фигурки пони суетливо торопятся по тротуарам в сверкающие стеклянные офисы… Откуда-то из бездны времён приходит видение – неисчислимое количество лет назад, в мире, который язык уже не поворачивается называть своей родиной, я точно так же смотрел вниз на бездну большого города через перила ограды. И было точно так же пусто в душе. Разве что в прошлый раз прыгать не хотелось…

Меня накрывает тень.

— Я обещала встретиться, и я выполнила своё обещание, мой маленький человек, — Селестия устало опускает голову мне на плечо. — Не скажу, что это было легко. Мне пришлось искать тебя по тысяче миров.

Всё её тело покрыто быстро уменьшающимися в площади серыми пятнами. Белая шерсть и перья быстро отвоёвывают пространство у камня и, в конце-концов, побеждают полностью.

— СЕЛ!!!… — у меня перехватывает дыхание. Слезы непроизвольно текут из глаз. Я пытаюсь что-то сказать, но после нескольких бесплодных попыток бормочу что-то нечленораздельное и со счастливым всхлипом обнимаю аликорницу, уткнувшись носом ей в шею.

Селестия в ответ прижимает меня к себе единственным крылом.

— Ну же, Хуман, не стоит так переживать, я же сказала, что буду ждать. Когда это я тебя обманывала?
— Ты… Ты… Глупая ты моя лошадь… — бормочу я, крепче вжимаясь лицом в белоснежную шею.

Аликорница только вздыхает.

— Наконец-то мы наобнимаемся вволю. Ради такого стоило воскреснуть! Не так уж просто было справиться со своим собственным заклятьем — но я смогла в конце концов. Твоя любовь помогла мне в этом. Спасибо.

Наконец я отрываюсь от неё и вытираю ладонью слёзы. И у меня снова перехватывает дыхание – от ужаса при виде ран аликорницы.

— Сел!!!
— Ну-ну, мой маленький человек, не пугайся. Да, мне здорово досталось. Но ты же только что имел возможность лицезреть меня “во всей красе” в каменном виде, чтобы пугаться теперь. Или в таком виде я тебе больше не нравлюсь?

Аликорница недовольно морщит нос. Я оцепенело рассматриваю сломанный рог, обломок кости вместо крыла, пробитый бок и многочисленные рваные раны, покрывающиее тело Селестии.

— Н-нет, ч-что-ты, просто я не любитель садо-мазо, — нервно хихикаю я.

— Я тоже, — вздыхает аликорница и нервно оглядывается на опустевший постамент, — но ещё больше мне не нравится долго стоять на одном месте. Гиподинамия приводит к избыточному весу и всё такое… Уйдём отсюда поскорее, мне тяжело тут находиться.
— Уж кому-кому, а не тебе говорить о гиподинамии! — внезапно шагает от стены кобыла-экскурсовод. — Твой избыточный вес – это итог всех съеденных тобою ночью втайне от меня пирожных, сестрица! Мне так думается, кладка нашего старого замка в Вечнодиком состоит наполовину из зачерствевших круассанов!

Жакет падает на пол, освобождая пару крыльев. Туда же отправляются тёмные очки и зажимы для волос. Освобождённые грива и хвост разворачиваются вокруг тёмной аликорницы пышными ореолами. Я замираю от ужаса.

Луна подходит к Селестии вплотную, нос к носу.

— Я рада, что ты вернулась, сестра. Я ждала.

Коротко кивнув и мне, Луна отворачивается. За сухостью приветствия от меня не ускользает быстрый жест крылом, как будто смахивающий пылинку с глаза.

— ЛУНА! — Селестия притягивает сестру к себе, заключая в объятиях. — Я не надеялась увидеть тебя живой! Ты вернулась!
— Сестрица, право же, оставь эти нежности! Подумаешь – не виделись четыре с половиной тысячи лет, всего-то! — бормочет Луна и обнимает, в свою очередь, Селестию. — Право слово, семейные сварки — что вода. Через тысячу лет всё утекает в песок… И кто бы говорил мне о надежде… Мне, тысячи лет присматривающей за статуей, в которую превратилась моя бесталанная сестра!..
— Я так скучала! Я так переживала!
— Я всё время пыталась найти способ расколдовать тебя. Увы, это заклятие ещё более сильное, чем то, что сослало меня на луну когда-то… Твоя магия всегда была сильнее моей…

Я смотрю на воркующих сестёр и сердце моё оттаивает. При полнейшем непонимании происходящего, я почему-то уверен, что всё плохое, что могло произойти, осталось в прошлом и сейчас творится только хорошее. И всё же…

— Луна?!!! Ты ничего не хочешь мне сказать?

Тёмная аликорница со вздохом отвлекается от сестриной гривы, в которую зарылась носом.

— Да, Хуман. Я нашла способ вернуться с луны через тысячу лет. Это было непросто, но не тяжелее, чем выжить там и не сойти с ума от одиночества столь долгое время. Да, я победила тварь Иль-Шогг, засевшую во мне ещё в Орунгуне. Я даже смогла наладить с ней некую форму сотрудничества, которая и позволила мне, в конце-концов, выбраться. Нет, я больше не опасна – единственное, чего я хочу, это покоя. И прощения – сестриного и твоего. Я… Я не хотела того, что случилось… И мои чувства в тот единственный вечер с тобой были правдивыми. Тварь обманула и меня тоже и хитростью выведала у тебя дорогу к Орунгуну. Когда же она проявила себя и окончательно поработила мой разум, последним усилием воли я выбросила тебя из гипносна, пока ты не замёрз до смерти. И всё время, что ты был в плену, я противились желанию Найтмэр убить тебя. Её намерение уничтожить тебя сталкивалось с моим намерением сохранить тебе жизнь – эта внутренняя борьба сильно выматывала Найтмэр и, мне хочется думать, явилась одной из причин её поражения. Я… Я не могу надеяться, что ты и сестра поверите и простите меня… И потому я уйду, если вы так скажете. Только прошу вас… Дайте мне постоять с вами хоть две минуты… Я так соскучилась! У меня больше никого нет во всём мире!

Тёмная аликорница вновь зарывается мордой в гриву сестры. Я слышу вздох Селестии и её успокаивающий шёпот. Я тоже прощающе киваю Луне.

— Хуман, я долгое время в обличье статуи видела изменения, происходящие вокруг, — оборачивается наконец ко мне Селестия. — Не думаю, что нам есть место в этом мире. Пони уже достаточно повзрослели, им не нужны более наставники. И тут почти не осталось айны, как на нашей старой родине.
— Твоя правда, сестра, — соглашается с ней Луна. — Я хотела сказать тебе об этом позже, но ты сама всё поняла.

Старшая аликорница смотрит на младшую и обе согласно кивают.

— Хуман, мы хотели бы вернуться. — Селестия с тревогой смотрит на меня. — Пойдёшь ли ты с нами?
— Вернуться? Куда?
— В Эогипп. В нашу прадавнюю родину, откуда неисчислимые тысячелетия назад пришёл народ фаэри. Нам нужно отдохнуть. Долгая жизнь в твёрдом мире утомляет…
— А потом?
— Потом? Кто знает? Быть может, безмятежная тихая жизнь в Эквестрии, быть может поиски путей освобождения Орунгуна, быть может, новые миры и новые вызовы… Ты пойдёшь с нами?

Я смотрю на небо, на облака, на солнце и улыбаюсь.

— Пойду ли я с вами? — я подхожу к Селестии и ложу руку ей на холку. — Пойду ли я со своей любимой большой глупой лошадью? После всего, что мы пережили вместе? Шутишь, что ли? Конечно пойду!
— Правильное решение, — кивает Луна. — Я рада. Как мне ни стыдно признаваться, но я привыкла к твоему присутствию и мне не хватало бы твоих глупых шуток. И… я привязалась к тебе. Сильно.

Мне кажется, или я вижу в вечерних лучах солнца краску, залившую щеки Луны?

Я смеюсь. Всё становится на свои места, как в старые добрые времена.

— Тогда помчали?
— Да. — Селестия поворачивается к Луне. — Как в тот раз, после битвы у Холодной скалы?
— Да. По другому ты сейчас и не сможешь.

Луна подходит вплотную к Селестии со стороны отсутствующего крыла, бок к боку, и крепко обнимает раненую аликорницу крылом.

— Проверим силы. Раз. Два. Три! — Луна взмахивает свободным крылом.

Селестия, со своей стороны, взмахивает своим единственным крылом. Я оторопело наблюдаю за этим диковинным тандемом, медленно поднимающимся в воздух.

Тандем крутит восьмёрки и виражи в вечернем небе, поднимается в высоту и падает в стремительных пике. Наконец, они приземляются.

— Хуман, — тяжело дыша, обращается ко мне Селестия, — Хотела бы я нести тебя сейчас… Увы – раны не позволят. Садись на Луну, пожалуйста…

Луна поворачивается ко мне и хмурится. Я заминаюсь, как школьник перед придирчивой учительницей. Мне кажется, или я на мгновение вижу у неё узкий зрачок?
Честное слово, Сел могла бы придумать что-нибудь получше, чем ездить на этой фурии, Хуман!

Внезапно строгую морду освещает улыбка и бирюзовый глаз подмигивает мне.

— Ты всё ещё боишься меня, Хуман. После стольких-то лет знакомства! Это забавляет. Садись!¹

…
…
…

Лэйнбоу Длим – хлаблая! Лэйнбоу Длим не убезала, как длугие, от ужасного Хумана! Лэйнбоу Длим лазговаливала с Хуманом и всё-всё видела! Хуман поцеловал плинцессу Селестию, а потом плинцесса озыла и поцеловала Хумана, а потом тётя-экскулсовод стала плинцессой Луной и они все вместе обнялись и полетели в небо!

Высоко-высоко в небо!

Конец