Кристальный реванш

1. Гармония

Гармония вечна... — слова, что шепотом проносятся ветрами древних лесов Эквестрии, среди высоких гор и цветущих лугов, кажутся истиной, вырезанной в самой ткани вселенной. Прекрасная и волшебная страна, где всё вокруг пропитано магией и дружбой, всегда представлялась как оазис мира в море бурь, бушующих за её границами.

Эквестрия — земля, где каждая тропинка, каждая река и каждое дерево дышат магией. Здесь пони, грифоны, драконы и даже зебры находили приют под крыльями благосклонных правителей. Уже более чем тысячу лет жители этой волшебной страны верили, что само небо охраняет их спокойствие и процветание.

Там, в величественном Кантерлоте, на троне света сидела Принцесса Селестия — воплощение мудрости и великодушия. Её белоснежные крылья распростёрты над каждым уголком Эквестрии, и её золотая корона блестела, как солнце на рассвете. Её сестра, Принцесса Луна, вернувшаяся из многовекового изгнания, правила ночью — повелительница звёзд и луны, нежно оберегающая сны своих подданных. Тысяча и семь лет прошло с того рокового дня, когда Луна, пав жертвой своей ревности и отчаяния, стала Найтмер Мун. Но изгнание подошло к концу, раны зажили, и сестры снова правили вместе, восстановив равновесие.

Эквестрия жила в мире. Мире, который был неизменен, как само время. Здесь царила дружба, крепкая, как горы Кантерлота. Древние магические артефакты — элементы гармонии — оберегали эту страну от любого зла. Носители этих элементов, шестеро отважных пони, прославленные своими подвигами, были щитом, стоящим на страже ее жителей. В их сердцах пылала вечная искра дружбы, и пока эта искра горела, в мире не могло быть места страху или тьме.

Твайлайт Спаркл — принцесса дружбы — вместе с её верными подругами, Рарити, Эпплджек, Рейнбоу Дэш, Флаттершай и Пинки Пай, снова и снова доказывали, что никакая угроза не способна поколебать мир и покой Эквестрии. Не раз они побеждали тьму: будь то Хаос, воплощённый в Дискорде, или ужасная тень Короля Сомбры, что уже несколько раз пробовала вернуться из своего изгнания. И каждый раз мир был восстановлен, а народ верил, что с такими защитниками Эквестрия никогда не падёт.

Но если бы даже они не смогли защитить страну, всегда оставалась надежда на небесных сестёр. Принцессы, что правили столь мудро, столь долго, что их имена стали символами вечного света и тьмы, стояли на страже благополучия. Принцесса Селестия, повелительница дня, могла одним своим взглядом усмирить целые армии. Луна, хозяйка ночи, спускалась в кошмары своих подданных, прогоняя страхи и не давая тьме завладеть их сердцами.

И всё же, с каждым годом, с каждым днём мир в Эквестрии казался чем-то само собой разумеющимся. По всей стране, от блестящих шпилей Кантерлота до весёлых улочек Понивилля, от трудолюбивых полей фермеров Эпплузы до дальних земель Якистана, царило чувство, что ни один враг не сможет прервать эру мира и процветания. Покой стал нормой, а война — далёким эхо забытой эпохи.

Но сама вселенная, этот древний и непостижимый механизм, движимый магией, существовал вне времени и вне пределов восприятия смертных и даже бессмертных существ. Силы, скрытые за тонкими завесами мироздания, непрестанно плели свою паутину равновесия, наблюдая за хрупкими балансами добра и зла, света и тьмы. Гармония, хотя и казалась нерушимой, на самом деле была эфемерной — тонким шёлковым полотном, которое могло порваться при малейшем неверном движении.

И вот, в самой глубине веков, в неизведанных уголках мироздания, что-то начало меняться. Космические силы, столь древние и мудрые, начали осознавать, что гармония, дабы не угаснуть во тьме грядущего, требует большего. Гармония не могла держаться на одной лишь дружбе или мудрости небесных сестёр. Мир нуждался в чём-то, что смогло бы стать олицетворением самой чистоты, самого света — силе, что могла исцелить сердца не только магией, но и любовью.

Нужен был новый аликорн. Не тот, кто бы правил с мудростью или отвагой, но тот, кто мог бы принести любовь, милосердие и сострадание туда, где они казались утраченными. Аликорн, в сердце которого бы не было ни капли злобы или ненависти. И вселенная, в своём вечном движении, нашла подходящую душу.

Когда-то, в далёком прошлом, она уже знала тяжёлую жизнь и страдания. Когда-то её звали другим именем, и она существовала в другую эпоху, эпоху хаоса и жестокости, когда пони еще были разделены, вендиго терзали этот дикий мир, а аликорны не правили подобно богам. Она была одной из тех, кто пострадал больше всех, познала боль и отчаяние, но не потеряла надежды. Она лучше других знала, что такое утратить всё, но даже тогда её сердце было полно любви и сострадания к тем, кто был вокруг. И когда тело было уничтожено в пламени чистой ярости её родной эпохи, душа не погасла, а сохранилась в забвении вместе со всей своей абсолютной любовью.

И вот настал этот день. В тайне от смертных и богов, силы, движущие мирозданием, вытянули эту душу из глубин пустоты. Она была вновь воплощена в мире, как новый аликорн — олицетворение чистейшей любви.

Мир не знал о её прошлом. Для него она была новорожденной, невинной и чистой, маленькой и беззащитной. Родители, счастливые и трепещущие от радости, дали ей имя — Фларри Харт. Маленькая принцесса, рожденная в Кристальной империи, стала новым аликорном, символом любви, которого мир так долго ждал, хоть и не догадывался об этом.

Фларри Харт — крошечная искорка света в этом мире, казалась обычным ребёнком. Её розовые крылья мягко переливались на солнце, а её рог, пусть и пока слабый, уже носил силу, которую не могли понять даже самые мудрые маги Эквестрии. Её голубые глаза светились невинностью и чистотой, а её улыбка могла растопить даже самое холодное сердце.

Родители Фларри — Принцесса Каденс, правительница Кристальной Империи, и Шайнинг Армор, её муж и капитан гвардии, — были безмерно счастливы и не подозревали, что в этом маленьком существе скрыта забытая всеми истерзанная душа, чья любовь и милосердие прошли через века страданий и боли.

Голубые глаза Фларри сияли так, как могут только глаза ребёнка, который ещё не знал горя и боли. Они были полны любопытства и ожидания открытий, а её смех — звонкий и радостный — разносился по всему дворцу, заставляя улыбаться даже самых строгих стражей. С каждым днём она становилась всё более самостоятельной, уже в три года заговорив своими первыми осознанными фразами, которые принесли родителям неподдельную радость.

Фларри любила бегать по кристальным залам, её шаги были лёгкими, а движения — грациозными, словно она была частью самой природы этой земли. Каждое мгновение её жизни было наполнено чудом, каждая игра — новым открытием. Она училась чувствовать этот мир, его магию, познавая его с бесконечной жаждой знаний и веселья. Всё вокруг казалось ей удивительным — снег, который ложился мягким покрывалом на землю, блеск кристаллов, сияющих на утреннем солнце, и магия, что словно сама по себе жила в воздухе. Так она проживала свою беззаботную жизнь, в счастье и неподдельной и чистой любви к своим родным и друзьями, любви, которая была полностью взаимной.

Ночь согревающего очага опустилась на Кристальную Империю, когда очередной год подошёл к концу. Улицы были полны радости, смеха и света, как разноцветные огоньки, сияющие в каждом кристальном доме. Снежинки, словно маленькие звёздочки, медленно падали на землю, и в воздухе витал аромат сидра и горячих пирогов. Внутри дворца было тепло и уютно, огонь потрескивал в камине, а принцесса Каденс, нежно улыбаясь, сидела рядом с кроватью своей дочери. Маленькая Фларри Харт, укрытая тёплым одеялом, смотрела на свою мать блестящими глазами, ожидая вечера сказок.

— Ну что, моя маленькая звёздочка, — начала Каденс, присаживаясь на мягкий пуфик у кровати, — какую сказку ты хочешь услышать сегодня? Может, про доблестных героев Эквестрии или про волшебных зверей, что живут в горах?

Фларри Харт слегка нахмурилась, покачала головой и, потянувшись за своим любимым плюшевым сердечком, крепко прижала его к себе.

— Мамочка, я уже много раз слышала все эти сказки, — её голос был чуть приглушённым. Всё это мне уже так знакомо… — Она на секунду замялась, будто подбирая слова, а затем, внезапно, её взгляд стал серьёзным. — А можно мне сегодня… «Историю о тени»?

Каденс нахмурилась, услышав просьбу дочери. Это было неожиданно.

История о Сомбре не была чем-то, что обычно рассказывали маленьким детям на ночь. И всё же… что-то в этой просьбе заставило её задуматься. Она помедлила, прежде чем спросить:

— История о тени? И откуда же, интересно, ты узнала о ней, моя дорогая?

Фларри слегка смутилась, избегая взгляда матери. Она чуть приподнялась на кровати и тихо прошептала:

— Я слышала, как об этом говорили несколько стражников во дворе сегодня днём. Они что-то упоминали о «тени прошлого» и о том, как она однажды вернулась, — голос Фларри был тихим, но настойчивым. — Я не поняла, что они имели в виду, но это... звучало интересно. Все твои сказки всегда полны света, добра и дружбы. А что это за тень? И почему она вернулась?

Каденс сначала рассмеялась, но её смех был натянутым. Внутри неё поднялась волна тревоги — неужели стража настолько беспечна, что позволяет себе обсуждать такие мрачные темы рядом с её дочерью? Это была не просто случайная ошибка, это было опасно. Она провела копытом по мягким волосам Фларри, словно пытаясь защитить её от той тьмы, что скрывалась в истории, которую захотела услышать дочь.

— Ах, Фларри, — начала Каденс, вздыхая и пытаясь сохранить спокойный тон, — это даже не сказка. Это... тяжёлая и болезненная быль. Не уверенна, что ты готова её услышать. Время стёрло многие детали, и даже кристальные пони, когда-то пережившие те события, забыли большую часть. Амнезия и туман времени скрыли от нас слишком многое.

Она замолчала на мгновение, раздумывая, стоит ли продолжать. История Сомбры была чем-то, что сама Каденс предпочла бы никогда не рассказывать своей дочери. В её сердце всплыли воспоминания о том, как мрачные тени прошлого вновь поднимались, когда Кристальная Империя вернулась из небытия. Было ли правильным обременять маленькую Фларри этой тьмой?

— Ты действительно хочешь услышать? — спросила Каденс, её голос был мягким, но в нём ощущались сомнения.

Фларри кивнула, её глаза блестели в ожидании. Что-то в её юном взгляде подсказало Каденс, что Фларри уже предчувствовала, что мир не всегда бывает полон света. Возможно, в её сердце уже зарождалось осознание того, что наследие принцесс не всегда заключается только в доброте и волшебстве. Возможно, история о Сомбре была частью её собственной судьбы — мрачным воспоминанием, которое всё ещё витало над Кристальной Империей, и которое она должна будет окончательно развеять и предать забвению, как только подрастёт.

— Ладно, — вздохнула Каденс, слегка прищурившись, — но помни, это не весёлая сказка о приключениях и доблестных героях.

Каденс сделала глубокий вдох, её взгляд стал задумчивым и немного отстранённым, словно воспоминания о древней истории уносили её мысли в прошлое. В комнате повисла тишина, только мягкий треск огня в камине сопровождал её слова, когда она начала свой рассказ:

— Давным-давно, задолго до того, как Кристальная Империя вернулась из небытия, здесь правил другой аликорн. Её звали Аморе. Она была не просто правителем — она была воплощением света и любви, истинным символом мира и процветания для всех кристальных пони. Её сердце было чистым, и магия, что текла через её рог, наполняла Кристальное Сердце силой, делая его сияние столь ярким, что оно оберегало весь народ Империи от любого зла.

Голос Каденс стал тише, как будто сама история начинала окутывать комнату тенями.

— Принцесса Аморе была мудрой и великодушной. Она правила с добротой, её магия любви проникала в каждый уголок Империи, и пони, жившие под её защитой, верили, что мир будет вечным, а тьма никогда не коснётся их сердец. Но… в каждом мире есть свои тени, даже там, где царит свет. Тени, которые скрываются глубоко внутри, терпеливо ожидая момента, чтобы выйти на свет.

Каденс на секунду замолчала, её взгляд устремился куда-то вдаль, как будто тени древней истории заполнили не только комнату, но и её собственные мысли. Трещание дров в камине казалось громче, чем прежде, а огонь отбрасывал колеблющиеся тени на стены, создавая ощущение, будто что-то незримое наблюдает за ними.

— Тьма начала пробираться в Империю, — продолжила Каденс, её голос стал более приглушённым и серьёзным. — Эта тьма не пришла извне. Она рождалась внутри, среди тех, кого Аморе пыталась защитить. В сердце одного из пони, который когда-то был близок к ней, зародилась зависть и злоба. Это был Сомбра — существо, рождённое из самой черноты мира. Сначала он скрывался, не показывая свою истинную сущность. Но когда тьма внутри него стала настолько сильной, что её уже нельзя было удержать, он предал Принцессу Аморе.

Фларри Харт слушала, затаив дыхание, её глаза были широко раскрыты. Одеяло, под которым она сидела, уже не могло согреть её от того холодка, который постепенно наполнял её сердце. Этот холодок, который прокрадывался в её душу с каждым словом, был совершенно незнаком ей. Одеяло, под которым она сидела, казалось тонким и бесполезным перед этим нарастающим чувством. Фларри прижалась к нему крепче, но даже теплота ткани не могла удержать тот страх, который начинал разрастаться в её сердце.

— Сомбра воспользовался доверием Аморе, — продолжала Каденс, её голос стал глубже и тяжелее, как будто слова становились весомыми от собственной тьмы. — Он предал ту, кто дала ему всё: шанс на жизнь, доверие, защиту… В один ужасный день он захватил власть в Империи. Его сердце, чёрное как уголь, уже не знало милосердия. Он захватил трон, и наложил проклятие на Кристальное Сердце, которое до этого защищало всех ее жителей.

Каденс сделала паузу, и Фларри почувствовала, как нечто тёмное, словно незримая рука, дотянулось до неё, словно эта история сама по себе обладала жуткой силой. Даже тепло камина не могло рассеять этот мрак. Комната, в которой обычно царили уют и свет, теперь казалась больше тюрьмой для этих теней, которые, казалось, сгущались вокруг неё.

— Никто точно не знает, что стало с её телом, — продолжила Каденс, её голос стал почти шёпотом, как будто даже воспоминания об этом были слишком тяжёлыми для озвучивания. — Одни говорят, что она была уничтожена королем теней, другие верят, что её душа была поглощена самой тьмой, где она блуждает до скончания времён. Но одно известно наверняка: Сомбра превратил Империю в царство страха и боли.

Каждое слово матери казалось глухим ударом по сознанию Фларри. Она смотрела на неё широко раскрытыми глазами, а её сердце билось всё быстрее и быстрее. Это была не сказка. Это было чем-то другим, чем-то гораздо более страшным. В её юном разуме не укладывалось, как такое могло произойти. Кристальная Империя всегда была символом света и любви. А тут — предательство и ужас.

— Сомбра не просто захватил трон, Фларри, — продолжила Каденс, её голос теперь был едва слышимым, как шёпот ветра. — Он обратил кристальных пони в своих рабов. Их сердца и души были скованы тьмой, они забыли, что такое свет. Каждый день они жили в страхе перед своим тираном. Они стали безвольными существами, полностью подчинёнными его воле. День за днём, год за годом.

Фларри, сжавшаяся под одеялом, почувствовала, как холодные мурашки пробежали по её коже. Это была не та сказка, которую она ожидала услышать. Это была история о том, что тьма может одолеть свет. Эта мысль не давала ей покоя. Её сердце билось всё быстрее, и в ней продолжало расти тревожное ощущение.

— Но однажды, — голос Каденс стал мягче, и в нём зазвучали нотки облегчения, — две могучие сестры-аликорна, Селестия и Луна, услышали мольбы его рабов. Они собрали всю свою силу и прибыли в Кристальную Империю. Они отчаянно сражались с Сомброй, и в конце концов, аликорны одержали верх, изгнав короля теней в вечное забвение, заточив его в бесконечной тьме.

Фларри слегка выдохнула, чувствуя, как её сердце начало успокаиваться, но это чувство было мимолётным. История ещё не была окончена.

— Однако перед тем, как исчезнуть, — Каденс снова нахмурилась, её голос наполнился новыми тенями, — Сомбра успел наложить проклятие на всю Империю. В момент его поражения Империя, её пони, её здания и само Кристальное Сердце исчезли из времени, затерявшись на тысячу лет. Империя стала лишь легендой, а память о ней была стёрта из сердец всех пони. Только спустя тысячу лет, когда тьма ослабла, Империя вернулась... но и Сомбра вернулся вместе с ней.

Фларри содрогнулась, когда услышала его имя снова, как будто сама тьма, которая была изгнана, каким-то образом вновь приблизилась к ней. Её дыхание участилось, и она снова прижалась к одеялу, чувствуя, как её беспокойство нарастает.

— Мамочка… — голос Фларри был тихим, почти как шёпот. — Он ведь больше не появится?

Каденс, заметив страх в глазах дочери, мягко улыбнулась и наклонилась, чтобы поцеловать её в лоб. Её крылья мягко обвили Фларри, как щит от всех ужасов, которые могли прятаться в тенях.

— Нет, моя милая, — ответила она, нежно прикасаясь к голове дочери, — Кристальное Сердце уничтожило его навсегда. Он больше не вернётся. Ты в безопасности, как и вся наша Империя. Сила любви, всегда будет оберегать нас.

Каденс улыбнулась дочери, ещё раз поцеловала её и медленно встала. Но когда она уходила, Фларри, осталась лежать под одеялом, задумчиво глядя в потолок. Она улыбнулась своей дочери, ещё раз поцеловала её и осторожно вышла из комнаты. Фларри, оставшись одна, повернулась на бок и задумчиво прошептала:

— Сомбра… — её взгляд устремился вдаль, и казалось, что это имя не было ей таким уж чужим. Будто что-то глубокое в её душе, неясное и далёкое, шевельнулось.

Каденс вышла в коридор, где её уже ждал Шайнинг Армор. Свет, льющийся из окон, мягко окутывал его сильную фигуру, подчёркивая спокойствие и уверенность, которые он всегда излучал. За стенами дворца раздавался весёлый гул праздника: смех, музыка и танцы заполнили улицы Кристальной Империи. Праздник Согревающего очага наполнил воздух радостью, а большие снежные хлопья медленно падали, создавая ощущение покоя и уюта.

Но Каденс явно была не в себе. Её шаги были тише обычного, а на лице оставалась тень беспокойства, которую Шайнинг мгновенно заметил.

— Ты в порядке? — мягко спросил он, его голос звучал заботливо. Он знал свою жену слишком хорошо, чтобы не заметить её внутренней тревоги.

Каденс попыталась улыбнуться, но её улыбка была слабой. Она подошла ближе и обняла его копытом за плечо, её взгляд устремился на снежные просторы, где кристальные пони продолжали веселиться.

— Да, вполне, — тихо ответила она, но в её голосе звучала усталость. — Хотя... я не могу перестать думать о том, что сегодня произошло. Фларри попросила меня рассказать ей о Сомбре. Это было... неожиданно.

— О Сомбре? — Шайнинг нахмурился, его глаза сузились. — Откуда она могла узнать о нём? Мы никогда не обсуждали этого при ней.

Каденс вздохнула и покачала головой, её тревога становилась всё более ощутимой.

— Она сказала, что слышала разговоры стражников, — начала она объяснять. — Кто-то из них упомянул "тень прошлого" и то, как она однажды вернулась. Это пробудило её любопытство. Конечно, я рассказала ей всё что известно, но... мне не по себе от того, что они обсуждают такие вещи в её присутствии.

Шайнинг нахмурился сильнее, его челюсти напряжённо сжались.

— Стража? Обсуждать Сомбру? В присутствии Фларри? — его голос стал серьёзным, почти раздражённым. — Кто-то явно перестал понимать, что можно говорить рядом с ребёнком. Придётся с этим разобраться. — Он вздохнул, нервно проведя копытом по шее. — Они думают, что могут обсуждать что угодно, а потом... кто знает, что Фларри услышит в следующий раз?

Каденс слегка пожала плечами, но её лицо оставалось озабоченным.

— Да, они явно были слишком беспечны. Но знаешь, дорогой... — Она на мгновение замолкла, раздумывая, прежде чем продолжить. — Может, это не так плохо, что она узнала.

Шайнинг удивлённо посмотрел на неё.

— Что? Ты же знаешь, она слишком маленькая для этого. Теперь ей точно будут сниться кошмары, особенно после того, как ты ей всё рассказала.

Каденс слегка прикусила губу, раздумывая. Она знала, что он прав, но в её сердце было что-то большее.

— Я знаю, что это звучит пугающе, — признала она, — но Фларри уже взрослеет. Ей нужно осознать, что не всё в мире — это свет и радость. Она — будущая правительница Кристальной Империи, Шайнинг. Её ждут трудности, и однажды она столкнётся с ними лицом к лицу. Я бы не хотела, чтобы она была не готова. Я чувствую, что она достаточно взрослая, чтобы знать правду о прошлом.

Шайнинг недовольно покачал головой.

— Она всё ещё ребёнок, Каденс. Пусть она будет править в будущем, но сейчас ей всего лишь нужно быть счастливой кобылкой. Не уверен, что ей стоит знать о таких вещах в таком возрасте.

Каденс посмотрела на него с легким укором.

— Она принцесса, Шайнинг, и ей не всегда можно будет закрывать глаза на реальность. Я не хочу, чтобы она росла в страхе, но и не хочу, чтобы она росла в неведении. Мы не сможем защитить её от всего.

Шайнинг замолчал, его взгляд стал задумчивым. Он понимал её точку зрения, но всё же не мог полностью согласиться.

— Я понимаю, — наконец сказал он, немного смягчаясь. — Но давай постараемся уберечь её от этого хотя бы ещё немного. Пусть детство продлится столько, сколько возможно.

Каденс кивнула, соглашаясь с его словами, но всё равно оставаясь при своём мнении. Фларри уже не была маленькой кобылкой, которую можно было уберечь от всех тайн мира.

— Ты прав, — согласилась Каденс, её взгляд на мгновение затуманился, погружаясь в размышления. — Она ещё ребёнок, и не должна быть обременена подобным.

Шайнинг кивнул, но его лицо оставалось задумчивым.

— Я поговорю с ними, — твёрдо сказал он. — Мы должны быть осторожны. Я не хочу, чтобы кто-то сболтнул что-то ещё, что ей не следует слышать.

Каденс посмотрела в окно, где снаружи продолжался праздник. Но её мысли были далеко. Она снова вспомнила разговор с Фларри и задумалась о том, что услышала.

— Мы были так уверены, что после Кантерлота можно расслабиться, — начала она, тише обычного. — Но до сих пор не понимаю, как Кризалис смогла объединить всех чейнджлингов. Раньше они были такими разрозненными... Ульи воевали между собой, каждая королева жила по своим законам. А тут — она появилась с единой армией, готовой ко вторжению. Это всё ещё тревожит меня.

Шайнинг нахмурился, слушая её. Затем попытался смягчить атмосферу, прижав её крепче к себе.

— Я тоже думал об этом, — признался он. — Но важно другое — она проиграла. Мы сражались и победили. После поражения её армия разбежалась, а власть Кризалис, по слухам, сильно пошатнулась. Что бы ни было тогда, оно позади.

Каденс медленно кивнула, но её беспокойство никуда не исчезло.

— Верно, — сказала она, но в её голосе звучала задумчивость. — Мы победили. Но я не могу избавиться от чувства, что это не конец. Мы должны быть начеку. Кто знает, что ещё может ждать нас в будущем.

Шайнинг заметил её тревогу, мягко коснувшись её копыта. И усмехнувшись, обнял её крепче, его уверенность всегда была для неё поддержкой.

— Никто не отнимет у нас наше счастье, — сказал он. — Ни Кризалис, ни Тирек… ни, прости Селестия, Сомбра.

Шайнинг Армор улыбнулся, нежно поцеловав её в висок. Она улыбнулась в ответ и обняла его крепче, находя утешение в его уверенности.

Фларри Харт же беспокойно ворочалась под одеялом, её дыхание становилось всё более тяжёлым и рваным, словно сама реальность вокруг неё начинала искажаться. За окнами её комнаты мерцал свет Согревающего очага, но тепло, которое обычно наполняло её спальню, куда-то исчезло. В глубине её разума тени начали оживать, проникая в сны и вытесняя всё, что было светлым и радостным.

Во сне перед ней предстала Кристальная Империя — такая, какой она всегда её видела: сверкающая, величественная, наполненная радостью. Но этот образ начал быстро меркнуть. Яркие огни один за другим затухали, и вскоре город погрузился в зловещий полумрак. Вдалеке раздавались странные песнопения, словно древние голоса взывали из иной реальности, и их ритм становился всё более тревожным, пугающим. Эхо этих звуков заполняло воздух, как мрачная музыка апокалипсиса.

Тем временем, на балконе дворца, принцесса Каденс и Шайнинг Армор стояли перед ликующей толпой. Каденс взмахнула крыльями, призывая к тишине. Толпа мгновенно стихла, все взгляды устремились на принцессу, ожидая её слов.

— Мои подданные! — начала она, её голос был тёплым и уверенным. — К концу подошёл ещё один чудесный год. Год, полный счастья, радости и мира. Наши сердца светятся, как никогда прежде. Многие из нас забыли тяжёлое прошлое, которое лежало на плечах наших предков, но знайте: здесь, в стране любви, ужасы из глубин времён никогда не вернутся.

Толпа взорвалась аплодисментами, которые эхом пронеслись по улицам Империи. Их крики радости заглушили всё, словно праздник был воплощением безмятежности.

Но для Фларри всё было совсем не так. В её сне Империя уже не сияла, а пылала. Вдалеке, среди разрушающихся зданий, она заметила фигуру. Тёмный силуэт медленно приближался к ней. Она не могла различить его облик, но ощущала холод, который сковывал её сердце. Фигура приближалась, её глаза пылали тёмной магией, и чем ближе она становилась, тем тяжелее становилось дышать.

Фларри пыталась отступить, но ноги словно приросли к земле. Она стояла неподвижно, будто сама была частью этой ужасной сцены. Тёмная фигура приближалась всё ближе, и её взгляд проникал в самую глубину души. В этом взгляде было нечто большее, чем ненависть. В нём читалась жалость, и, возможно, даже презрение. Как будто этот тёмный силуэт смотрел на неё свысока, зная что-то, чего она не могла понять.

На балконе аплодисменты достигли своего пика. Толпа радостно выкрикивала слова благодарности, пони смеялись и танцевали. Праздник достиг своей кульминации.

В этот же момент тьма в её сне становилась невыносимой. Всё вокруг погружалось в хаос: здания рушились, магия сковывала пространство. В воздухе повисло тяжёлое, удушающее ощущение. Фларри почувствовала, как её грудь сдавило. Она пыталась закричать, но звук застрял в горле. И затем, из темноты, перед ней раздался голос. Единственное слово сорвалось с уст тёмной фигуры:

— Помни.

Это слово, словно удар молнии, эхом разнеслось в её сознании, врезаясь в глубины разума. Тьма начала стремительно накрывать её с головой. Мир вокруг вращался и размывался, пока не превратился в бесконечную бездну.

В тот же миг, под нестихающий гром аплодисментов, Фларри, охваченная ужасом пришедшим из сна, с криком вырвалась из тьмы. Её тело резко село в постели. Она дышала тяжело и прерывисто, её сердце бешено колотилось, а полный паники взгляд бегал по комнате, пока из глаз текли тонкие струйки слёз. Простыни спутались вокруг неё, как цепи, сковывающие тело. А разум испытывал глубокую и необъяснимую боль, смешанную со страхом и казавшейся абсолютной, скорбью.

И в тишине комнаты, наполненной тяжелым дыханием, в её ушах всё ещё звучало то единственное слово:

"Помни..."

И на фоне проснувшейся в холодном поту Фларри, тысячи кристальных пони снаружи сливались в радостной пляске. Улицы Империи звенели смехом и весельем, каждый танец был олицетворением их уверенности в будущем. Яркие огни празднования Согревающего очага отражались в их кристальных телах, придавая моменту почти сказочное величие. Никто из них не подозревал, что таит в себе заря новой эпохи, и что ждет их всех в ближайшие годы.

Но… гармония вечна... не так ли?

2. Побег

Пылающее небо окутало кристальный город зловещим багровым светом. Отражения этого света, как кровавые отсветы, мерцали на трещинах в магическом щите, который медленно рушился под натиском чёрной волны врагов. Весь город застыл в предчувствии неминуемой катастрофы.

Шайнинг Армор стоял на ступенях дворца, его глаза, полные стальной решимости, скользили по солдатам. Их лица были искажены паникой, но его голос звучал спокойно, отдавая приказы, несмотря на нарастающий грохот битвы. На ближайших улицах уже гремели клинки и раздавались глухие выстрелы, смешиваясь в какофонию войны.

Тем временем внутри дворца Каденс, вся в слезах, крепко прижимала к себе маленькую Фларри Харт, чьё тело тряслось от страха. Она лихорадочно ожидала эвакуацию, но понимала, что транспорт либо задерживался, либо уже не доберётся к ним через ад, бушующий вокруг. Фларри, рыдая, уткнулась лицом в грудь матери, её крылья крепко обхватили Каденс, как будто она сама пыталась защитить её от разрушающегося мира.

— Всё будет хорошо, милая, — шептала Каденс, пытаясь придать своим словам хоть каплю уверенности. — Мы обязательно спасёмся. Обязательно...

Но маленькая Фларри не могла найти утешение в этих словах. Страх охватил её целиком, и она лишь сильнее вцепилась в свою мать, всхлипывая с отчаянием в голосе:

— Я никогда не отпущу тебя, мама! Никогда!

Каденс обвила свою дочь крыльями, как будто могла защитить её от всего ужаса, царящего снаружи. И тут стена дворца разлетелась вдребезги — обломки кристалла и стекла разлетелись, как дождь смерти. В дыру, что открылась в стене, ворвались чёрные силуэты чейнджлингов, их зловещие свистящие голоса пронзали воздух, как ядовитые змеи. Шайнинг Армор вытащил меч и с гневным криком бросился в бой вместе со своими гвардейцами.

Заклинания сверкали, пули летели в воздухе, сталь встречалась с плотью, и битва развернулась прямо на пороге дворца. Гвардейцы мужественно стояли до последнего, защищая каждую крупицу земли, пытаясь сдержать натиск превосходящего числом врага. Но как только Шайнинг Армор одолел очередного подменыша, он мельком увидел выражение лиц жены и дочери. В их глазах отражался страх и ужасающая обречённость.

— Каденс! Уводи Фларри! Мы не сможем их сдержать! — крикнул он, оглядываясь на жену.

— Шайнинг... — её голос дрожал, но она понимала, что нет другого выбора.

— Беги! — закричал он, отбиваясь от новых атак.

Слёзы текли по лицу Каденс, но она сжала Фларри ещё крепче и устремилась к выходу, пытаясь увести дочь как можно дальше от оглушающего грохота сражения. Мимо них промчались кристальные гвардейцы, вооружённые до зубов, направляясь в эпицентр битвы. Каденс оглянулась на мужа, как раз в тот момент, когда гвардеец, объятый зелёным огнём, предстал в истинной форме подменыша и воткнул клинок в спину Шайнинга.

— Шайнинг! — Крик Каденс прорезал хаос сражения, разорвав тишину между ударами стали.

Фларри вцепилась в мать, её глаза расширились от ужаса. Она видела, как жизнь покидает отца. Его тело рухнуло на землю, его дыхание остановилось, оставив их одних в этом кошмаре.

— Папа… — прошептала она, голос её был полон страха и отчаяния, слёзы застилали ей глаза.

Каденс, словно её душу вырвали из груди, замерла на мгновение. Но сила воли заставила её двигаться вперёд, хотя тело больше не слушалось. Кажется, реальность ушла из-под ног, и, наконец, она не выдержала: принцесса упала на холодный мраморный пол, её копыта ударились о камень, и она разразилась диким, отчаянным рыданием. Словно все силы покинули её разом, её душа была разбита.

Фларри крепко прижала к себе мать, её дрожащее тело казалось сломленным под грузом утраты. Каденс лежала на холодном полу, рыдая так, словно вся её боль выплёскивалась наружу без остатка. Фларри чувствовала, как тяжело дышит мать, её плечи сотрясались от рыданий, и, казалось, она больше не сможет подняться.

— Мама... — тихо прошептала Фларри, чувствуя, как боль от её собственного отчаяния сжимает грудь. Она осторожно обняла Каденс, пытаясь хоть как-то согреть её холодное, измождённое тело. — Нам нужно идти... Мама, пожалуйста... — в её голосе звучала мольба, но ответа не было.

Каденс что-то невнятно бубнила, её губы шевелились, но слова утопали в рыданиях и бессвязных фразах. Она повторяла одно и то же — тихо, почти беззвучно, словно потеряла связь с реальностью:

— Шайнинг... почему... зачем... — её голос срывался, как будто каждое слово рвало её душу на части.

Фларри сжала копыта матери, стараясь вернуть её к реальности, ощущая, как собственная слабость грозит захлестнуть её. Она не знала, как справиться с этой болью, как помочь Каденс встать. Но понимала одно — они не могли оставаться здесь.

— Мама, я с тобой... Я здесь... — её голос дрожал, но она продолжала говорить, убеждая себя так же, как и мать. — Мы должны идти дальше... Ты нужна мне... — Фларри осторожно подняла её, поднимая обоими копытами, хотя Каденс почти не сопротивлялась. Её тело было беспомощным, словно лишённым воли.

С трудом, поддерживая Каденс, Фларри медленно начала поднимать её на ноги. Мать была тяжёлой, её шаги неуверенными, но Фларри не отпускала её, не давала упасть. Вместе они пошли по коридору, словно единое целое, двигаясь вперёд сквозь страх и отчаяние.

Тьма сгустилась над Кристальной Империей. Ночные звёзды, такие же холодные и безразличные, как всегда, мерцали высоко над дворцом, где последние отблески надежды меркли с каждой минутой. Сквозь гул битвы, грохот магии и звон стали, Фларри Харт и её мать, Каденс, шли по бесконечным коридорам, словно тени, опираясь друг на друга. Новые гвардейцы, едва знакомые лица, проносились мимо, не замечая их, устремляясь к битве, исход которой, был уже предрешён.

Фларри, с каждым шагом чувствуя груз собственной беспомощности, поддерживала мать. Впереди их путь казался бесконечным, позади – хаос разрушения. Каденс тихо рыдала, её тело содрогалось от плача, хотя слёзы уже давно закончились. Её горе было таким огромным, что захватывало пространство вокруг, заставляя воздух становиться вязким. Мало кто из тех, кто оставался во дворце, обращал внимание на двух аликорнов — последние слуги, встреченные на пути, лишь склонялись в молитвенном поклоне. Кто-то шептал просьбы о спасении, другие просто молча стояли на коленях, зная, что просить уже некого.

— Простите... Мне жаль... — бормотала Фларри, её голос дрожал, словно она могла каким-то образом вымолить прощение у этих пони, но её слова терялись в шуме разрушений.

Каденс спотыкалась, почти падая, но Фларри, несмотря на свой страх и отчаяние, поддерживала её, осторожно ведя дальше по коридору. Казалось, сама Империя плачет вместе с ними: в стенах слышались отголоски разрушения, ветер, проникающий сквозь разбитые окна, уносил остатки их надежд.

Слёзы снова потекли по её щекам. Фларри сжала губы, не в силах вынести это зрелище. Всё, что она могла сделать — это быть рядом, поддерживать, как когда они шли по коридору, по этому безжалостному пути, ведущему в неизвестность.

Они присели на холодный пол, обе слишком истощённые, чтобы думать о следующем шаге. Фларри смотрела на тусклое небо через высокое окно, за которым звёзды светились своим вечным, холодным светом. Эти звёзды видели рождение и падение империй, но никогда не менялись, никогда не сопереживали. В их холодном свете Фларри видела отражение своей собственной судьбы — аликорна, вечной, но навсегда потерянной.

Каденс дрожала от слёз, а Фларри, несмотря на свою юность, чувствовала себя самой старой в мире. Страшная тишина вокруг них была такой плотной, что казалось, сама вечность остановилась, ожидая их следующего шага.

Двери покоев с тяжёлым грохотом закрылись за ними, оставив хаос снаружи. Тишина на мгновение опустилась в комнату, словно всё остановилось. Каденс, дрожащими копытами, начала баррикадировать дверь. Она отчаянно двигала мебель с помощью магии, загораживая путь врагам. Её магия, когда-то такая мощная, теперь дрожала вместе с её сердцем, на пределе сил.

Каждая вещь, перемещённая ею, давалась с трудом, как будто каждая секунда ещё сильнее погружала её в отчаяние. Страх и боль разрывали её разум. За стенами они слышали гул сражений, но уже знали, что это не спасёт их. Единственное, что оставалось, — отсрочить конец.

— Мама… — тихо сказала Фларри, её голос почти не был слышен. Она шагнула к матери, но остановилась, не зная, как её утешить. Как утешить кого-то, кто потерял всё, что было ему дорого?

Каденс резко повернулась к ней, её глаза были красными от слёз, а лицо осунулось от усталости.

— Он... он сражался... — прошептала она, с трудом находя слова. — Ради нас...

— Всё будет хорошо… — пробормотала она, обнимая Фларри, но эти слова теперь звучали как пустое эхо.

Но вскоре тишина заполнила воздух. Звуки битвы исчезли. Фларри Харт с замиранием сердца ждала, пока её нервы были на грани срыва. Каденс сидела, уставившись в пустоту, осознавая всю тяжесть потери.

Внезапно раздался глухой удар в дверь. Фларри вскрикнула, сжавшись в страхе. Удар повторился, не было сомнений в том, кто пришёл за ними.

Каденс тяжело вздохнула, повернувшись к дочери с пустым, но одновременно любящим взглядом. Она крепко обняла её в последний раз, вложив в этот миг всю свою любовь и надежду.

— Помнишь наши уроки полёта, милая? — прошептала Каденс, её голос дрожал, но решимость была железной.

— Что?.. — прошептала Фларри.

— Я их задержу. А ты — беги... Лети так далеко, как только сможешь.

— Нет! Я не могу оставить тебя! — Фларри отчаянно рыдала, но дверь уже трещала под натиском.

Каденс нежно вытерла слёзы с её лица крылом и улыбнулась печальной, но теплой улыбкой.

— Я буду любить тебя всегда, как и твой отец. Но я не могу без него... прости, моя любимая.

— Мама… — выдохнула Фларри Харт, как будто всё горе мира давило на её маленькую грудь.

— Прошу тебя, живи, ради меня и ради папы, — сказала Каденс, её голос был полон тихой решимости, несмотря на слёзы, что стекали по щекам. Она нехотя отпустила Фларри, её крылья медленно раскрылись, словно последний жест любви, и повернулась к двери. Магия её рога уже начала искриться, готовясь к последнему бою.

Фларри хотела броситься за матерью, удержать её, спасти от надвигающейся опасности, но застыла на месте, когда Каденс слегка обернулась. Их взгляды встретились на мгновение — глаза Каденс, полные безграничной любви и печали, передавали всё без слов. Та искренняя, чистая улыбка, что промелькнула на её лице, была одновременно прощанием и надеждой. Фларри все поняла без слов, как бы больно не было это принимать.

Слёзы текли без остановки, но Фларри, собрав остаток сил, побежала к окну. Она не осмеливалась обернуться, зная, что она увидит. Сзади, за её спиной, гремели магические вспышки, сопровождаемые пронзительным шипением чейнджлингов. Эти звуки резали её сердце больнее, чем холодная сталь.

Когда она вылетела в небо, мир под ней был полон огня и хаоса. Пылающий Кристальный город — её дом — теперь казался ей далеким и мертвым. В её душе царила дикая боль, от осознания того, что последние, кто её любил, кто защищал её с момента рождения, погибли, отдавая свою жизнь ради её спасения.

Но враги не собирались отпускать её просто так. Едва она взмыла в небо, как чёрный рой чейнджлингов устремился за ней. Они пускали пули, магические заряды свистели в воздухе, и каждый миг мог стать для Фларри последним. Она едва успевала уклоняться, её дыхание становилось всё тяжелее, а страх заполнял каждую её клеточку.

Она сумела покинуть пределы пылающего города, но враги не отставали. Фларри, уставшая и измотанная, летела над снежной равниной, её крылья уже не слушались, а разум погружался в панику.

И тут, внезапно, острая боль пронзила её тело — пуля настигла её, парализовав её крылья и оставив беспомощной. Она с трудом удерживала себя в воздухе, каждый взмах крыльев давался с невероятным усилием. Мир вокруг неё замедлился, всё становилось расплывчатым. Она падала, её сердце и сознание разрывались от усталости и боли.

Фларри, всё ещё не осознавая, что происходит, начала снижаться. Под ней простиралась ледяная река, её воды были тёмными и бурлящими. Она не успела подумать о том, что её ждёт дальше. Когда её сознание наконец-то померкло, её тело, обессиленное, погрузилось в холодные воды реки, уносящие её всё дальше от разрушенного дома, от её семьи, и от того, что она когда-то знала как свой мир.

3. Боль

Зелёные и мягкие поля, простирающиеся до самого горизонта, казались бескрайними, словно море спокойствия, залитое мягким светом раннего утреннего солнца. Ветра почти не было, только лёгкий, едва уловимый бриз ласково трепал травы и цветы, будто сама природа пыталась сдержать свой вздох, чтобы не нарушить это мгновение тишины и гармонии.

Фларри Харт неслась по полям, её смех разливался вокруг звонкими переливами, как мелодия, что эхом откликалась в сердце каждого, кто был рядом. Она с восторгом вдыхала свежий аромат цветов, касаясь их бархатистых лепестков, прыгая через невысокие холмики, как игривый жеребёнок, наслаждаясь каждым мгновением этой свободы. Её крылья трепетали, и иногда она невольно отрывалась от земли, паря над травой несколько мгновений, прежде чем снова приземлиться, весело подпрыгивая.

Рядом с ней шла Каденс, наблюдая за дочерью с тёплой улыбкой. В её глазах сияла гордость, но также и нечто большее — глубокое, неизмеримое материнское счастье. Она остановилась на вершине небольшого холма и засмеялась, когда Фларри, развернувшись, с размаху врезалась в неё, повалив на мягкую траву.

— Ты никогда не устаешь, правда? — смеясь, сказала Каденс, перекатываясь на спину и глядя в небесную синеву. — В этом вся ты, Фларри. Столько энергии, столько радости... Как ты только всё это умещаешь в себе?

Фларри, вытянувшись рядом, весело хихикнула и, повернувшись к матери, прижалась к её боку.

— Мама, это всё ты, — тихо сказала она. — Ты же всегда говоришь, что радость и счастье — это то, чем стоит делиться. Я просто следую твоему примеру!

Каденс, почувствовав, как тепло разливается в её груди, наклонилась и нежно поцеловала дочь в макушку.

— Ты совершенно права, дорогая. Но не забывай, что важно также беречь себя. Радость, как и любовь, требует заботы.

Фларри задумчиво посмотрела на свою мать, и её улыбка чуть пригасла, словно она что-то обдумывала.

— Но я ведь ещё не устала, — с наивной уверенностью сказала она. — Мы можем играть вечно, правда, мама?

Каденс на мгновение задумалась, затем снова ласково улыбнулась.

— Конечно, можем, — ответила она. — Вечно — это долгое время. Но сейчас... сейчас мы просто наслаждаемся моментом, и это самое важное.

Фларри радостно кивнула, вскочила и вновь побежала по полю, оглядываясь, чтобы увидеть, как Каденс плавно поднимается в воздух, расправив свои величественные крылья. В этом движении было столько грации и силы, что Фларри, на мгновение замерев, с восхищением смотрела на мать. Затем она сама расправила свои крылья и с лёгкостью взмыла в небо.

Они парили над бескрайними полями, кружились в вираже, играли в догонялки в облаках, касались друг друга крыльями, будто танцуя в воздухе. Их смех раздавался эхом в небе, заполняя его счастьем и светом. Фларри чувствовала себя не просто дочерью, а частью чего-то большего — частью этой любви, этой связи, которая была прочнее всего на свете.

— Поймай меня, если сможешь! — весело выкрикнула она, устремившись вверх, к самым вершинам облаков.

Каденс, не отставая, догоняла её, при этом её лицо светилось спокойствием и радостью, как будто весь мир заключался в этих игривых мгновениях. Они крутились в воздухе, обнимались и смеялись, как будто никаких забот не существовало вовсе.

Вдруг снизу раздался добродушный, но шутливо обиженный голос:

— Эй, а как же я? У меня вообще-то крыльев нету! Неужели я не заслужил немного тепла от своей жены и дочери?

Шайнинг Армор стоял на земле, глядя на них с притворной обидой, но в его глазах было столько тепла и любви, что Фларри и Каденс тут же рассмеялись.

— Папа! — радостно выкрикнула Фларри, мгновенно направляясь к нему. — Лови нас!

Они с Каденс одновременно бросились вниз, и в следующий момент, врезавшись в Шайнинга, повалились на мягкую траву. Семья валялась в объятиях друг друга, смеясь и чувствуя, как любовь переполняет их сердца. Они крепко прижимались друг к другу, словно боялись отпустить это счастье, растворяясь в этом моменте.

Фларри, лежа между родителями, подняла голову и посмотрела на мать. В её взгляде было столько тепла и уверенности, что все тревоги и сомнения исчезли.

— Мама, мне так хорошо… — тихо прошептала она. — Что ещё нам нужно, кроме любви друг к другу?

Каденс, мягко улыбаясь, погладила дочь по голове.

— Мы ещё сможем искупаться в любви и теплоте, но позже, — ответила она, а её голос звучал спокойно и нежно.

Фларри нахмурилась, не понимая.

— Что ты имеешь в виду, мама? — спросила она, пока её сердце вдруг застучало быстрее, будто что-то вспоминая.

Каденс посмотрела на дочь с той же улыбкой, но в её глазах теперь была тень печали.

— Мы ещё встретимся, милая, но позже. Гораздо позже. Твоё время ещё не пришло. Мир ещё нуждается в аликорне, миру ещё нужна любовь.

Фларри почувствовала, как её охватывает странное чувство беспокойства. Она перевела взгляд на отца, который также смотрел на неё с той же доброй, но в то же время печальной улыбкой.

Шайнинг Армор нежно обнял дочь и прошептал:

— Наша любовь к тебе вечна, Фларри, но, к сожалению, на тебе лежит большая ответственность.

Её сердце затрепетало, как будто что-то важное ускользало от неё, что-то, чего она не могла понять. Она хотела задать ещё вопросы, но слова застряли в горле, и вместо этого по её щекам начали катиться слёзы.

Каденс, видя это, мягко погладила её по щеке.

— Живи дальше, моя милая, — сказала она, полным нежности, и какой-то неуловимой печали голосом . — Помни, за что мы отдали свои жизни.

Фларри пыталась осмыслить услышанное, но туман мыслей мешал ей. Она закрыла глаза, пытаясь удержать это мгновение, эту теплоту, этот запах полевых цветов и звук смеха своих родителей, но всё начинало таять, словно тень уходит с первыми лучами солнца.

И тут она услышала, как отец, с добротой и нежностью в голосе, произнёс одно единственное, но выразительное слово:

— Проснись.

Фларри открыла глаза, и всё вокруг постепенно стало исчезать. Поля, небо, её родители — всё исчезало в мерцающем свете, оставляя её одну с чувствами, которые были одновременно тёплыми и горькими.

Фларри Харт с трудом постепенно приходила в себя ощущая на щеках следы от слёз, словно пробуждаясь из долгого, мучительного сна. Её веки медленно поднялись, и первым, что она увидела, были высокие горы, мрачные и суровые, окружавшие её со всех сторон. Холодный ветер пробежал по телу, заставив её вздрогнуть. Она ощутила, как под её боком журчит река, вода которой неумолимо несла её дальше, оставляя след боли и усталости.

Река вынесла её сюда, в это суровое место, где белые вершины гор казались недосягаемыми и холодными, словно вечно спящие великаны. Поток уходил дальше, переплетаясь с другими водами, теряясь в недрах горных подземелий. Она чувствовала, как ледяной холод проникает в её кости, лишая тело тепла и силы, а рана от пули болезненно ныла в крыле, словно напоминая о том, что сражение ещё не окончено.

Фларри попыталась шевельнуться, но боль пронзила её так резко, что она зажмурилась, сдерживая крик. Казалось, каждое движение причиняет невыносимую агонию, каждое усилие вызывало новую волну мучений. Однако она знала, что оставаться здесь, на холодной земле, значит поддаться смерти, которую она ещё не была готова встретить.

Сквозь боль и холод она заставила себя подняться на ноги. Каждое движение было мучительным, словно иглы пронзали её тело, но она не сдавалась. Её копыта, окоченевшие от холода, едва держали её, но у неё не было выбора. Она должна была идти. Жить, несмотря ни на что. Жить, чтобы жизни тех, кого она любила, не были потеряны зря. Их любовь даст ей сил бороться дальше.

С трудом перешагивая через острые камни и коряги, Фларри брела вперёд, не зная, куда ведёт её путь. Её шаги были неуверенными, но в голове оставалась одна-единственная мысль: она должна выжить. Она ещё сможет встретиться с теми, кого любит. Потом. Позже. Гораздо позже. Когда её время придёт.

Она чувствовала, как мокрая и растрёпанная грива липнет к лицу, некогда блестящая и ухоженная, теперь она превратилась в грязный комок. Но Фларри не обращала внимания на это. Боль в крыле была куда сильнее. Она снова попыталась взлететь, расправив крылья, но едва они поднялись, резкая и тупая боль пронзила её спину, заставив её рухнуть обратно на землю.

— Нет… — прошептала она сквозь стон, чувствуя, как отчаяние охватывает её.

Она не могла летать. Её крылья — символ её свободы — теперь были бесполезны. Но она осторожно поднялась, скрипя зубами от боли, и, шатаясь, поковыляла по горным склонам. С каждым шагом её боль усиливалась, но она не позволяла себе остановиться, стараясь изолировать страдания в разуме, сконцентрироваться на памяти о тех, кого любила, надеясь, что она приглушит боль. Она не могла позволить себе слабость. Не могла обесценить жертву её родителей.

Склоны медленно становились всё круче, а холод всё сильнее проникал в её тело, забирая остатки сил. Но Фларри продолжала идти вперёд, с трудом передвигаясь. Она больше не ощущала собственных конечностей, только тупую боль и усталость, которые грозили поглотить её.

Она думала о своих родителях, о том, как они смотрели на неё с любовью и теплотой. Их образы грели её сердце, помогая преодолевать боль и страх.

«Я ещё встречусь с ними, — убеждала себя Фларри, — потом, позже, гораздо позже. Но сейчас… Я должна жить... ради них.»

Преодолевая холод, усталость и боль, Фларри Харт продолжала свой путь, не зная, что ждёт её впереди, но зная, что пока она дышит, она будет сражаться. Сражаться за право жить, за память тех, кого она любила. И несмотря на боль, холод и страх, она знала одно: она не сдастся. Никогда.

Поток боли в сознании Фларри Харт внезапно прервался, когда она уловила знакомый, пугающий звук. Металлический скрежет, переходящий в низкое, противное жужжание, заставил её сердце замереть. Она сразу узнала этот звук — он преследовал её ночами, в снах, и наяву. Это был звук крыльев, жужжание, принадлежащее существам, которые наводили ужас на всю Эквестрию.

Фларри, не раздумывая, бросилась к ближайшему оврагу, срываясь с места так резко, что её раненое крыло отозвалось новой волной боли, но она заставила себя двигаться. Укрытие было её единственным шансом, и она нырнула в овраг, словно её жизнь зависела от этого — а так оно и было.

Она едва удержалась от крика, когда приземлилась на твёрдую, промёрзшую землю, прижавшись к холодной стене оврага. Её тело сжалось от боли и холода, но у неё не было времени думать о себе — в небе уже появились темные фигуры.

Чейнджлинги.

Они зависли над горными склонами, злобно щурясь и вглядываясь в пейзаж, выискивая свою цель. Фларри затаила дыхание, сжалась, прижавшись к стене оврага так, чтобы её едва можно было заметить. Она чувствовала, как промёрзшая земля пробирает холодом её кожу, и каждое прикосновение холодного камня отдавалось новой болью в крыле, но она не могла позволить себе издать хоть звук. Фигуры над ней двигались медленно, методично, как охотники, прочёсывающие местность. Фларри могла различить их тёмные, как ночь, формы, хитиновые панцири, блестящие в тусклом свете, и безжизненные, одноцветные глаза, которые не выражали ни капли эмоций.

Они проскрипели что-то друг другу на своём жутком языке, затем развернулись, готовясь продолжить патрулирование в другую сторону. Фларри уже почти поверила, что они улетят, но в этот момент один из чейнджлингов случайно скинул с края оврага камень. Камень сорвался вниз и с глухим стуком ударился прямо о её больное крыло.

Фларри не выдержала и вскрикнула. Её крик, хотя и был слабым, тут же заставил чейнджлингов навострить уши. Они резко остановились, повернув свои холодные взгляды обратно к оврагу, откуда донёсся звук. Фларри знала, что теперь её шансы на спасение были ничтожно малы. Она вжалась в край оврага, прижавшись к самой его стене, стремясь исчезнуть из их поля зрения. Болезненно сжав зубы, она закусила своё повреждённое крыло, используясь его как кляп, чтобы больше не издать ни звука. Боль была невыносимой, но она знала, что это её единственный шанс остаться незамеченной.

Время будто застыло. Каждый миг длился вечность, и Фларри казалось, что они уже заметили её. Сердце колотилось в груди, холодный пот стекал по лбу, но она не могла позволить себе расслабиться, даже на мгновение. Чейнджлинги облетали овраг, приглядываясь к каждому камню, пытаясь уловить малейший след своей добычи.

И вот, наконец, один из них, поправив чёрную кепку, выругался. За ним это сделал и второй. Поняв, что следа нет, они взмыли ввысь, покидая овраг и направляясь в другую сторону.

Фларри долгое время не осмеливалась даже шевельнуться. Лишь когда гул их крыльев стих вдали, она позволила себе выдохнуть с облегчением. Её тело дрожало от холода, от напряжения, от страха, но она была жива. Она осторожно протёрла свои окоченевшие копыта друг о друга, пытаясь хоть немного согреться, и, собрав все силы, начала думать, что делать дальше.

С трудом выбравшись из оврага, она вяло продолжала идти вперёд, сама не зная, сколько времени прошло. Всё вокруг казалось неясным, холодный ветер и боль затуманивали её мысли. Её тело было на грани истощения, и голод всё сильнее напоминал о себе, но она не могла остановиться. Она понимала, что если она решит сделать привал, то скорее всего, больше никогда не поднимется.

Шаги становились всё медленнее, ноги словно стали ватными. Фларри чувствовала, что силы покидают её с каждым шагом, но вдруг впереди мелькнул огонёк. Этот маленький свет надежды пробудил в ней остатки энергии. Приглядевшись, она заметила пещеру, откуда, казалось, исходил свет. Сердце забилось быстрее — возможно, это спасение. Она осторожно начала двигаться в её сторону, борясь с накатывающими сомнениями. Её инстинкты подсказывали, что здесь может быть опасно, возможно, это чейнджлинги развели костёр, но выбора у неё не было.

Сокращая расстояние, Фларри каждый раз оглядывалась, пытаясь уловить малейшее движение или звук, который мог бы выдать её преследователей. И тут, как гром среди ясного неба, её уши уловили знакомый скрип. Тот самый скрип, который она недавно слышала — чейнджлинги! Сердце застучало ещё сильнее, когда она поняла, что они снова преследуют её.

Огонёк стал её единственной надеждой. Собрав все остатки сил, она рванула к пещере, слыша за спиной всё более агрессивные крики и быстрые шаги. Они заметили её. Она услышала выстрел, и снег в нескольких сантиметрах от неё взметнулся вверх. Ужас сковал её, но она не могла позволить себе остановиться. Легкие сгорали, тело не слушалось, но она продолжала бежать на подгибающихся ногах.

Почти влетев в пещеру, она оглядела её. Внутри действительно горел огонёк — старый масляный фонарь, что освещал дверь, ведущую вглубь. Эта дверь, возможно, была её спасением. Её сердце застучало с новой силой, когда она увидела, что дверь была не заперта. Не раздумывая, Фларри схватилась за ручку и с силой рванула её, почти вваливаясь внутрь. Захлопнув дверь, она прижалась к ней спиной, чувствуя, как адреналин проносится по венам.

Оглядев помещение, она поняла, что это не просто пещера. Это была древняя магическая лаборатория или её подобие. Кристальные светильники, освещавшие пространство, и старая мебель, покрытая пылью, придавали месту атмосферу заброшенности. Стены тянулись вглубь, теряясь в тени, оставляя ощущение неизвестности.

Но её размышления были прерваны резким ударом в дверь. Фларри отскочила назад, её магия тут же схватилась за ближайший предмет — древний, но мягкий диван, который она использовала как баррикаду. Зажав его у двери, она почувствовала, как дрожь пробежала по её телу. Новый удар едва не снёс дверь с петель.

Она не знала, сколько у неё времени. Новый толчок ударил по двери, сильнее прежнего. Фларри почти почувствовала, как её сердце остановилось на миг. В отчаянии, она схватила ещё один предмет интерьера — старый шкаф — и прижала его к двери с помощью магии. Теперь дверь была укреплена, но удары не прекращались. Чейнджлинги не собирались отпускать её.

Слабость и усталость вновь напомнили о себе, но Фларри знала и помнила, она должна найти способ спастись любой ценой. Она начала ковылять вглубь помещения, каждое движение отдавалось новой болью. Удары снаружи становились всё более яростными, дверь трещала, но держалась. В отчаянии она пыталась найти хоть какой-то выход, любое укрытие или скрытый проход, который мог бы спасти её от неминуемой гибели.

Фларри продолжала продвигаться вперёд через освещаемые кристаллами коридоры, шатаясь от боли и усталости, пока не оказалась в самом сердце древнего убежища. Там, она наткнулась на ещё одну дверь, за которой мерцал фиолетовый и красный свет, исходящий от кристальных ламп. Без промедления она кинулась к ней, хотя уже знала, что преследователи прорвались через баррикаду и находились совсем близко, за её спиной.

На этот раз дверь имела замок с удобной ручкой. Сердце Фларри бешено колотилось, когда она схватилась за неё и рванула дверь на себя. Внутри её взору открылся странный, почти зловещий интерьер. В центре обитой темно алыми и темно фиолетовыми обоями комнаты стоял массивный стол из чёрного дерева, а на нём — странный тёмный кристалл с пиктограммой, мерцающей слабым, зловещим светом. Рядом лежала открытая книга.

В этот момент Фларри поняла, что оказалась в тупике. За её спиной раздался новый мощный удар в дверь — преследователи были совсем близко. Паника начала захлёстывать её. Она зарыдала, чувствуя, как отчаяние затапливает её сознание. Но что-то, какая-то неуловимая интуиция, или возможно твердость в решении бороться до конца, что бы не подвести родителей, подсказывали ей взглянуть на книгу.

С трудом пересиливая страх, Фларри подошла к столу и начала читать так быстро как могла, стараясь не путаться в строках от ужаса ситуации. Страницы содержали описание древнего заклинания реинкарнации, и призыва потерянной души. Для активации требовалось «чёрное сердце». Она с ужасом поняла, что этот странный кристалл, скорее всего, и есть то самое чёрное сердце.

Не имея вариантов, Фларри решила рискнуть. Собрав магию в своём роге, она начала произносить слова заклинания которое пожирало оставшиеся силы.

— Spiritus! Vis! Imperium!— прохрипела она в отчаянии хриплым и слабыми, почти потухшим голосом,чувствуя, как оставшиеся силы стремительно уходят.

В этот момент дверь за её спиной начала трещать и прогибаться под новыми ударами чейнджлингов. Но внимание Флари приковал кристалл на столе, который начал светиться тусклым алым светом. Вслед за этим тьма стала окутывать помещение будто сочась из каждой щели, словно живая, всепоглощающая пелена. Она пожирала звуки и свет, обволакивая и словно убаюкивая усталого аликорна. Крики и удары слились в приглушённый шёпот, всё больше отступая на задний план.

Но Фларри уже ничего не волновало. Тьма укрыла её, как тёплое одеяло, заставляя забыть обо всём, что происходило вокруг и даруя столь долгожданный покой и тепло. Исчерпав последние силы, она тихо упала на пол, погружаясь в глубокий, непробудный сон. Всё вокруг исчезло, оставив её в объятиях забвения.

4. Спаситель

Фларри вновь стояла на вечно зелёных полях. Она уже ожидала увидеть силуэты родителей, готовилась, плача, сказать им, что подвела их, но зато теперь они будут вместе. И никто их не разлучит, никогда. Но что-то было не так. В этот раз её родители не появились. Над травой стелился едва заметный туман, вызывая у неё непонимание и тревогу. Она шла вперёд, не понимая, что происходит, и с каждым шагом мир вокруг неё начинал преображаться. Туман становился гуще, плотнее, словно сам воздух сгущался вокруг неё. Пейзаж перед глазами смазался и преобразился, и вскоре Фларри поняла, что она уже не на поле.

Она оказалась на улицах Кристального города. Но этот город был разрушен, пустой и мёртвый. Со страхом в сердце она направлялась ко дворцу, наблюдая, как вокруг прорастают жуткие тёмные кристаллы. Каждый её шаг отдавался глухим эхом, как будто сам город поглощал все звуки. Когда она вышла на площадь, перед её глазами предстала ужасающая картина. На постаменте, где раньше находилось Кристальное Сердце, теперь возвышалась тёмная, пульсирующая и словно живая конструкция. Каждый её удар отдавался болезненными спазмами в голове Фларри.

В этот момент громогласный хор прорезал воздух, заполнив пространство жутким песнопением, поющим о любви и смерти на штыках, несущих лишь боль, о пламени ярости и потухшей гармонии, о мёртвом мире что её окружает, и вечном скитании наполненном тьмою и болью.

Слова, обволакивая её, словно свинцовая завеса, проникали в самую суть её существа. Хор нарастал, оглушая её, заглушая её мысли, заполняя её душу отчаянием. Фларри почувствовала, как мир вокруг начинает рушиться, унося её в бездну. Она вскрикнула, и этот крик, подобно отголоску, заставил её резко проснуться.

Она лежала на холодном полу в совершенно другом помещении. Судя по каменным стенам, она всё ещё находилась в той же пещере, но её окружение изменилось. Её нога была скована цепью, прикреплённой к стене, и холод металла больно впивался в её кожу, напоминая, что всё это не было просто сном.

Фларри в панике попыталась сломать цепь, которая держала её у стены, но магия не откликнулась на её зов. На роге оказался блокатор, лишивший её последней надежды. В сердце зародился ужас — образы того, как чейнджлинги измываются над ней, вспыхнули перед глазами. С болью и горечью она вспомнила своих родителей, их тепло и защиту, которая теперь казалась таким далеким воспоминанием.

Внезапно дверь комнаты с грохотом отворилась. Фларри напряглась, ожидая увидеть чейнджлингов, но вместо них на пороге стоял вовсе не знакомый силуэт. Перед ней появился серый единорог с теневой гривой. Его статная фигура, горделивая осанка и злобная ухмылка внушали страх и трепет в её сердце.

— Так-так-так, похоже моя гостья проснулась, — насмешливо произнёс он, бросив взгляд на свою пленницу.

Фларри, не скрывая испуга, прошептала:

— Кто вы?

Единорог засмеялся, и его смех отразился эхом от стен.

— Разве ты не знаешь, глупый аликорн? Я — король Сомбра.

Фларри задрожала всем телом и испуганно спросила дрожащим голосом:

— Тот самый?

Сомбра довольно кивнул.

— Похоже, обо мне не забыли, — он сделал шаг вперёд, прищурившись. — А теперь скажи мне, кто ты и почему вернула меня? Обычно, все известные мне аликорны стремятся лишь к одному — избавиться от меня любой ценой, каким бы мукам это меня не подвергало. — В его голосе зазвучала злость, но затем, со злобной самодовольной ухмылкой, он добавил: — Но пока ни у кого из них не вышло.

Фларри торопливо заговорила:

— Я... я не хотела врываться в ваш дом, и не хотела призывать вас назад. Всё уже было готово, а я, спасаясь от чейнджлингов, сделала то немногое, что могла.

Сомбра ухмыльнулся, прищурив глаза.

— Чейнджлинги... — произнёс он с явным презрением. — На моей памяти они всегда были трусливыми и жалкими существами. Странно, что они осмелились лезть в земли Кристальной Империи.

Фларри почувствовала, как слёзы подступают к глазам, и сдавленно сказала:

— Империи больше нет... Она уничтожена ими...

Сомбра внезапно вспыхнул гневом. Он с силой ударил копытом по стене, оставляя глубокую вмятину. Его дыхание стало тяжёлым, а глаза метали молнии. Сквозь зубы, с яростью во взгляде, он спросил:

— Что значит, Кристальная Империя уничтожена?

Фларри, дрожа от страха, ответила:

— То и значит... Орды чейнджлингов уничтожили и её, и Эквестрию. Теперь там только руины и смерть.

Эти слова лишь усилили гнев Сомбры.

— Эти мрази осмелились напасть на мою империю? — прорычал он. — Я отомщу им и верну своё, и даже больше!

Он резко повернулся к Фларри, его глаза сверкнули магией, наполняясь зловещим светом.

— Кто ты такая? — потребовал он ответа. — Я не припомню столь молодых аликорнов.

Фларри, борясь с подступающим ужасом, ответила:

— Меня зовут Фларри Харт... Я аликорн любви, как и моя мать...

Сомбра зловеще рассмеялся.

— Аликорн любви? — усмехнулся он. — Нет ничего более пустого, чем любовь.

Фларри, едва найдя в себе силы, возразила:

— Любовь — это единственное, что может дать смысл жизни... Это единственное, что поддерживает во мне жизнь с тех пор, как я сбежала из дворца.

Сомбра прищурился, внимательно её разглядывая.

— И что же это за глупая любовь может так на тебя влиять? — спросил он.

Фларри сквозь слёзы прошептала:

— Это любовь моих родителей... Они отдали за меня жизни...

Сомбра замер, его голос стал тихим, но лишённым сострадания:

— Кем они были?

Фларри едва слышно ответила:

— Шайнинг Армор и Ми Аморе Каденза...

— Те самые самозванцы, что захватили мою империю! — зло проговорил он, глядя на неё с ненавистью. — Значит, как и ожидалось, ты мой враг.

Его тёмная магия начала обвивать Фларри, готовясь задушить её, но она, сквозь всхлипы, прошептала:

— Они мертвы... Как и Империя, как и Эквестрия, и большая часть Эквуса...

Сомбра отпустил хватку и задумчиво уставился в пустоту.

— Я ожидал, что это сделаю я, а не какие-то жалкие жуки... — пробормотал он, словно говоря сам с собой.

Фларри Харт, дрожа от страха, подняла голову и, утирая слёзы, с трудом заставила себя спросить:

— Что будет дальше?

Сомбра, усмехнувшись, окинул её оценивающим взглядом.

— Дальше? — Он сделал несколько шагов вперёд, его тень, как будто живая, зловеще колыхалась на стенах. — Дальше я верну свою империю. Или то, что от неё осталось. А ты, дочь тех, кто её отобрал, отныне будешь моей рабыней. Ты поможешь мне в этом, и таким образом искупишь грехи своих жалких родителей.

Эти слова резанули по сердцу Фларри. В глазах сверкнула ярость, и, несмотря на страх, она сдавленным, но полным решимости голосом возразила:

— Мои родители никогда не делали ничего плохого! В мире не было лучше пони, чем они!

Сомбра, недовольный её дерзостью, лишь слегка сжал её горло тёмной магией. Фларри испуганно пискнула и мгновенно замолкла. Король, посмотрев на неё с холодным прищуром, проговорил:

— Похоже, ты не осознаёшь, в каком положении оказалась.

Фларри, задыхаясь, прошептала:

— Почему… почему ты так меня ненавидишь?

— Во-первых, я ненавижу всех. Во-вторых, ты — дочь моих врагов. В-третьих, ты аликорн.

Фларри всхлипнула, спрашивая сквозь рыдания:

— Что… что вам сделали аликорны?

Сомбра лишь молчал, затем с явным презрением отмахнулся:

— Слишком много, чтобы перечислять.

Её сердце сжалось от безысходности, и она, не в силах больше сдерживать отчаяние, пробормотала:

— Я же вернула тебя… Разве ты не должен быть мне хоть немного благодарен?

Сомбра вновь рассмеялся.

— Ты вернула меня лишь для того, чтобы спасти себя. Но... — Он вдруг остановился, задумчиво глядя на неё. — Определённую благодарность к тебе я действительно испытываю. Именно поэтому я ещё относительно любезен. А мог бы давно применить силу или погрузить твой разум в кошмары, сделав тебя безвольным рабом.

Эти слова заставили её инстинктивно отшатнуться от него, насколько позволяла цепь, и дрожащим голосом она прошептала:

— Ты… ты чудовище.

Сомбра вновь ухмыльнулся, словно услышав что-то забавное.

— Я король чудовищ.

С этими словами он начал приближаться к ней, и Фларри, охваченная ужасом, пыталась отползти к стене, сжавшись в комок, закрываясь копытами, в ужасе ожидая, что он сейчас сделает с ней что-то невыносимо страшное. Она упёрлась в холодный камень стены и, не находя в себе сил, тихо рыдала.

Но к её удивлению, вместо того, чтобы почувствовать дикую боль, она услышала лишь тихий щелчок. Осторожно убрав копыта от лица, Фларри увидела, как Сомбра покидает помещение, не выражая особого интереса к ней, а её цепь на ноге была расстёгнута. Прежде чем она успела спросить хоть что-то, она услышала его голос, доносящийся из другой комнаты:

— Прекращай валяться, от тебя нет пользы в таком положении.

Фларри Харт, побледневшая и дрожащая, медленно вышла из темницы, в которой находилась. Её взгляд сразу натолкнулся на короткий коридор, освещённый тусклым светом магических кристальных светильников. Они источали красный и фиолетовый свет, придавая всему окружению зловещую, но в то же время фантастическую атмосферу. В конце коридора виднелась дверь, за которой находилось большое помещение, напоминающее гостиную, куда и скрылся единорог.

Она осторожно вошла, её глаза сразу привлекли роскошный диван и несколько кресел, стоявших у камина. В камине горел огонь, и мягкий, тёплый свет исходил от него, наполняя комнату уютом, который Фларри так долго не чувствовала. За время её побега она совсем забыла, что такое простое тепло и комфорт. Жажда согреться стала настолько сильной, что она не могла устоять. Шаг за шагом, осторожно, стараясь не привлекать к себе внимания, Фларри подошла к камину. Единорог, сидящий в одном из кресел у огня, казалось, не замечал её присутствия, его копыта были протянуты к огню, и он не издавал ни звука.

Добравшись до кресла, Фларри старалась не скрипеть, когда осторожно устраивалась в нём. Тепло камина было таким желанным, что она невольно закрыла глаза, позволив себе хотя бы на мгновение забыться в этом ощущении. Но внезапно тишину нарушил холодный голос, который заставил её вздрогнуть от ужаса:

— Похоже, многое изменилось за время моего отсутствия, — произнёс Сомбра, не поворачивая головы. — И ты мне поможешь узнать, что именно. Я действительно многое пропустил, раз жалкие чейнджилинги победили тех, кто сумел одолеть даже меня.

Фларри в страхе посмотрела на него, её голос задрожал:

— С чем вам нужна помощь?

Сомбра медленно повернулся к ней, его глаза, холодные как лед, проникали в самую душу.

— Для начала я хочу знать, что стало с аликорнами.

Слёзы вновь навернулись на глаза Фларри, когда она вспомнила о своей семье и близких. С нескрываемой тоской она прошептала:

— Принцесса Селестия, принцесса Луна, моя тётя Твайлайт Спаркл… и мама… они, скорее всего, убиты. Уцелевшие пони рассеяны и разбиты.

Сомбра хмыкнул, не выражая никаких эмоций:

— Значит, светила могут двигаться и без них. Похоже, ты последний аликорн.

Эти слова резанули по сердцу Фларри, волна грусти и тоски накрыла её, и по щеке скатилась слеза.

Сомбра внезапно резко прервал её мысли:

— Ты слишком чувствительна и слаба. Именно поэтому ты и проиграла. Ты жалкая и вызываешь у меня лишь отвращение своей слабостью, особенно по меркам аликорнов.

Фларри, не сдержавшись, выкрикнула с отчаянием:

— Да мне только недавно шестнадцать исполнилось! До этого я всю жизнь жила только во дворце с родителями! — Но, увидев злобный взгляд Сомбры, направленный прямо на неё, она замолкла, её ярость мгновенно сменилась привычным страхом.

Сомбра презрительно посмотрел на неё, его голос звучал холодно и жестоко:

— Я помню аликорнов. Каждый из них был опасным, подлым и жестоким врагом. Ты не тянешь ни на одного из них. Я даже не уверен, стоит ли называть тебя аликорном.

Фларри, собравшись с силами, язвительно ответила:

— Ну, простите, что разрушила ваши ожидания.

Сомбра лишь презрительно ухмыльнулся:

— Ты не так меня поняла. Мне не нужна обуза, даже рабыня. Ты станешь сильнее. Я заставлю тебя. Или умрёшь в процессе.

Фларри отшатнулась в страхе от его слов, но боль в крыле сразу дала о себе знать, пронзив её тело. Сомбра, заметив её реакцию, мрачно ухмыльнулся:

— И начну я, пожалуй, сейчас.

Прежде чем она успела сообразить, что происходит, её схватил и повалил на живот мощный телекинез Сомбры. Фларри закричала в истерике, пытаясь вырваться, но её силы были бесполезны против такой мощи.

— Прошу... прошу, не надо, я... я ведь спасла вас! За что вы так!? — дико вопила она в мольбе, подозревая что сейчас произойдёт.

Сомбра, нависая над ней, лишь ухмыльнулся:

— Мне нравится, как ты кричишь. Ты будешь кричать ещё больше, когда я начну.

Внезапно адская боль пронзила её чувствительные крылья, и Фларри закричала, рыдая и заливая пол слезами. Казалось, сама её плоть терзалась чем-то холодным и болезненным, её дикие крики простирались во все помещения, пока единорог, казалось,смаковал её боль. В какой-то момент эта боль стала слишком невыносимой, её сознание начало тускнеть, но страдания не прекращались. Она почувствовала прикосновение раскалённой стали, и это стало последней каплей. Её тело больше не выдержало, и она потеряла сознание от болевого шока, погружаясь в тёмную бездну.

Фларри Харт медленно пришла в себя, едва ощущая окружающую её реальность сквозь пелену боли и страха. Она находилась на диване, мягком и обволакивающем её истерзанное тело, но это казалось насмешкой после всего, что с ней произошло. Тело отзывалось слабой, но всё ещё живой болью в крыльях, которая пульсировала с каждым движением. Фларри осторожно огляделась, дрожащими копытами потянувшись к бокам, и сердце её сжалось от ужаса, когда она вспомнила недавние мучения.

Паника разгорелась в её душе, и, собрав все оставшиеся силы, она попыталась подняться, желая только одного — сбежать, исчезнуть от этого чудовища, скрывшись куда угодно, лишь бы быть подальше от его присутствия. Но едва она приняла вертикальное положение, как холодный, до боли знакомый голос раздался из полумрака. Этот голос словно пронзил её насквозь, вызвав дрожь во всём теле.

— Разочарован, как быстро ты потеряла сознание, — раздалось из-за спинки кресла у камина, заставляя её инстинктивно замереть на месте, будто в её теле уже не оставалось сил для побега. — Но должен признать, ты быстро пришла в себя. Хотя, можно было быстрее.

Фларри, охваченная ужасом, медленно повернула голову в сторону говорившего. Сомбра сидел в кресле, его лицо и фигура освещались лишь пляшущими тенями огня, отбрасываемыми трескучим пламенем в камине. Она мгновенно почувствовала, как страх накрывает её с головой, сердце стучало в висках, и голос, полный мольбы и отчаяния, сорвался с её губ:

— Пожалуйста… не причиняй мне больше боли…

Его ответ был презрительным и холодным, точно как ледяной ветер северного холода:

— Жалкая, — он хмыкнул, и этот звук эхом разнесся по комнате, отозвавшись в её голове болезненным звоном. — Столько визгу из-за вправления крыла и извлечения пули.

Фларри, ошеломлённая, стояла неподвижно, не до конца понимая, о чём он говорил. Но, оглянувшись на свои крылья, она заметила, что одно из них аккуратно перебинтовано. Шокированная осознанием, она тихо выдохнула:

— Ты… вылечил меня? Но… но зачем было причинять столько боли? Ты мог хотя бы предупредить?

— Боль закаляет дух, — холодно ответил он, словно глупому ребёнку. — Мне не нужна слабая рабыня.

Эти слова отозвались в её сознании звоном, пробуждая чувства, которые она долго подавляла — тоску, одиночество и страх, смешанные с горечью. Едва спасшись из осажденного города, пройдя по грани, она попала в лапы к монстру, который видел в ней не больше, чем инструмент для исполнения своих целей.

— К тому же, — продолжал он, указывая на стол рядом с камином, — тебе повезло что чейнджлинги, помимо прочего, могут питаться и обычной едой, и твои преследователи имели при себе провиант.

Фларри опасливо подошла к столу, её шаги были осторожны, словно она ожидала, что в любой момент произойдёт что-то ужасное. Она села за стол, ощущая странное сочетание тревоги и облегчения. Несмотря на уменьшившуюся боль в крыле, оно всё равно напоминало о себе, заставляя её движения быть ещё более скованными. На тарелке перед ней лежала странная серая субстанция, чем-то напоминающая кашу. Обычно она даже не взглянула бы на подобное, предпочитая более привычную дворцовую еду, но её опустошённый желудок требовал пищи, особенно после всех страданий и потрясений, через которые ей пришлось пройти.

Её копыто дрожало, когда она взяла ложку и начала есть. Вкус этой странной массы был отталкивающим, но голод пересилил отвращение. Она жадно набросилась на еду, быстро проглатывая каждый кусок, не давая себе даже времени на раздумья. Сначала она не замечала ничего вокруг, слишком поглощённая своим отчаянным стремлением утолить голод. Однако вскоре она почувствовала на себе взгляд Сомбры, его глаза блестели в полумраке, словно видели её насквозь. Выражая лишь едва скрываемую насмешку и презрение к жадно набросившемуся на еду аликорну.

Фларри Харт, едва закончив трапезу, робко подняла взгляд на Сомбру. Её тело ещё не совсем оправилось от недавних потрясений, и каждое движение давалось с трудом, но голод был удовлетворён, дав столь необходимые силы, и теперь, собрав в кулак остатки смелости, она решилась спросить:

— Что произошло после того, как я потеряла сознание?

Единорог, сидящий в кресле у камина, усмехнулся, не поворачивая головы.

— Прикончил всех твоих преследователей, — ответил он, как будто это было дело незначительное, вызывая у неё лишь новую волну печали. Фларри, вспомнив смерть и ужас недавно пережитого, то насколько мало стоят жизни в это жестокое время, которое она застала, опустила голову в скорби. Сомбра, видя её слабость, добавил с едва скрытым презрением:

— Жалкая. Ты должна быть благодарна, что я знаю, как обращаться с пулями. Первые мушкеты появились ещё до моего изгнания. Знать, как извлекать такие вещи из тела — дело опыта, даже если они теперь имеют другую форму.

Её страх перед ним был таким же сильным, как и боль, которую она пережила, но, сдерживая дрожь в голосе, Фларри решилась тихо ответить:

— Спасибо...

Его злорадная усмешка вновь пронзила её, словно новый удар.

— Ты моё имущество, — холодно произнёс Сомбра. — А хороший хозяин заботится о своих вещах.

Она тяжело вздохнула, понимая, что спорить с ним не имеет смысла, и, собравшись с духом, спросила:

— Что мы будем делать дальше?

— Придётся переждать, пока снаружи всё не уляжется, а твои преследователи не успокоятся, — сказал он, наконец, поднимаясь с кресла и направляясь к выходу из комнаты. — Моя магия скрыла это убежище.

Фларри, понимая, что спорить бесполезно, всё же рискнула:

— Ваши план обречены... Чейнджилинги слишком сильны и их слишком много.

— Ты не представляешь, на что я способен, — усмехнулся Сомбра, подступая к ней ближе. — А ты, жалкая пародия на аликорна, даже близко не сопоставима с Селестией или Луной. Мне придётся постараться, чтобы сделать из тебя оружие, достойное меня.

При упоминании имён её тёть, Фларри вновь ощутила волну горя, и слёзы потекли по её щекам. Но Сомбра, словно не замечая этого, продолжал идти по коридору, не оглядываясь.

— Нам обоим нужно отдохнуть перед тем, как отправимся возвращать мне мою империю, — произнёс он, ведя её в другое помещение, освещённое тусклым светом кристальных ламп.

Фларри, пряча слёзы, нерешительно последовала за ним, оглядывая стены и потолок.

— Что это за место? — спросила она, пытаясь отвлечь себя от тягостных мыслей. — И почему здесь всё было готово к вашему призыву?

— Одно из моих древних убежищ, — отозвался Сомбра, не сбавляя шага. — Полагаю, кто-то из немногих верных мне готовился здесь к возвращению своего короля. Возможно, что-то им помешало, а ты, — он остановился и обернулся, взглянув на неё, — просто завершила начатое.

Она кивнула, едва осознавая его слова.

— Простите, но, даже с вашей силой невозможно одолеть армию, покорившую целый материк, — робко произнесла она, стараясь отговорить своего нового "знакомого" от идеи вернуть её туда, откуда она ещё недавно сбежала.

— Да? — хмыкнул Сомбра, тоном ясно дающим понять, как мало его интересует её мнение.

— И, что же ты предлагаешь? — усмехаясь спросил он, не ожидая получить ответа.

— Жить. — неожиданно твердо даже для себя ответила Фларри.

— Жить? — переспросил единорог, все ещё не выказывая намёка на эмоции. — И где же ты предлагаешь жить, если мой дом в лапах жуков?

— Империя и Эквестрия уничтожены... но есть целый мир, — сказала она с горечью в голосе. — Возможно, где-то в нём, я смогу найти своё место... и вы тоже.

— Я не ради этого провёл вечность в темнице, — фыркнул Сомбра, отвернувшись. — Не для того, чтобы отказаться от своей империи и права править ею.

Столь красноречивый ответ лишь заставил аликорна сильнее понурить голову.

— Когда вы снимете с меня блокатор магии? — наконец осмелилась спросить она.

Сомбра остановился и взглянул на неё с презрением:

— Когда я решу.

Они подошли к просторной комнате, освещённой теплом кристальных ламп. В центре стояла большая кровать, мягкая и уютная, словно звавшая её в свои объятия. Фларри уже сделала шаг в её сторону, но Сомбра преградил ей путь:

— Это не твоё место.

Он указал на скромную серую койку в углу, возможно принесенную одним из скрывавшихся тут последователей Сомбры, которая сперва и вовсе не привлекала её внимания.

— Я, как король, буду спать на кровати, — произнёс он. — А ты — там.

Фларри, тяжело вздохнув, даже не решаясь спорить, подошла к койке и попыталась устроиться. Она оказалась неудобной, причиняющей дискомфорт и боль своими небольшими размерами и жестким матрасом, из под которого скрипели старые металлические пружины, и на котором даже отсутствовала подушка. Сомбра, наблюдая за её попытками, вновь хмыкнул:

— Как я и говорил, боль закаляет дух. А блокатор, и твоя врождённая слабость, гарантируют что ты не будешь даже думать совершать глупости.

Он же улёгся на мягкую кровать, наслаждаясь её комфортом, а Фларри, осознавая всю глубину сложившейся несправедливости, тихо всхлипнула. В её сознании вновь всплыли образы родителей, из глаз потекли слёзы, пока единорог, укрывшись одеялом, уже спокойно посапывал.

Она с трудом нашла утешение в мысли о том, что у неё всё же больше, чем было в момент побега. В тишине, под тусклый свет кристальных ламп, Фларри медленно проваливалась в сон, пока её сердце разрывалось между страхом и надеждой.

5. Слуга

Крутой единорог булит подростка 24/7, смотреть без смс и регистрации

Фларри Харт проснулась резко, будто её выдернули из глубины сна за что-то невидимое, но болезненно натянутое внутри. Воздух в груди не сразу подчинился, лёгкие судорожно сжались, и она на мгновение осталась лежать, не двигаясь, с широко раскрытыми глазами, в которых ещё дрожал отголосок кошмара. В этом сне не было ничего нового — те же коридоры, те же крики, те же переломанные силуэты, и липкая, невозможная тишина после — но каждый раз он возвращался чуть иначе, цепляясь за новые детали, словно сам мир пытался убедиться, что она ничего не забудет.

Одеяло сползло на пол, и холод пещеры уже медленно подбирался к её телу, пробираясь под шерсть, заставляя мышцы непроизвольно подрагивать. Она сжалась в комок, инстинктивно пытаясь стать меньше, незаметнее, исчезнуть хотя бы на несколько секунд.

Её взгляд, ещё мутный, скользнул в сторону, к другой части комнаты — и сразу остановился.

Широкая кровать, вырезанная из тёмного кристалла, казалась в этом полумраке почти нелепо роскошной, чужеродной среди грубых каменных стен. На ней, раскинувшись, лежал король. Одеяло было сбито, словно он отбивался от чего-то невидимого.

Он что-то бормотал.

Слова были неразборчивыми, глухими, как будто пробивались сквозь толщу времени. Иногда они срывались на хрип, иногда — на почти беззвучное шипение.

Фларри не сразу поняла, что смотрит слишком долго.

Она сглотнула, ощущая, как пересохло в горле, и только тогда заметила, что одеяло сбилось достаточно, чтобы обнажить часть его спины. Тёмная шерсть была иссечена шрамами, неровными, пересекающимися, некоторые — старыми, почти побелевшими, другие — более глубокими. Это зрелище было настолько чуждым тому образу, который он сам создавал, что на мгновение выбило её из привычного страха.

Он выглядел… довольно уязвимым.

Фларри медленно выдохнула, стараясь не издать ни звука. Тело всё ещё дрожало, но теперь к страху примешалось что-то другое — осторожная, почти болезненная мысль о возможности.

Она приподнялась.

Движение было настолько медленным, что заняло, казалось, вечность. Койка тихо скрипнула, и она замерла, уставившись на него, готовая в любой момент снова рухнуть вниз, притвориться, что не двигалась вовсе. Но он не проснулся. Только дёрнулся сильнее, что-то выдохнул сквозь зубы, и снова затих, продолжая свой беспокойный сон.

Тогда она осторожно спустила ноги на холодный каменный пол.

Прикосновение было резким, отрезвляющим, но она не отдёрнула их. Напротив — это помогло. Она поднялась, чуть покачнувшись, и сразу же сжалась, ожидая окрика, удара, магического удара, который швырнёт её обратно.

Ничего.

Фларри сделала шаг.

Потом ещё один.

Каждое движение давалось с усилием. Страх не просто сковывал, он будто пытался удержать её на месте, напоминая, что любое действие здесь имеет последствия. Но за страхом, глубже, жило другое — отчаянное, почти детское желание просто… уйти. Оказаться за пределами этой комнаты, этого взгляда, этого присутствия.

Она уже видела дверной проём. Тёмный, ведущий в коридор, где всегда было холоднее, но где хотя бы не было его.

Ещё шаг.

И в этот момент всё оборвалось.

Нечто невидимое, холодное, как металл, сомкнулось на её горле с такой силой, что воздух мгновенно исчез. Она даже не вскрикнула — просто дернулась, широко раскрывая рот, пытаясь вдохнуть, но не получая ничего, кроме боли. Тело подняло в воздух, ноги судорожно дёрнулись, пытаясь найти опору, которой не было.

Мир сузился до точки.

Она закашлялась, но звук утонул в сжатом горле, превратился в жалкий, прерывистый хрип.

— Куда… — голос прозвучал низко, хрипло, но уже полностью осознанно, — …ты направлялась?

Алые глаза, ещё мгновение назад закрытые, теперь были раскрыты. Его магия держала её без усилия, как будто она ничего не весила, и это ощущение собственной беспомощности било сильнее, чем сама боль.

Фларри задергалась, пытаясь вдохнуть, и только спустя несколько мучительных секунд хватка чуть ослабла, ровно настолько, чтобы она могла втянуть воздух.

— Я… я не… я не хотела… я не…

— Сбежать? Или, возможно, ты решила, что это подходящий момент, чтобы… избавить себя от проблемы?

Его взгляд скользнул по ней, задержался на её дрожащем теле, на сжатых крыльях, на глазах, в которых уже стояли слёзы.

— Во сне я, вероятно, кажусь более… уязвимым.

Фларри резко замотала головой, и это движение отдалось болью в горле.

— Нет! Нет, я не… я не хотела! — слова вырывались торопливо, бессвязно, она сама едва понимала, что говорит, лишь бы он поверил, лишь бы хватка не усилилась снова. — Мне некуда идти! Я… я не могу… все… все мертвы…

Голос сорвался окончательно, и слёзы потекли, не спрашивая разрешения.

— Они убили их… — шёпотом, почти беззвучно, — я видела… я видела, как…

Она захлебнулась воздухом, зажмурилась, но образы всё равно вспыхнули.

— Чейнджлинги… они найдут меня… если я уйду… если бы не вы…

Она снова посмотрела на него, прямо, сквозь слёзы, с той отчаянной искренностью, которая не умеет лгать.

— Я буду слушаться, — быстро, почти сбивчиво, — я буду… всё, что скажете… только не… не надо…

Он действительно вздохнул, и этот звук оказался неожиданно тяжёлым, не похожим ни на раздражение.

— Ты будешь служить мне, — произнёс он спокойно, словно речь шла о чём-то давно решённом, не требующем ни обсуждения, ни сомнений. — И поможешь вернуть империю. Отныне… и навек.

Слова прозвучали не как предложение и даже не как угроза, а как формулировка факта, который просто вступает в силу.

Она не успела ничего ответить.

Сомбра тем временем уже поднялся с кровати. Ткань одеяла скользнула с его плеч, и в этом движении не было ни торопливости, ни остаточной слабости сна. Он двигался словно ничего из того, что она только что видела — ни его беспокойство, ни вырвавшиеся слова — никогда не существовало. Когда он выпрямился, Фларри заметила деталь, от которой внутри снова что-то сжалось.

Он держал что-то.

Сначала она не поняла, что именно, потому что предмет был частично скрыт в его объятиях, словно он прижимал его к себе даже во сне. Но когда он сделал шаг вперёд, слабый свет кристаллов, встроенных в стены, скользнул по гладкой поверхности, и она узнала его.

Артефакт.

Тот самый.

Тёмное Сердце.

Гладкое, идеально выточенное, оно казалось почти живым, как будто в его глубине медленно пульсировала вязкая энергия. Свет не отражался от него — он будто поглощался, растворялся, делая поверхность ещё глубже, ещё темнее. Фларри уже видела его раньше, уже чувствовала исходящее от него давление, но сейчас, в его копытах, это ощущение усилилось многократно.

Сомбра подошёл ближе, и с каждым шагом Фларри чувствовала, как напряжение в комнате сгущается, становится почти осязаемым. Она не могла отвести взгляда — ни от него, ни от артефакта, ни от того странного, тревожного ощущения, что эти два существа связаны куда глубже, чем она способна понять.

И в следующий момент магия исчезла.

Резко.

Она рухнула вниз, не успев даже сгруппироваться, и колени с силой ударились о камень. Боль вспыхнула мгновенно, острая, жгучая, отозвавшаяся в теле, но вырвавшийся из неё звук был скорее задушенным, чем громким. Она не закричала — только резко вдохнула, сжав зубы, пытаясь удержаться от новой волны паники.

Но передышки ей не дали.

Копыто сомкнулось в её гриве, резко, без предупреждения, заставляя поднять голову. Боль прошла вдоль шеи, вынуждая мышцы непроизвольно напрячься, а взгляд — встретиться с его.

Алые глаза были совсем близко.

— У меня нет сил, чтобы вернуть империю… в полной мере.

Он чуть наклонился, не ослабляя хватки.

— И нет знаний о том, что ждёт меня за пределами этих стен. Мир изменился. Враги… — его губы едва заметно изогнулись, — множатся в тени.

Фларри слушала, почти не дыша. Боль в гриве, в коленях, в горле — всё это отступило на второй план, уступая место холодному, цепкому вниманию.

— Поэтому, — продолжил он, — союз… следует закрепить.

Слово “союз” прозвучало странно. Неправильно. Оно не соответствовало тому, как он её держал, тому, как смотрел, тому, что уже сделал.

Он это понимал.

И именно поэтому произнёс его.

— Ты можешь остаться, — сказал он, чуть медленнее, позволяя словам лечь в сознание, — подле меня. Как слуга. Как инструмент. Как оружие, которым я воспользуюсь, чтобы вернуть… "нашу" родину. Либо…

Он не договорил сразу. Хватка в её гриве чуть усилилась, ровно настолько, чтобы она ощутила это как предупреждение.

— Ты можешь умереть. Здесь. Сейчас. Смирившись со своей… слабостью.

Слова не были громкими, но в них не было ни капли сомнения.

Это был выбор.

Фларри не почувствовала, как слёзы снова потекли по щекам. В голове не осталось ничего сложного, никаких размышлений, только один, предельно ясный импульс — жить.

— Я… — голос дрогнул, но она заставила себя продолжить, — я согласна… на всё.

Слова прозвучали тихо, почти сдавленно, но достаточно ясно.

Хватка не исчезла сразу. Он ещё несколько секунд смотрел на неё, изучая, словно проверяя, нет ли в её ответе скрытого сопротивления, сомнения, чего-то, что можно было бы сломать прямо сейчас.

И только потом отпустил.

Но не отступил.

— Встань на колени, — произнёс он, и в его голосе появилась едва уловимая тень удовлетворения.

Фларри медленно выпрямилась, насколько позволяли боль, опустив голову чуть ниже.

Король начал говорить.

Медленно, чётко, разделяя фразы так, чтобы она могла повторять.

— Отныне… и навек.

— Отныне… и навек, — её голос дрожал, но слова повторялись точно.

— Ты клянёшься в верности… своему королю.

Она замерла на долю секунды.

— …своему королю, — повторила она, опуская взгляд ещё ниже.

— Великой Кристальной Империи. Истинному королю.

— Великой… Кристальной Империи… — слова застревали, цеплялись за что-то внутри, — истинному королю…

Он продолжил, не давая ей времени остановиться.

— Ты отвергаешь власть узурпаторов.

Вот здесь она замолчала.

Не надолго.

Но достаточно, чтобы это стало заметно.

В памяти вспыхнули лица. Всё то, что ещё недавно было её миром.

Губы дрогнули.

— …узурпаторов, — всё-таки произнесла она, почти шёпотом, будто каждое слово было чем-то, что она отрывает от себя.

— И отказываешься от титула принцессы.

На этот раз пауза была ещё короче.

Потому что сил сопротивляться уже не осталось.

— …отказываюсь от титула… принцессы.

Слова прозвучали глухо, безжизненно, как будто она повторяла нечто, смысл чего уже не могла до конца удержать.

Тишина повисла между ними на мгновение.

А затем он улыбнулся.

— Отныне, — произнёс он, — я нарекаю тебя оружием Империи.

Он сделал шаг ближе, и его тень почти полностью накрыла её.

— Моим оружием.

Слова легли тяжело, окончательно, без возможности отступить.

— Ты станешь тем, кем мне нужно, — добавил он, всё тем же ровным тоном, — или умрёшь в процессе.

Это не звучало как угроза.

Фларри медленно подняла копыто, вытирая слёзы, но они всё равно продолжали стекать, не останавливаясь.

Она не сразу решилась заговорить.

— …что теперь будет?

— Теперь, — ответил он спокойно, — я научу тебя всему, что тебе нужно знать.

---

Он отпустил её почти сразу после клятвы, словно то, что только что произошло, не требовало ни закрепления, ни обсуждения, ни даже паузы. Для него это уже было завершённым действием, вписанным в цепь решений, которые он принимал без колебаний, и Фларри вдруг остро почувствовала, насколько по-разному они воспринимают один и тот же момент. Для неё это было чем-то, что ломало, оставляло след, требовало осмысления, пусть даже болезненного и невыносимого, а для него — просто шаг.

— Поешь, — произнёс он, отворачиваясь, будто её присутствие уже перестало иметь значение. — И через десять минут будь в главном зале.

Он не повысил голос, не уточнил, не повторил. Ему не нужно было.

Фларри кивнула, хотя он уже не смотрел, и поднялась с трудом, чувствуя, как ноют колени после удара о камень, как тянет шею там, где недавно сжималась невидимая хватка.

Коридор встретил её привычным холодом. Кристаллы в стенах тускло светились, отбрасывая мягкие, но странно неровные тени, будто сама пещера дышала, едва заметно изменяясь с каждым шагом. Воздух здесь был суше, чем в спальне, и пах чем-то металлическим, почти незаметно, но постоянно присутствующим.

Она дошла до небольшого помещения, которое служило ей местом для еды. Когда-то, возможно, это была кладовая или вспомогательная комната, но теперь там стоял грубый стол, несколько ящиков, и на одном из них — миска с тем, что он называл “завтраком”.

Фларри не остановилась.

Если бы она позволила себе задуматься — не смогла бы.

Она подошла, села почти машинально и взяла еду. Тёмное, маслянистое нечто слабо пахло кровью и чем-то затхлым.

Она ела почти не жуя, глотая куски, будто боялась, что если замедлится, то не сможет продолжить. Желудок сжимался, протестовал, но голод был сильнее, глубже, и тело принимало пищу, даже если разум отказывался.

Один раз её всё-таки передёрнуло.

Она замерла, сжала зубы, закрыла глаза, чувствуя, как подступает тошнота, как тело пытается избавиться от того, что она только что проглотила. Но она удержала это, заставила себя сглотнуть, вдохнуть глубже.

Когда миска опустела, она не сразу поднялась. Несколько секунд просто сидела, глядя на пустое дно, чувствуя, как внутри становится тяжело, вязко. Но время шло, и она знала, что опоздание — не вариант.

Мёртвый чейнджлинг лежал на поверхности грубого каменного стола, вытянутый, неподвижный, в полном обмундировании. Его форма была тёмной, местами порванной. Крылья, сложенные за спиной, выглядели тонкими, почти хрупкими, но сама фигура сохраняла угрожающую цельность даже после смерти.

Рядом лежало его оружие. Металл был тёмным, с едва заметным оттенком зелёного, рукоять — из какого-то дерева, обмотана чем-то плотным, явно рассчитанным на длительное использование.

Её сразу затошнило. Она остановилась прямо у входа, дыхание сбилось, и на мгновение ей показалось, что она не удержится, что её вывернет прямо здесь, на холодный камень.

Но он был там.

Сомбра стоял у стола, склонившись над оружием, и его внимание было сосредоточено полностью на нём. Он не спешил, не торопился, изучая каждый изгиб, каждую деталь, словно перед ним лежала не просто вещь, а ключ к чему-то большему.

Он заметил её не сразу.

И когда всё же поднял взгляд, его лицо едва заметно изменилось.

— Подойди, — произнёс он, и в голосе прозвучало раздражение, короткое, почти не скрываемое.

Она заставила себя подойти ближе, остановилась у стола, стараясь не смотреть прямо на тело, но взгляд всё равно скользил, цеплялся за детали, от которых внутри всё сжималось.

— Зачем… вы позвали меня?

Он посмотрел на неё так, будто вопрос был неуместным.

И тяжело вздохнул.

— В первую очередь, — начал он, медленно выпрямляясь, — нужно понимать своего врага.

Он указал на тело, затем на оружие.

— В моё время этого не было.

Он взял винтовку, поднял её, осматривая под светом кристаллов.

— Чейнджлинги носили грубую хитиновую броню. Пользовались примитивным стальным оружием. И, как правило, полагались на свои клыки куда больше, чем на него.

Он сделал короткую паузу, затем перевёл взгляд на неё.

— Это — иное.

Фларри молчала.

Она не знала, что сказать. Всё, что она чувствовала — это желание отвести взгляд.

Он изучал её несколько секунд.

— Тебя обучали военному делу?

Вопрос прозвучал просто.

Но ответ был очевиден.

Она отрицательно покачала головой, опуская взгляд.

— Нет… — тихо, почти виновато. — Мы… мы жили в мире… очень долго.

Слова звучали слабо, неубедительно даже для неё самой.

Он не перебил.

Дал ей закончить.

И только потом произнёс:

— Разумеется.

В его голосе не было удивления.

Только холодная, почти усталая констатация.

— Самая слабая из всех принцесс. И, по иронии, — добавил он, чуть наклоняя голову, — единственная, кто выжил.

Слова повисли в воздухе тяжёлым осадком, и Фларри ещё несколько мгновений стояла, не двигаясь, с опущенной головой, чувствуя, как этот стыд, чужой и в то же время заслуженный, медленно расползается внутри, заполняя каждую мысль. Он не повышал голос, не прибегал к угрозам, но именно это делало его слова невыносимыми.

Она сжала зубы.

Что-то внутри, тонкое, едва ощутимое, но упрямое, вдруг отказалось окончательно сломаться. Это не было смелостью, не было уверенностью — скорее остатком привычки быть кем-то другим, той, кем она была до всего этого. И этот остаток, болезненно скрипнув, всё же заставил её поднять взгляд.

— Это… — голос сначала подвёл, сорвался на тихий шёпот, но она резко вдохнула и продолжила, уже твёрже, быстрее, словно боялась, что если остановится, то не сможет начать снова. — С момента вашего… изгнания… прошло много времени.

Он не перебил.

Но его взгляд изменился.

Фларри это заметила и, поймав эту крошечную возможность, зацепилась за неё, продолжая говорить, уже быстрее, почти поспешно, чтобы не дать себе передумать.

— Было… много войн, когда-то. И… изменений. Технологии… — она на секунду запнулась, подбирая слова, — сильно поменялись. Я не… не разбираюсь в этом полностью, но… я слышала.

Она сделала шаг вперёд, ближе к столу, уже не избегая взгляда на оружие, хотя тело всё ещё реагировало напряжением.

— Я выросла… во время войны с королевой Кризалис. Многое… обсуждали при дворе. Я не участвовала, но… слушала. Доспехи… — она кивнула на тело, — почти исчезли. Их ещё используют только грифоны. Холодное оружие тоже. Оно… устарело.

Он чуть прищурился.

— Мушкеты… — продолжила она, уже увереннее, — перестали использовать, когда изобрели другой патрон. Новое оружие стало… быстрее. Точнее.

Она на мгновение замолчала, затем добавила, чуть тише, но с явным усилием:

— А около сорока лет назад… из тракторов начали делать странные военные машины. Их называют… танками.

Бровь Сомбры едва заметно приподнялась.

— Тракторов? — переспросил он, и в его голосе впервые за всё время прозвучала не насмешка, а искреннее непонимание.

Фларри замерла.

На секунду.

Затем выдохнула, собираясь объяснить, но под его взглядом, холодным, требовательным, что-то внутри снова сжалось, и уверенность, которую она только что обрела, дрогнула.

— Это… — она быстро заговорила, вновь возвращая взгляд к оружию, — это… оружие… вроде мушкетов, но… лучше. Гораздо. Они стреляют быстрее, точнее, дальше…

Она поняла, что говорит не то.

И это осознание только усилило панику.

— И… и ещё… — слова начали путаться, — пони научились использовать кристаллы. Из Империи. Делать… много разного оружия на их основе. Они… стреляют не пулями, а… заклинаниями…

— Достаточно.

Он перебил резко.

Не повышая голоса.

Но так, что она замолчала мгновенно, будто её слова просто оборвали.

Сомбра опустил взгляд на оружие в своих копытах, затем медленно положил его обратно на стол.

— Я услышал всё, что хотел, — произнёс он спокойно.

Он перевёл взгляд на неё.

— Ты знаешь, как создать такое оружие?

Вопрос был задан без ожидания, но всё же требовал ответа.

Фларри резко покачала головой.

— Нет… — быстро, почти с отчаянием. — Откуда? Я… я не…

— Ты умеешь им пользоваться?

Она даже не подумала.

— Нет, конечно...

Он резко выдохнул.

Не громко.

Но с явным раздражением.

— Тогда скажи мне, — его голос стал холоднее, — ты вообще умеешь что-нибудь?

Фраза ударила сильнее, чем предыдущие.

Потому что в ней не было даже намёка на интерес.

Фларри замолчала.

На этот раз — дольше.

Она открыла рот, закрыла, затем снова попыталась сказать что-то, но слова не складывались. Всё, что раньше казалось нормальным, привычным — знания, навыки, обучение — здесь, перед ним, вдруг потеряло всякую ценность.

— Я… — начала она наконец, тихо, с усилием. — Меня… держали далеко от… от всего этого.

Она не поднимала взгляда.

— От насилия. От… войны. Я… училась… другим вещам…

Слова звучали всё тише.

Менее уверенно.

И, в конце концов, почти исчезли. И когда она замолчала окончательно, просто кивнул, будто подтвердил что-то для себя.

— Понятно.

Одно слово.

И в нём было больше, чем в длинной речи.

Он отвернулся от стола, делая шаг в сторону.

— Значит, — произнёс он, не глядя на неё, — это первое, что следует исправить.

Фларри подняла взгляд.

Он уже двигался к выходу из зала, уверенно, не оборачиваясь, будто не сомневался, что она последует.

И только на мгновение остановился у проёма.

— За мной, — бросил он коротко.

Без угрозы.

Без давления.

Но с той же абсолютной уверенностью, которая не оставляла выбора.

Она не знала, сколько времени они шли.

Сомбра двигался уверенно, не замедляясь, не оборачиваясь, и ей приходилось почти догонять его, чтобы не отстать. Боль в коленях постепенно утихала, сменяясь тупым ноющим ощущением, но это уже не имело значения. Гораздо сильнее давило другое — ожидание. Она не знала, куда он ведёт её, но чувствовала, что это будет нечто хуже, чем просто разговор.

Когда он остановился у одной из дверей, она сначала даже не поняла, чем эта отличается от остальных. Та же тяжёлая, грубая поверхность, тот же холод, тот же тусклый свет, но в момент, когда он открыл её, пространство за ней резко изменило всё.

Помещение было большим.

Куполообразный зал уходил вверх, что свет кристаллов, встроенных в стены, не достигал вершины, оставляя верхнюю часть в полумраке. Звук шагов здесь звучал иначе — глубже, с отзвуком, который медленно расходился по пространству, словно сама комната реагировала на их присутствие.

Стены были увешаны оружием.

Клинки самых разных форм и размеров — от коротких, почти изящных, до тяжёлых, грубых. Между ними висели тёмные доспехи, старые, массивные, с потёртостями и следами боёв, некоторые — украшенные резьбой, другие — совершенно утилитарные, лишённые всякой эстетики.

Фларри остановилась у входа, невольно замедлившись.

Она никогда не видела ничего подобного.

Сомбра прошёл дальше, не задерживаясь, и только когда оказался в центре зала, бросил короткий взгляд через плечо, убеждаясь, что она следует. Она поспешила, почти спотыкаясь, чтобы не остаться у входа, и встала чуть в стороне, не зная, куда деть взгляд.

Он подошёл к стене, не задумываясь выбрал один из мечей и снял его с крепления. Металл тихо звякнул, отзываясь в тишине зала, и он, не осматривая его долго, просто взвесил в копыте, словно проверяя баланс.

Затем развернулся.

И бросил его ей.

Фларри не сразу поняла, что происходит. Клинок полетел в её сторону неожиданно, резко, и она едва успела среагировать, вскинув копыта. Меч ударился о них, выскользнул, звякнул о камень, и только со второй попытки она смогла его удержать.

Он был тяжёлым.

Гораздо тяжелее, чем она ожидала.

Холод металла сразу пробрался через копыта, и она сжала рукоять крепче, пытаясь удержать его, не уронить снова.

— Мы начнём с азов, — произнёс Сомбра спокойно.

Она моргнула.

— Я… — начала было она, не понимая, что именно от неё требуется.

— Заткнись уже, — отрезал он, не повышая голоса, но так, что слова оборвались сами собой. — И атакуй.

Фларри замерла.

Слово не сразу обрело смысл.

— Я… не понимаю…

— Атакуй меня, — повторил он, уже с лёгким оттенком раздражения, словно объяснял очевидное.

Она стояла, сжимая меч, чувствуя, как напряжение в руках только растёт.

— Но я…

— Цени мою милость, — перебил он. — Мир за пределами этих стен снова стал таким, каким я его помню. Жестоким. Полным войн и насилия.

Он сделал шаг вперёд.

— И, к твоему счастью, — его губы едва заметно изогнулись, — я чувствую себя в нём как рыба в воде.

Фларри отступила на полшага, почти не осознавая этого.

— Я сделаю из тебя достойного аликорна, — продолжил он.

Она резко покачала головой.

— Я не хочу… — голос сорвался, но она продолжила, уже быстрее, — я не хочу сражаться…

Она сделала ещё шаг назад, пока спиной не упёрлась в стену. Холод камня прошёл сквозь шерсть, заставляя её сжаться ещё сильнее.

— Я не…

Удар пришёл внезапно.

Не сильный, но достаточно резкий, чтобы сбить её с мыслей, заставить замолчать. Он не использовал магию — просто шагнул ближе и ударил копытом, коротко, точно, по плечу, заставляя её вздрогнуть.

— Ты думаешь, Селестия родилась той, кем стала?

Фларри подняла на него испуганный взгляд.

— Она вырвала свою силу, — продолжил он, не давая ей ответить. — Прогрызлась сквозь пот и кровь, через страх, через слабость.

Он сделал ещё шаг, нависая над ней.

— Она была такой же, как ты. Пугливой. Жалкой. И стала божеством.

Он наклонил голову, вглядываясь в неё.

— А ты… Даже не можешь заставить себя поднять оружие.

Фларри сжала зубы.

Слёзы снова подступили, но теперь к ним примешалось что-то другое.

— Ради кого? Ради себя? Ради них?

Он чуть усмехнулся.

— Или ты даже этого не стоишь?

Он выпрямился, отступая на шаг:

— Впрочем… чего ожидать от чужака. Ты не связана с Империей ничем, кроме места рождения.

И вот это стало последней точкой.

Что-то внутри, до этого момента сдерживаемое страхом, усталостью, болью, вдруг резко сдвинулось. Это не было уверенностью, не было силой — скорее вспышкой, короткой, яркой, но достаточно мощной, чтобы перекрыть всё остальное.

Фларри даже не осознала, как сжала рукоять меча крепче.

Как сделала шаг вперёд.

Как замахнулась.

Она просто рванулась на него, почти вслепую, с тем отчаянным, неуклюжим движением.

Меч описал неровную дугу.

Сомбра даже не сдвинулся с места.

Его копыто поднялось легко, точно, и клинок был отведён в сторону, будто это не требовало усилий. В следующий момент он сделал короткое движение вперёд — настолько быстрое, что Фларри даже не успела понять, что происходит.

Пинок пришёл снизу.

В подбородок.

Её тело откинуло назад, ноги потеряли опору, и она рухнула на камень, не удержав равновесие. Удар был не сильным, но резким, и мир на мгновение поплыл, рассыпаясь на неясные пятна света и тени.

Боль пришла через секунду.

Она лежала, не двигаясь, пытаясь понять, где вверх, где вниз, пока ощущение не начало возвращаться. Щека горела, кожа уже наливалась синевой, и это было почти оскорбительно — её тело, всегда безупречное, теперь покрывалось синяками.

Она лишь разрыдалась с новой силой, как ребёнок, не пытаясь скрыть звук, не пытаясь остановиться, потому что уже не могла.

Сомбра наблюдал.

Несколько секунд.

Потом закатил глаза.

— Это… — произнёс он с явным раздражением, — действительно жалкое зрелище.

Медленно, без спешки, он обошёл Фларри, лежащую на холодном камне, и его шаги глухо отдавались под сводами зала, возвращаясь к ним искажённым эхом.

— К тебе, — пробормотал он, скорее для себя, чем для неё, — в конце концов просто нужно найти… подход.

Он остановился у её головы, наклонил её взглядом, оценивающе, как если бы пытался разглядеть не эмоции, а механизм, который пока не поддавался.

— Как насчёт… небольшого наказания?

Фларри не сразу поняла, что он имеет в виду.

Она всё ещё сидела, сгорбившись, сжимая плечи, пытаясь унять рыдания, которые не слушались. Её взгляд был мутным, расфокусированным, и лишь когда вокруг неё снова сжалась невидимая сила, она резко дёрнулась, будто только сейчас вернулась в реальность.

Телекинез обхватил её крылья.

Не мягко.

Жёстко.

Слишком жёстко.

Она даже не успела закричать заранее — только дернулась, пытаясь инстинктивно вырваться, но хватка уже зафиксировала их, развела в стороны, и в следующий момент давление резко усилилось.

Хруст прозвучал коротко.

Но этого было достаточно.

Крик вырвался сам.

Громкий, надломленный, лишённый всякой сдержанности. Боль была острой, словно сами нервы разом натянули до предела и рвались под этим напряжением. Она выгнулась, пытаясь уйти от неё.

— Хватит! — сорвалось у неё, сквозь рыдание, сквозь судорожное дыхание. — Пожалуйста… я…

Слова распадались.

— Я боюсь… — выдохнула она, почти всхлипом. — Я боюсь боли…

Он тихо усмехнулся. Но достаточно, чтобы это прозвучало отчётливо.

— Боль, — произнёс он с презрением, — неизбежна.

Хватка не исчезла.

Но перестала усиливаться.

— Разница лишь в том, — продолжил он, медленно обходя её снова, — на что ты готова, чтобы остановить её.

Он остановился прямо перед ней.

— Хотя бы на время.

Его взгляд стал жёстче.

— Встань.

Фларри не двинулась.

Не потому, что не хотела — просто тело не сразу подчинилось. Крылья отзывались тупой, пульсирующей болью при каждом движении, дыхание сбивалось, а ноги казались ватными.

— Встань, — повторил он, уже холоднее. — Или я продолжу. Кости, — добавил он почти буднично, — ломаются не хуже.

Этого оказалось достаточно.

Она сжала зубы, подавляя новый всхлип, и начала подниматься. Медленно, неловко, срываясь, едва удерживая равновесие, но всё же встала, чуть покачиваясь, стараясь не шевелить крыльями лишний раз.

Хватка резко исчезла. Сомбра осмотрел её, с ног до головы. И затем тихо фыркнул.

— Клинковый бой, — произнёс он, отворачиваясь, — даже в эпоху дальнобойного оружия остаётся вещью… нужной.

Он сделал несколько шагов, словно размышляя вслух.

— Благородной. Полезной.

Фларри стояла, сжавшись, не зная, куда деть себя, но уже не опускаясь на пол.

Он снова повернулся к ней.

— Сила приходит не от оружия, — сказал он, чуть тише, — а от уверенности в своих способностях. Даже будучи всемогущей, ты проиграешь, если будешь бояться схватки.

Он сделал короткий жест.

— Начнём с тела.

Фларри не поняла сразу.

— Что…?

— Приступай к разминке, — перебил он. —Всё, на что ты способна.

Её тело не было готово к этому. Она никогда не тренировалась так, не испытывала себя физически. Первое отжимание далось с трудом, второе — ещё тяжелее. Мышцы, непривычные к нагрузке, быстро начали гореть, дыхание снова сбилось, но теперь по другой причине.

Сомбра молча наблюдал.

Иногда делал короткие замечания, холодные, точные, исправляя положение, заставляя повторять, если движение было “недостаточно”. Время растянулось, потеряло форму, осталось только ощущение усилия, усталости, боли, которая теперь была иной — не резкой, а тянущей, нарастающей.

Когда он наконец остановил её, она едва держалась на ногах.

— Достаточно.

Одно слово.

И сразу:

— Меч.

Она подняла взгляд.

На мгновение в нём мелькнуло что-то вроде немого протеста, но оно исчезло быстрее, чем оформилось. Она наклонилась, подняла клинок, чувствуя, как дрожат копыта, как рукоять скользит в копытах.

Он уже стоял напротив.

— Атакуй.

Она двинулась.

Снова.

Но теперь это было хуже.

Тело было уставшим, движения — замедленными, реакция — притуплённой. Она попыталась замахнуться, но удар вышел слабым, неуверенным, и он даже не стал блокировать его всерьёз — просто отвёл в сторону, почти лениво.

Она попробовала ещё раз.

И ещё.

Ни один удар не достиг цели.

Ни один.

Он двигался минимально, экономно, но этого было достаточно, чтобы она не могла даже коснуться его. Каждый раз, когда она приближалась, он уже был в другом месте, или её клинок уходил мимо, встречая пустоту.

И в какой-то момент это закончилось.

Резко.

Его движение было коротким, почти незаметным, но точным. Пинок пришёлся в бок, не сильный, но достаточно болезненный, чтобы выбить из неё равновесие.

Она снова упала.

На этот раз — тише.

Без крика.

Только резкий выдох.

Несколько секунд она лежала, не двигаясь, чувствуя, как тело отказывается подчиняться, как усталость накрывает, прижимает к полу.

Но затем она с хрипом вдохнула.

И начала подниматься, опираясь на дрожащие ноги. Просто потому, что уже знала, что будет, если не встанет.

И это было первым изменением, которое он не мог не заметить.

6. История

Она поднялась не сразу, и даже когда ноги снова приняли её вес, это было скорее усилием воли, чем естественным движением. Дыхание всё ещё шло с хрипом, бок отзывался тупой болью от удара, крылья пульсировали под кожей, словно напоминая о себе при каждом малейшем движении. Меч в копытах казался тяжелее, чем прежде, не столько из-за веса, сколько из-за усталости, которая медленно, но неотвратимо растекалась по телу.

Сомбра наблюдал.

И когда он убедился, что она стоит сама, без внешнего принуждения, в его взгляде мелькнуло нечто едва заметное, почти неуловимое — не одобрение, но фиксация результата.

— Достаточно, — произнёс он, спокойно, словно закрывая один этап.

Жеребец сделал шаг в сторону, отступая к центру зала, и медленно провёл взглядом по окружающему пространству — по оружию на стенах, по старым доспехам, по каменному полу, испещрённому следами времени и, возможно, прежних тренировок.

— Упражняться ты будешь здесь.

Фраза прозвучала как утверждение, не требующее согласия.

Фларри не ответила. Она лишь крепче сжала рукоять меча, чувствуя, как ноги дрожат, и медленно опустила его, не выпуская из копыт, но позволяя себе хоть на мгновение снизить напряжение.

— Ты укрепишь своё тело, — продолжил он, не глядя на неё, — и свои способности.

Он сделал короткую паузу, словно обдумывая что-то дальше.

— Помимо этого…

Его взгляд скользнул куда-то вглубь зала, будто он уже мысленно перебирал помещения, возможности, варианты.

— Я найду место, где ты сможешь укрепить свой разум.

Фларри подняла голову.

Слова прозвучали неожиданно.

— И… магию, — добавил он, уже тише, но с той же уверенностью. — То, что присуще каждому аликорну. То, что является его определяющей чертой..

Она моргнула.

Несколько раз.

И только потом, с явным удивлением, осторожно спросила:

— Вы… будете учить меня магии?

В её голосе не было радости.

Скорее недоверие.

И что-то ещё — слабая, почти забытая надежда, которую она сама, кажется, не до конца осознавала.

— В том числе.

Он повернулся к ней, и в его взгляде снова появилась та холодная, расчётливая ясность, к которой она уже начинала привыкать.

— Я обучу тебя всему, что имеет значение.

Он сделал шаг ближе, медленно, не торопясь.

— Ты научишься сражаться.

Ещё шаг.

— Воевать.

Он остановился на расстоянии вытянутого копыта.

— Понимать за что, ты сражаешься. Историю, моей империи.

Лёгкая усмешка скользнула по его губам.

— Настоящую историю. А не ту чушь, которую тебе скармливали лакеи Селестии.

Фларри невольно напряглась.

Имя прозвучало резко, почти чужеродно в этом месте, и внутри что-то болезненно отозвалось, но она не сказала ни слова.

Он не ждал ответа.

— Когда я закончу, — продолжил он, спокойно, почти лениво, — ты станешь тем, чем должна быть.

Он наклонил голову, разглядывая её лицо, заплаканное, уставшее, но уже не такое пустое, как раньше.

— Заточенным клинком, вложенным в мои копыта. И чтобы ты не заблуждалась, — добавил он, выпрямляясь, — наказания будут. Не те, к которым ты привыкла.

Он сделал шаг назад, давая ей пространство, но не уменьшая давления.

— Никаких оценок. Никаких глупых запретов.

Его голос стал ровным, почти сухим.

— Только боль. Чем хуже твой провал — тем больше её будет.

Он чуть прищурился.

— Я уверен, это станет… отличным стимулом. Для такого жалкого аликорна, как ты, стать хоть чем-то полезным.

Он не стал задерживаться в зале дольше, чем было необходимо. Коротким жестом он указал ей следовать, и Фларри, всё ещё сжимая меч, будто не решаясь отпустить его, двинулась за ним.

Они вышли в коридор, и воздух сразу показался холоднее после насыщенного, тяжёлого пространства тренировочного зала.

Сомбра шёл впереди, не оглядываясь, но замедлил шаг ровно настолько, чтобы она не отставала. Через несколько поворотов он остановился у ещё одной двери, на вид такой же, как десятки других, но когда она открылась, за ней оказалось нечто неожиданное.

Помещение было просторным, но не таким высоким, как зал. Его стены были почти полностью сглажены, выложены кристаллом, который мягко рассеивал свет, делая пространство почти тёплым по сравнению с остальными частями убежища. В центре находилась широкая ванна, вырезанная из цельного кристаллического массива, её поверхность была гладкой, с лёгким внутренним сиянием.

Фларри остановилась на пороге.

Она не сразу поняла, что именно видит.

— Приведи себя в порядок, — произнёс он, не входя внутрь.

Она кивнула, но почти сразу всхлипнула, не сдержавшись.

— Но, мои… крылья…

Он выдохнул.

— В следующий раз, — сказал он, чуть устало, — вправляешь конечности сама.

Фларри не успела ответить.

Магия уже коснулась её. Она только успела напрячься, почувствовать, как невидимая сила обхватывает крылья, и в следующий момент — резкое движение.

Боль вспыхнула мгновенно.

Сильнее, чем прежде.

Она вскрикнула, отдёрнувшись, но всё уже было закончено. Крылья вернулись на место, суставы заняли правильное положение, и хотя ощущение боли не исчезло, оно стало другим — более ровным, тупым, как после удара, а не рвущим.

Она тяжело дышала, опустив голову, пока он спокойно наблюдал.

— У тебя есть час, — произнёс он, разворачиваясь. — Используй его с пользой.

И вышел.

Дверь закрылась за ним с глухим звуком, оставляя её одну. Фларри стояла неподвижно ещё несколько секунд.

Потом медленно отпустила меч.

Он с тихим звоном коснулся пола, и этот звук показался почти чужим, неуместным в этом месте.

Она сделала шаг к ванне.

Потом ещё один.

Когда она приблизилась, тепло стало ощутимым. Вода внутри слегка мерцала, и только сейчас она заметила, что на дне встроены кристаллы, мягко светящиеся, отдающие ровное, спокойное тепло. Оно поднималось вверх, делая поверхность почти парящей, лёгкий пар едва заметно поднимался в воздух.

Она замерла.

На мгновение.

Потом осторожно опустила копыто в воду, внезапно ощутив тепло. Не обжигающее, не резкое, а ровное, проникающее глубже, чем просто кожа.

Она медленно вошла.

Каждое движение отдавалось в теле, но тепло постепенно смягчало это, обволакивало, снижало напряжение, которое она уже перестала замечать. Когда вода достигла плеч, она невольно выдохнула, почти бесшумно, и впервые за всё это время позволила себе закрыть глаза.

Грязь, пот, следы крови и пыли постепенно растворялись, уходили, смешиваясь с водой. Она провела копытом по шерсти, ощущая, как она становится мягче, чище, как исчезает липкость, как тело, измождённое, избитое, начинает хоть немного расслабляться.

И в этом тепле, в этом странном покое, пришла мысль.

Каким образом он вообще смог создать подобное "убежище"?

Помещения, залы, вода, тепло — всё было продумано, выстроено, связано между собой. Это место не было временным укрытием. Оно было чем-то большим. Чем-то, что существовало долго, возможно — веками.

Она открыла глаза, медленно оглядываясь.

Сколько здесь ещё таких комнат?

Сколько коридоров, залов, скрытых пространств?

Как глубоко это уходит в скалу?

Мысль была одновременно восхищающей и пугающей.

Он мог создать всё это.

Мог управлять этим.

И выбрал…

Она опустила взгляд на воду.

…насилие.

Фларри медленно провела копытом по поверхности, наблюдая, как расходятся круги, как свет кристаллов преломляется в них. Тепло всё ещё обнимало её тело, смывая остатки грязи, пота, чужих следов, возвращая ощущение чистоты, которого она не чувствовала уже… сколько? Дни? Недели? Время здесь теряло смысл. Всё это казалось теперь чем-то далёким, почти нереальным, словно принадлежало другой жизни, другому существу. И в этом было что-то особенно болезненное — не сам факт потери, а то, как быстро всё начало стираться.

Она отказалась.

От титула.

От имени, которое что-то значило.

От всего, что связывало её с ними.

И ради чего?

Чтобы выжить. Она опустила голову, глядя в воду, на своё отражение, и попыталась понять, кто теперь смотрит на неё из глубины.

Не принцесса.

Не ребёнок.

Но и не то, чем он хотел её сделать.

Пока ещё нет.

Тепло постепенно делало своё дело, не исцеляя, но приглушая, сглаживая острые края ощущений, возвращая телу хотя бы иллюзию целостности. Фларри уже не двигалась, просто сидела в воде, позволив себе редкую роскошь — не реагировать ни на что. Мысли текли медленно, вязко, переплетаясь между собой, и в какой-то момент она даже не заметила, как веки стали тяжелее.

Сначала это было лишь краткое затмение, короткий провал, почти незаметный.

Потом — чуть глубже.

Тепло убаюкивало, тишина обволакивала, и напряжение, державшее её всё это время, наконец дало слабину.

Она не заснула по-настоящему.

Скорее… отключилась.

И именно поэтому возвращение оказалось резким.

Что-то грубо ударило её по плечу и голове, соскользнуло по мокрой шерсти, оставляя после себя неприятное, шершавое ощущение. Она вздрогнула, резко распахнув глаза, вдохнула, как будто вынырнула из воды, хотя всё это время была в ней.

Полотенце.

Плотное.

Жёсткое.

Колючее.

Оно лежало на ней, частично сползая в воду, и Фларри, ещё не до конца понимая, что происходит, медленно подняла взгляд.

Он стоял у входа.

Как будто был здесь давно.

— Спать нужно ночью, — произнёс он ровно, без повышения голоса. — Ещё раз уснёшь днём — будешь наказана.

Слова прозвучали спокойно, но от этого не становились мягче.

Аликорн моргнула, приходя в себя, ощущая, как остатки сонливости резко сменяются напряжением.

— Я… — начала она, выпрямляясь, машинально сжимая полотенце, — мы ведь… не знаем, когда день, а когда ночь…

Она сказала это тихо, но в голосе прозвучала тень упрямства, почти неосознанная.

Он коротко вздохнул.

И на этот раз в этом звуке мелькнуло что-то новое — не раздражение, а едва уловимое удивление.

— Не умничай, — отрезал он, но без прежней резкости, скорее как реакция на неожиданную интонацию. — И не совершай ошибок.

Фларри опустила взгляд и выбралась из воды, чувствуя, как прохлада воздуха тут же касается влажной шерсти, как кожа покрывается мелкой дрожью. Полотенце оказалось грубым, но она всё равно начала быстро вытираться, не тратя времени, не задерживаясь ни на секунду дольше, чем было необходимо.

Движения были быстрыми, почти механическими.

Она привела себя в порядок настолько, насколько могла, пригладила гриву, не глядя в отражение, и уже через несколько минут стояла у выхода.

Коридоры снова приняли их в свою холодную, ровную тишину, но теперь она ощущала их иначе. Не как лабиринт, а как структуру, в которой каждая дверь могла скрывать что-то столь же неожиданное, как зал с оружием или эта странная, почти роскошная ванна.

И когда он остановился у очередного прохода, она уже невольно напряглась, ожидая очередного испытания.

Но за дверью оказалось нечто совсем иное.

Пространство было широким, вытянутым, и почти полностью заполненным книжными полками. Они поднимались от пола до самого потолка, создавая узкие проходы, в которых тени переплетались с мягким светом кристаллов. Книги стояли плотно, рядами, разного размера, с разными переплётами. В центре помещения стояло что-то напоминающее парту, или даже скорее читальный стол из чёрного дерева.

Тяжёлая, массивная, с гладкой поверхностью, на которой не было ни пыли, ни следов запустения.

Фларри остановилась на пороге.

Её взгляд скользил по полкам, по корешкам книг, по этому неожиданному изобилию, которое казалось почти нереальным в этом месте.

Сомбра вошёл внутрь первым.

Сделал несколько шагов, затем остановился и, с лёгким, почти театральным движением копыта, обвёл пространство вокруг.

— Все знания мира, — произнёс он, с оттенком сухого пафоса, — в нашем распоряжении.

— Откуда… — она сделала шаг внутрь, не отрывая взгляда от полок, — откуда это всё здесь?

— Очевидно, — ответил он спокойно, — я ожидал предательства от своих близких.

Он прошёл вдоль одной из полок, проводя взглядом по книгам, словно вспоминая.

— И заранее подготовил убежища.

Слова прозвучали так, будто в них не было ничего необычного.

Но Фларри замерла.

— У вас… — она не сразу решилась продолжить, но всё же спросила, — были близкие? Которые вас предали?

— Это не имеет значения, — произнёс он, отрезая тему так же резко, как до этого прервал её в зале.

Он указал на парту.

— Садись.

Фларри не стала спорить.

Она подошла, медленно, всё ещё оглядываясь, и заняла своё место, опускаясь на стул. Поверхность парты была холодной, гладкой, и это ощущение странно контрастировало с тем, что она видела вокруг. Свет в помещении был мягким, но не тусклым — кристаллы, встроенные в стены и потолок, излучали ровное, холодноватое сияние, которое не слепило, но и не позволяло теням полностью завладеть пространством. Они словно дышали, едва заметно пульсируя, и в этом ритме было что-то странно убаюкивающее, почти гипнотическое.

Сомбра подошёл ближе.

— Физическая сила, — начал он, спокойно, — лишь малая часть того, чем ты должна обладать.

Он остановился рядом, глядя на неё сверху вниз.

— Если ты собираешься помочь вернуть Империю. Или хотя бы не умереть в процессе.

Он протянул копыто к одной из полок, не глядя выбрал книгу и положил её перед ней. Тяжёлая, с плотным переплётом, она глухо стукнула о поверхность. Фларри сидела за партой, чувствуя, как усталость всё ещё тянет тело вниз, но не позволяя себе сгорбиться, как учили репетиторы во дворце. Книга перед ней выглядела тяжёлой, древней, её переплёт был плотным, почти каменным на ощупь, с тонкими узорами, уходящими в глубину материала. Она осторожно коснулась её, провела копытом по поверхности, словно проверяя, реальна ли она.

— Открой, — произнёс Сомбра, стоя чуть позади и сбоку.

Она подчинилась.

Книга раскрылась с тихим, глухим звуком, и в тот же момент произошло нечто, к чему она оказалась не готова.

Страницы не просто лежали перед ней. С поверхности текста поднялось мягкое сияние, словно чернила сами начали светиться, и в следующий момент изображение вырвалось наружу, поднимаясь над книгой в виде объёмной проекции. Кристаллический свет придал ему форму, плотность, и перед Фларри развернулась сцена.

Древний город.

Высокие башни, выточенные из кристалла, улицы, заполненные движением, фигуры пони, закованных в доспехи, колонны, марширующие в чётком ритме. Всё это двигалось, жило, звучало без звука, но с такой ясностью, что на мгновение казалось — протяни копыто, и коснёшься.

Фларри замерла.

Её дыхание стало тише.

Она наклонилась чуть ближе, не отрывая взгляда от проекции, от деталей, от движения, от того, как прошлое разворачивалось прямо перед ней.

— Это… — выдохнула она, не в силах закончить.

Сомбра наблюдал.

И в его взгляде мелькнуло удовлетворение, спокойное, почти ленивое, будто он ожидал именно такой реакции.

— Военное дело, — одна из многих наук, — произнёс он, спокойно, — которую ты обязана знать в совершенстве.

Фларри медленно перевела взгляд на него, затем снова на изображение.

— Военное дело? — спросила она, всё ещё не до конца понимая.

Он кивнул.

Она нахмурилась, пытаясь осмыслить.

— Но… — она замялась, подбирая слова, — что в нём такого сложного?

Она снова посмотрела на проекцию, на движущиеся колонны.

— Это ведь… просто… — она замедлилась, — посылать солдат бить врагов?

Сомбра вздохнул.

Глубже, чем обычно.

— Ты даже на половину не представляешь, о чём говоришь, — ответил он спокойно, но в голосе прозвучала тяжесть, не раздражение, а скорее усталое осознание глубины её невежества.

Он сделал шаг ближе к книге, и его взгляд скользнул по проекции.

— Даже в моё время, — продолжил он, — война требовала расчёта десятков параметров одновременно.

Он слегка повёл копытом, и сцена изменилась. Теперь перед ней были не просто колонны, а линии, схемы, перемещения войск, наложенные поверх ландшафта.

— И это лишь основа.

Он перевёл взгляд на неё.

— Ты знаешь военную инженерию?

Фларри замерла.

— Нет…

— Осадное дело?

Она покачала головой.

— Как собрать хотя бы пару десятков верных пони в лесу, — продолжил он, не замедляясь, — где бой идёт в условиях хаоса, без чётких линий, без порядка?

Она опустила взгляд.

— Логистика?

Он наклонил голову.

— Или ты полагаешь, что армия может существовать без еды?

Слова шли одно за другим, ровно, без нажима, но каждый вопрос словно добавлял вес, давил сильнее предыдущего.

— Твои войска умрут от голода, — добавил он спокойно, — ещё до того, как увидят врага.

Проекция снова изменилась, теперь показывая длинные колонны повозок, линии снабжения, которые тянулись сквозь местность.

— И это лишь начало.

Он выпрямился.

— Тактика. Стратегия. Бесчисленные подходы к одному и тому же конфликту.

Его голос стал чуть ниже.

— Даже то, как войско марширует… имеет значение.

Фларри слушала.

И чем дольше он говорил, тем сильнее внутри росло чувство, которое она не могла сразу назвать.

— Это… — она выдохнула, тихо, почти растерянно, — это ужасно…

Она подняла на него взгляд, в котором уже не было прежнего сопротивления, только искреннее замешательство.

— Мой отец… — начала она, чуть неуверенно, — он был военным…

Слова давались тяжело.

— Но… я никогда… не слышала… ничего из этого…

— Разумеется, — произнёс он, уже без прежней жёсткости. — Тебя держали в неведении.

Он сделал шаг назад, словно дистанцируясь не от неё, а от масштаба задачи.

— Впрочем… Полагаю, можно начать с чего-то попроще. По крайней мере, основные науки тебе знакомы.

— Чего-то попроще?

— Истории.

Она нахмурилась, не сразу понимая.

— Истории? — переспросила она, чуть неуверенно. — Но… что за история вообще была у Кристальной Империи?

Она чуть наклонила голову, пытаясь сформулировать то, что всегда считала очевидным.

— Она ведь… — её голос стал тише, осторожнее, — управлялась доброй правительницей… потом её захватили вы… а затем вас победили две сестры…

Она замолчала, словно сама почувствовала, как плоско и примитивно это звучит.

Сомбра вздохнул. И в этот раз в его взгляде мелькнуло не раздражение, а что-то ближе к усталому презрению.

— Очевидно, — произнёс он, — сейчас уже практически никто не помнит тех событий.

Он отвернулся, проходя вдоль полок, проводя взглядом по корешкам книг.

— Даже история мира… — продолжил он, — дошла обрывками.

Фларри подняла голову.

— О чём вы?

— Ты знаешь, — спросил он спокойно, — что когда-то на месте Эквестрии существовала древняя империя быков?

Фларри замерла.

— Нет…

— Или о том, — продолжил он, не дожидаясь, — что на соседнем материке, в Грифонии, шла война с ордами мертвецов?

Её глаза чуть расширились.

— Война… с мертвецами?..

— Которых, — добавил он, — в итоге загнали на север, на так называемый полуостров ужаса.

Он сделал шаг вперёд.

— И оградили от остального мира военным орденом.

Фларри не сводила с него взгляда.

— Или, — его голос стал чуть медленнее, почти задумчивым, — ты слышала о мореплавателях-оленях, которые пересекали океаны на своих деревянных дракарах?

Он слегка наклонил голову.

— Покоряя земли, о существовании которых даже не догадывались те, кто жил в центре мира.

Фларри молчала.

Её дыхание стало чуть быстрее.

— А может, — продолжил он, уже почти тихо, — тебе рассказывали о народах далёкого юга… которые поклонялись солнцу и возвели свою империю среди непролазных джунглей? Или о тысячах существ, — добавил он, — чудовищ, загадок, рас, которые когда-то населяли этот мир?

Фларри сглотнула.

— Это… — она не сразу нашла слова, — это всё звучит как… легенды…

Она опустила взгляд, затем снова подняла его.

— Даже… во времена вас… это ведь уже было древним?

Сомбра кивнул, не скрывая снисходительной ухмылки.

— Именно. И именно поэтому, — добавил он, чуть мягче, — тебе это не нужно.

Фларри моргнула.

Слова прозвучали неожиданно.

— Не нужно?..

Он отвернулся, словно отсекая тему так же легко, как до этого её развил.

— Это… интересно, — признал он. — Возможно, даже полезно.

Он прошёлся вдоль полок, проводя копытом по одному из корешков, не вынимая книгу.

— Но не для тебя.

Фларри почувствовала, как внутри что-то сжалось.

Только что в ней зародилось любопытство. И оно было подавлено так же быстро, как возникло.

— Единственное, — продолжил он, не оборачиваясь, — что должно занимать тебя по-настоящему… Кристальная Империя. Всё, что тебе нужно знать о ней до меня… не имеет значения.

Фларри моргнула, переводя взгляд с карты на него.

— Ей правила мягкая и дружелюбная королева, — продолжил он, — слабая.

Его голос стал суше.

— И в конечном итоге она оставила её мне.

Фларри нахмурилась.

— Оставила?.. — переспросила она, не скрывая удивления. — То есть… вы не захватывали власть?

Вопрос прозвучал прямо, почти наивно, но в нём было искреннее непонимание. Он не ответил. Даже не посмотрел на неё. Словно вопрос не имел значения. Словно он был ниже того, чтобы на него реагировать. Он лишь слегка сместил копыто, и карта отозвалась, расширяясь, приближая границы.

— При мне, — продолжил он, — страна достигла пика своей мощи.

Фларри снова перевела взгляд на карту.

И теперь уже заметила.

— Она… — начала она, медленно, — больше.

Гораздо больше.

— И… у неё есть выход к морям…

В её голосе прозвучало недоверие, почти растерянность.

Сомбра усмехнулся.

— Вся так называемая северная Эквестрия, — произнёс он, — когда-то принадлежала нам.

Он провёл копытом вдоль западной границы.

— Здесь, — указал он, — холодное северное море.

Линия побережья вспыхнула мягким светом.

— Вдоль него жили племена оленей.

Фларри сглотнула, пытаясь сопоставить это с тем, что знала.

— Сейчас… — сказала она осторожно, — там находится крупный эквестрийский город… Ванхувер…

Сомбра даже не повернул головы.

— Когда-то, — ответил он, — это было юго-западный Имперский Домен.

Он переместил копыто на восток.

Карта отозвалась, высветив другие земли, менее упорядоченные, более грубые по форме.

— Здесь, — сказал он, — находилась империя северных пони. Жалких, упрямых, жестоких варваров.

Фларри посмотрела внимательнее.

— Это… — она замялась, — это ведь стало частью Эквестрии…

Она подняла взгляд.

— Принцесса Селестия… приняла их как автономию в составе Эквестрии… около ста лет назад…

Сомбра резко выдохнул через нос.

— Этот проклятый аликорн, — произнёс он, с холодной насмешкой, — готовил ту же участь и для нашей родины. Посадив здесь своих марионеток.

Фларри невольно напряглась.

Но он уже отвернулся, возвращаясь к карте.

— Я разбил северян, — продолжил он, словно читая список свершений. — Разорил их земли, и обогатил империю, создав на их месте лояльное "великое княжество". Во главе с местным царьком, с промытыми мозгами.

Он сместил копыто выше, к северу.

— Дикари-яки, любили совершать набеги на кристальных пони. Я победил их, и добился клятв и дани от их вождей. Я закрепил статус Великой Кристальной Империи. Расположенной в самом центре Эквуса. При мне, она простиралась через весь север континента.

Он чуть приподнял голову.

— И была непобедима.

Карта словно ожила сильнее, линии укрепились, границы засияли ярче.

— Ни ульи чейнджлингов, — перечислил он, — ни набеги оленей…

— Ни упрямство северян…

— Ни даже виндиго, — добавил он тише, — терроризировавшие все народы… Не могли остановить меня.

Фларри смотрела на карту. Слушала. И слова сами сорвались с губ, прежде чем она успела их остановить.

— Пока вас не одолели сёстры…

Она не вложила в это насмешки.

Не хотела задеть.

Это было… просто завершение.

Логичное.

Очевидное.

Но в тот же момент она поняла, что сказала. Потому что тишина резко изменилась.

Он медленно повернул голову. Несколько мгновений он просто смотрел на неё, и в этом взгляде не было вспышки, не было резкого движения, только медленно нарастающее, вязкое напряжение, словно сама память, к которой она невольно прикоснулась, была чем-то тяжёлым, неохотно поддающимся.

Затем он выдохнул.

Глубоко.

И отвёл взгляд, возвращаясь к карте, будто она была удобнее, безопаснее, чем разговор.

— Это они, — произнёс он наконец, ровно, — напали первыми. Не я.

Карта отозвалась на его движение, линии слегка дрогнули, словно отражая то, о чём он говорил.

— И я бы победил, — добавил он, уже жёстче, — если бы не их… хитрость.

Слово прозвучало с явным оттенком презрения.

Он сделал шаг, медленно обходя стол, не глядя на неё.

— Они пытались изгнать меня из этого мира.

Его копыто едва заметно сжалось.

— Стереть. Но я не собирался отдавать им победу.

Он остановился.

И снова посмотрел на карту.

— Я забрал с собой всё, до чего смог дотянуться. Свою Империю. Ну… большую её часть.

Фларри слушала, не перебивая, чувствуя, как его слова складываются в иную картину, не ту, которую ей рассказывали.

— Они… беспощадные твари. Которые желали править всей расой пони. И потому, — добавил он, — избавились от меня. Хотя я допускал… возможность мирного сосуществования. Но им этого было недостаточно. Им нужно было уничтожить «тирана Кристальной Империи».

Фларри медленно выдохнула.

Она не знала, что сказать.

— Кристальные пони… — начала она осторожно, — боялись вас.

— Они были неблагодарными ничтожествами, — произнёс он без колебаний. — Которые вечно строили козни.

Он отвёл взгляд, словно это было очевидно.

— И не могли осознать того, что видел я.

Фларри опустила глаза на карту.

— Вы… — она замялась, подбирая слова, — вы превратили их в рабов…

Она сказала это тихо, почти осторожно, словно проверяя, насколько далеко может зайти.

Затем, после короткой паузы, добавила:

— Кем вы вообще были?..

Она подняла взгляд.

— Я… почти ничего не знаю о вас.

Вопрос повис в воздухе.

И на этот раз он не ответил сразу.

Он отвернулся.

Прошёл несколько шагов, будто обдумывая, но в его движениях было что-то уклончивое, неуверенное, чего раньше не было.

— Это… не важно, — сказал он наконец. Да и… — он чуть нахмурился, — я сам помню не так много. Суть в другом.

Он повернулся.

И снова стал тем, кем был прежде.

— Я — единственный, кто достоин править Империей.

Фраза прозвучала твёрдо.

Без сомнений.

Фларри вздохнула.

Не тяжело.

Скорее устало.

— Я никогда… — начала она тихо, — не видела смысла в войнах.

Она провела взглядом по карте, по границам, по этим линиям, которые означали кровь, власть, разрушение.

— Но…

Она замолчала на секунду.

— Эквестрия… — продолжила она, — жила в мире веками.

Её голос стал чуть крепче.

— И оказалась неспособной дать отпор настоящему врагу.

Слова прозвучали почти как признание.

Сомбра усмехнулся.

— Именно, — сказал он.

— Это пример слабости.

Он сделал шаг к ней.

— Упадка. Который я бы себе не позволил.

Он резко развернулся, подошёл к полке и без лишних раздумий вытащил несколько книг. Он бросил их на стол перед ней.

Глухой удар разнёсся по комнате.

— Приступай, — произнёс он.

Он уже разворачивался к выходу, когда добавил:

— Я проверю твои успехи.

Фларри посмотрела на книги.

Затем подняла голову.

— Я… — начала она, чуть быстрее, чем собиралась, — я ведь не рассказала вам, что знаю сама.

Он остановился, не оборачиваясь.

— О мире, — добавила она, — после вашего изгнания.

Он слегка повернул голову, но не полностью.

— Сомневаюсь, — произнёс он с лёгким оттенком снисхождения, — что это имеет значение. Вряд-ли с тех пор случилось что-то важное.

Фларри резко вдохнула, и почти вскочила.

— Война между аликорнами, например!

Слова вырвались быстрее, чем она успела их обдумать.

— Восстание принцессы Луны!

Она шагнула вперёд, не замечая этого.

— Её тысячелетнее изгнание!

Её голос стал громче.

— Это разве… совершенно не интересно вам?

Он медленно повернулся и чуть приподнял бровь, едва скрывая скепсис. И тихо, почти недоверчиво, произнёс:

— …Чего?

7. Отблески

В камине, встроенном в кристаллическую стену, горел огонь. Пламя отражалось в полупрозрачных гранях, дробилось, множилось, заполняя пространство мягким золотистым светом, который казался почти живым после холодного сияния ламп.

Сомбра сидел у огня.

Его плащ был небрежно брошен на спинку дивана, тяжёлой тёмной складкой, будто сброшенная кожа, а сам он развалился глубже, чем обычно позволял себе, с бокалом в копыте. В нём плескалась густая, тёмно-рубиновая жидкость, переливающаяся в свете огня, как будто внутри неё тоже что-то двигалось.

Он смеялся. Совершенно не так, как она слышала прежде. В этом смехе не было холода, не было расчёта — только искреннее, почти грубое веселье, от которого он сам, кажется, получал удовольствие. Фларри сидела напротив, слегка поджав под себя ноги, наблюдая за ним с осторожностью, словно перед ней находилось существо, которое она не могла до конца распознать. Его смех выбивал её из равновесия сильнее, чем его гнев.

И причиной этого смеха была она.

Точнее — её рассказ.

Она не ожидала такой реакции. Аликорн машинально перевела взгляд на бутылку, стоящую на низком столике рядом с ним. Кристаллическая, с узким горлышком, внутри которой переливалась та же странная настойка. Она выглядела старой, но не испорченной, как будто время обошло её стороной.

Мысль возникла сама собой.

Зачем он сохранил это?

И как это вообще могло сохраниться… столько времени?

Сомбра сделал ещё один глоток, затем хмыкнул, всё ещё улыбаясь.

— Я… — начал он, выдыхая сквозь усмешку, — не был так рад, пожалуй, целые эпохи.

Он откинулся чуть назад, позволяя огню осветить его лицо.

— Мои враги, — продолжил он, чуть приподнимая бокал, — всемогущие аликорны…

Он коротко усмехнулся.

— Устроили междоусобицу.

Фларри чуть сдвинулась, собираясь с мыслями.

— Принцесса Луна, — начала она осторожно, — подняла мятеж против сестры. Она приняла облик… Найтмер Мун.

Сомбра тихо прыснул.

— После чего была изгнана, — закончила Фларри.

Он рассмеялся снова. Короче, но с явным удовольствием.

— Очевидно, — произнёс он, качнув головой, — какое бы божество не правило нашим многострадальным миром, оно искренне любит иронию.

Он сделал глоток, затем провёл копытом по подбородку.

— Луна… — протянул он, словно пробуя имя, — почти полностью повторила мою судьбу. Возможно, — добавил он, — для неё она сложилась даже лучше.

Фларри наклонила голову.

— В каком смысле?

Он усмехнулся.

— Время. Для меня оно… шло иначе.

Он не стал объяснять.

Фларри не стала уточнять.

— Вся современная эра, — продолжила она, возвращаясь к рассказу, — ведёт отсчёт от её изгнания.

Он поднял бровь.

— Сейчас… — она замялась на секунду, — примерно тысяча двадцатый год от изгнания Найтмер Мун.

Он тихо выдохнул.

— Любопытно.

— Она вернулась двадцать лет назад, — добавила Фларри. — И… снова правила вместе с сестрой.

— Селестия… восстановила диархию?

В его голосе прозвучало искреннее удивление.

— Даже после предательства?

Фларри кивнула.

— Они… прошли через многое. Пони пришлось заново принять её. Полюбить, как они любили принцессу дня. Только чтобы… быть раздавленными ордами Кризалис.

Сомбра не отреагировал. Он лишь уставился в огонь, словно вспоминая что-то.

— Что ты вообще помнишь… об аликорнах? — спросила Фларри осторожно.

Он слегка нахмурился и попытался сосредоточиться.

— Я… — начал он, и голос впервые стал неуверенным, — помню…

Он замолчал.

Лоб его чуть напрягся.

— Селестию… — произнёс он, но без уверенности. — Смутно. Луну…

Он прикрыл глаза.

И вдруг замер.

Словно наткнулся на пустоту.

— Нет… — тихо выдохнул он. — Не так.

Он открыл глаза.

И в них мелькнуло раздражение.

— Как будто… — он замялся, подбирая слова, — вырвали.

— Вы почти ничего не помните… — сказала она тихо.

Он не ответил.

Она выдохнула.

— Если бы… — начала она, осторожно, — если бы не ваша жажда захватить империю… Вы могли бы… найти общий язык с другими.

Слова прозвучали искренне. Но эффект оказался иным. Сомбра замер, потом резко выпрямился. И его лицо изменилось. Смех исчез, тепло моментально растворилось.

— Я НЕ захватывал Империю!

Голос ударил резко и грубо. Он встал, чуть пошатнувшись, но удержался, глядя на неё.

— Я хотел её спасти!

Слова вырывались быстрее, чем он их осознавал.

— Я был регентом!

Он шагнул вперёд.

— Изначально!

Фларри замерла.

— Я… — он запнулся, дыхание сбилось, — я любил королеву… Я верно служил ей. Пока…

Слово повисло, он резко замолчал. Фларри сделала осторожный вдох.

— Пока… что? Что с ней случилось?

Он не ответил. Глаза на мгновение потеряли фокус. Он качнулся, попытался что-то сказать, но слова так и не пришли. Тело расслабилось резко, почти обрушилось обратно в кресло, бокал чуть не выпал из копыта, но он всё же удержал его… на секунду. Затем конечность ослабла. Жидкость пролилась на пол, а сам он затих. Голова чуть склонилась, дыхание стало ровным и глубоким. Он отключился. Плед, которым он укрылся, слегка сполз, открывая часть плеча. Под шерстью угадывались неровности, следы старых ран. Она задержала на них взгляд чуть дольше, чем хотела. И затем отвела его.

Мысль пришла неожиданно.

А что если…

Она замерла.

Сама формулировка показалась ей чуждой, неправильной, но она уже возникла, уже пустила корни, и теперь от неё было не так просто избавиться.

Он спит, совершенно беззащитен. Она перевела взгляд на его рог. На тяжёлые, почти чёрные линии, уходящие вверх, на ту силу, что скрывалась в нём.

Если бы…

Она медленно вдохнула, чувствуя, как внутри поднимается что-то не свойственное ей.

Как?

Чем?

Она даже не знала.

Мысли начали перебирать варианты, но каждый из них рассыпался ещё до того, как обретал форму. У неё не было ни оружия, ни силы, ни… решимости.

Она сжала зубы.

Нет.

Даже если бы было.

Она закрыла глаза на секунду.

И почти с отвращением признала — она не способна.

Ни физически.

Ни морально.

Её плечи чуть опустились.

И вслед за этим пришло другое осознание, куда более тяжёлое.

А что потом? Если он исчезнет? Если его не станет? Она останется здесь, совершенно одна. В этом огромном, чужом убежище, полном дверей, комнат, коридоров, смысл которых она даже не начинала понимать.

Без еды.

Без знаний.

Без защиты.

Снаружи — снег.

Пурга.

Чейнджлинги.

Она глубоко выдохнула, стараясь вытеснить это ощущение, это липкое, неприятное осознание. Это его влияние. Не может быть иначе. Она сжала губы, словно закрепляя эту мысль.

И медленно поднялась.

Подошла ближе.

Плед снова сполз, и она, не задумываясь, поправила его, укрывая его плечи плотнее. Движение вышло осторожным, почти машинальным.

Коридоры встретили её полумраком. Кристаллы здесь светились слабее, чем в главном зале, их свет был неровным, разбросанным, оставляя между собой полосы тени, в которых легко можно было представить что угодно. Она остановилась перед выходом. Дверь была удивительно массивной, совершенно не похожей на ту, которую она застала изначально. Слишком тяжёлой для этого места, словно её принесли извне, как границу между двумя мирами. Фларри медленно протянула копыто, и приоткрыла её. Сразу же внутрь ворвался холод. Снаружи была ночь. Пурга закручивалась в белых вихрях, снег шёл плотной стеной, почти полностью скрывая всё дальше нескольких шагов. Земля, небо — всё сливалось в одно бесконечное, холодное пространство.

Она сделала шаг вперёд.

Холод обжёг кожу. Она закрыла глаза на секунду. Словно пытаясь запомнить это ощущение.

И тут же открыла.

Потому что вместе с ним пришло другое.

Пустота.

Полная.

Безразличная.

Её здесь никто не ждал.

И ничто не удержало бы.

Она стояла ещё мгновение.

Затем вздрогнула.

И поспешно закрыла дверь.

Тепло вернулось почти сразу, но уже не казалось таким естественным, как прежде. Она почти бегом вернулась обратно, стараясь не смотреть по сторонам, не задерживаться, не позволять воображению снова взять верх. Главное помещение встретило её светом. Она остановилась на пороге, словно проверяя, что всё осталось прежним. Затем прошла внутрь, и медленно опустилась на ковёр у камина.

Самое светлое место.

Самое тёплое.

Она подтянула ноги ближе к себе, обхватив их, и уставилась в огонь. Мысли ещё пытались цепляться друг за друга, но становились всё медленнее, тяжелее.

Изображения путались.

Голоса глохли.

Тепло делало своё дело.

Её плечи постепенно расслабились.

Голова чуть склонилась.

Глаза закрылись сами собой.

И в этот раз сон пришёл не рывком, не страхом, а тихо, почти незаметно.

Они уснули рядом, по разные стороны огня.

---

Жеребец резко очнулся. Не от звука, не от движения — от ощущения. Тело дёрнулось прежде, чем разум успел догнать, мышцы напряглись, дыхание сбилось, и на долю секунды в нём не осталось ничего, кроме инстинкта — древнего, выточенного годами, требующего одного: встать, оценить, уничтожить угрозу.

Сомбра резко потянулся вперёд.

И только потом осознал.

Где он.

Как он.

Его взгляд скользнул по помещению — по тусклым кристаллам, по потемневшим стенам, по камину… погасшему, оставившему лишь редкие угли, тихо догорающие в золе. Он выругался сквозь зубы. Резко дёрнувшись, он попытался встать, но тело отозвалось с запозданием, координация на мгновение подвела, и он едва не оступился, резко опершись копытом о край стола.

Тишина.

Неправильная.

Слишком глубокая.

Он замер, и только тогда заметил.

Фларри спала неподалёку, на ковре, сжавшись, как и прежде, почти в комок, будто даже во сне пыталась занять как можно меньше места. Её дыхание было ровным, тихим, и в этом спокойствии не было ни притворства, ни настороженности.

Он уставился на неё, и медленно выдохнул.

— Могла бы прикончить меня.

Слова прозвучали почти буднично. Он чуть наклонил голову, продолжая наблюдать.

— И не стала. Что ж… неплохое начало.

Он выпрямился, окончательно собираясь, и в его осанке, в том, как он расправил плечи, как выровнял дыхание, постепенно возвращался привычный облик.

Сомбра снова становился собой.

Он шагнул к креслу, поднял плащ и накинул его на плечи, привычным движением поправив ткань, словно закрепляя на себе роль, в которую уже успел вернуться.

Его взгляд снова упал на неё. На мгновение в его движении мелькнуло что-то резкое, почти привычное — намерение просто разбудить пинком, грубо, без лишних церемоний, вернуть её в реальность. Он даже чуть сдвинул копыто, но не сделал этого. Смотря на её лицо, расслабленное, лишённое той постоянной напряжённости, которая была в нём при каждом их разговоре. На лёгкое движение ресниц, на то, как она дышит, глубоко, почти по-детски.

Он едва заметно нахмурился, и отступил на полшага.

— Долг за долг… — тихо пробормотал он. Слова прозвучали сухо, почти раздражённо, как попытка объяснить собственное действие, которое не укладывалось в его же логику.

Он наклонился, и осторожно подхватил её. Намного осторожнее, чем делал всё остальное. Её тело было до абсурда лёгким. И это ощущение неприятно кольнуло где-то глубже, чем он хотел признавать. Он выпрямился, удерживая её, и направился к выходу из зала.

— В любом случае… — пробормотал он, больше в пространство, чем ей, — придётся учиться доверять.

Слово прозвучало так, будто он сам не был уверен, что оно вообще применимо.

— Скоро нужно будет покинуть это место.

Он прошёл по коридору, где кристаллы всё ещё светились слабым светом.

— Нужно понять, — продолжил он тихо, — что осталось от Империи. Фларри чуть пошевелилась у него в копытах. Её губы дрогнули, и она что-то пробормотала. Он уже почти не обращал внимания, но затем уловил.

— …мама…

Он замер, но шаг на мгновение сбился. Единорог посмотрел вниз, на неё. Лицо оставалось спокойным, но в этом слове было что-то… слишком неуместное здесь, среди камня, холода, и всего, что окружало их.

Он медленно выдохнул.

— Всё в порядке, — произнёс он тихо.

Сам не сразу понимая, зачем.

— Спи.

Его голос был ниже, чем обычно.

Не мягче.

Просто… лишён привычной резкости.

— Продолжай спать.

Он отвернулся, как будто это действие требовало от него больше, чем он хотел признавать.

— Жалость… — пробормотал он почти неслышно. — Малодушие.

Слово прозвучало как обвинение.

Самому себе.

Он дошёл до спальни, аккуратно опустил её на койку, на ту самую, узкую, неудобную, где она просыпалась от кошмаров, и на мгновение задержал копыто, прежде чем отстраниться. Затем резко выпрямился. Его лицо снова стало жёстким. Но в глазах на секунду мелькнуло нечто иное.

Мысль.

Он медленно развернулся к выходу.

— Впрочем… — тихо произнёс он.

И на этот раз в голосе уже не было ни сомнений, ни колебаний.

— Есть способы, проверенные временем.

И в этих словах уже снова был тот самый жеребец, который не оставляет ничего на волю случая. Помещение, в которое он вошёл, отличалось от остальных. Здесь не было ни уюта, ни строгой симметрии учебного зала, ни живого тепла библиотеки. Воздух казался суше, плотнее, наполненным едва уловимым запахом металла и чего-то горького, почти медицинского. В центре стояла установка. Старая, и в то же время — сложная. Кристаллическая центрифуга, встроенная в массивный стол, с системой тонких каналов, трубок и держателей, которые уходили в глубину конструкции, образуя замкнутую, почти идеальную систему. Всё в ней выглядело продуманным до мелочей, от формы до расположения элементов, и даже сейчас, спустя века, она не казалась устаревшей.

Сомбра подошёл к ней без колебаний.

Как к чему-то давно знакомому.

Сначала открыл один из шкафов, встроенных в стену, извлёк тонкое, узкое лезвие, поверхность которого тускло отразила свет кристаллов. Затем — стеклянную пробирку. Поднял заднюю ногу, оголив участок кожи, где уже виднелись старые, грубые шрамы — следы предыдущих ран, наложенные друг на друга, не дающие коже полностью восстановиться. Лезвие коснулось поверхности, и без лишних колебаний он провёл им.

Кровь выступила сразу. Он не дрогнул, даже не поморщился. Только чуть сильнее сжал зубы, контролируя давление, позволяя крови стекать в пробирку, наполняя её постепенно, капля за каплей, пока уровень не стал достаточным.

Он отставил её в сторону.

Дыхание стало чуть глубже.

Слабость — едва заметная, но ощутимая — прошла по телу, словно напоминая о границе, которую он сам же переступил.

Он не обратил на это внимания. Вместо этого, он подошёл к сейфу, встроенному в стену. Внутри, среди прочих предметов, стояла небольшая ёмкость. С абсолютно чёрной, не отражающей свет жидкостью. Она не переливалась, не двигалась, а словно поглощала всё вокруг, создавая ощущение пустоты внутри стекла.

Всё заняло всего несколько минут.

Кровь вливалась в чёрную субстанцию медленно, и на мгновение казалось, что она исчезает, растворяясь без следа. Но затем внутри возникло движение — едва заметное, словно жидкость начала сопротивляться. Он закрыл ёмкость, и установил её в центрифугу. Фларри спала, как и прежде. Сомбра остановился у её койки. Игла вошла в её грудь легко, почти без сопротивления, точно рассчитанным движением. Он ввёл содержимое, тщательно отмеряя до конца. Не отводя взгляда.

— Ты оправдаешь мои ожидания, — произнёс он тихо. — Станешь тем, чем должна быть... или умрёшь в процессе.

Он вытащил иглу, так же аккуратно. Фларри лишь слегка поворочалась во сне, её дыхание на мгновение сбилось, но она не проснулась. Сомбра выпрямился, и торопливо спрятал шприц, и вышел.

---

Она медленно вдохнула, тело казалось тяжёлым. Словно после долгого, изнурительного сна, который не принёс отдыха. Аликорн с трудом приподнялась. Голова слегка кружилась.

— …доброе утро… — прохрипела она, сама не до конца осознавая, кому именно это говорит.

Ответ последовал сразу.

— Я не освобождал тебя от обязанностей.

Она повернула голову.

Сомбра сидел за столом, перед ним лежала разобранная винтовка чейнджлинга, детали аккуратно разложены, и он с явным интересом изучал их, время от времени беря одну, поворачивая, оценивая.

Он даже не смотрел на неё.

— Не возвращайся из зала, — добавил он, — пока не сможешь орудовать мечом хотя бы на уровне младенца.

Фларри поморщилась, попыталась что-то сказать. Но в итоге лишь выдохнула.

— Поняла…

Она встала, и пошатываясь направилась к выходу. Не замечая, как легко приняла приказ. Дверь за ней закрылась, а Сомбра остался один. Он медленно поднял взгляд, и посмотрел в сторону, где она только что исчезла. И на его губах появилась лёгкая, холодная улыбка.

Почти незаметная.

Но вполне осознанная.

8. Магия

Сомбра двигался по залу медленно и размеренно, не спеша, но и не позволяя себе остановиться, словно сам процесс движения помогал ему удерживать мысли в нужном русле. Она стояла в центре, сжимая меч, который казался ей всё тяжелее с каждой минутой, и не поднимала головы, потому что понимала: стоит встретиться с ним взглядом — и выдержать это будет куда сложнее, чем держать в копытах холодную сталь.

— Похоже, — произнёс он наконец, и голос его был ровным, лишённым резкости, но от этого не менее тяжёлым, — мне понадобятся годы.

Он сделал шаг в сторону, обошёл её, не прерывая осмотра, и продолжил, уже чуть тише, но с тем же холодным спокойствием:

— Многие годы, чтобы хотя бы приблизительно сделать из тебя то, что мне нужно.

Фларри сжала зубы, чувствуя, как эти слова оседают внутри, превращаясь не столько в обиду, сколько в глухое, тяжёлое давление, с которым она уже начинала свыкаться. Единорог остановился снова, на этот раз ближе, чем прежде, и, слегка наклонив голову, произнёс почти задумчиво, как будто рассматривал один из возможных вариантов:

— Возможно, проще будет тебя убить.

Она вздрогнула так резко, что меч в её копытах дрогнул и чуть не выскользнул, ударившись кончиком о пол с тихим звоном. Сердце ударило быстрее, дыхание сбилось, но на этот раз страх не парализовал её полностью, а толкнул вперёд, заставив заговорить прежде, чем она успела бы снова замкнуться.

— Это ничего вам не даст, — произнесла она, сначала тихо, но с каждой следующей фразой голос её креп, обретая отчаянную, почти упрямую настойчивость. — Моя смерть ничего не изменит. Я могу быть полезной, я… я так же, как и вы, хочу освободить Империю и жить в ней, в мире.

Она сделала короткий вдох, стараясь не сбиться, и добавила уже быстрее, почти торопливо:

— Я отказалась от титула, от любых притязаний, я не собираюсь оспаривать вашу власть, так что вам ещё нужно?

Магия дрогнула. Едва заметно, но достаточно, чтобы воздух вокруг неё стал плотнее, словно сжимаясь, готовый в любой момент превратиться в невидимую хватку. Фларри инстинктивно сжалась, плечи её напряглись, крылья чуть прижались к телу, и она зажмурилась на мгновение, ожидая боли, которую уже успела почувствовать раньше.

Но её не последовало.

Сомбра отвёл взгляд и медленно выдохнул, будто сам отрезал это решение, не позволив ему оформиться до конца.

— Тебе повезло, — произнёс он наконец, — что я предпочитаю действовать разумно.

Он сделал шаг назад, разрывая дистанцию, и его голос вновь стал ровным:

— Последний аликорн — слишком ценный ресурс, чтобы избавляться от него из-за… неудобств.

Фларри открыла глаза и медленно выпрямилась, всё ещё ощущая остаточное напряжение в теле, словно оно не сразу поверило в отсутствие удара. Сомбра снова начал ходить по залу, но теперь в его движениях чувствовалась лёгкая раздражённость, не направленная напрямую на неё, а скорее на ситуацию в целом.

— Что ты узнала из книг? — спросил он, не глядя на неё.

Фларри замялась, подбирая слова, понимая, что ответ может ему не понравиться, но не находя способа обойти правду.

— История… — начала она осторожно, — описывает вас как очень жестокого правителя.

Она сделала паузу, затем продолжила, уже более уверенно:

— Там говорится о многочисленных победах, о том, как Империя расширялась при вас, но при этом подчёркивается беспощадность методов.

Она подняла на него взгляд, стараясь не дрогнуть.

— Вас называют… безумным и бескомпромиссным садистом, но при этом признают, что вы стремились к усилению государства и действовали, исходя из этого.

Она выдохнула и добавила:

— Но почти ничего не говорится о том, кем вы были до того, как пришли к власти.

Сомбра остановился. Медленно повернулся к ней, и на этот раз в его взгляде было не столько раздражение, сколько искреннее, почти холодное удивление.

— Вот как, — произнёс он негромко. — Не как великого колдуна, значит. Не как учёного, и не как военачальника. Любопытно, как легко история ставит штампы. Он провёл копытом по воздуху, словно отсекая нечто невидимое, и на мгновение замолчал, обдумывая. —Возможно, следовало сначала самому ознакомиться с этим… наследием, — произнёс он, уже спокойнее. — А затем просто запретить его, вздернув этих горе-историков.

Однако он тут же покачал головой, будто отбрасывая эту мысль как второстепенную.

— Впрочем, — добавил он, — это не имеет значения сейчас.

Он снова посмотрел на неё, на этот раз внимательнее, словно переходя к действительно важному.

— Я спрашивал не об этом. Меня интересует магия.

Фларри чуть напряглась, но кивнула.

Он продолжил, уже более сосредоточенно:

— Ты знаешь, что её изучение делят на два подхода.

Он слегка наклонил голову.

— Гармония… и господство.

Слова прозвучали с лёгким оттенком насмешки, но не отрицания.

— Ты изучила их?

Она подняла голову, всё ещё осторожно, но уже не пряча взгляд полностью.

— Гармония магии… — начала она, стараясь говорить ровно. — Это универсальный подход. Он направлен на то, чтобы сделать магию… полезной.

Она чуть запнулась, но продолжила, подбирая слова уже увереннее:

— Удобной, предсказуемой, эффективной в повседневном применении. Он включает в себя множество школ — исцеление, передачу мыслей на большие расстояния, прорицание, работу с устойчивыми матричными структурами, которые можно использовать повторно без значительных затрат сил.

Она сделала короткий вдох и, словно переходя к более тяжёлой теме, добавила:

— Господство магии — это… другой подход. Он ориентирован на войну. На прямое подавление, разрушение, контроль. В него входят боевые заклятия, разрушительные импульсы, подавляющие поля… и… — она чуть отвела взгляд, — тёмная магия.

Сомбра слушал, не перебивая, и чем дальше она говорила, тем заметнее становилась едва уловимая, холодная улыбка, появившаяся на его губах. В ней не было одобрения в привычном смысле, но присутствовало нечто гораздо более значимое для него — интерес, подтверждение того, что усилия не совсем напрасны.

— Значит, — произнёс он, когда она закончила, — теорию ты всё же осилила.

Он сделал шаг ближе, останавливаясь напротив неё, и чуть склонил голову, разглядывая её с новым оттенком внимания.

— Это уже лучше, чем я ожидал. Возможно, — добавил он, — в тебе есть хоть какой-то потенциал.

Он сделал короткую паузу, затем, почти лениво, бросил:

— Покажи.

Фларри моргнула.

— Что?..

— Что угодно, — уточнил он. — Самое простое.

Его голос стал чуть насмешливым:

— Хотя бы… огненный шар.

Она напряглась.

Это было видно сразу — в том, как её спина выпрямилась, как копыта чуть сильнее упёрлись в пол. Она закрыла глаза на мгновение, сосредотачиваясь. Магия слабо откликнулась. Сначала едва ощутимо, как дрожь. Затем — тонкий луч света вырвался вперёд, и ударил в доспех Сомбры, едва коснувшись поверхности, оставив лишь лёгкий след, почти незаметный.

Он даже не шелохнулся.

Посмотрел на след.

Затем на неё.

И в его взгляде не было ни злости, ни удивления.

Только скука.

— Понятно, — произнёс он, и в этом слове было больше разочарования, чем в любой резкой критике.

Он вздохнул.

— Пожалуй, это моя ошибка.

Он отвернулся, делая несколько шагов в сторону, словно уже потерял к ней интерес.

— Я возложил на твой слабый, неподготовленный разум слишком сложные конструкции.

Фларри сжала зубы, собираясь что-то ответить, возможно, оправдаться, возможно, возразить, но не успела.

Его взгляд резко вспыхнул. И в следующее мгновение мир для неё рухнул. Она не закричала сразу — сначала пришло ощущение, будто что-то чужое ворвалось внутрь, грубо, без предупреждения, и начало разрывать её изнутри, не тело, а саму структуру восприятия, мысли, память, всё, что составляло её «я». Она судорожно рухнула на пол. Копыта дрогнули, тело выгнулось, дыхание сбилось в хрип, и только тогда вырвался звук — не крик даже, а сдавленный, рваный стон, который она не могла контролировать.

Сомбра спокойно наблюдал с интересом. Как наблюдают за экспериментом, результат которого заранее предполагается, но всё же требует подтверждения.

Прошло несколько секунд.

Или минут.

Для неё — бесконечность.

Когда всё прекратилось, это произошло так же резко, как и началось.

Фларри осталась лежать, тяжело дыша, пытаясь понять, где она, что с ней, и почему мир вокруг кажется… иным.

Она поднялась пошатываясь.

Её взгляд был затуманен, но в глубине глаз теперь горело нечто новое — болезненный, неестественный оттенок, фиолетово-ядовитый, с тонкими, почти незаметными красными прожилками.

Сомбра сделал шаг ближе, оценил взглядом её новый вид.

— Как самочувствие? — спросил он, почти буднично.

Фларри моргнула.

Слова давались тяжело.

— Странно… — выдавила она. — Очень… странно…

— Прекрасно, — произнёс он. — Значит, работает.

Он кивнул в её сторону.

— Подойди.

Она подчинилась. И только где-то на краю сознания мелькнуло слабое удивление от того, насколько это было… просто.

— Развернись, — добавил он.

Она повернулась вокруг своей оси, движение получилось неуклюжим, слегка запоздалым, словно тело не совсем синхронизировалось с намерением.

— Прыгни.

Она прыгнула.

Слишком резко, потеряв равновесие при приземлении, но всё же удержавшись.

— Встань на задние ноги.

Она подчинилась, с трудом пытаясь удержаться.

— Пройди.

Она сделала несколько шагов, прежде чем вновь рухнуть, как будто каждое движение требовало дополнительного усилия.

— Хорошо, — произнёс он тихо.

Он обошёл её, рассматривая, как если бы перед ним был не живой пони, а инструмент, который он только что настроил.

— Очень хорошо.

Он остановился перед ней.

— Первое, с чем тебе стоит познакомиться из действительно полезных заклинаний — контроль разума.

Он слегка улыбнулся, обнажая несколько острых клыков.

— Моя специализация. И причина, по которой меня боялись. Почти никто, не способен на подобное. Даже среди аликорнов это редкость, а среди обычных магов — тем более.

Он сделал несколько шагов, не глядя на неё, словно продолжал размышление, начатое задолго до её появления.

— Тебе повезло, — добавил он, — что я решил поделиться этим.

Фларри не ответила.

Она стояла, всё ещё ощущая, как её тело остаётся готовым к любому приказу, как внутри нет привычного сопротивления, которое раньше пусть и слабо, но всё же было.

Сомбра остановился у стойки с оружием, провёл копытом по одному из клинков, словно неосознанно, и продолжил:

— Разумеется, есть побочные эффекты.

Он обернулся.

— Тёмная магия не проходит бесследно.

Его взгляд на мгновение задержался на её глазах, где всё ещё сохранялся тот самый болезненный, неестественный оттенок.

— Придётся привыкнуть к её влиянию.

Он слегка пожал плечами.

— Но это малая цена.

Фраза прозвучала почти лениво.

— За такую власть.

Он сделал шаг к ней.

— Контроль разума… — произнёс он медленно, — позволяет тебе не просто управлять.

Он остановился совсем близко.

— Он позволяет подчинять. Любой пони, оказавшийся в зоне досягаемости, становится… инструментом, марионеткой. Они сделают всё, что ты прикажешь, — продолжил он, — буквально всё. Даже если приказ будет дан мысленно.

Он обошёл её, словно замыкая круг, и добавил уже тише:

— Более того, ты получаешь доступ не только к их действиям.

Он остановился за её спиной.

— Но и к их мыслям. К их пониманию, к их знаниям, к их оценке происходящего.

Он сделал шаг в сторону, снова оказываясь перед ней.

— Их разум становится продолжением твоего.

Фларри стояла неподвижно, и в её взгляде читалось не только напряжение, но и растерянность перед масштабом того, о чём он говорил. Сомбра внимательно следил за этим.

— Скажи, — произнёс он внезапно, — что ты думаешь обо мне?

Мысли словно шли медленнее обычного, но при этом складывались чётче, как будто кто-то убрал лишние слои, оставив только суть.

— Вы… — начала она отстранённым и пустым голосом, — пугаете меня. Вы жестоки, беспощадны. Всю жизнь я знала вас как монстра из прошлого.

Её взгляд на мгновение дрогнул.

— Но… вы защитили меня. Если вы умрёте… я, скорее всего, тоже.

Слова прозвучали без драматизма, почти как факт.

— Ваши истории… — она чуть замялась, — интересны. Хотя они… почти всегда о войнах, и о тирании. Я боюсь вас.

И сразу же:

— Но не знаю, что буду делать без вас.

Сомбра смерил её суровым взглядом прежде чем медленно кивнуть.

— Честно, — произнёс он.

И в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на удовлетворение без примеси раздражения.

— Достаточно честно.

Он отвернулся, делая несколько шагов в сторону, и его тон снова стал рассудительным.

— С такой силой… — сказал он, — крайне сложно стать жертвой предательства.

Он провёл копытом по воздуху, словно очерчивая невидимую схему.

— Да, придётся окружить себя марионетками. Но это надёжнее, чем полагаться на чью-то волю.

Он остановился у дальней стены.

— И, что особенно важно, — добавил он, — ты всегда можешь получить мнение.

Он повернулся к ней.

— Не искажённое страхом перед тобой. А затем… — его губы чуть изогнулись, — скорректировать его.

Он сделал шаг назад, увеличивая дистанцию между ними.

— Довольно разговоров, атакуй меня. Но на этот раз… Представь, что это не тренировка. Представь, что от этого зависит твоя жизнь.

Он выпрямился.

И в его голосе не осталось ничего, кроме холодного приказа:

— Нападай.

Слово ещё не успело окончательно раствориться в воздухе, как тело уже двинулось вперёд, и это движение было резким, почти судорожным, словно в ней одновременно сошлись страх, ярость и чужая воля, направляющая всё это в одну точку. Дикий вырвался сам, лишённый всякой сдержанности, и в нём было слишком много всего сразу — боли, накопленного унижения, животного ужаса и той странной, новой пустоты, которая не мешала действовать, а наоборот, подталкивала.

Меч описал первую дугу.

Сомбра отразил её без усилия, даже не сместившись с места, лишь чуть повернув запястье, и металл встретился с металлом с коротким, сухим звуком. В его движениях не было напряжения, он не воспринимал её всерьёз, и это читалось в каждом жесте — в лёгкости, с которой он уходил от ударов, в почти ленивой точности, с которой ставил блоки.

Она не остановилась.

Вторая атака.

Третья.

Удары сыпались беспорядочно, без чёткого ритма, но в них была сила, сырой, неуправляемый напор, словно она пыталась не победить, а проломить, продавить его любой ценой. Он отступил на шаг, затем ещё на один, всё так же спокойно парируя, и в его взгляде на мгновение мелькнуло нечто новое — не тревога, но внимание.

— Уже лучше, — бросил он, не скрывая лёгкой насмешки.

Её это не остановило.

Скорее наоборот.

Она рванулась вперёд ещё быстрее, почти теряя баланс, но не пытаясь его удержать, и в этот момент что-то внутри неё словно сорвалось. Рог ослепительно засиял. Из него вышел даже не луч, а скорее вспышка, направленная прямо в лицо.

Сомбра не ожидал подобной атаки, а потому отшатнулся, прикрывая глаза, и на долю секунды потерял контроль над ситуацией, этого мгновения оказалось достаточно.

Фларри врезалась в него всем корпусом. Просто бросившись вперёд с той силой, которая накопилась в ней за всё это время.

Удар сбил его с ног.

Он рухнул на спину, не сразу даже поняв, что произошло, и это замешательство, этот редкий, почти невозможный для него момент дезориентации, стал для неё сигналом продолжать. Она оказалась сверху почти сразу, прижав его к полу. Её копыта вдавились в его плечи, крылья раскрылись и сомкнулись вокруг, фиксируя его конечности, словно вторая пара третья пара копыт, лишая возможности вырваться. Долю секунды она смотрела прямо на него, обдавая горячим и сбивчивым дыханием. Глаза горели болезненным светом, в котором уже почти не осталось прежней растерянности.

Она без колебаний сжала его горло. Сомбра попытался вдохнуть.Воздух вышел хрипом, резким, сорванным, и на секунду его взгляд потемнел. Он дёрнулся, пытаясь высвободить хотя бы одну конечность, но её крылья держали неожиданно крепко, и в этом было что-то ироничное — то, что он сам в ней усилил, теперь работало против него.

— …хватит… — прохрипел он наконец, с усилием, сжимая зубы.

Слово далось не сразу.

Но прозвучало.

И этого оказалось достаточно.

Фларри замерла.

Как будто внутри неё что-то переключилось.

Она отпустила его почти сразу, отстранилась, отодвинулась на полшага, затем ещё, и опустилась рядом, широко раскрыв крылья, не скрывая агрессии. Тяжело дыша, всё ещё не до конца понимая, что именно только что произошло.

Её поза была странной.

Она не выглядела виноватой.

Не выглядела испуганной.

Скорее — настороженной, собранной, как хищная птица, которая только что схватила добычу и теперь ждёт, последует ли ответная реакция.

Несколько секунд он просто дышал, пытаясь восстановить ритм, и это само по себе выглядело почти неправильно — видеть его в таком положении, лишённого привычного контроля, пусть и на короткое мгновение.

Он повернул голову. Его взгляд скользнул по ней, по напряжённым крыльям, по линии спины, и остановился на крупе, где чётко выделялась кьютимарка — кристальное сердце, символ, который в иной ситуации мог бы показаться ему не иначе чем насмешкой.

Он задержал на нём взгляд.

Дольше, чем требовалось.

Затем прикрыл глаза на секунду, словно собирая мысли.

— Похоже… — пробормотал он, голос всё ещё был слегка хриплым, но уже возвращал привычную холодную чёткость, — я допустил… несколько ошибок В

в планах на тебя.

---

Сомбра ещё несколько секунд лежал, глядя в потолок, позволяя дыханию окончательно выровняться и телу вернуть привычную управляемость. Внешне это выглядело как краткая передышка, но на деле он уже перестраивал оценку, пересчитывал риски, сопоставлял то, что только что произошло, с тем образом, который успел выстроить о ней за это короткое время. Ошибка была не в силе — её он ожидал, пусть и недооценил, — а в том, как именно эта сила проявилась, в сочетании дикого импульса и безусловного подчинения, которое он сам же в неё внедрил.

Он резко сел, затем поднялся, словно отбрасывая сам факт произошедшего, и буквально за несколько мгновений вернул себе прежний облик. Плечи расправились, взгляд стал тяжёлым и прямым, движения — точными и выверенными.

— Достаточно, — произнёс он, и голос его уже не выдавал ни хрипоты, ни следов недавней борьбы.

Фларри сидела рядом, всё ещё в той же напряжённой позе, и её взгляд, несмотря на странную, неестественную пустоту, оставался прикован к нему, будто ожидая следующего импульса извне.

Он коротко кивнул в сторону выхода.

— За мной.

Она поднялась сразу.

Без лишних вопросов.

Без колебаний.

— Я порой забываю, — произнёс он задумчиво, — что ты аликорн.

Он слегка повернул голову, бросив на неё короткий взгляд.

— И насколько… это могущественные существа.

В его голосе не было восхищения, скорее сухая констатация факта, который он вынужден был учитывать.

— Тем не менее, — продолжил он, — ты, по крайней мере, способна выполнять то, что от тебя требуется. Он замедлил шаг, позволяя словам лечь глубже.

— А это уже больше, чем я ожидал.

Он остановился, обернулся к ней полностью и на мгновение задумался, словно перебирая варианты.

— В таком случае… — произнёс он, — небольшая награда будет уместна.

Фларри стояла перед ним, чуть покачиваясь, не проявляя даже намёка на эмоции.

— Что заставит тебя чувствовать себя… комфортнее? — спросил он.

Вопрос прозвучал почти формально, но за ним стояло реальное ожидание ответа.

— Отдельная комната, — произнесла она.

Сомбра приподнял бровь.

— Комната? — переспросил он. — Зачем? У тебя нет ничего, что можно было бы хранить. Ни вещей. Ни собственности.

Фларри не отвела глаз.

— Я хочу ощущать безопасность, — ответила она так же прямо. — И покой.

Слова прозвучали без интонации, но от этого стали только жёстче.

— Я подросток.

Он чуть нахмурился, очевидно, не до конца понимая что значит это "новомодное" для его времени слово.

Она продолжила, не меняя выражения:

— И каждый раз, когда я просыпаюсь… я вижу вас.

Сомбра прищурился.

— Что значит «меня»? — спросил он, и в голосе мелькнуло лёгкое раздражение.

Ответ последовал сразу.

— Вы выглядите привлекательно, — произнесла она с той же холодной прямотой. — И вы — единственный, кого я вижу всё это время.

Он замер на долю секунды.

Фларри продолжила, не меняя тона:

— Я не могу даже сбросить напряжение. Из-за отсутствия приватности и постоянного стресса.

Единорог отвёл взгляд первым. Он медленно выдохнул, и в этом выдохе было скрыто раздражение от темы, которую он не считал достойной внимания. Как минимум, пока что.

— У меня нет времени, — произнёс он, — заниматься подобными… вопросами.

В его голосе появилась лёгкая брезгливость.

— Тем не менее, — добавил он спустя мгновение, — я подумаю.

Он развернулся, явно закрывая тему, и продолжил путь.

— О выделении тебе отдельного помещения.

Фларри не ответила.

Она просто последовала за ним. Дверь, к которой он подошёл, отличалась от остальных. И в самом центре помещения за ней, на невысоком постаменте, пульсировало оно.

Кристальное сердце.

Ну, или его "тёмная" копия, которую ранее и нашла Фларри. Не отражающее свет, а словно поглощающее его, но при этом изнутри в нём пробегали слабые, едва заметные импульсы.

— Это, — произнёс Сомбра, — источник.

Он провёл копытом в сторону сердца.

— Всё, что ты видишь вокруг.

— Свет.

— Защита.

— Маскировка.

Он обошёл постамент, не сводя взгляда с кристалла.

— Это место существует благодаря ему.

Он остановился напротив Фларри.

— И именно благодаря ему… — добавил он, — ты смогла вернуть меня. Оно даёт нам убежище в мире, который, как ты уже могла заметить… — он едва заметно усмехнулся, — не отличается гостеприимством.

Он тихо вздохнул, словно возвращаясь из какого-то внутреннего размышления, и заговорил уже более спокойно:

— Помимо прочего… это лишь одна из многих безделушек.

Он слегка усмехнулся краем губ.

— Которые позволили мне вернуть силы.

Сомбра медленно поднял голову.

И пространство отреагировало.

Сначала это было почти незаметно — лёгкое искажение света, как будто кристальные лампы на мгновение дрогнули. Затем поверхность пола пошла едва различимой рябью, и в следующую секунду из камня начали прорастать тонкие, чёрные иглы. Прорывая пол, словно сама реальность уступала их форме, вытягиваясь вверх острыми, хищными структурами. Кристаллы росли быстро, за считанные мгновения достигая высоты в несколько локтей, их грани были остры, углы — почти идеальны, и в них отражался свет, но не возвращался, а гас, растворяясь в их глубине.

Король провёл копытом в воздухе, и новые острия поднялись уже ближе к Фларри, обрамляя её, не касаясь, но заставляя чувствовать их присутствие кожей.

— Это, — произнёс он, — вершина моего могущества. Ты можешь создавать их где пожелаешь.

Он сделал шаг вперёд, и один из кристаллов рядом с ним медленно изогнулся, подчиняясь его воле.

— Поверхность не имеет значения. Всё, что требуется — это магия.

Его взгляд скользнул по Фларри.

— И выносливость.

Он опустил копыто, и часть кристаллов с тихим треском втянулась обратно в пол, словно их никогда и не было, оставляя лишь несколько, стоящих как напоминание.

— Это эффективно, — добавил он, — гораздо эффективнее, чем обычные методы.

Его тон стал чуть холоднее.

— Но это не главное.

Он развернулся и направился к краю зала, где, в тени одного из выступов, стоял невысокий постамент, накрытый алой тканью. Цвет ткани выглядел почти вызывающе ярким на фоне общего мрака помещения, словно намеренно притягивал взгляд.

Сомбра остановился рядом.

И медленно стянул ткань.

Под ней лежал шлем. Его форма была простой, почти примитивной, линии — резкие, без изящества, без попытки придать ему благородство или эстетическую завершённость. Единственным элементом, выбивающимся из этой грубости, были линзы — узкие прорези над подобием забрала, закрывающего лицо, в глубине которых тлел тусклый зелёный свет.

Сомбра некоторое время смотрел на него, прежде чем заговорить:

— Контроль разума… — произнёс он, — ограничен.

Он поднял шлем в телекинезе, и тот медленно завис в воздухе между ними.

— По расстоянию, по числу целей, по затратам.

Он чуть сжал копыто, и шлем повернулся, демонстрируя внутреннюю сторону, где тёмная поверхность казалась почти живой.

— Но это…

Он слегка улыбнулся.

— Обходит ограничения.

Фларри не отрывала взгляда.

— Любой, кто наденет его… — продолжил Сомбра, — перестаёт быть собой. Воля исчезает. Сопротивление исчезает. Остаётся только… функция.

Он опустил шлем обратно на подушку.

— Даже Селестия, — добавил он, — не смогла их сломать.

В его голосе прозвучала тихая, почти незаметная гордость.

Он повернулся к Фларри.

— Как тебе?

Вопрос прозвучал неожиданно просто.

Она ответила без колебаний, тем же ровным, лишённым эмоций голосом:

— Уродливые.

Сомбра чуть прищурился.

— Уточни.

— Дизайн грубый, — продолжила она. — Бедный, безвкусный.

Её взгляд скользнул по шлему.

— Он не выглядит устрашающе. И не выглядит красиво. Скорее… как то, что носили бы бандиты.

Сомбра медленно выдохнул.

— Я сам спросил, — произнёс он, без раздражения, но с лёгкой усталостью.

Он отвернулся от шлема, словно потеряв к нему интерес, и сделал несколько шагов обратно к центру зала, где всё ещё возвышались чёрные кристаллы.

— В любом случае…

Его голос снова стал деловым.

— Благодаря тому, что я ввёл тебе, пока ты спала. Ты уже способна на большее, чем думаешь.

Фларри стояла неподвижно.

— Эти шлемы, — продолжил он, — и эти кристаллы…

Он указал вокруг.

— Создаются по одному принципу. Магия созидания с добавлением тёмной. Попробуй и ты.

Слова прозвучали тихо, но в них не было выбора. Он отступил на шаг, давая ей пространство, и слегка наклонил голову, наблюдая, как она реагирует, как внутри неё начинает формироваться нечто новое — не страх, не сомнение, а попытка действовать в рамках того, что он в неё вложил.

Фларри сделала шаг вперёд.

Её рог едва заметно засветился. Она нахмурилась, и свет усилился, становясь более плотным, но при этом нестабильным, с резкими колебаниями, словно поток не был выровнен.

Воздух перед ней дрогнул. И затем из ничего начал формироваться силуэт.

Контуры шлема проявились грубо, без чёткости, словно их вырезали из тени, а не создали. Поверхность была рыхлой, грани расползались, не сходились, и уже через пару секунд вся конструкция пошла трещинами.

С тихим, сухим звуком она рассыпалась.

Осколки упали на пол, но не остались лежать — почти сразу они растворились, возвращаясь в ту же пустоту, из которой были вырваны.

Сомбра тихо хмыкнул.

— Слишком много силы, — произнёс он спокойно. — И ни капли контроля.

Он не двигался с места.

Фларри не ответила.

Она просто попыталась снова.

На этот раз медленнее.

Осторожнее.

Её рог зажёгся мягче, свет стал более ровным, но всё ещё дрожал, и когда она вновь попыталась сформировать кристалл, результат оказался едва лучше — из пола поднялся тонкий, кривой отросток, который тут же остановился, словно наткнулся на невидимую преграду, и начал медленно крошиться по краям. Она стиснула зубы, попыталась удержать его. Но он так же распался.Сомбра вздохнул, и наконец двинулся. Он подошёл ближе, становясь рядом с ней, и его присутствие ощущалось сразу — как давление, как холод, как нечто, что вытесняет всё лишнее.

— Ты не строишь, — сказал он, наблюдая за её попытками. — Ты давишь.

Он поднял копыто и, не касаясь её, провёл им в воздухе, показывая движение.

— Магия созидания — это не сила. Это форма.

Он сделал шаг вперёд и сам направил поток — рядом с ними из пола плавно вырос кристалл, идеальный, ровный, с чёткими гранями, словно выточенный из единого куска.

— Сначала каркас, — продолжил он. — Затем наполнение.

Он бросил на неё взгляд.

— А не наоборот.

Фларри смотрела.

Внимательно.

Он отступил.

— Снова.

Она не спорила.

Не задавала вопросов.

Просто попробовала.

И снова.

И ещё раз.

Время начало терять чёткие границы, растворяясь в повторении одних и тех же действий. Её движения становились точнее, свет — стабильнее, и хотя каждый результат всё ещё был далёк от идеала, прогресс был заметен. Шлем, который она сформировала спустя очередную попытку, уже держал форму дольше, прежде чем треснуть, а кристаллы перестали рассыпаться мгновенно, сохраняя структуру хотя бы на несколько секунд.

Сомбра наблюдал, иногда вмешиваясь.

— Слишком резко.

— Медленнее.

— Не дави.

— Веди.

Его замечания были сухими, без лишних объяснений, но точными, и Фларри, сама того не осознавая, начала подстраиваться под этот ритм.

Очередная попытка.

Её рог загорелся ровно. Воздух перед ней снова сгустился, и на этот раз форма шлема возникла сразу более чёткой. Грани были всё ещё грубы, но уже не расползались, структура держалась, и даже слабое зелёное свечение появилось в области линз, пусть и тусклое.

Она удержала его.

Несколько секунд.

Пять.

Десять.

Кристалл не рассыпался.

Он остался.

Сомбра медленно кивнул.

— Достаточно.

Фларри опустила рог, и шлем мягко опустился на пол, не исчезая.

Он подошёл ближе, осматривая результат, не скрывая внимательности, с которой оценивал каждую деталь.

— Плохо, — произнёс он.

И затем, спустя короткую паузу:

— Но уже не бесполезно.

Он бросил на неё взгляд.

— С этим можно работать.

Фларри стояла, тяжело дыша, и в её теле ощущалась усталость, нарастающая быстро, почти скачком, как если бы всё, что она делала до этого, лишь откладывало момент, когда ресурсы закончатся.

Сомбра это заметил.

— Хватит, — сказал он.

Он выпрямился.

— На сегодня достаточно.

Его голос снова стал привычно холодным.

— Иди отдыхать.

Он уже начал отворачиваться, словно потерял интерес к происходящему, переключившись на что-то иное, более важное в его понимании.

Фларри кивнула, развернулась. И сделала шаг к выходу.

Второй.

Третий.

Её походка была неровной, но она не остановилась. Пока внезапно не замерла, Сомбра не сразу обратил внимание. Лишь когда звук её шагов оборвался, он слегка нахмурился, поворачивая голову. И увидел что её тело резко потеряло напряжение. Как будто из него выдернули опору. Фларри рухнула, даже не пытаясь удержаться, и не издавая громких звуков. Просто обмякла и упала на каменный пол с глухим ударом. Единорог резко развернулся, делая шаг к ней быстрее, чем позволял себе обычно, и остановился рядом, вглядываясь в неподвижное тело.

— …что?

9. Тьма

Комната была тёплой, почти неестественно тёплой для места, скрытого в толще холодной скалы, и этот жар словно не имел источника. Кристаллы в стенах давали ровный, мягкий свет, но сейчас он казался тусклым, как будто не решался вмешиваться в происходящее, ограничиваясь лишь тем, чтобы очертить формы — широкую кровать, разбросанные по полу перья, миску с тёмной жидкостью у изголовья и фигуру жеребца, склонившегося над тем, что ещё недавно было просто инструментом.

Фларри лежала на его постели.

Не на своей узкой койке.

И сам факт этого не укладывался в привычную логику его решений.

Сомбра стоял рядом, глядя на неё, и в этом взгляде не было привычной ясности, словно часть мыслей уходила в сторону, в попытке найти объяснение, которое его бы устроило.

Почему именно здесь?

Вопрос был простым.

Ответов было несколько.

И ни один из них не казался достаточным.

Может быть, это был остаточный, почти незаметный укол того, что в иных обстоятельствах назвали бы виной, хотя он сам отверг бы подобное определение сразу, не дав ему даже оформиться в полноценную мысль. Может быть, он рассчитал, что более комфортные условия позволят ей пережить процесс быстрее, сократят потери и ускорят адаптацию. А может, где-то глубже, на уровне, который он предпочёл бы не анализировать, это было чем-то иным — попыткой закрепить в её восприятии определённый образ, вложить ассоциацию, которая позже окажется полезной.

Сейчас это не имело значения.

Реальность была проще.

И гораздо неприятнее.

Он вновь провёл влажной тканью по её лбу, сбрасывая жар, который не спадал уже несколько часов, и движение это было отточенным, почти механическим, но в нём чувствовалась спешка, которой он не демонстрировал в других ситуациях.

Фларри дышала тяжело.

С перебоями.

Иногда слишком быстро, иногда почти замирая, и каждый такой сбой заставлял его взгляд на мгновение становиться острее.

Она приходила в себя рывками.

Короткими, резкими всплесками сознания, в которых не было ясности.

Лишь боль.

И затем её выворачивало.

Снова и снова.

Она даже не всегда успевала повернуть голову, и ему приходилось действовать быстрее, чем он привык, удерживая её, не давая захлебнуться, отстраняя в сторону, пока тело судорожно избавлялось от того, что уже давно не имело отношения к еде.

После этого она снова отключалась.

Пена выступала у губ.

Дыхание срывалось.

И процесс начинался заново.

Её грива, ещё недавно аккуратная, густая, словно отлитая в идеальной форме, теперь оседала, теряя объём, сбиваясь в неровные, влажные пряди. Перья вокруг шеи и на крыльях выпадали, одно за другим, мягко ложась на простыни и пол, создавая странный, почти нереальный контраст с тем, что происходило с её телом.

И на их месте уже появлялись новые. С оттенком, который не принадлежал её прежнему облику. Он выдохнул, проводя тканью по её лбу в очередной раз.

— Я не рассчитывал… — пробормотал он вполголоса, скорее для себя, чем для неё, — на такую реакцию.

Его взгляд скользнул по её телу, фиксируя каждое изменение.

— Обычно это проходит легче.

Фраза прозвучала сухо, почти как оправдание. Фларри не слышала, или не понимала. Она лишь что-то бормотала про себя. Слова тонули в срывающемся дыхании, в булькающих звуках, которые возникали где-то в глубине горла, и лишь иногда складывались в нечто понятное.

— …я была… послушной…

Он замер на мгновение.

— …я правда…

Её голос дрогнул.

— …мама…

Он потянулся к миске, стоящей рядом, и взял её в телекинезе, поднося ближе. Жидкость внутри была густой, почти вязкой, тёмной до такой степени, что казалась непрозрачной даже в свете кристаллов. От неё шёл слабый, едкий запах, заставляющий невольно отвести голову.

Он перемешал её, доводя до нужной консистенции. И только после этого вновь посмотрел на Фларри.

— Это будет… отвратительно, — произнёс он, глухо, без попытки смягчить формулировку. — Возможно, худшее, что ты пробовала.

Он наклонился ниже.

— Но если хочешь пережить это… придётся выпить.

Когда жидкость приблизилась к её лицу, реакция была мгновенной, почти инстинктивной — она дёрнулась, попыталась отвернуться.

— Н-нет… — вырвалось у неё хрипло.

Она попыталась оттолкнуть миску, но сил не хватало, движения были разрозненными, несогласованными, и всё, что она смогла — едва задеть край.

Сомбра не стал ждать. Его конечности сжались, фиксируя её. Её тело прижалось к поверхности, крылья оказались зажаты, голова — удержана в нужном положении, и он, не тратя времени на уговоры, волной телекинеза открыл ей рот.

— Не усложняй, — сказал он тихо.

И наклонил миску. Жидкость, болезненно медленно потекла внутрь. Фларри дико закричала. Звук вышел ломанный, прерывающийся, потому что она пыталась одновременно и кричать, и выплюнуть, и вырваться, но ничего из этого не получалось. Она захлёбывалась, кашляла, дёргалась, совершенно не в силах как-либо повлиять на свою жизнь.

— Хватит… — вырвалось у неё сквозь судорогу.

Но он не остановился.

— Пей, — жёстко бросил он. — До конца.

Она билась.

Слабее с каждой секундой.

Её протест срывался, превращаясь в обрывки звуков, в бессвязные проклятия, в резкие, почти детские пожелания.

— Ненавижу тебя… — выдохнула она.

— Сдохни…

Он не ответил, лишь крепко держал её, пока миска не опустела. Лишь тогда давление исчезло. Её тело обмякло почти сразу. Голова безвольно упала на бок, дыхание стало рваным, но глубже, чем прежде, и сквозь судорожные вдохи уже не пробивался прежний хаос.

Сомбра медленно опустил пустую миску. Посмотрел на неё, убрал залезшую на лицо прядь её густых волос, и затем тихо выдохнул, отводя взгляд.

— Переживёшь, — произнёс он вполголоса.

---

Сознание возвращалось медленно, не как резкий переход из темноты в свет, а как постепенное всплытие из глубины, где всё было вязким, тяжёлым и лишённым формы. Сначала пришло ощущение тела — чужого, непривычного, словно каждая его часть существовала отдельно и требовала отдельного усилия, чтобы снова стать единым целым. Затем — звук. Глухой, далёкий, будто пробивающийся сквозь толщу воды.

Она открыла глаза.

Комната была той же.

И в то же время — нет.

Свет кристаллов казался мягче, глубже, он больше не просто освещал пространство, а будто проникал в него, подчёркивая каждую линию, каждую тень, каждую неровность. Воздух ощущался плотнее, насыщеннее, и даже запахи стали ярче, различимее, складываясь в сложную, почти осязаемую картину.

Она медленно вдохнула.

И только потом заметила. Сомбра крепко спал, сидя у изножья кровати, опустившись боком, так, словно не выдержал усталости и просто остался там, где стоял. Его голова была слегка наклонена, плащ сбился, открывая часть шеи и плеча, и в этом положении он выглядел странно.

Фларри некоторое время просто смотрела.

Без эмоций.

Без страха.

Это было самым странным.

Пустота внутри, которая раньше была наполнена паникой, болью, отчаянием, теперь казалась… чистой. Не спокойной, не умиротворённой, а именно чистой, как будто из неё вычистили всё лишнее, оставив только основу.

Она провела языком по зубам.

И замерла.

Два передних были другими. Гораздо острее. Чуть вытянутыми, с едва заметной, но ощутимой гранью, которая не должна была там быть. Где-то на границе восприятия зазвучала мелодия.

Тихая.

Почти неуловимая.

Она не шла извне — это было очевидно сразу. Звук словно рождался внутри, в самой структуре её сознания, и тем не менее он был отчётливым. Голос — её собственный, узнаваемый, но искажённый, раздвоенный, как если бы сразу несколько слоёв накладывались друг на друга.

Мотив был странным.

Тягучим.

Без слов.

И в нём было что-то траурное, но не печальное — скорее торжественное, холодное, как процессия, в которой нет эмоций, только неизбежность.

Фларри медленно села.

Её движения были плавными, почти ленивыми, но в них чувствовалась тяжесть, новая, непривычная, словно тело стало плотнее, насыщеннее, и теперь требовало иного усилия, чтобы двигаться.

Она посмотрела на себя.

Верхний слой перьев был другим. Серым, с глубокими, почти чёрными оттенками, которые резко контрастировали с остальной, всё ещё светлой шерстью. Переход выглядел неестественно, как если бы две разные сущности наложились друг на друга, не до конца сливаясь.

Она не испугалась.

Просто отметила.

Как факт.

Сомбра всё ещё спал. Фларри вытянула ногу, и небрежно оттолкнула его. Движение было лёгким, почти рассеянным, но достаточным, чтобы его тело чуть сместилось, теряя равновесие. Он не проснулся сразу, лишь глухо выдохнул, но этого ей оказалось достаточно, чтобы перестать обращать на него внимание.

Она встала. Тяжесть в теле отозвалась, но не остановила.

Шаг.

Ещё один.

Она подошла к зеркалу, стоящему у стены. Глаза, они светились. Тем же оттенком, который она уже видела раньше — фиолетово-ядовитым, с тонкими, почти незаметными красными прожилками, уходящими вглубь зрачка. Она наклонила голову, изучая.

Но мысли уже текли в другом направлении.

Странном.

Нелогичном.

Навязчивом.

Ей казалось…

Нет.

Она была почти уверена.

Что он целовал её в губы. Пока она была без сознания. Картина всплывала чётко, почти физически ощутимо — его дыхание, его близость, движение, которое она не могла вспомнить, но ощущала так, словно оно действительно произошло. И это вызывало странную реакцию, не страх, не отвращение, а нечто более сложное, вязкое, тёплое, проходящее через тело мягкой волной.

Она коснулась губ, словно проверяя. И в этот момент совершенно естественно, без осознания, что делает что-то странное, развернулась и пошла к стене, где стоял старый сундук.

Она не искала его.

Она просто знала, что он там.

Знание пришло без источника, без причины, как если бы оно всегда было частью неё.

Сундук открылся легко. Внутри лежали украшения. Старые, но не утратившие блеска. Кристаллы в них мягко мерцали, отражая свет так, как это делают только вещи, созданные для того, чтобы их носили при дворе.

Она смотрела на них несколько секунд. И затем начала надевать. Одно за другим, без спешки. С точностью, в которой чувствовалась не привычка, а интуитивное понимание, как именно они должны лежать, как сочетаться, как завершать образ.

Когда она снова встала перед зеркалом, отражение выглядело иначе. И на её губах появилась тонкая, почти незаметная улыбка.

Сомбра проснулся резко. Он сразу выпрямился, взгляд метнулся по комнате, фиксируя детали, и остановился на ней.

— Что… — начал он, но не закончил, делая шаг вперёд. — Что ты наделала? Кто разрешил тебе рыться в моих вещах?

Фларри повернула голову, и посмотрела на него с той же лёгкой улыбкой.

— А кто запрещал? — спросила она.

— Они не твои, — резко сказал он. — Они…

Он сделал шаг ближе.

— Принадлежат не тебе.

Фларри слегка скривилась.

— Той, кого ты любил? — уточнила она.

И в её голосе впервые за долгое время появилась интонация. Но это была не осторожность, не страх. А что-то резкое, почти насмешливое.

— Она мертва.

Слова прозвучали удивительно спокойно.

— У тебя ведь была жена, да? Но годы прошли, а ты всё один.

Её взгляд скользнул по массивному жеребцу, явно оценивая его внешность.

— Может, пора найти кого-то… помоложе?

Эта фраза стала последней каплей. Он сам не заметил как резко ударил её. Копыто врезалось в её лицо, сбивая с ног, и она рухнула на пол, украшения звякнули, ударившись о камень, а свет в её глазах на мгновение вспыхнул ярче.

— Не было у меня жены! — прорычал он. — Мы так и не поженились!

Слова вылетали быстрее, чем он успевал их контролировать. И в этот момент что-то изменилось. Как будто натянутая нить оборвалась. Фларри лежала неподвижно несколько секунд, и затем её глаза дрогнули. Свет в них погас почти мгновенно.

Она моргнула.

Один раз.

Второй.

И когда взгляд стал яснее, в нём уже не было той холодной пустоты. Она резко вдохнула, огляделась. И в следующую секунду громко закричала, скрывая голос, так что единорогу пришлось зажать уши...

---

Сомбра сидел за массивным каменным столом, опершись локтем о холодную поверхность и лениво проводя копытом по краю выщербленного угла, будто проверяя, насколько реальна эта тяжёлая, приземлённая материя под ним. Свет кристаллов падал неровно, ложась на его лицо резкими тенями, и от этого выражение казалось ещё более жёстким, чем обычно, хотя сейчас в нём не было ни привычной ярости, ни откровенного презрения, только усталость, редкая и потому непривычная.

Напротив сидела Фларри.

Она была закутана в толстое, грубое одеяло, которое почти полностью скрывало её фигуру, оставляя лишь мордочку и часть гривы, и даже это выглядело так, будто она предпочла бы спрятаться глубже, исчезнуть, раствориться, если бы могла. Её движения были быстрыми и неловкими, она ела жадно, почти не прожёвывая, будто боялась, что еду отнимут, или что её заставят остановиться, или что сам факт еды может быть прерван внезапным приказом, ударом, чем угодно, что она уже научилась ожидать.

Она не смотрела на него.

Вообще.

Каждый раз, когда её взгляд случайно скользил в его сторону, она тут же отводила глаза, словно касалась чего-то обжигающего. В её позе, в том, как она держала плечи, как напрягала крылья под одеялом, было ясно — она ждёт. Не разговора, не объяснений, а момента, когда всё снова станет хуже.

Он некоторое время молчал, наблюдая за ней, за тем, как она ест, как её копыта — всё ещё слегка подрагивающие — цепляются за край тарелки, как она инстинктивно сжимается каждый раз, когда слышит малейший звук.

И затем, с явным усилием, будто преодолевая что-то внутри себя, он заговорил.

— Я… — он запнулся.

Слово повисло в воздухе.

Фларри замерла, сверкая синяком оставшимся от его удара. Не потому что ожидала этого слова, а потому что сам тон был неправильным, непривычным, и это сбило её с ритма, заставив насторожиться ещё сильнее. Сомбра нахмурился, явно недовольный самим фактом, что ему приходится это говорить, и всё же продолжил, почти сквозь зубы:

— Я не должен был… бить тебя так.

Он отвёл взгляд, на мгновение.

Будто это признание само по себе было чем-то, что он предпочёл бы не формулировать вслух.

Фларри не ответила.

Она просто смотрела на него теперь, широко раскрытыми глазами, в которых смешались недоверие, страх и полное непонимание происходящего.

Он кашлянул, чуть резче, чем нужно.

— Это… не имеет значения, — добавил он, возвращаясь к привычной жёсткости, словно пытаясь стереть только что сказанное. — Ответь на вопрос.

Его взгляд стал цепким.

— Ты точно ничего не помнишь?

Фларри сглотнула и медленно кивнула.

— Я… — голос сорвался, и она поспешно прочистила горло, опуская глаза. — Последнее, что я помню… это… тренировка.

Она нервно сжала край одеяла.

— Вы… что-то сделали со мной. И потом… всё как в тумане. Я не помню, как… оказалась там.

— Влияние тьмы, — произнёс он ровно, — прошло относительно легко.

Он поднял голову, встречаясь с её взглядом.

— Тебе повезло.

Фларри моргнула.

— Повезло?..

— Да, — кивнул он, не меняя интонации. — Большинство не выдерживает. Они ломаются. Теряют разум, превращаются в… — он чуть поморщился, словно подбирая слово, — бесполезных чудовищ.

Фларри резко выпрямилась.

— Что?!

Её голос сорвался на высокий, почти панический крик. Она судорожно коснулась своей мордочки, всё ещё несущей на себе следы его жестокости, затем зубов, словно только сейчас осознав, что именно изменилось.

— Мои… зубы…

Она провела языком по ним, и в следующую секунду её лицо исказилось.

— Они… они острые!

Она резко расправила одно крыло, игнорируя боль, и уставилась на перья.

— И это…

Её дыхание участилось.

— Они потемнели!

Она подняла на него взгляд, полный ужаса.

— Это ненормально!

— Ты — моя служанка, и ты станешь тем, кем я сочту нужным.

Фларри отшатнулась, сжимая одеяло сильнее.

— Всё, что происходит, — продолжил он, — происходит не просто так.

Он медленно поднялся, стул тихо скрипнул по камню.

— Это делает тебя сильнее.

Он сделал шаг вперёд.

Фларри вздрогнула.

Ещё шаг.

Она отпрянула, почти вжимаясь в спинку стула, взгляд метался, пытаясь найти выход, но не находя ничего, кроме него.

Он остановился рядом, слишком близко. И, наклонив голову, нарушая её личное пространство, произнёс уже чуть мягче, но от этого не менее давяще:

— Поздравляю. Ты продвинулась дальше, чем можно было ожидать.

Она смотрела на него, не понимая, как реагировать, не зная, что из сказанного важнее — угроза или странная, почти признательная нотка.

Сомбра выпрямился, отступил на шаг. Словно завершив этот момент.

— Скоро мы выйдем наружу, — сказал он, уже деловым тоном.

— Тебе придётся привыкнуть к условиям.

Его взгляд скользнул по её фигуре, по одеялу, по её дрожащим крыльям.

— Начнём тренировки под открытым небом.

Он развернулся, направляясь к выходу из помещения, но на полпути остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Но прежде… тебе нужно подходящее облачение.

Она не сопротивлялась, когда он велел идти за ним.

Это было не столько подчинение, сколько усталое принятие — как будто после всего, что уже произошло, сопротивление стало чем-то бессмысленным, лишённым формы. Фларри просто поднялась, плотнее закуталась в одеяло и пошла следом, стараясь не отставать и не задавать лишних вопросов, хотя внутри всё ещё жило глухое напряжение, не позволяющее расслабиться ни на секунду.

Они прошли по одному из боковых коридоров, который она раньше почти не замечала, и остановились у низкой двери, обитой потемневшим металлом. Сомбра толкнул её без лишних усилий, и створка с глухим скрипом открылась, впуская их в помещение, которое резко отличалось от остального убежища.

Здесь не было уюта.

Не было мягких ковров, тёплого света или тщательно расставленных предметов.

Только камень.

Холодный, оголённый, с врезанными в стены крюками, стойками и полками, на которых лежали доспехи — разные, от грубых, почти примитивных комплектов до более изящных, явно зачарованных, с едва заметным мерцанием в швах и кромках. Металл здесь пах иначе — тяжело, сухо, с примесью старого масла и чего-то ещё, что Фларри не смогла сразу распознать, но что заставило её невольно поёжиться.

Сомбра не стал тратить время на объяснения. Он подошёл к одной из стоек, снял оттуда нагрудник и, не оборачиваясь, коротко бросил:

— Подойди.

Она подчинилась, с явной неуверенностью. Когда он приблизился, держа части брони, Фларри ощутила, как по коже пробежали мурашки. Сначала она решила, что это страх, привычный, уже почти фоновый, но затем поняла — дело не только в этом. Металл был холодным, даже сквозь шерсть, сквозь остатки тепла её тела, и каждый раз, когда он касался её, это ощущалось слишком отчётливо, почти интимно, как вторжение в личное пространство, которого у неё, впрочем, давно уже не было.

— Стой ровно, — сказал он.

Она выпрямилась, стараясь не дышать слишком глубоко. Жеребец начал подгонять броню, не торопясь, с той сосредоточенной аккуратностью, которая больше напоминала работу ремесленника, чем действия тирана. Его конечности двигались точно, без лишних рывков, пластины ложились на её тело одна за другой, фиксируясь с тихими щелчками, и с каждым новым элементом она ощущала, как становится тяжелее, как исчезает привычная лёгкость движений.

— Прошли эпохи, — произнёс он, словно продолжая мысль, начатую где-то ранее, — но старый добрый кусок зачарованной стали всё ещё лучше, чем его отсутствие.

Фларри сглотнула. Она долго молчала, наблюдая за его действиями, за тем, как он проверяет крепления, как слегка меняет угол наклона пластины, чтобы она не давила на сустав, и только когда он приблизился слишком близко, когда его копыта почти коснулись её шеи, она не выдержала.

— Это… — голос прозвучал тихо, нерешительно. — Не рано ли?

Он не сразу понял, или сделал вид, что не понял.

— Что именно? — спросил он, не поднимая взгляда.

— Выходить наружу, — уточнила она, опуская глаза. — Я…

Она замялась.

— Я не уверена, что готова.

Сомбра на мгновение замер, затем медленно выдохнул.

— Прошёл месяц.

— Месяц?.. — переспросила она, почти шёпотом.

Он кивнул.

— Ты просто не заметила.

Она опустила взгляд. В этом было что-то пугающее — не сам факт времени, а то, как легко оно исчезло, растворилось, будто его и не было вовсе. Сомбра тем временем закрепил последний элемент нагрудника и отступил на шаг, оценивая результат.

— Мы не уйдём отсюда, — добавил он. — Пока.

Фларри подняла голову.

— Тогда…

— Сначала лишь тренировки, — перебил он. — Но в реальных условиях.

Он сделал короткую паузу, словно прокручивая в голове план.

— Затем разведка. Ближайшие поселения. Дороги. Патрули.

Фларри кивнула.

— Многое изменилось, — сказала она, чуть увереннее. — Появилось много новых городов.

Она на секунду задумалась.

— Теперь регион вокруг столицы называют… долиной Ми Аморе. В честь моей династии.

Сомбра фыркнул.

— Очередной памятник самодовольству узурпаторов.

Фларри вздрогнула от резкости, но ничего не ответила. И вдруг, словно что-то вспомнив, добавила:

— Мы уже встречались.

Он поднял бровь.

— Что?

— Однажды, — сказала она, глядя в сторону. — Когда я была совсем маленькой.

Она нервно сжала край одеяла, которое всё ещё держала под бронёй.

— Я… случайно разбила Кристальное Сердце. И вы… пытались вернуться.

— Возможно, — ответил он. — Я мало что помню из того времени.

Он отвернулся, словно тема перестала его интересовать.

— В облике тени всё… размыто. Хотя я всё ещё могу его принимать, но предпочитаю это.

Он указал на своё тело.

— Оно… надёжнее.

Фларри не стала спрашивать.

Он тем временем взял с полки плотный меховой плащ, грубый, тяжёлый, с неровной, почти дикой фактурой, и одним движением накинул его ей на плечи. Шкура была чужой, пахла чем-то резким, незнакомым, и это добавило ещё один слой к её и без того перегруженным ощущениям.

— Тебе это понадобится, — сказал он.

И, не давая ей времени привыкнуть, протянул ей винтовку.

Фларри отшатнулась.

— Я… я не умею, — сразу сказала она, качая головой.

— Именно поэтому будешь учиться, — ответил он с нажимом.

Она замерла.

Он сделал шаг ближе.

— Мне это оружие не нужно, — добавил он, спокойно, почти лениво. — Моих сил достаточно. Когда у тебя будет так же — поговорим, а пока делай, как я велю.

Винтовка поднялась в воздухе и мягко, но неотвратимо легла ей на спину, закрепляясь ремнём. Фларри сжалась, но не сопротивлялась. Король, словно завершая подготовку, задержал взгляд на её нагруднике, а затем его рог едва заметно вспыхнул, и на поверхности металла начал проявляться символ.

Чёрный фон и три кристалла.

Один — глубокого зелёного цвета.

Два — ярко-фиолетовые.

Они словно врастали в металл, становясь его частью.

Фларри нахмурилась.

— Что это?

Сомбра отступил на шаг, рассматривая результат.

— Герб моего дома, — сказал он.

И добавил, уже чуть тише:

— Я носил его, когда стал защитником государства. А затем сделал флагом.

Дверь поддалась не сразу.

Тяжёлое, потемневшее от времени дерево с глухим скрипом уступило нажиму, выпуская наружу сдерживаемый до этого холод, и в проём ворвался резкий, сухой ветер, пахнущий снегом, льдом и чем-то первобытным, что невозможно было спутать ни с чем другим. Фларри невольно зажмурилась, когда поток воздуха ударил в лицо, и на мгновение замерла на пороге, не решаясь сделать шаг.

Перед ней простирался знакомый мир.

Белый.

Безжалостный.

И до странного… родной.

Снежная пустошь тянулась до самого горизонта, переливаясь в тусклом свете неба, затянутого тяжёлыми серыми облаками. Ветер гнал по поверхности сухой снег, поднимая его в лёгкие вихри, которые тут же рассыпались, не оставляя следа. Где-то вдалеке угадывались тёмные очертания леса, растянувшегося вдоль склона, словно граница между этим безжизненным пространством и чем-то более плотным, более укрытым. Она сглотнула, и медленно, почти неосознанно, провела копытом по нагруднику, останавливаясь на гербе.

Холод металла чувствовался даже сквозь шерсть. Она повернулась. Сомбра стоял чуть позади, наблюдая за ней, и в его взгляде читалась не столько заинтересованность, сколько выжидание.

Фларри колебалась лишь мгновение, затем, собравшись, спросила:

— Какое… будущее меня ждёт?

Слова прозвучали тише, чем она хотела, но в них всё же была решимость, которой раньше не было. Это был первый раз, когда она задала вопрос не из страха и не в попытке оправдаться, а потому что действительно хотела услышать ответ.

Сомбра, едва заметно приподнял бровь.

— С каких пор, — произнёс он медленно, — рабыню интересует будущее, которое для неё уже определил хозяин?

Фларри сжала зубы, и вдруг резко, неожиданно даже для самой себя, ответила:

— С тех пор, как у неё начали расти клыки. С тех пор, как её перья начали чернеть, — продолжила она, — и это только то, что я вижу!

Она сделала шаг к нему.

— Я меняюсь. Это нельзя просто… отменить. Ты сделал со мной что-то, и я имею право знать, что именно.

Сомбра не ответил сразу, его выражение лица изменилось едва заметно, но этого было достаточно, чтобы понять — она перешла границу. Магия вспыхнула мгновенно, и в следующую секунду Фларри оказалась прижата к холодной каменной стене, воздух вырвался из её лёгких, когда невидимая сила сдавила её тело, не давая даже пошевелиться.

— Ты, — прорычал он, наклоняясь ближе, — не имеешь права ни на что. Ты живёшь, потому что я позволил тебе жить. Ты будешь служить, потому что я так решил. И ты будешь делать всё, что потребуется.

Фларри задрожала.

— Хочешь знать, что тебя ждёт? — продолжил он, и в голосе появилась едкая, почти издевательская нота.

Он чуть отстранился, но магия не ослабла.

— Тогда слушай. Я буду использовать тебя, как вещь. До тех пор, пока не появится возможность заключить выгодный брак с какой-то важной шишкой из-за океана. И тогда, — продолжил он, спокойно, почти равнодушно, — я отдам тебя. Продам твоё юное тело, твой неокрепший разум, твою жалкую жизнь.

Он наклонился ближе.

— Всё это станет ценой за союз, который мне нужен.

Она смотрела на него, не в силах поверить.

— Я… не хочу… — выдавила она, голос сорвался, слёзы мгновенно наполнили глаза.

Сомбра лишь усмехнулся.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь. Мне нужны союзники... нам нужны союзники. А ты получишь новый дом.

Фларри тряхнула головой.

— Нет…

— Высокое положение, — продолжил он, игнорируя её. — Жизнь, к которой ты привыкла.

Слёзы потекли по её щекам.

— Я не хочу!

Сомбра, тяжело вздохнул, и затем отпустил. Магия исчезла резко, и Фларри, не удержавшись, сползла вниз, едва успев упереться копытами, чтобы не упасть полностью. Она не стала ждать, не сказала ни слова. Просто развернулась и побежала. Сначала неуклюже, сбиваясь, цепляясь за тяжесть брони, за непривычное распределение веса, но затем быстрее, увереннее, вырываясь из проёма наружу, в холод, в ветер, в открытую пустоту, которая внезапно показалась менее пугающей, чем то, что осталось позади.

Сомбра шагнул вперёд.

— Стой! — рявкнул он.

Но она уже не слушала.

Крылья расправились резко, почти болезненно, но этого хватило, чтобы поднять её в воздух. Она взмыла вверх, неровно, с усилием, но достаточно быстро, чтобы оторваться от земли и направиться вниз по склону, туда, где начинался лес.

Снег бил в лицо, ветер рвал дыхание. Но она летела не оглядываясь. Единорог остановился у входа, наблюдая, как её силуэт становится всё меньше, растворяясь в серой мгле.

— Глупая… — процедил он сквозь зубы. — Глупая кобыла.

Его голос утонул в ветре.

— Тебя же найдут.

Ответа не было, она уже исчезла. Он стоял неподвижно ещё несколько секунд. Затем резко выругался, отступая в тень, и в следующее мгновение его тело рассыпалось в чёрный дым, который скользнул по камню, вытянулся и рванулся вперёд, в ту же сторону, куда ушла она, растворяясь в снежной буре.

10. Холод

Фларри Харт, срываясь с ледяного склона, нырнула в переплетение чёрных, как обугленные кости, стволов. Воздух здесь был гуще, тяжелее, чем на открытой равнине, но не теплее; он царапал горло холодом и пах влажной корой, смолой и чем-то застарелым, будто сама земля под копытами помнила слишком многое и не спешила делиться этим.

Она летела почти наугад, крылья работали неровно, срываясь с ритма, цепляя кончиками перьев за ветви, которые с сухим треском ломались или, наоборот, отбрасывали её назад, заставляя терять высоту. Плащ бился о бока, винтовка на спине стучала по нагруднику, сбивая дыхание, но она не останавливалась, потому что остановка означала бы неизбежную мысль о возвращении, а возвращение… было хуже всего.

Слёзы застилали глаза, превращая лес в смазанное пятно из тёмных вертикалей и редких просветов серого неба, и она уже не различала, куда именно летит, лишь упрямо уводя себя дальше.

Но лес не прощает невнимательности.

Один из резких, обледенелых сучьев, скрытый под тяжёлой шапкой снега, оказался там, где его не должно было быть, и ремень винтовки зацепился за него с такой силой, что движение Фларри оборвалось мгновенно и грубо, словно её схватили за горло. Тело дёрнулось вперёд, крылья с болезненным хлопком сложились, и она на долю секунды повисла в воздухе, не понимая, что происходит, прежде чем инерция потянула её вниз.

Падение оказалось коротким, но жестким. Она ударилась боком о землю, воздух вышибло из груди, и мир на мгновение сузился до тупой, глухой боли, растёкшейся по телу. Снег под ней скрипнул, смялся, холод мгновенно пробрался сквозь шерсть и одежду, и она судорожно втянула воздух, пытаясь вдохнуть, но горло лишь болезненно сжалось.

И в этот момент раздался выстрел.

Глухой, совершенно чуждый этому месту звук, который разорвал тишину леса так резко, что Фларри вздрогнула всем телом, будто удар получила не извне, а изнутри. Что-то дёрнуло винтовку, зацепившийся за ветку механизм сработал сам по себе, и пуля ушла в небо, исчезнув где-то за кронами.

Снег обрушился сверху, засыпая её с головой, проникая под воротник, под плащ, в длинную гриву, в складки перьев. Где-то над ней с резким криком сорвались птицы, взмывая вверх, хлопая крыльями, и лес на мгновение ожил, наполнился паническим шумом, который быстро отдалился, оставив после себя лишь ещё более тяжёлую тишину.

Фларри не сразу поднялась.

Она лежала, тяжело дыша, ощущая, как холод впивается в тело, и только спустя несколько долгих секунд, когда мир начал возвращаться в привычные очертания, она медленно, с усилием, перевернулась и попыталась подняться.

Но вместо этого она лишь отползла в сторону, почти инстинктивно, зарываясь глубже в снег, прячась под низкими ветвями, словно это могло защитить её. Её дыхание стало рваным, сиплым, и слова вырвались сами, прежде чем она успела их остановить.

— Я… я не хотела… — прошептала она, но голос тут же сорвался, превратившись в хрип. — Я не хотела…

Она сжалась в комок, уткнувшись мордой в снег, и звук, который вырвался из неё, уже не был речью.

Это был очередной поток рыданий. Слова всё же приходили, но рвались на куски, захлёбывались, путались, и от этого становились только болезненнее.

— Я хочу обратно… — выдохнула она, и это прозвучало почти как признание в преступлении. — Я хочу… я хочу домой…

Она зажмурилась, и перед глазами всплыли образы, такие яркие, что на мгновение показались реальнее леса вокруг. Тёплый свет, мягкие ковры, тихие разговоры за столом, смех, который звучал легко, без напряжения, без страха. Копыто матери, осторожно поправляющее ей гриву, голос отца, в котором всегда была уверенность, даже когда он шутил, даже когда притворялся строгим.

— Мам… — всхлипнула она, и это слово прозвучало так, будто она снова стала ребёнком. — Пап…

Грудь сжалась, дыхание сбилось окончательно, и она зажала рот копытом, но это не помогло.

— Я была хорошей… — бормотала она, почти бессвязно. — Я старалась… я правда старалась… я не хотела… я не хотела так… У меня не получилось… Я не смогла… я всех подвела…

Снег под ней уже был влажным от слёз, от дыхания, от тепла, которое она отчаянно теряла, и холод начал подбираться ближе, но это уже не имело значения. Мысли крутились, накладывались одна на другую, и каждая вела к одному и тому же.

Здесь ей не место. Она чужая в этом мире, слабая, ненужная. И тогда решение пришло почти спокойно.

Не как вспышка, не как импульс, а как логичное продолжение всего. Фларри медленно потянулась к винтовке, ноги всё ещё дрожали, но теперь в этом была какая-то странная определённость. Она сняла её с плеча, уткнув приклад в снег, и на мгновение просто смотрела на неё, словно видела впервые.

— Простите меня… — прошептала она. — Пожалуйста… простите…

Она подняла ствол, медленно, неуверенно, как будто боялась спугнуть саму себя, и упёрла его под подбородок. Холод металла коснулся кожи, и это ощущение оказалось неожиданно чётким, почти ясным, как будто всё остальное отступило.

На мгновение стало тихо. Даже ветер, казалось, замер. Она закрыла глаза, и нажала. Щелчок прозвучал сухо, почти обидно.

Ничего не произошло.

Фларри замерла, не сразу понимая, что случилось, а затем медленно открыла глаза. Она снова нажала, сильнее, с отчаянной настойчивостью, но ответом был тот же звук.

Осознание пришло не сразу.

Сначала — недоумение.

Потом — попытка понять.

И только затем — истина, простая и жестокая.

Патрон был один.

И он уже был потрачен.

Смех вырвался сам, резко, неожиданно, почти болезненно. Он звучал неправильно, слишком громко для глухого, заснеженного леск, и быстро сорвался, переходя обратно в плач.

— Даже… даже это… — прошептала она, захлёбываясь. — Даже это я не смогла…

Она уронила винтовку рядом, как что-то бесполезное, и, потеряв остатки сил, опустилась на спину, раскинув потемневшие крылья прямо по снегу. Смех окончательно стих, уступив место тихому, почти беззвучному дыханию.

Она не знала, сколько пролежала там, на спине, уставившись в равнодушное небо, где редкие снежинки лениво кружились, не имея ни цели, ни смысла. Время в этом состоянии перестало быть чем-то измеримым, оно не текло, не двигалось, а просто… исчезло, растворившись в однообразном дыхании, в тупом холоде, который постепенно перестал казаться враждебным и стал чем-то почти естественным, как если бы тело смирилось с тем, что больше не обязано бороться.

Но тело помнило.

Голод пришёл без предупреждения, сначала как слабое ощущение пустоты, затем как неприятное сжатие, а потом — как тупая, настойчивая боль, от которой невозможно было отмахнуться. Он не спрашивал, хочет ли она жить, не интересовался её страхами и решениями, он просто требовал.

Она с усилием перевернулась на бок, чувствуя, как тело протестует против движения, как затёкшие мышцы отзываются болью, как холод, накопленный за это время, делает каждое движение тяжёлым.

Она не хотела вставать, но встала.

Сначала на колени, затем — на копыта, покачнувшись, едва не упав обратно. Мир вокруг немного поплыл, но не исчез, и это уже было достаточно.

Она сделала шаг.

Потом ещё один.

Фларри шла без направления.

Не потому что не знала, куда идти, а потому что не видела в этом смысла. И когда небо начало темнеть, это тоже не стало для неё событием.

Но затем пошёл дождь.

Сначала редкий, почти незаметный, он быстро усилился, превращаясь в холодные, тяжёлые капли, которые пробивали снежную корку, превращая поверхность в вязкую, неприятную кашу. Плащ быстро намок, потяжелел, и холод, который раньше был сухим и колючим, стал влажным, проникающим, липким.

Она дрогнула всем телом, всхлипнула, не в силах даже толком сформулировать мысль, и, оглядевшись, почти наугад нырнула в ближайший сугроб, забираясь глубже, под нависающие ветви, где хотя бы часть дождя не достигала земли.

Там было тесно, неудобно, холодно.

Но это было укрытие.

Она свернулась, поджав под себя ноги, пытаясь согреться, и в какой-то момент, почти автоматически, её взгляд скользнул к собственному рогу. Мысль пришла сама, без усилия, как нечто очевидное.

Огонь.

Она видела это сотни раз, читала, слышала, знала, что магия может быть полезным инструментом. Аликорн стиснула зубы, сосредоточилась, стараясь вспомнить хоть что-то из тех уроков, которые когда-то казались ей скучными и ненужными.

Свет вспыхнул.

Но это был не огонь.

Земля под ней дрогнула, и в следующее мгновение из неё, с глухим, тяжёлым звуком, начали прорастать чёрные кристаллы. Словно что-то живое пробивалось наружу. Их поверхность была гладкой, тёмной, почти зеркальной, и в ней отражались блеклые отблески её собственной магии.

Фларри вскрикнула и отшатнулась, врезавшись спиной в сугроб, дыхание сбилось, сердце резко ударило в грудь.

— Нет… нет… — прошептала она, глядя на это с ужасом.

Кристаллы замерли.

Они больше не росли, но и не исчезали, оставаясь там, где возникли. Несколько долгих секунд она просто смотрела на них, не в силах отвести взгляд, пока в сознании медленно, с запозданием, не сформировалась мысль.

Это сделала она.

Не он.

Не кто-то другой.

Она.

Кобыла вытянула копыто вперёд, не касаясь, но словно пытаясь почувствовать их, и внутри, где-то глубже, откликнулась магия.

Слабая, но послушная.

Кристаллы дрогнули.

Совсем чуть-чуть, почти незаметно, но этого оказалось достаточно, чтобы её дыхание снова сбилось, на этот раз уже не только от страха. Она может управлять ими. Мысль была простой и пугающей.

Фларри медленно выдохнула, пытаясь успокоиться, и, закрыв глаза, снова сосредоточилась. Магия отозвалась, не сразу, но уже увереннее, и кристаллы снова начали расти, но теперь — иначе.

Они изгибались.

Смыкались.

Формировали нечто большее, чем просто хаотичные шипы.

Прошло не так много времени, может быть, несколько минут, может быть, больше, но когда она открыла глаза, вокруг неё уже было не просто нагромождение кристаллов, а подобие укрытия. Неровного, грубого, но замкнутого, защищающего от ветра и дождя.

Фларри тяжело опустилась внутри, подтянув к себе плащ, закутавшись в него.

Внутри было темнее, и немного тише. И именно в этот момент в её сознании прозвучал голос.

— Ну и зачем ты сбежала?

Фларри вздрогнула так резко, что ударилась затылком о кристалл позади, и вскрикнула, вслепую озираясь по сторонам.

— Где ты?! — голос её сорвался, стал тонким, почти паническим. — Где ты?!

Ответ пришёл сразу, спокойно, почти лениво, как будто сам вопрос был неуместен.

— Не с тобой, — произнёс он. — Не стоит переживать.

Небольшая пауза, в которой будто бы мелькнула тень усмешки.

— Переживать стоит, когда я тебя найду.

Фларри сжалась сильнее, вжимаясь в плащ, словно тот мог защитить её не только от холода, но и от этого голоса.

— Как… — она запнулась, сглотнула. — Как ты…?

— Ты серьёзно? — в голосе прозвучало лёгкое раздражение. — Чёрные кристаллы — это не просто игрушки. Они проводят мою магию. Через них я чувствую мир. Так что я повторю вопрос. Зачем ты это сделала?

— Ты издеваешься? — её голос задрожал, но она не остановилась. — Ты держал меня как раба! Ты… ты бил меня, причинял боль, заставлял страдать, насмехался надо мной! Ты…

Слова путались, сбивались, но она продолжала, почти задыхаясь.

— Я ненавижу тебя!

На мгновение стало тихо. А затем он вздохнул. Не раздражённо, не злобно, а как-то… устало.

— Я делал это для твоей же пользы, — произнёс он ровно. — Чтобы ты стала сильнее.

— Я не хочу! — выкрикнула она. — Я ничего не хочу! Я хочу… я хочу просто…

Голос её сорвался, и она сжалась, уткнувшись в плащ.

— Я хочу к ним… — прошептала она уже тише. — К маме… к папе…

Тишина на этот раз была длиннее. Когда он заговорил снова, голос стал ниже.

— Не делай глупостей.

Она просто тихо заскулила, пряча лицо глубже в ткань, словно могла исчезнуть, если перестанет существовать хотя бы на мгновение.

И тогда он снова вздохнул.

— Возможно… — начал он, и слова эти прозвучали непривычно. — Возможно, я действительно был чрезмерно жесток. Я... извиняюсь. Но ты дочь моих врагов. Какой реакции ты ожидала?

Она не ответила, просто сидела, зарывшись в плащ, и тихо всхлипывала, не поднимая головы. И тогда его голос прозвучал в последний раз.

— Не уходи никуда, — сказал он. — Я скоро тебя найду. Обещаю.

Снег после бури лежал странно ровно, будто сама пустошь устала от собственной ярости и теперь пыталась забыть о ней, укрывая следы мягкой, почти заботливой тишиной. Ветер стих, лишь изредка протягивая по верхушкам деревьев слабые, сухие шорохи, словно лес шептался сам с собой, обсуждая то, что произошло совсем недавно и уже начинало казаться далёким. Фларри Харт медленно выбралась из своего укрытия, с трудом расправляя затёкшие крылья, и, отряхнувшись, невольно вздрогнула, заметив, как несколько потемневших перьев мягко упали на снег, оставляя на нём тонкие, почти невесомые следы.

Она на мгновение задержала взгляд на этих перьях, как будто пыталась понять, принадлежат ли они ей самой, и только после этого тяжело вздохнула, отворачиваясь. Она сделала несколько шагов вперёд, оставляя за собой неглубокие следы, и двинулась сквозь лес. Деревья вокруг стояли плотно, их ветви ещё хранили остатки снега, который время от времени срывался вниз тихими, ленивыми обвалами, сопровождая её путь приглушённым шелестом.

Всё произошло слишком быстро.

Из кустов позади неё резко выдвинулся силуэт, и прежде чем она успела даже повернуть голову, холодный, металлический ствол упёрся ей в затылок, точно в ту точку, где тонкая линия шерсти сходилась под гривой. Фларри замерла, словно её тело мгновенно забыло, как двигаться, и только спустя долгую, тянущуюся секунду она сглотнула, ощущая, как сухость раздирает горло, и тихо, почти беззвучно прошептала:

— Вот значит, как...

---

Снег под копытами скрипел глухо и ровно, и этот звук, повторяясь раз за разом, начинал напоминать отсчёт времени, которое у него, как он всё яснее осознавал, было ограничено гораздо сильнее, чем он мог даже представить.

Он не поднимал головы, взгляд его был устремлён вперёд, но мысли уходили гораздо дальше, за пределы этой дороги, за пределы леса, за пределы даже этого мира, в котором он оказался вновь, но уже не тем, кем был когда-то.

Власть… Он всегда считал, что понимает её природу. Более того, он был уверен, что не просто понимает, а воплощает её, является её естественным продолжением, её логическим итогом, вершиной, к которой стремятся все, но достигают лишь единицы. Его сила, его знания, его способность подчинять, ломать, создавать — всё это долгие годы формировало вокруг него не просто образ правителя, а нечто большее, почти миф, в который он сам начал верить раньше, чем это сделали другие.

И именно эта вера, как он теперь с холодной ясностью осознавал, стала его слабостью.

Потому что она не позволяла ему представить ситуацию, в которой он окажется… здесь.

Совершенно один, без армии, без своей империи. Без даже малейшего понимания того, что именно происходит вокруг.

Он медленно выдохнул, и пар вырвался из его ноздрей, мгновенно растворяясь в холодном воздухе. Мир изменился. Не постепенно, когда у тебя есть возможность лично наблюдать за процессом, а резко, окончательно, без возможности вернуться к прежнему состоянию. Технологии, которые он даже представить не мог, уже стали нормой. Силы, которые он не ставил ни во что, считал не более чем расой паразитов-вредителей, определяли судьбу континента. Старые враги исчезли или трансформировались во что-то иное, а новые появились там, где раньше была пустота.

И в этом мире он, уже отнюдь не был королём. Эта мысль была неприятной, почти оскорбительной, но оттого не менее точной.

Его губы едва заметно искривились, но в этом не было привычной уверенности, лишь слабая, усталая ирония, направленная скорее на самого себя, чем на кого-либо ещё.

Фларри Харт была ценным ресурсом, инструментом, связующим звеном с новым миром, единственным источником информации, который у него был. И он потерял её. Потерял не в бою, не в результате чьей-то хитрости, а из-за собственной ошибки, из-за того, что позволил себе действовать так, как действовал всегда, не учитывая, что перед ним не армия рабов и не покорные подданные, а одна единственная, испуганная девчонка, которая просто не выдержала. Пусть и запертая в теле бессмертного аликорна, в обладании которым он видел своей единственный козырь.

Он остановился на мгновение, прислушиваясь к тишине вокруг, и медленно провёл взглядом по линии деревьев.

Если рассуждать холодно, без эмоций, то ситуация была почти абсурдной. Он, обладающий знаниями и силой, которые могли бы изменить судьбу целого континента, теперь был вынужден искать одного единственного аликорна, как потерянную вещь, надеясь, что его не опередят. И это «надеясь» раздражало его больше всего.

Он не привык надеяться.

Он привык знать.

Впрочем, даже в этом хаосе оставались закономерности. Чёрные кристаллы, которые она создала, уже дали ему направление. Связь, пусть и слабая, существовала, и он чувствовал её, как едва уловимый отклик на границе восприятия. Она была жива. Пока жива.

— Глупая девчонка… — тихо пробормотал он, не столько с гневом, сколько с усталостью.

Но в этих словах не было той ярости, которую можно было бы ожидать. Скорее, это было признание факта, с которым ему придётся работать. Он вновь двинулся вперёд, ускоряя шаг, и в этот момент впереди, за поворотом дороги, раздался звук, выбивающийся из общей тишины. Сначала едва различимый, как случайный шорох, но затем более чёткий, с металлическим оттенком, короткий, резкий, неестественный для этого места.

Поселение, некогда принадлежащее кристальным пони, лежало в состоянии запустения, и это запустение было не тем естественным угасанием, когда дома постепенно ветшают, а дорогие сердцу места покрываются пылью времени, а грубым, насильственным следом чужого присутствия, в котором жизнь обрывается резко, оставляя после себя только пустые оболочки. Постройки стояли с выбитыми окнами, двери кое-где были сорваны с петель, а снег, занесённый ветром, лежал внутри домов так же свободно, как и снаружи, стирая границу между укрытием и холодной пустотой.

Среди этого безмолвного кладбища раскинулся лагерь, слишком организованный, чтобы быть временным, и слишком грубый, чтобы претендовать на что-либо иное, кроме как на демонстрацию силы. Несколько десятков фигур в чёрной форме, плотной и угловатой, с характерными шлемами и винтовками, двигались между домами, обустраивая позиции, разводя костры и проверяя периметр.

Сомбра быстро пересчитал их, привычно разбивая силуэты на группы, отмечая расположение часовых, линии возможного огня, слепые зоны, и остановился, когда число перевалило за пятьдесят, после чего лишь едва заметно качнул головой, признавая очевидное. Прямое столкновение было не просто невыгодным, оно было бессмысленным. Даже если бы он смог перебить часть из них, шум, потери и затраты сил не оправдали бы результата, особенно сейчас, когда каждая ошибка могла стоить ему последней возможности восстановить хоть какое-то влияние.

Тени вокруг него дрогнули, сгущаясь, словно подчиняясь едва уловимому импульсу, и его облик начал меняться, растворяясь и складываясь заново в иную форму. Высокий, закутанный в дорожный плащ единорог, с доспехами, потёртыми, но явно когда-то дорогими, с мечом в ножнах, чей кристальный клинок мягко светился даже в тусклом свете зимнего дня. Образ бродячего рыцаря казался логичным, отголоском времени, когда подобные фигуры ещё имели вес, когда само их существование подразумевало определённые правила взаимодействия.

Он сделал шаг вперёд, выходя на открытое пространство, и почти сразу заметил, как один из часовых повернул голову, затем второй, и уже через мгновение несколько стволов синхронно поднялись, направляясь в его сторону.

Резкий, щёлкающий язык, прозвучал коротко и отрывисто. Сомбра не замедлил шага, но в то же мгновение его сознание, словно тень, скользнуло вперёд, касаясь чужих разумов, находя в них те узлы, через которые можно было воздействовать мягко, не ломая, а лишь слегка смещая направление мысли.

— Я не враг, — прозвучал его голос в их головах, на их языке, с точностью, которая не оставляла места для недопонимания. — Моя война окончена. Я странствующий рыцарь. Я признаю власть вашего народа и не ищу конфликта.

Реакция была почти мгновенной, но не той, которую можно было бы назвать предсказуемой. Напряжение не исчезло полностью, однако оно изменилось, уступив место замешательству, и стволы винтовок, ещё секунду назад готовые к выстрелу, чуть опустились.

— Он… говорит? — один из солдат произнёс вслух, неуверенно, опуская уши. — Он говорит на нашем языке?

— Я впервые вижу такое… — добавил другой.

Сомбра, не позволяя паузе затянуться, остановился на удобной дистанции, чуть повернул корпус, принимая позу, в которой одновременно читались и уверенность, и отсутствие явной угрозы, и медленно опустил копыто на рукоять меча, не обнажая его, но позволяя заметить клинок.

— Когда-то я провёл годы среди вашего народа, — продолжил он вслух. — И в отличие от многих моих собратьев, я не питаю к вам вражды.

— Кто поднял тревогу?! — резкий, хриплый голос раздался из глубины лагеря, и в нём уже не было ни удивления, ни сомнения, только раздражение и привычная жёсткость.

Фигура офицера вышла вперёд. Его взгляд скользнул по Сомбре.

— Чужак, герр офицер, — отозвался один из часовых, вытягиваясь. — Говорит, что бродячий рыцарь. И… он понимает нас.

Офицер на мгновение замер, затем медленно повернул голову, переводя взгляд на подчинённого, а после снова на Сомбру, и вдруг рассмеялся, громко, резко, почти зло.

— Рыцарь? Здесь? В этой дыре?

Он сделал ещё несколько шагов вперёд, сокращая дистанцию, и теперь стоял достаточно близко, чтобы можно было рассмотреть его чёрное лицо под шлемом.

— Я за всю свою службу ни одного рыцаря не видел. А ты мне предлагаешь поверить, что ты один из них.

Он наклонил голову, словно присматриваясь, и его губы растянулись в усмешке.

— Дай мне хоть одну причину не схватить тебя прямо сейчас, — медленно произнёс он, выделяя каждое слово, — не заковать в цепи и не разобрать тебя на части, пока ты не расскажешь, кто ты такой на самом деле, на кого работаешь и какие секреты прячешь. Потому что, клянусь крупом Кризалис, секретов у тебя точно будет в избытке.

Сомбра выдержал паузу ровно настолько, чтобы напряжение в воздухе успело набрать вес, но не превратилось в неминуемую вспышку насилия, и только после этого чуть склонил голову, как будто принимая правила чужой игры, в которой он пока лишь гость, а не хозяин. Его голос прозвучал спокойно, ровно, без вызова, но с той скрытой уверенностью, которая редко оставляет собеседнику ощущение превосходства.

— Если бы я был вашим врагом, — произнёс он неторопливо, глядя прямо в глаза офицеру, — я вряд ли стал бы идти к вам открыто, по дороге, не скрываясь и не пытаясь обойти ваш лагерь стороной. Даже в моём… устаревшем понимании войны, это считалось бы не просто глупостью, а откровенным самоубийством.

Он чуть повёл плечом, словно отбрасывая с себя лишнюю серьёзность, и добавил уже мягче, почти примирительно:

— Всегда можно найти компромисс, если обе стороны в нём заинтересованы.

— Проще было бы тебя пристрелить, — отозвался он без колебаний, — и не забивать себе голову всей этой ерундой.

И в этот момент, когда разговор уже почти скатывался в привычное для таких встреч завершение, из глубины лагеря донёсся голос, настолько чуждый всему происходящему, что на мгновение даже ветер, казалось, замер, не решаясь вмешиваться.

— Твоя мать — тупая шлюха, — прозвучало лениво, с хрипотцой и каким-то почти бытовым раздражением, — из улья, куда остальные ульи сливают свою канализацию, так что, будучи личинкой, ты кажется, питался тем, что туда стекало.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, липкие, абсолютно неуместные по форме и в то же время сказанные с такой будничной уверенностью, что никто не сразу нашёл, как на них реагировать.

Офицер замер, его лицо на мгновение стало совершенно пустым, будто он не сразу понял, что именно услышал, а затем медленно повернул голову в сторону источника голоса. Солдаты же, словно по команде, мгновенно выпрямились. Из глубины лагеря к ним шёл чейнджлинг, и уже по его походке было ясно, что он здесь не просто старший по званию, а фигура, вокруг которой вращается всё остальное. Его костюм был распахнут, небрежно, почти вызывающе, под ним виднелась черная, хитиновая поверхность, местами потёртая и исцарапанная, а сам он выглядел… странно. Для своей расы он был чуть более массивным, чем принято, не громоздким, но заметно выбивающимся из общей худощавой, угловатой эстетики, и это придавало ему какую-то тяжёлую, приземлённую уверенность.

Тёмно-синий гребень на его голове резко контрастировал с остальной окраской, выдавая принадлежность к какому-то конкретному улью, отличному от тех, что обычно встречались на этих землях.

— Что за хрень тут опять происходит, — пробормотал он, подходя ближе и щурясь, словно свет ему мешал, — и почему я узнаю об этом не первым?

Он без всякого предупреждения хлопнул офицера по спине с такой силой, что тот заметно дёрнулся, а его тонкие крылья нервно задрожали, издав короткую, сухую вибрацию.

— Докладывай, — бросил он коротко.

Офицер, мгновенно собравшись, вытянулся, и в его голосе появилась чёткость, отработанная до автоматизма.

— Хайвслейтенант, — произнёс он, отдавая воинское приветствие, — обнаружен посторонний субъект. Утверждает, что бродячий рыцарь. Особенность — владеет нашим языком.

Чейнджлинг перевёл взгляд на Сомбру, задержался на нём чуть дольше, чем требовалось для простой оценки, и затем вдруг усмехнулся, коротко и искренне, как будто ситуация его действительно позабавила.

— Рыцарь, значит, — протянул он, обводя взглядом его доспехи и меч. — Ты из какого века вылез?

Он сделал шаг ближе, наклонил голову, разглядывая детали, и добавил уже с явной насмешкой:

— Я, конечно, слышал, что кристальные пони слегка… отстают во времени, но чтобы настолько…

Сомбра, не теряя ни мгновения, ответил почти сразу, и в его голосе прозвучала та самая мягкая ирония, которая редко остаётся незамеченной.

— Судьба, — сказал он спокойно, — имеет странную привычку заносить тех, кто ей интересен, в самые неожиданные места. В моём случае — сквозь века, прямо к вашему скромному лагерю.

Он чуть склонил голову, словно признавая чужое превосходство в данной ситуации, и добавил уже более открыто:

— Не будут ли возражать господа, сумевшие покорить мою страну, если позволят усталому путнику согреться у костра? Взамен я, возможно, смогу поделиться всякими интересными историями.

Офицер фыркнул, а затем неожиданно рассмеялся, коротко, с хрипотцой, в которой уже чувствовался лёгкий привкус выпитого.

— По-хорошему, тебя стоило бы сразу отправить к остальным, — сказал он, качнув головой, — но, дискорд возьми… ты умеешь зацепить. Если бы ты не знал наш язык, — продолжил чейнджлинг, — разговор был бы гораздо короче. Но… обстоятельства, как ты сам сказал, бывают странными.

Он махнул в сторону лагеря.

— Ладно. Следуй за мной, считай что я не против компании.

И, уже отворачиваясь, добавил с новым смешком, в котором снова зазвенела сталь:

— Но не обольщайся. То, что мы тебя впустим, ещё не значит, что выпустим.

Сомбра улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тревоги, только тихое, почти ленивое принятие правил.

— Это, — ответил он, — меньшее, на что я мог бы рассчитывать. Но, что вы имели ввиду под "бросить к остальным"?

Стоило Сомбре переступить невидимую границу лагеря, как пространство вокруг него словно сменило тон, из внешней, холодной пустоты он шагнул в среду, наполненную звуками, запахами и напряжением живых существ, вынужденных делить одно и то же место не по своей воле. Здесь пахло гарью, сыростью, потом и чем-то металлическим, тяжёлым, напоминающим кровь, въевшуюся в землю и ткань, и даже слабый ветер, пробегая между домами, не мог до конца развеять этот густой, липкий фон.

— О, не переживай об этом. Сейчас увидишь.

И он действительно увидел.

Чуть в стороне от центральной части лагеря, где стояли основные палатки и склады, была организована огороженная зона, не столько стеной, сколько плотным кольцом вооружённых солдат и грубых, вбитых в землю столбов, между которыми была натянута проволока. За этим периметром, на утрамбованном, грязном снегу, находились пони.

Кристальные пони.

Их было много, значительно больше, чем самих солдат. Кобылы, несколько жеребцов, жеребята, прижимающиеся к взрослым, прячущие мордочки в чужой шерсти, и все они держались кучно, почти инстинктивно, как стадо, которое согнали вместе и оставили ждать неизвестно чего.

— Вот и “остальные”, — бросил офицер, даже не пытаясь скрыть насмешку в голосе. — Плата за поражение, — пояснил он, лениво пожав плечами. — Нам приказали собрать всех кристальных пони в округе. Учёт, допросы, проверка. Нужно отделить тех, кто может доставить проблемы.

Он кивнул в сторону огороженной группы.

— Скорее всего, потом их отпустят. Когда станет ясно, что они безопасны. А пока… — он чуть усмехнулся, — они наша собственность.

Сомбра медленно перевёл взгляд с пленников на него, и в его глазах мелькнуло нечто, что он сразу же подавил, оставив лишь лёгкую, почти вежливую улыбку.

— И многих вы нашли? — спросил он с той самой мягкой иронией, которая легко могла сойти за праздный интерес.

Хайвслейтенант остановился, повернулся к нему и посмотрел прямо в лицо, не скрывая усмешки, в которой читалось не столько превосходство, сколько привычка провоцировать.

— Ни одного, — ответил он. — Ни одного, кто действительно стоил бы внимания.

Он чуть наклонил голову, словно рассматривая Сомбру с новой стороны.

— Ваш народ… — продолжил он, растягивая слова, — известен своей лояльностью и пассивностью. Когда-то ведь вы все служили одному безумному королю. Чудовищу на троне невиданных масштабов, если верить тем, кто о нём пишет. Думаю, нам вы будете служить не хуже.

В этот момент что-то внутри жеребца резко дёрнулось, как натянутая до предела струна, и на долю мгновения он почувствовал, как привычная маска начинает трескаться, уступая место тому, что скрывалось под ней. Его зубы тихо скрипнули.

— Король был не таким, как его описывают, — произнёс он, и в его голосе, несмотря на всю внешнюю сдержанность, появилась жёсткость, — и он покорил земли, о которых вы, возможно, даже не слышали.

Хайвслейтенант рассмеялся, легко, почти беззлобно, но от этого его реакция стала только неприятнее.

— Да? — он поднял бровь. — И много земли он контролирует сейчас?

Вопрос был задан нарочито просто, почти лениво, но именно в этой простоте скрывалась его острота.

И этого оказалось достаточно.

На мгновение, короткое, но предельно насыщенное, Сомбра позволил себе представить.

Он видел, как тени вокруг сгущаются, как его истинная форма рвёт эту маску, как пространство вокруг трескается под давлением его воли. Он видел, как тело этого самодовольного офицера изгибается, ломается, как кости трещат под невидимым давлением, как крики захлёбываются в крови, как выстрелы, направленные в него, застывают в воздухе и падают, бесполезные, как дождь по камню.

Он видел, как лагерь превращается в хаос, как страх расползается по рядам солдат, как они теряют контроль, как их строй ломается, как каждый из них становится лишь очередной фигурой, которую можно раздавить.

Он видел это слишком ясно.

И именно поэтому он этого не сделал.

Вместо этого он медленно вдохнул, позволяя холодному воздуху пройти через него, как нож, и так же медленно выдохнул, возвращая контроль, собирая себя обратно, слой за слоем.

— Мир меняется, — сказал он наконец, уже совершенно спокойно, словно предыдущего напряжения не было вовсе. — И те, кто не умеют к этому приспосабливаться, исчезают.

Он чуть пожал плечами, будто признавая очевидное, и почти небрежно сменил тему:

— Куда вы меня ведёте? И, что важнее, почему вообще решили пустить?

— Нам нужны коллаборационисты из местных, даже в этой дыре на окраине Империи, — ответил собеседник, — а то, что ты понимаешь наш язык, делает тебя одним из главных кандидатов на роль большой шишки.

Сомбра лишь скользнул взглядом по рыдающим кристальным пони. Внутри него что-то сжалось, но наружу он выдал ровный, почти безэмоциональный взгляд.

— А могу ли я отказаться? — спросил он тихо, проверяя границы.

Жеребец лишь усмехнулся, тянущим, почти мурлыкающим смехом, который звучал одновременно вызывающе и непринуждённо.

— Этот выбор уже сделан за тебя, — сказал он с едкой ухмылкой, — в уплату жизни, так сказать. Но не расстраивайся, это наоборот отличная возможность. Меня зовут Кордис Атракс. — А тебя?

— Грей Ривер.

— Отлично, — воскликнул Кордис, делая широкое, театральное движение конечностью, — теперь мы должны выпить за знакомство!

— Откуда такое доверие? — спросил Сомбра, наклоняя голову, пытаясь уловить, что стоит за этой бурной энергичной манерой.

— Веришь ли, или нет, "рыцарь" но у меня действительно давно не было интересного собеседника, — ответил командир, опершись на плечо, словно на опору, и взглянув на Сомбру глазами, полными интереса, — уже, наверное, целую вечность. И если что-то выкинешь — солдатики не постесняются убить тебя, поверь.

Две фигуры на входе в большую командирскую палатку, даже не шевельнулись, когда единорог вошёл внутрь. Внутри запах был смесью дыма, пряностей и тяжелого металла, который словно вживался в стены и настил.

Сомбра оглянулся и сделал шаг вперёд, его взгляд встретился с глазами чейнджлинга, а в этих глазах — почти пьяная искорка, смесь уверенности и любопытства, словно он уже предвидел, как будет играть с новым союзником, или, скорее, с новым инструментом, который сам пока не понимает, как использовать.

11. Лагерь

Песня кристальных пони, должна звучать как баллада или что-то сильно на неё похожее. Как минимум текст был написан под такой мелодией. Можно взять мелодии бардов из Скайрима или какой-то из известных саундтреков "Игры престолов" например. Стиль боя Сомбры в свою очередь воплощает что в игре у него специализация именно на быстрых манёврах (я доживу до дня, когда Империю реворкнут)

Кордис, едва переступив порог шатра, словно сбросил с себя остатки сдержанности, и вся его фигура ожила в каком-то нервном, почти праздничном возбуждении, будто сам факт появления нового собеседника нарушил гнетущую рутину лагерной жизни. Он с хриплым смешком метнулся к низкому столу, заваленному грубыми кружками, ножами и какими-то записями, и почти с благоговением схватил тяжёлую флягу с мутновато-алой жидкостью, которая в слабом свете свечей казалась густой, словно кровь, но переливалась странным янтарным отблеском.

— О, боги… — протянул он с чувством, встряхнув флягу и вслушиваясь в её тяжёлое плескание, — как же это всё-таки несправедливо, что только мы можем питаться любовью.

Он налил себе щедрую порцию, затем небрежным движением — Сомбре, пролив немного на стол, и даже не обратив на это внимания, поднёс кружку к морде, втянул запах, и на мгновение его выражение стало почти детским, неожиданно мягким, лишённым всей этой грубоватой издёвки.

— Нету в мире действительно субстанции слаще, вкуснее и… приятнее, — сказал он уже тише, и голос его утратил хриплую насмешку, уступив место странной, почти интимной ностальгии. — Это словно… вернулся в детство, понимаешь? Когда тебя, ещё личинкой, гладит мать, и ты вообще не думаешь ни о войнах, ни о приказах, ни о том, что тебя однажды бросят в этот холодный, мерзкий мир.

Единорог, стоявший чуть в стороне, наблюдал за этим без тени участия, но с пристальным, внимательным интересом. Он позволил себе лёгкий, почти ленивый хмык.

— Мне всегда было любопытно, — произнёс он, делая шаг вперёд и беря кружку телекинезом, — нужна ли вам любовь как пища… или вы можете обходиться без неё?

Кордис фыркнул, откинувшись на грубую спинку стула, который под его весом жалобно скрипнул, и сделал длинный глоток, после чего довольно выдохнул, облизывая губы.

— Есть — можем и без неё, — сказал он, покачивая кружкой, — мясо, растения, вся эта дрянь, что жрут остальные, нам тоже подходит. Но любовь… — он прищурился, глядя в жидкость, словно в глубину воспоминаний, — это не просто еда. Это… наркотик. Усилитель. Стимулятор. Это то, что активирует в каждой особи нашего вида скрытый потенциал. Кто-то может сутками не спать, питаясь любовью, работать, сражаться, думать быстрее, чем любой из вас. Это… топливо для настоящей силы.

Сомбра молча поднёс кружку ближе, принюхался, и в следующую секунду сделал глоток. Жидкость оказалась густой, резкой, и как только она коснулась языка, его внутренности будто обожгло изнутри, словно он проглотил расплавленный металл. Боль вспыхнула мгновенно, острая, режущая, разливающаяся по груди, но он не изменился в лице ни на долю мгновения, лишь едва заметно сузил глаза.

Кордис наблюдал за ним, явно ожидая реакции, но, не увидев ничего, кроме холодного спокойствия, разочарованно хмыкнул.

— Хм. Ты скучный.

— Возможно, — спокойно ответил Сомбра, ставя кружку на стол, будто это была самая обыденная вещь в мире. — В любом случае, я рад за вас. В землях Империи… много любви.

Кордис лишь коротко фыркнул, отмахнувшись.

— Да не сказать, чтобы она нам тут сильно была нужна, — произнёс он, лениво махнув ногой. — По началу, конечно, наши новобранцы радовались, мол, новый источник, новые эмоции, всё такое… а потом местные начали рассказывать свои сказки.

Он наклонился вперёд, и в его глазах заиграл злой огонёк.

— О короле, которого они боятся даже после смерти.

Единорог не шелохнулся.

— И что же они рассказывают? — спросил он ровно.

Кордис ухмыльнулся шире, явно наслаждаясь моментом.

— О, да там целый сборник ужасов, — протянул он. — В какой-то момент, говорят, он стал до абсурда отмороженным. Мог возвращать своим вассалам их собственных детей… по частям, за малейшее невыполнение приказов.

Он сделал паузу, наблюдая за реакцией, но, не дождавшись, продолжил с ещё большим удовольствием.

— Развешивал потроха врагов по деревьям, чтобы остальные смотрели и делали выводы. А его любимое наказание — это вообще шедевр… отрезать у провинившегося какую-нибудь часть тела и заставить съесть её.

Он разразился громким, хриплым смехом, откинувшись назад.

— Пони-то, между прочим, травоядные!

Сомбра не изменился в лице ни на мгновение.

— Жестокость короля… сильно преувеличена, — сказал он спокойно, почти лениво, словно обсуждал далёкую, не имеющую к нему отношения легенду.

Он чуть наклонил голову, изучая собеседника.

— Но мне куда интереснее другое, — добавил он уже более тихо. — Что вы забыли так далеко на востоке?

— Это Эйнджел Форест. Граница. С севера — яки, с востока — северяне. Считай, край мира.

Он сделал паузу, затем добавил с кривой усмешкой:

— И кто-то, когда-то, решил, что эту дыру нужно держать под контролем. Потому что, ну, вдруг именно отсюда полезет какая-нибудь новая беда.

Сомбра чуть наклонил голову, внимательно слушая.

— И тебя отправили сюда… добровольно? — спросил он, уже зная ответ.

Кордис фыркнул, коротко и резко.

— В наказание.

Он опустил взгляд в кружку, и на мгновение его лицо стало лишённым привычной балагурской маски.

— Я из маленького улья. На самой окраине наших земель. Обычный, ничем не примечательный улей. Я даже не помню своих родителей.

Он пожал плечами.

— Скорее всего, моя мать — королева улья. Как и у остальных. Только я её никогда не видел.

Он сделал глоток, уже без прежнего удовольствия.

— Меня вырастили как воина роя. С самого начала. Дисциплина, служба, тренировки. Я был… — он задумался, подбирая слово, — до абсурда преданным. Всё свободное время тратил на подготовку. Хотел быть лучшим.

Сомбра молчал, не перебивая.

— А потом началась война, нас бросили в самое пекло.

Он провёл копытом по столу, оставляя ещё одну царапину.

— Почти все мои подчинённые сдохли. Один за другим. Мы держались, как могли… но во время захвата Империи мою дивизию поставили в таком месте, где нас просто… перемололи.

Он тихо усмехнулся, но в этом смехе не было веселья.

— И угадай, кто оказался виноват?

— Ты, — спокойно сказал Сомбра.

— Конечно я, — подтвердил Кордис. — Все. Абсолютно все решили, что это мой провал. Генерал, штаб, даже те, кто сидел в тылу и понятия не имел, что там происходило.

Он поднял взгляд, и в нём мелькнула злая искра.

— Я высказал своему генералу всё, что о нём думаю. В лицо. Когда от моего роя остались жалкие огрызки. Меня должны были вышвырнуть. Или казнить. Но вмешалась королева.

Сомбра чуть прищурился.

— Кризалис?

— Ага, — кивнул Кордис. — Я ей понравился. Не знаю, чем. Может, дерзостью. Может, тем, что не ползал перед ней, как остальные.

Он на секунду замолчал, затем добавил тише:

— Но это меня не спасло.

Он снова откинулся на спинку стула, устало выдохнув.

— После победы… всё изменилось. Она замкнулась. Перестала выходить на публику. Сидит в своём дворце, пьёт, кутит, закатывает оргии... наверно. Некоторые говорят, что она просто сошла с ума.

Он пожал плечами.

— Сначала после того фиаско в Кантерлоте, где нас отметелили, потом после этой войны, начатой как акт мести. Слишком много всего на неё свалилось сразу.

Сомбра слушал, не отрывая взгляда.

— А нам что? — продолжил Кордис. — Нам достались огромные новые территории. Полные пони, которые нас ненавидят.

Он развёл копытами.

— И теперь мы не завоеватели. Мы… надсмотрщики. Постоянно давим восстания, ловим мятежников, пытаемся удержать контроль над своей новой империей.

Он хмыкнул.

— И в этом хаосе про меня просто… забыли. Моему генералу это было только на копыто. Он отправил меня сюда, с остатками моего роя. Формально — важная миссия. По факту — ссылка.

Сомбра слегка склонил голову.

— И ты всё ещё служишь?

Кордис задумался, затем медленно покачал головой.

— Раньше… я верил. — Он демонстративно постучал конечностью по груди. — Кризалис действительно объединила наш род. Дала нам цель. Дала бесконечный источник любви. Мы стали… единой расой.

Он усмехнулся, но уже почти без эмоций.

— А потом мы победили. И оказалось, что ничего не стало проще. Знаешь, — сказал он наконец, глядя куда-то в сторону, — я всё чаще думаю… а не собрать ли мне тех, кто ещё мне верен, и не свалить ли к дискорду отсюда.

Он перевёл взгляд на Сомбру.

— В Грифонии и Зебрике — там до сих пор идут войны. И там всегда нужны хорошие наёмники.

Он усмехнулся, уже почти мечтательно.

— Гринклиф… слышал, в это время года там вполне неплохо. Теплее, чем здесь. И платят лучше.

Он поднял кружку, как будто за нечто далёкое и недостижимое.

— Жизнь, где ты дерёшься за деньги, а не за чью-то сломанную идею о мировом господстве… звучит честнее, не находишь?

Единорог медленно вдохнул, и в его взгляде мелькнуло что-то странное — не то интерес, не то холодный расчёт.

— Ты заслужил лучшей участи, — произнёс он негромко, но достаточно чётко, чтобы слова не потерялись в треске ткани шатра и далёком шуме лагеря. — Как тот, кто верно служил своему народу.

Кордис скосил на него взгляд, и на мгновение его привычная ухмылка превратилась в гримасу, будто эти слова, сказанные без пафоса и без попытки угодить, задели в нём что-то живое.

— Осторожнее, Грей Ривер, — протянул он, покачивая кружкой. — Я могу начать думать, что ты мне симпатизируешь.

Сомбра едва заметно хмыкнул, не поддерживая тон, и, словно невзначай, перевёл разговор в сторону, которая его действительно интересовала.

— Кстати… — сказал он, как бы между прочим. — Вы не находили случайно одну молодую кобылу? Она должна была оказаться здесь, вот буквально только что.

Кордис задумался, почесав затылок когтем, затем слегка нахмурился, будто перебирая в памяти последние события.

— Хм… — протянул он. — Да вроде… кого-то такого мои дроны недавно притащили.

Сомбра не изменился в лице, но его взгляд стал чуть острее.

— Она была… необычной? — уточнил он осторожно.

Кордис хмыкнул, пожав плечами.

— Лично не видел. Но не сказать, что бы кто-то из находящихся здесь разбирался в сортах пони. Светлая шерсть… а перья — тёмные. Забавно выглядит, говорят.

В этот момент в Сомбре словно вспыхнуло что-то резкое, и голос его стал заметно холоднее.

— Где она сейчас?

Кордис бросил на него короткий, внимательный взгляд, и угол его рта медленно пополз вверх.

— Да ничего с ней не случилось, не переживай так, — сказал он с ленивой насмешкой. — Я приказал её помыть… привести в порядок и подать мне к вечеру. Хочу просто… развлечься с ней. Скука, знаешь ли.

— Разве наши виды… вообще могут быть вместе?

Кордис рассмеялся, коротко и грубо, словно этот вопрос показался ему неожиданно забавным.

— О, да я уже наслушался всякого, — сказал он, откидываясь назад. — Смешанные семьи, полукровки… вся эта чушь.

Он повёл плечом, будто сбрасывая невидимую тяжесть.

— В древности, говорят, вообще было нормально: вырезать всех жеребцов вражеского племени, забрать кобыл, а потом их потомство становилось самым яростным ядром армии. Чтобы доказать, что они равны своим чистокровным собратьям.

Он усмехнулся, глядя на Сомбру с прищуром.

— Может, и тут так сработает, а? Кто знает.

— Она нужна мне.

И в следующую секунду воздух в шатре будто стал плотнее: его магия с тихим, едва слышным звоном вытянула из ножен кристальный клинок, и лезвие мягко засветилось в полумраке.

Кордис не дёрнулся. Он даже не моргнул.

Он лишь лениво поднял одну из своих конечностей, в которой уже лежал тяжёлый пистолет, и, покручивая его, с интересом уставился на Сомбру.

— Забавный ты, — произнёс он с кривой улыбкой. — Очень.

Он покрутил оружие ещё раз, затем опустил его, но не убрал.

— Но знаешь… — продолжил он, слегка наклонив голову. — Раз уж мне и так скучно… почему бы не развлечься?

В его голосе появилась та самая опасная лёгкость, которая обычно предшествует чему-то неприятному.

— Я не особо увлекаюсь всей этой древней чепухой, — сказал он, кивнув на меч, — но попробовать… всегда готов.

Он чуть подался вперёд, и его глаза сверкнули.

— Как насчёт сделки?

Сомбра молчал, не опуская взгляда.

— Схватка на мечах, — произнёс Кордис, растягивая слова, словно смакуя саму идею. — По старомодному. Без фокусов.

— Идёт, — без малейшего размышления ответил единорог.

— Всё бы ничего, да есть одно "но", как-то не честно выходит, — протянул он, покачивая в копыте пистолет, будто бы забыв о его назначении и играя с ним, как с безделушкой. — Если с моей стороны будет целая кобыла… пусть и перепуганная, но всё же. А что потеряет наш загадочный бродяга?

— Мою жизнь, — спокойно ответил он, не повышая голоса и не делая акцентов, будто говорил о чём-то столь же обыденном, как о погоде.

Кордис усмехнулся, и усмешка эта была широкой, открытой, почти дружелюбной, если бы не пустота в глазах.

— Это уже не равноценный обмен, — лениво протянул он, откидываясь обратно, но при этом не теряя ни малейшей концентрации. — Причём не в твою пользу. Я могу забрать твою жизнь и без всяких игр. Так что давай не будем делать вид, будто ты предлагаешь мне что-то ценное.

Он наклонил голову, словно разглядывая Сомбру под новым углом, как редкий экспонат, и в его голосе зазвучала насмешливая серьёзность.

— Но знаешь… — продолжил он, медленно, почти задумчиво. — Я, как ни странно, глубоко справедлив в душе. Настолько, что иногда самому противно. Давай подумаем… что ты можешь предложить, кроме того, что я и так могу забрать? Может, одну из своих конечностей? — с ленивым интересом предложил он. — Или свой красивый меч, который ты так демонстративно носишь? А может… ты бы прислуживал мне до скончания своих дней? Был бы моим личным переводчиком, советником, кем угодно… пока не надоешь.

— Я согласен на любые условия, — ровно ответил единорог. — Вот только с пленницы и волос упасть не должен.

— Кто она тебе? Дочь? Жена? Подруга?

Вопрос прозвучал почти буднично, но в нём была проверка, тонкая и точная, как укол иглы.

— Старая знакомая, — ответил он, чуть тише, но не менее твёрдо. — Которой я многим обязан.

Он не стал развивать мысль.

— Предлагаю уже приступить к битве, — добавил он, и в этот раз в голосе всё же прорезалась нетерпеливая жёсткость, словно он сам пытался обрубить разговор, который становился слишком личным.

Кордис скривился, и на этот раз его реакция была почти искренней, без наигранности.

— О, ну вот… — протянул он с раздражённой досадой. — Ты прямо убиваешь весь настрой. Где драма? Где напряжение? Где удовольствие от процесса?

Он поднялся, медленно, нарочито лениво, но в каждом его движении чувствовалась пружинящая сила. Его крылья чуть дрогнули, хитин тихо скрипнул, когда он расправил плечи, и шатёр словно стал меньше, теснее, подстраиваясь под их противостояние.

— Ты ведь понимаешь, что это должно быть красиво? — продолжил он, уже направляясь к выходу, отбрасывая полог в сторону. — Не просто махание железками, а настоящее представление. Для меня, для них… — он кивнул в сторону лагеря, где уже начинало собираться любопытство, — и, конечно, для тебя самого.

Он обернулся через плечо, и в его взгляде вновь заиграл тот самый азарт, хищный, почти детский в своей искренности.

— Пойдём, — сказал он, и в голосе его зазвучало предвкушение. — Покажи мне, за что ты так цепляешься за эту кобылу. Мне даже интересно, что окажется ценнее — она… или ты сам.

Они вышли из шатра в гул лагеря, который, казалось, уже давно ждал чего-то подобного, даже если сами солдаты не осознавали этого ожидания. Центральная часть стоянки представляла собой вытоптанное кольцо земли, в котором грязь, снег и пепел от костров смешались в серую, липкую массу, хранящую следы десятков копыт и ещё большего количества чужой, насильственной жизни. Вокруг постепенно стягивались фигуры в чёрных мундирах, их силуэты, подсвеченные кострами, казались почти одинаковыми, лишёнными всякой индивидуальности.

Пленники, согнанные в дальнюю часть лагеря, тоже подняли головы. Кордис шагнул в центр, широко, уверенно, будто выходил не на бой, а на сцену, и резко рявкнул, так что даже ближайшие солдаты невольно дёрнулись:

— А ну кончали глазеть, сукины дети! — его голос прокатился по лагерю, ударяясь о палатки и глохнув в снегу. — Меч мне, живо!

Чейнджлинги переглянулись, кто-то с недоумением почесал затылок, словно не до конца понимая, что именно от них требуется, но привычка подчиняться взяла верх, и через несколько секунд один из них протянул оружие.

Меч оказался странным, почти чуждым взгляду, воспитанному на другой эпохе. Чёрный металл, тускло отражающий свет огня, казался не просто выкованным, а словно выращенным, с неравномерной текстурой, напоминающей хитин. Лезвие было заточено только с одной стороны, при этом изгибалось под непривычным углом, а отсутствие гарды делало его силуэт грубым, почти примитивным.

Сомбра осмотрел оружие, и в голове уже появились оптимистичные мысли о том что этот позёр, даже близко не умеет пользоваться холодным оружием, подарив жеребцу лёгкую победу, увы, соперник поспешил разрушить не до конца оформившуюся, излишне оптимистичную иллюзию. Он медленно провернул его, оценивая баланс, вес, отклик, и уже через несколько движений единорог понял, что это далеко не тот кусок металла, который можно списать в категорию «устаревшего».

Кордис наблюдал за ним с явным удовольствием, не скрывая усмешки.

— Что, — протянул он, чуть наклонив голову, — ожидал, что я в жизни эту штуку в копытах не держал?

Он сделал шаг вперёд, принимая стойку, и в этом движении исчезло всё — развязность, лень, показная небрежность.

— Напоминаю, — добавил он уже тише, но с ноткой угрозы в голосе, — я был рождён как страж улья. Ты, вряд-ли даже осознаешь, насколько же я хорош.

— Я заберу кобылу, — ответил жеребец спокойно, поднимая меч. — И уйду.

Кордис хмыкнул, но не ответил сразу, лишь чуть шире расставил копыта, и его взгляд стал внимательнее.

— Посмотрим, — бросил он.

В этот момент, почти незаметно, пространство вокруг изменилось. Сначала тихо, почти неслышно, как будто кто-то на краю лагеря просто начал напевать себе под нос, а затем всё явственнее, всё плотнее, поднимаясь над гулом голосов, над треском костров, над звоном металла.

Один из кристальных пони запел, очевидно, стремясь развеять тоску и безысходность своего положения.

Голос был хриплый, усталый, но удивительно чистый.

В ледяных залах, где свет не живёт,

Где сердце короны — холодный оплот,

Стоял он, как тень, над треснувшим льдом,

С глазами, в которых не было снов…

Другие подхватили почти сразу, и песня, древняя, знакомая им всем, разлилась по лагерю, соединяя голоса в единый, печальный поток.

Она же пришла — как весенний рассвет,

Не зная, что в нём тепла нет,

С любовью слепой, не ведая зла,

Она его сердцем своим приняла…

Сомбра замер лишь на мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы внутри что-то болезненно сжалось, словно отголосок, который он не хотел и не мог до конца вспомнить.

Но лёд не умеет любить и хранить,

Он может лишь брать… и затем — хоронить,

И в день, когда свет в её взгляде угас,

Его же копыто оборвало её час…

Один из чейнджлингов раздражённо пнул ближайшего пленника.

— Заткнулись!

Но Кордис лишь рассмеялся, коротко и хрипло, и махнул копытом.

— Да пусть поют, — бросил он с явным удовольствием. — Мне нравится.

И с тех самых пор, средь пустых галерей,

Он бродит один, средь осколков дверей,

Король без короны, без крови, без сна,

С любовью, что им же была сожжена…

Кордис взмахнул мечом, проверяя дистанцию, и его голос прозвучал почти весело:

— Ну что, готов?

Сомбра кивнул, чуть медленнее, чем обычно, но стараясь выглядеть уверенно.

— Надеюсь, ты сдержишь слово.

Первые движения были осторожными, почти незаметными, проверочными. Шаг, сдвиг веса, лёгкий выпад, который тут же встретил ответное движение. Металл тихо звякнул, соприкоснувшись.

Единорог начал первым, резко, без предупреждения, переходя от проверки к давлению. Его движения были точными, выверенными, лишёнными лишней траты энергии, он сразу навязал темп, в котором противнику приходилось не думать, а реагировать.

Удар сверху — отбит. Поворот — укол в бок, вынуждающий отступить. Смена стойки, резкий выпад снизу, направленный в ногу.

Кордис отступил на полшага, но не более, и его ответ был мгновенным, почти рефлекторным. Их клинки столкнулись вновь, уже громче, уже жёстче.

Тем не менее, именно король давил.

Он двигался вперёд, шаг за шагом, не давая противнику пространства, заставляя его защищаться, смещаться, терять инициативу. Его стиль был жесток, прямолинеен в своей эффективности и агрессии.

И на первых мгновениях бой явно складывался в его пользу. Чейнджлинг отступал. Незначительно, но достаточно, чтобы это было заметно.

Солдаты вокруг начали переглядываться, а песня за спиной словно стала громче, будто сама подстраивалась под ритм боя.

Сомбра сделал ещё один шаг вперёд, резко усилив давление, и их лица оказались почти вплотную, дыхание смешалось, взгляд упёрся во взгляд.

И именно в этот момент что-то изменилось.

На долю секунды, едва уловимо, контуры тела Кордиса дрогнули в зелёной вспышке, словно изображение, потерявшее чёткость, и в следующую секунду перед Сомброй стоял уже не чейнджлинг.

Перед ним стоял его собственный, фальшивый облик "рыцаря".

Кордис, усмехнулся его же губами, и это было, пожалуй, самым неприятным во всём происходящем.

— Ну что… — произнёс он его же голосом, с точной интонацией, почти неотличимой. — Каково это — сражаться с самим собой?

Сомбра моргнул, и на мгновение мир вокруг словно поплыл, края шатров, силуэты солдат, огонь костров — всё стало неясным, размытым, как будто он смотрел на это сквозь толстое стекло, покрытое инеем. Чётким оставалось только одно — фигура перед ним, его собственная фигура.

Противник увидел эту заминку, эту трещину, и не замедлил воспользоваться ею. Его атаки стали быстрее, резче, лишёнными той показной игры, которая была в начале.

Выпад — слишком быстрый, чтобы его можно было просто проигнорировать. Сомбра едва успел отвести клинок, и удар прошёл по касательной, оставляя на доспехе скрежет металла.

Ещё один — снизу, под неудобным углом, туда, где защита слабее.

Жеребец отступил, но шаг оказался неровным, и это тут же было наказано. Лезвие противника скользнуло вдоль его плеча оставляя горячую полосу. Но с каждым столкновением клинков, с каждым резким звуком металла, мир вокруг всё больше уходил в туман. Солдаты, пленники, лагерь — всё растворялось, исчезало, оставляя только серую, вязкую пустоту, в которой существовали лишь они двое и звук их оружия.

— Ты всего лишь разрушитель, — произнёс его двойник. — Завоеватель. Бешеная тварь, которую все желали усыпить.

— Заткнись! — выдохнул жеребец, с усилием отталкивая противника и пытаясь вернуть контроль над собой, над движением, над ритмом боя.

Но тот лишь усмехнулся.

— Даже та единственная, — продолжил он, не сбавляя давления, — что дала тебе шанс… в итоге разочаровалась в тебе.

Удар. Единорог парировал его, но слишком поздно, слишком грубо.

— Ты нарушил все клятвы, — следующий выпад, быстрый, подлый, направленный в шею, — предал всех, кто верил в тебя.

Шаг назад. Скользкая земля. Почти потерянное равновесие.

— В тебе нет ни капли света.

Клинки вновь сталкиваются, и на этот раз Сомбра ощущает, как его рука дрогнула, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы это почувствовал противник.

— Она сбежала от тебя, — тихо, почти шёпотом, произносит двойник, нависая ближе. — И ты остался один. В своём пустом троном зале. Проклинаемый и ненавидимый всеми.

Туман сгущается.

И в этом тумане Сомбра уже не видит лагерь. Он видит холодные, бесконечные коридоры, пустые тронные залы, где каждый шаг отдаётся эхом, где стены, словно живые, шепчут то же самое.

— Селестия… — продолжает голос, теперь уже будто бы со всех сторон сразу, — хотела дать тебе милосердие, в смерти.

Удар.

— Но ты сам от него отпрянул.

Удар.

— Ты — жалкая копия.

Клинки скрещиваются, и на этот раз они не расходятся сразу.

— А настоящий Сомбра… — глаза напротив становятся темнее, глубже, — тот, кто когда-то носил это имя… умер века назад.

Что-то внутри него рвётся.

Не медленно, не постепенно — резко, с треском, как перегруженная конструкция, которая держалась лишь на упрямстве.

— Хватит! — вырывается у него, и голос этот уже не сдержанный, не выверенный, а яростный, полный того, что он так долго подавлял.

Он отталкивает противника, резко, почти грубо, и делает шаг вперёд, выпрямляясь, принимая парадную стойку, которую его тело помнило лучше, чем разум.

— Чтобы создать… нужно разрушить! — его голос гремит, перекрывая даже собственные мысли. — Я привёл порядок силой!

Туман дрожит, словно не выдерживая напряжения.

— Да, я стал тем, кого ненавидят! — продолжает он, и каждое слово словно вбивается в пространство. — Козлом отпущения для всех, ради кого я старался!

Его рог вспыхивает, тёмным, густым светом, который уже не пытается скрыться под маской.

— Я взял на себя это бремя сознательно! — шаг вперёд. — Я действовал так, как было нужно!

Двойник перед ним всё ещё стоит, но теперь его контуры начинают дрожать, словно он теряет форму.

— Я — король! Долг короля — побеждать!

Он поднимает голову, и в его глазах уже нет сомнения, только чистая, ослепляющая уверенность.

— Любой ценой!

Магия вспыхивает.

Не как аккуратный, выверенный импульс, а как взрыв, как выброс силы, которую он больше не сдерживает.

— Моя Империя воспрянет! — его голос разносится, как удар грома. — Её сияние не померкнет даже в самой чёрной тени!

Свет и тьма сталкиваются в одном потоке.

— Ибо Империя… вечна!

Удар магии врезается в фигуру перед ним, разрывая её, сметая, заставляя двойника рухнуть на колени, словно его опоры вдруг исчезли.

И в этот момент туман исчезает.

Резко.

Без перехода.

Сомбра стоял, тяжело дыша, его рог всё ещё светится, его маскировка исчезла, словно её никогда и не было. Осознание пришло к нему не сразу, не как ясная мысль, а как тяжёлый, запаздывающий удар реальности, который обрушивается уже после того, как всё произошло. Он ещё стоял, тяжело дыша, с гулом крови в ушах и остатками магического жара, расползающегося по телу, когда воздух вокруг вдруг взорвался сухим, резким треском.

Первый выстрел он даже не услышал — только почувствовал.

Второй уже прорезал слух, третий слился с ним, и дальше это превратилось в непрерывную, рваную очередь, в которой отдельные звуки перестали иметь значение. Десяток пуль пробил бы его тело за долю мгновения, если бы он остался тем, кем был секунду назад.

Но он не остался.

Реакция пришла раньше мысли. Его тело распалось, словно тень, растеклось, потеряло плотность, и в следующий миг он уже не стоял на земле, а взмывал вверх, ускользая от смертоносного града, который прошёл сквозь место, где он только что был.

Снизу донёсся крик — не один, сразу несколько, и в этом крике уже не было строевой выучки, только хаотичный, почти животный ужас.

Песня не оборвалась.

Она не замолчала под грохотом выстрелов, не растворилась в панике, не исчезла. Напротив, она стала громче, плотнее, словно сама кровь, текущая по жилам пленников, превратилась в звук.

Глаза кристальных пони вспыхнули зелёным светом. И они рванули на своих обидчиков как живая волна.

Кобылы, жеребцы, даже те, кто едва держался на ногах, бросились вперёд, ломая ограждения, сбивая друг друга, падая и тут же поднимаясь.

Они шли на выстрелы.

Пули рвали их тела, выбивали искры кристальной плоти, сбивали с ног, но они не останавливались. Те, кто падал, становились ступенью для следующих. Те, кто ещё мог двигаться, вгрызались в строй солдат, сбивая их, валя на землю, цепляясь, давя числом.

Чейнджлинги закричали.

Команды, ругань, попытки выстроить оборону — всё это утонуло в хаосе, который возник мгновенно, как пожар, перекинувшийся с сухой травы на целое поле.

— Пулемёты! — раздался чей-то голос, резкий, срывающийся. — Тащите сюда пулемёты!

Металлические силуэты начали двигаться, солдаты, пытались вернуть контроль, разворачивая тяжёлое оружие, устанавливая его, наводя на надвигающуюся массу.

И в этот момент тень Сомбры завопила. Это был не приказ, не слово, а чистый, первобытный вой, в котором слились ярость, власть и нечто, что было известно только ему одному.

Чёрные кристаллы выросли из земли, вытягиваясь вверх острыми, угловатыми пиками, мгновенно охватывая позиции солдат. Они пронзали землю, ломали конструкции, сковывали тела, обвивали конечности, превращая движение в борьбу, борьбу — в бесполезное трепыхание.

Пулемёты не успели заговорить.

Они застряли, заклинили, были вырваны из копыт, раздавлены, поглощены растущей массой кристалла, который подчинялся одной воле.

Резня была короткой.

И жестокой.

Лишь крики, хруст, кровь, огонь, который уже начал пожирать шатры, перекидываясь с ткани на дерево, с дерева на всё, что могло гореть.

Кристальные пони рвали своих мучителей, а те, кто ещё мог сопротивляться, стреляли в упор, били, пытались вырваться, но всё это тонуло в хаосе, который уже невозможно было остановить.

Когда всё начало затихать, когда крики сменились редкими стонами, когда огонь окончательно взял лагерь в свои объятия, Сомбра медленно опустился на землю.

Он ступал по телам, не глядя вниз. Его дыхание постепенно выравнивалось.

Кордис лежал там, где упал. Чейнджлинг пытался отползти, цепляясь копытами за грязь и снег, оставляя за собой неровный след. Его форма вновь стала настоящей, хитин потрескался, крыло было сломано, а в глазах — впервые за всё время — не было ни иронии, ни веселья. Только чистый страх.

— Чудовище… — прохрипел он, с трудом поднимая голову. — Ты… дискордово… чудовище…

Единорог остановился рядом, глядя на него сверху вниз.

— Ваш вид, — произнёс он спокойно, словно продолжал прерванный разговор, — я не могу контролировать обычным способом.

Он чуть наклонил голову, оценивая, прикидывая, как мастер оценивает инструмент перед работой.

— Но это… — его губы едва заметно дрогнули в подобии улыбки, — не значит, что ты не послужишь мне.

Его рог вспыхнул вновь, но теперь свет был точечным, сконцентрированным. Из воздуха начал формироваться предмет. Он рос, складывался, обретал форму — грубую, угловатую, с яркими линзами, отливающими зловещим зелёным светом.

Шлем.

Сомбра взял его, почти не глядя, и одним резким движением надел на голову Кордиса.

Чейнджлинг дёрнулся.

Тело его напряглось, выгнулось, крылья задрожали, из горла вырвался хрип, который быстро перешёл в нечто нечленораздельное, словно голос вдруг перестал принадлежать ему.

А затем он замолчал.

Резко.

Как будто кто-то выключил звук.

Его тело обмякло, но не в бессилии, а в странной, пугающей покорности. Глаза, ещё секунду назад полные боли и страха, потускнели, стали пустыми, лишёнными той искры, что делала его личностью.

Сомбра смотрел на него несколько мгновений, проверяя, ощущая, как новая связь закрепляется. И только после этого он позволил себе улыбнуться.

— Не планировал подобного, — тихо произнёс он, почти для себя, переводя взгляд на окружающее.

Тела кристальных пони лежали вперемешку с телами их врагов, и песня, которая ещё недавно звучала так громко, теперь угасала, растворяясь в дыме и треске огня.

— Но раз уж дошло до этого…

Он вновь посмотрел на стоящего перед ним, уже не Кордиса, а лишь оболочку, которой он стал.

— Ты будешь полезен.

Он не повысил тон, не сделал ни одного лишнего движения, лишь слегка склонил голову, глядя на стоящего перед ним чейнджлинга, чьи глаза теперь были затянуты мутной пустотой, а тело застыло в идеально ровной, лишённой жизни стойке.

— Отведи меня к кобыле, — произнёс он ровно, будто речь шла о самой обыденной вещи. — К той, что была захвачена недавно. И молись, чтобы она была жива. Для твоего же блага.

Кордис не ответил. Он лишь развернулся и пошёл вперёд, точно и механически, как заведённый механизм.

Единорог двинулся следом, не спеша, позволяя себе короткий взгляд по сторонам. Кристальные пони, ещё недавно сидящие в загоне, теперь стояли ровными рядами, неподвижные, с пустыми, светящимися глазами, в которых не осталось ни страха, ни боли, ни даже облегчения. Они были инструментом, продолжением его воли, и в этой безмолвной, почти церемониальной неподвижности было что-то торжественное.

Он отметил это про себя без особого интереса, и перевёл взгляд вперёд, туда, куда вёл его Кордис.

Они прошли между обгоревшими остовами палаток, мимо тел, которые уже начали покрываться инеем, словно сама зима торопилась стереть следы произошедшего, и вскоре оказались у одного из загонов, огороженного грубыми металлическими прутьями, местами погнутыми, но всё ещё сохраняющими форму.

Сомбра остановился, слегка прищурившись, и впервые за всё время в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на напряжение.

Он сделал шаг вперёд.

— Фларри Харт? — позвал он, не повышая голоса, но вкладывая в это имя ту самую силу, которой было достаточно, чтобы пробудить даже того, кто не хотел отвечать.

Ответ пришёл мгновенно, но не тот, которого он ожидал.

Вместо тихого, испуганного шороха, вместо знакомого силуэта, который он уже почти мысленно выстроил в своей голове, из глубины загона вырвалось движение — резкое, лёгкое, почти игривое, и через мгновение перед ним, словно выстрелив из пространства, возникла кристальная пегаска.

Она приземлилась перед ним с удивительной лёгкостью, словно всё происходящее не имело для неё ни малейшего значения, и, отряхнув крылья от пепла, оглядела его с живым, искренне любопытным выражением.

Её шерсть была светло-серой, с белыми пятнами вокруг рта и у копыт, а в глазах светилась странная искра, которая казалась почти невозможной в этом месте.

— Ох, — произнесла она, склонив голову набок, — хотела бы я, наверное, быть ей, но, увы, здесь только я.

Её голос звучал легко, почти беззаботно, и в этой интонации не было ни намёка на страх, ни тени почтения, ни даже осторожности.

Сомбра на мгновение замер, изучая её.

— Ты не она.

Пегаска усмехнулась, чуть приподняв крыло.

— Ну, это мы уже выяснили, — ответила она, и в её тоне проскользнула лёгкая насмешка. — А ты, собственно, кто?

Вопрос прозвучал так просто, так естественно, что на мгновение даже сам воздух вокруг, казалось, замер в ожидании реакции.

— Ты серьёзно? — тихо спросил он.

— Абсолютно, — кивнула она, не отводя взгляда. — Я тебя впервые вижу.

Сомбра выпрямился, словно невидимая нить натянулась внутри него, возвращая привычную осанку, привычное величие, и с лёгкой, почти незаметной тенью гордости в голосе произнёс:

— Я — правитель Империи.

Пегаска моргнула. Затем нахмурилась, словно пытаясь что-то вспомнить. Затем пожала плечами.

— Мой правитель — Каденс, — спокойно ответила она. — А ты… ну, прости, но я вообще не в курсе, кто ты.

— Ты не слышала обо мне? — переспросил он, и в его голосе впервые за долгое время проскользнула едва уловимая нота недоверия.

— Я родилась уже после всех этих… — она неопределённо повела крылом, — событий, наверное, и про изгнание Империи слышала лишь мельком. И, честно говоря, за последние полтора года у меня было столько проблем, что какой-то древний король — это не совсем то, что меня волнует.

Она улыбнулась, совершенно искренне.

— Но, в любом случае, приятно познакомиться.

И, не дожидаясь реакции, протянула ему крыло, словно это была самая обычная встреча где-нибудь на мирной площади.

Сомбра смотрел на неё несколько секунд, не двигаясь. Затем медленно перевёл взгляд в сторону загона, затем обратно на неё, и тихо, почти устало выдохнул.

— Она не здесь, — произнёс он, больше себе, чем ей. — Но где же тогда?

12. Смертные

Лес вокруг будто сомкнулся, стоило только стихнуть ветру, и в этой неожиданной, почти неестественной тишине Фларри Харт стояла, не в силах сделать ни шага.

Перед ней, среди редких, припорошенных снегом кустов, вырисовывался силуэт кобылы. Её фигура казалась угловатой из-за грубой, скудной накидки, сшитой, очевидно, из подручных материалов, лишённой всякой изящности и роскоши, к которым Фларри привыкла с детства.

Холодный ствол, направленный прямо ей в голову, не дрожал. Кобыла держала его уверенно, привычно, и в этой уверенности было что-то такое, что мгновенно обрубило любые попытки Фларри двинуться или сказать что-то не то.

— Кто ты такая? — спросила незнакомка осторожно.

Фларри сглотнула. Горло пересохло, слова застряли где-то между страхом и усталостью, но она всё же выдавила:

— Я… я принцесса Фларри Харт.

Секунда тишины.

А затем — короткий, глухой смешок.

— Я знаю, как выглядит Фларри Харт, — ответила кобыла, чуть наклонив голову, и в её глазах мелькнуло нечто вроде сожаления. — И ты — не она.

Ствол слегка сместился, указывая ниже, и взгляд незнакомки зацепился за нагрудник.

— Откуда у тебя это?

Фларри машинально опустила глаза и увидела тот самый герб.

— Я… это не моё… — поспешно произнесла она, слова путались, цепляясь друг за друга.

— Не твоё? — переспросила кобыла, и теперь в её голосе прозвучало откровенное недоумение. — То есть ты ходишь по миру в чужой броне?

Фларри замерла, не находя ответа.

Незнакомка медленно выдохнула, и её взгляд стал внимательнее, словно она впервые начала по-настоящему рассматривать стоящую перед ней фигуру.

— Ты аликорн, — произнесла она наконец. — Но…

Она нахмурилась.

— Аликорнов было пятеро. Их судьба… — она замялась, будто сама не была уверена в том, что собирается сказать, — не ясна. Но ни один из них не выглядел так.

Её взгляд скользнул по потемневшим перьям, по странному оттенку глаз.

— Ты больше похожа на какую-то… злодейку, — добавила она, уже тише, — если бы не возраст.

Фларри медленно опустилась в снег, словно в ней вдруг что-то оборвалось, и вся внутренняя опора исчезла. Она не сопротивлялась, не пыталась спорить, не пыталась доказать что-либо.

Ствол снова оказался направлен на неё, теперь уже прямо в голову, но она не отреагировала.

— Не важно, — произнесла она тихо, почти шёпотом, глядя куда-то мимо кобылы. — Веришь ты мне или нет… это всё давно не важно. Мой мир… рухнул. Все, кого я любила… мертвы. Это лишь вопрос времени, когда я с ними воссоединюсь. Так что… если хочешь… можешь убить меня.

Кобыла стояла неподвижно несколько секунд, глядя на неё. Затем выдохнула и опустила оружие. Ствол ушёл в сторону, затем винтовка легла на её спину, закреплённая привычным движением, и напряжение, до этого сковывающее пространство между ними, слегка ослабло.

Она сделала шаг вперёд.

Протянула копыта.

— Не сиди в снегу, — сказала она просто. — Простудишься.

Фларри моргнула, не сразу понимая, что происходит.

— Я не знаю, кто ты и откуда, — продолжила кобыла, уже мягче, — но… я приготовила горячий суп для своей дочери. Если хочешь, можешь пойти со мной. Мы дадим тебе крышу и поделимся едой. Много дать не сможем. У нас и так… не густо.

Фларри продолжала смотреть на неё, как будто слова доходили до неё с запозданием, сквозь слой чего-то вязкого и тяжёлого.

— Когда чейнджлинги захватили Кристальное Сердце, — продолжала кобыла, уже идя рядом и ожидая, что Фларри поднимется, — его свет исчез.

Она пожала плечами.

— Посевы замёрзли. В этом холоде ничего не растёт. Некоторые шепчутся, что виндиго возвращаются. Я в это не верю. Нам и без сказок проблем хватает.

Фларри моргнула ещё раз. Затем медленно, будто проверяя, не исчезнет ли всё это, протянула копыто и приняла помощь. Поднялась, и пошла следом.

Дом оказался маленьким.

Слишком маленьким для той жизни, к которой она привыкла, и в то же время — странно уютным, несмотря на бедность. Стены были грубыми, но аккуратно подогнанными, щели заложены тряпками и мхом, чтобы не пропускать холод. В углу тихо потрескивала печь, давая то немногое тепло, которое ещё удавалось сохранить в этом мире.

Фларри даже не поняла, как оказалась за столом.

Миска с горячим супом оказалась перед ней почти сразу, и она уставилась на неё несколько секунд, будто не веря, что это реально.

А затем начала жадно и быстро есть. Не разбирая вкуса, не чувствуя температуры, словно боялась, что если замедлится, всё исчезнет. Ложка за ложкой, глоток за глотком, она поглощала содержимое миски, как будто это была последняя еда в её жизни, и, возможно, именно так она это и воспринимала.

Где-то рядом слышался тихий голос кобылы, шорохи, движение, но всё это отступило на второй план.

На первый вышло только одно — тепло, растекающееся внутри.

Лишь спустя несколько долгих, почти бесконтрольных минут, когда миска опустела до дна, а дыхание выровнялось, кобыла наконец оторвалась от еды. Она медленно подняла голову, словно возвращаясь из какого-то иного, более простого и понятного мира, где существовало только тепло, вкус и чувство насыщения, и увидела перед собой ещё одну кобылу.

Она была намного младше самой Фларри, если судить по лёгкости её движений и энергичному взгляду. Она стояла чуть поодаль, опершись плечом о косяк, и смотрела на странную гостью с тем тем самым открытым, ничем не замутнённым интересом.

Фларри на мгновение растерялась, не сразу понимая, что именно в её облике вызывает такую реакцию, пока кобылка, чуть прищурившись, не произнесла с почти будничной прямотой:

— У тебя лицо грязное.

Фларри моргнула, будто не сразу осознала смысл сказанного, а затем машинально подняла копыто и коснулась щеки. Конечности прошлись по шерсти, оставляя на них следы засохшей грязи, пепла и, кажется, слёз, которые она даже не помнила, когда успела пролить.

Она поспешно вытерла лицо, неловко, почти смущённо, как будто внезапно вспомнила о каком-то давно забытом правиле приличия, и тихо, искренне произнесла:

— Спасибо…

Её взгляд метнулся к хозяйке дома, затем обратно, и голос стал чуть увереннее:

— Правда… я не ожидала, что… кто-то поможет.

Хозяйка дома мягко улыбнулась, опираясь боком о стол, и в её взгляде не было ни тени удивления.

— Мы всегда рады путникам, — сказала она спокойно. — В такие времена… всем нужна помощь. Здесь, в лесах, хватка чейнджлингов не такая крепкая, — продолжила она, отводя взгляд к окну, за которым уже начинал сгущаться вечер. — Но это не значит, что жить стало легче.

Её губы на мгновение сжались.

— Особенно после того, как всё… изменилось.

Она вздохнула, и в этом вздохе было что-то большее, чем просто усталость.

— Мы… не ожидали войны.

Фларри невольно подняла взгляд.

— Никто не ожидал, — добавила кобыла, чуть качнув головой. — После того, как Империя вернулась… всё было… хорошо. Было странно, конечно, — продолжила она, уже тише. — Проснуться и понять, что прошло… сколько? Сотни лет? Что всё, что ты знала, исчезло, а ты осталась.

Она улыбнулась, но улыбка была скорее задумчивой, чем радостной.

— Я долго не могла привыкнуть. Всё казалось чужим.

Она перевела взгляд на Фларри, словно пытаясь понять, знакомо ли ей это чувство.

— Потом встретила одного жеребца. Такого же потерянного, как и я.

На мгновение в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти светлое.

— Он помог мне… найти своё место.

Тишина повисла в комнате, мягкая, почти уютная, пока её не нарушил голос молодой кобылки:

— А потом папу забрали.

Хозяйка медленно кивнула, не глядя на неё.

— Да, — тихо сказала она. — Забрали.

Она помедлила, затем добавила:

— Он ушёл на войну. По приказу принцессы.

Последние слова прозвучали без упрёка, но и без прежнего тепла.

— И… с тех пор никаких вестей. Хотя война, говорят, уже закончилась.

Фларри почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она медленно опустила взгляд, собираясь с силами, и тихо произнесла:

— Мне… жаль.

Слова прозвучали почти шёпотом.

— За всё, что случилось с вами.

Она сделала паузу, затем добавила, уже едва слышно:

— В конце концов… я ведь…

Хозяйка вдруг тихо рассмеялась. Не зло. Не горько. Скорее с лёгкой иронией, почти мягко.

— Тебе бы пришлось извиняться, — сказала она, глядя на Фларри, — если бы ты была принцессой Каденс, ну или например... Фларри Харт.

Она чуть наклонила голову.

— Но ты ведь не она.

Фларри на мгновение замерла. Затем медленно, почти с облегчением, позволила себе слабую, печальную улыбку.

— Да, — сказала она тихо. — Вы правы.

Её взгляд стал пустым на долю секунды.

— Я не Фларри Харт.

Деревня оказалась небольшой.

Скрытая глубоко в лесу, она словно пряталась от мира. Несколько десятков домов, разбросанных без особого порядка, грубые заборы, редкие огни в окнах — всё это казалось чужим, почти нереальным на фоне той Империи, которую Фларри знала.

Здесь не было ни блеска кристальных шпилей, ни аккуратных улиц, отражающих свет Кристального Сердца, ни той мягкой, почти сказочной атмосферы, которая всегда окружала столицу. Не было уютных курортных городков и горнолыжных курортов.

Жители деревни встречали её короткими и настроенными взглядами.

Кто-то отворачивался сразу, кто-то задерживал взгляд на секунду дольше, но почти никто не подходил. И чем дольше она находилась среди них, тем яснее становилось — дело не только в её внешности.

Символ на нагруднике притягивал взгляды. И отталкивал. Она не пыталась заговаривать с ними. Не пыталась объясняться. Впервые за долгое время она просто… приняла это.

Когда день подошёл к концу, хозяйка отвела её к небольшому амбару на краю участка. Внутри пахло сеном, сухим деревом и чем-то ещё — тёплым, почти домашним.

— Тут тебе будет удобнее, — сказала она, немного неловко. — В доме… тесновато.

Фларри кивнула.

— Спасибо.

Слово прозвучало просто, но в нём было больше искренности, чем во всём, что она говорила за последние дни.

Она осталась одна, сняла плащ и медленно опустилась в мягкое сено, которое тихо зашуршало под её весом, принимая её так же безусловно, как и всё остальное в этом месте.

И впервые за долгое время, она уснула без постоянного давления. Просто провалившись в тёплую, глубокую темноту.

Она даже не заметила, как исчезли стены амбара и как под копытами вновь оказался знакомый до боли гладкий кристальный пол. Дворец возвышался вокруг неё в своём прежнем величии, но это величие было мёртвым, лишённым тепла и голоса, словно перед ней стояла лишь оболочка того места, где когда-то кипела жизнь. Прозрачные стены отливали холодным светом, отражая её собственную фигуру десятками искажённых силуэтов, и этот свет был не тем мягким сиянием, что она помнила с детства.

Она стояла одна, совершенно одна, и это одиночество было настолько полным, что даже её дыхание казалось лишним звуком в этом пространстве. Крылья невольно сжались вокруг тела, образуя подобие защитного кокона, потому что холод здесь был не просто ощущением — он будто проникал под кожу, в саму сущность, заставляя её дрожать.

Она сделала шаг, затем второй, и звук копыт отозвался глухим эхом, которое не возвращалось обратно, а растворялось где-то в глубине залов. И тогда она заметила, что в этом огромном пространстве есть ещё что-то, нечто едва уловимое, почти незаметное, но совершенно чуждое. Тень. Она не имела чёткой формы, не отбрасывалась от источника света, а словно существовала сама по себе, медленно перетекая вдоль стен, скользя по полу, как живая сущность, наблюдающая, выжидающая.

Фларри замерла, чувствуя, как в груди поднимается тревога, и в тот же миг тень дрогнула, словно почувствовав её внимание, и резко устремилась вперёд. Не раздумывая, она развернулась и побежала, не пытаясь понять, что это, не пытаясь осмыслить происходящее, потому что тело уже приняло решение за неё. Копыта скользили по гладкому полу, дыхание сбивалось, а за спиной не было слышно ни шагов, ни звука погони, но это лишь усиливало страх.

Она вырвалась из зала, пронеслась по коридору и почти вылетела наружу, на площадь перед дворцом, где когда-то собирались пони. Теперь же перед ней лежал мёртвый город, будто время здесь остановилось и больше не собиралось двигаться вперёд. Ни одного огонька, ни одного силуэта, только холодный ветер, гуляющий между кристальными башнями.

Её взгляд сразу же устремился к кристальному сердцу, возвышающемуся в центре площади, и в этом жесте было столько отчаянной надежды, что она сама не сразу это осознала. Это место всегда было для неё источником защиты, тепла, силы, и сейчас, не имея ничего другого, она потянулась к нему, как ребёнок тянется к родителям в страхе.

Она подбежала, почти спотыкаясь, и, не замедляя движения, коснулась его поверхности, ожидая знакомого мягкого тепла, того ощущения, которое всегда успокаивало и возвращало всё на свои места. Но вместо этого её пронзила резкая, обжигающая боль, настолько неожиданная и сильная, что она отдёрнула копыто с криком, не сразу понимая, что произошло. Сердце не приняло её. Оно оттолкнуло её, как чужую, как нечто враждебное.

Ужас, который накрыл её в этот момент, был чистым и абсолютным, лишённым всякой защиты, и именно в эту секунду тень настигла её. Она не увидела удара, не почувствовала прикосновения, но мир вокруг просто исчез, растворившись в темноте.

Резкое пробуждение вырвало её обратно в реальность так же безжалостно, как и сам сон. Чужой голос, настойчивый и тревожный, пробивался сквозь остатки этого кошмара, и она, тяжело дыша, открыла глаза, увидев перед собой обеспокоенное лицо кобылы.

— Просыпайся, — говорила та, слегка встряхивая её за плечо, — ты так замёрзнешь насмерть, если будешь спать здесь без движения.

Фларри несколько секунд просто смотрела на неё, не сразу различая черты, словно ещё не до конца вернувшись из того холодного, пустого дворца. Затем она судорожно вздохнула.

— Что… произошло?.. — хрипло спросила она, пытаясь сесть, и её голос звучал так, словно она не говорила очень давно.

— Ты была холодной, — спокойно ответила кобыла, — слишком холодной. Я подумала, что лучше тебя разбудить.

Фларри провела копытом по лицу, пытаясь собрать мысли воедино, но они всё ещё расползались, ускользали, не желая складываться в чёткую картину. Она замолчала на мгновение, затем, будто ухватившись за первую более-менее ясную мысль, тихо спросила:

— Чем я могу… отплатить вам?.. За еду… за крышу…

Кобыла задумалась, слегка наклонив голову, и в её взгляде не было ни расчёта, ни скрытого интереса, лишь простая, усталая практичность.

— Свободные копыта всегда нужны, — наконец сказала она. — Работа здесь есть, и её хватает. Но… — она сделала небольшую паузу, внимательно глядя на Фларри, — не жди, что тебя здесь примут легко. Пони здесь довольно настороженные. Твой вид… и этот знак…

Фларри сразу же дернулась, словно обожглась, и начала торопливо говорить, почти сбиваясь:

— Я сниму его, я… я не обязана его носить.

Она вдруг остановилась, осознав, что за всё это время так и не узнала даже имени той, кто дала ей кров.

— Как… тебя зовут?.. — спросила она уже тише.

Кобыла улыбнулась, чуть устало, но без злобы.

— Мисти Маунт, — ответила она. — А ты, странный аликорн, что забыла в наших краях?

Фларри на мгновение замолчала, затем опустила взгляд.

— Я… потерялась, — призналась она. — И не знаю, куда идти. Может быть… через океан. В другие земли. Где всё… иначе.

Мисти лишь тихо хмыкнула, будто уже слышала подобные мысли не раз.

— Бежать — это тоже выбор, — сказала она. — Но не самый простой. Подумай. У тебя есть время. Останься хотя бы до Кристальной ярмарки.

Фларри подняла голову, удивлённо моргнув.

— Ярмарки?.. Здесь?..

— А ты думала, только в столице её празднуют? — в голосе Мисти мелькнула лёгкая насмешка. — Да, до нас почти не доходит свет кристального сердца, но это не значит, что мы забыли, кем были.

Она на секунду замолчала, затем добавила уже более практично:

— И ещё… если хочешь, я бы могла научить тебя стрелять. Судя по тому, как ты держала оружие, ты понятия не имеешь, что с ним делать.

— Да… — тихо сказала она. — Это правда. Я… помогу вам, чем смогу, — добавила она, уже чуть увереннее.

13. Планы и воспоминания

Для понимания, кто такая «она»: во всей игре был всего один персонаж, которого прямо называли его любовницей. В оригинале она жива и играет пусть и фоновую, но всё же заметную роль в сюжете. Однако я этот момент отретконил — в моей версии она мертва. Там и Сомбра был больше комиксным чем оригинальным.

Рассвет в его памяти всегда приходил мягко, почти осторожно, словно боялся спугнуть то хрупкое спокойствие, которое рождалось вместе с первым светом. Он лежал, не открывая глаз, и чувствовал, как тёплый воздух медленно наполняет комнату, как сквозь тонкую занавесь проникают золотистые лучи, ложась на стены и пол тихими, живыми полосами.

Он открыл глаза и увидел её.

Вернее, попытался увидеть, потому что лицо её ускользало, словно туман, не давая зацепиться ни за одну черту. Он знал, что она красива, знал это с той безусловной уверенностью, с какой помнят не облик, а ощущение от него, но чем дольше он всматривался, тем сильнее детали расплывались, будто сама память сопротивлялась, не желая возвращать утраченное полностью. Это вызывало странное, едва ощутимое беспокойство, но оно тут же растворилось, стоило ей улыбнуться.

— Ты опять смотришь так, будто пытаешься запомнить меня заново, — произнесла она с лёгкой насмешкой, и её голос был мягким, тёплым, лишённым всякой тяжести, которую он привык слышать вокруг себя.

Он невольно улыбнулся в ответ и, протянув копыто, коснулся её щеки, даже если не мог ясно увидеть её черты.

— Возможно, — спокойно сказал он, — просто боюсь забыть.

Она тихо рассмеялась, и этот звук был таким простым, таким настоящим, что на мгновение всё остальное перестало существовать. Он наклонился и поцеловал её будто это было самым естественным действием в мире, и, отстранившись, с той же мягкой уверенностью добавил:

— Я не знаю, что бы делал без тебя. И... возможно, — продолжил он, чуть задумчиво, — нам стоит… пожениться.

Она приподняла бровь, и в её улыбке мелькнула лёгкая ирония.

— Десница короны и скромная колдунья, которая подрабатывает фрейлиной? — протянула она, слегка повернув голову. — Какой-то неравный брак, тебе не кажется? Или тебя смущает, что при дворе меня называют твоей любовницей?

Он лишь крепче обнял её, не отводя взгляда от размытых, ускользающих черт.

— Меня смущает только то, что наши дети могут не унаследовать знак моего дома.

Она на мгновение замолчала, и в этом коротком молчании было больше смысла, чем в любом ответе.

— Пока стоит подождать, — сказала она мягко. — Ты ведь не торопишься?

Он отвёл взгляд, и кивнул, коротко, почти неохотно.

— Не тороплюсь, — ответил он, скупость слов выдавала его куда сильнее, чем если бы он начал спорить.

Она тут же рассмеялась и, словно не желая оставлять это чувство без ответа, притянула его к себе, обвивая копытами.

— Соберись, — сказала она, слегка встряхнув его. — Ты всё-таки слуга короны, а не обиженный жеребец. У нас ещё всё впереди.

В её голосе было столько уверенности, что его едва заметная тоска действительно отступила, растворившись в этом простом, почти беззаботном тоне. Утро продолжилось так, как продолжались десятки других утр, и именно в этом была его ценность. Она помогала ему надеть доспехи, ловко и привычно застёгивая ремни, поправляла плащ, проводя копытом по ткани, словно проверяя, всё ли на месте. Он стоял, позволяя ей это, не потому что не мог справиться сам, а потому что этот ритуал стал частью их жизни, чем-то тихим и личным.

— Ты снова слишком серьёзен, — заметила она, отступив на шаг и оценивающе оглядев его.

— Я всегда серьёзен, — ответил он, но в уголках его губ мелькнула тень улыбки.

Она фыркнула, подошла ближе и, приподнявшись, легко коснулась его губ.

— Тогда постарайся хотя бы иногда притворяться, ради меня, — сказала она тихо.

Он задержал её взгляд на мгновение дольше, чем следовало, словно пытаясь запомнить этот момент, зафиксировать его где-то глубже, чем обычная память. Затем кивнул, развернулся и направился к двери.

Дом был скромным, почти незаметным на фоне величественных построек кристального города, но именно это и делало его их местом, отделённым от всего остального мира. Он коснулся ручки, на мгновение задержался, как будто собираясь что-то сказать, но в итоге лишь тихо выдохнул и толкнул дверь.

Свет снова ударил в глаза, на этот раз резко, почти болезненно.

Он моргнул, и вместе с этим простым движением всё исчезло. Тёплый воздух сменился холодом, мягкий свет — тусклым, серым освещением, а вместо тихого дома перед ним вновь оказались грубые стены деревенского жилища, в котором он находился сейчас. Деревянный стол, небрежно расставленные вещи, запах дыма и сырости — всё это навалилось на него сразу.

Он медленно опустил копыто, которое всё ещё держало несуществующую дверную ручку, и на мгновение просто стоял, не двигаясь, словно пытаясь удержать ускользающее ощущение.

— А ты правда жил в замке? — раздался рядом голос, слишком живой, слишком резкий для того состояния, в котором он находился.

Он закрыл глаза, коротко, сдержанно, и только после этого повернул голову.

Пегаска носилась по комнате, не в силах усидеть на месте, цепляясь взглядом за всё подряд и, кажется, не замечая, что её присутствие разрушает ту хрупкую тишину, которая ещё секунду назад окружала его.

— А эти доспехи настоящие? — продолжала она, не дожидаясь ответа. — Они выглядят как из старых историй, только те обычно преувеличивают… а у тебя они правда такие… тяжёлые? Или это магия делает их лёгкими? А меч у тебя откуда? Он светится, это вообще нормально?

Дом, в котором он оказался, был слишком мал для того, чтобы в нём можно было спрятаться от собственных мыслей. Деревянные стены скрипели от ветра, который снаружи гонял снег по двору, тонкие щели пропускали холод, а слабый свет лампы едва удерживал мрак в углах комнаты. Всё здесь было временным, чужим, лишённым величия, к которому он привык, и потому раздражало его не напрямую, а исподволь, как постоянное напоминание о том, чем он больше не владеет.

Но куда сильнее раздражала не сама обстановка, а существо, которое в ней с какой-то удивительной лёгкостью обосновалось.

Пегаска двигалась по комнате так, будто стены и мебель были лишь условностью, чем-то, что не могло её остановить или даже замедлить. Светло-серая, почти белая ткань странного покроя свободно болталась на ней, скрывая часть тела и создавая ощущение небрежной, чуждой этому месту современности. Она называла эту вещь «худи», произнося слово с такой естественностью, будто оно должно было быть ему знакомо, и это само по себе уже вызывало у него тихое, сдержанное раздражение.

— Так это правда? — не унималась она, вновь появляясь в поле его зрения после очередного круга по комнате. — Ты правда можешь становиться тенью? Прямо исчезать, растворяться, как будто тебя и нет? Или это только легенды преувеличивают? Потому что если это правда, то это просто невероятно, я бы на твоём месте...

Она не закончила мысль, потому что уже переключилась на следующую.

— Знаешь, я когда-нибудь напишу роман, — продолжила она, едва переводя дыхание. — Там будет пони-тень, такой же загадочный и опасный, как ты, и принцесса ночи, но не та, про которую все знают, а другая, более… трагичная, понимаешь? И у них будет сложная история, сначала они будут врагами, потом...

— Довольно, — перебил он её, не повышая голоса. Она замерла на полушаге, удивлённо моргнув, словно только сейчас заметила, что говорит не сама с собой.

— Успокойся, — добавил он чуть тише, но с тем же холодным контролем. — И ответь на вопрос. Кто ты такая?

Она наклонила голову, рассматривая его с любопытством, в котором не было ни страха, ни уважения, лишь живой, почти детский интерес.

— Иридисцент Глас, — сказала она, словно представляясь на каком-то светском приёме, а не в полуразрушенном доме посреди забытой деревни. — И да, имя длинное, но мне нравится.

Он коротко кивнул, принимая это к сведению, и тут же задал следующий вопрос, не меняя тона:

— Ты сказала, что родилась после изгнания Империи.

Она хмыкнула, отводя взгляд к окну, за которым ветер продолжал гонять снег.

— Ну… возможно, — протянула она, — я родилась незадолго до него. Или сразу после. Честно говоря, я не знаю точно, — она пожала плечами, как будто это было чем-то несущественным. — Это не меняет сути. Я выросла, не зная почти ничего о том, что здесь происходило. У меня не было родителей. Приют, потом улица, потом снова приют, потом снова улица. Знаешь, как это бывает.

Он не ответил, но его молчание не было согласием, лишь разрешением говорить дальше.

— Я пыталась выживать, как могла, — сказала она, на мгновение задержавшись у стола и проводя копытом по его шероховатой поверхности. — Рисовала, писала, продавала это всё тем, кто готов был заплатить хоть что-то. Я, можно сказать, пони искусства, — она улыбнулась, но в этой улыбке не было самодовольства, лишь лёгкая ирония. — Правда, искусство плохо кормит, особенно когда вокруг всё разваливается. Когда стало совсем плохо, я решила уйти, — продолжила она. — Но не дошла. Чейнджлинги меня схватили, — сказала она просто. — А потом ты схватил их.

Он внимательно наблюдал за ней всё это время, пытаясь уловить в её поведении хоть тень той реакции, которую ожидал бы увидеть, но не находил её.

— Ты удивительно спокойна, — произнёс он наконец. — Учитывая обстоятельства.

Она пожала плечами, словно вопрос был лишён смысла.

— А зачем паниковать? — ответила она. — Ты, кажется, не в курсе, что тут происходило последние годы. Насилие стало… фоном. Шумом. Сначала ужасает, потом раздражает, потом просто перестаёшь обращать внимание.

Она чуть прищурилась, рассматривая его с новым интересом.

— Ты, конечно, самую малость пугаешь, — добавила она. — Но, если честно, куда больше ты меня… интересуешь.

Он слегка нахмурился, не столько из-за слов, сколько из-за тона, в котором они были сказаны.

— И почему же? — спросил он.

Она усмехнулась и кивнула в сторону двери, за которой где-то стоял неподвижный, лишённый воли чейнджлинг.

— Потому что он, — сказала она, — избегает меня так, будто я его сейчас съем. И при этом делает всё, что ты скажешь. Он ужасно скучный. А ты... нет.

Она сделала шаг ближе, чуть наклонив голову.

— Раз уж мы теперь, — она на мгновение задумалась, подбирая слово, — в одной команде…

— Мы не в одной команде, — перебил он её сразу.

Она замерла, но не отступила.

— И тот чейнджлинг, — продолжил он, глядя на неё прямо, — до того как я подчинил его разум, собирался тебя изнасиловать.

Она моргнула, на секунду отвела взгляд, словно прокручивая сказанное в голове, а затем… закатила глаза.

— Как дико, — протянула она с лёгкой, почти ленивой интонацией. — Жестоко… но с каплей романтики.

Он посмотрел на неё внимательнее, словно пытаясь понять, издевается она или говорит серьёзно.

— И совершенно не подходит для нашего с ним первого знакомства, — добавила она, вновь улыбнувшись. — Но знаешь… это делает его ещё интереснее.

Она выпрямилась, снова легко двигаясь по комнате, будто ничего из сказанного не имело веса.

— Хотя, признаюсь, к таким знакам внимания я не привыкла, — бросила она через плечо, словно между делом. — И всё-таки, — начала она, склонив голову набок, словно рассматривая его как особенно интересный объект, — какой у нас план?

— У нас? — переспросил он, и в этом коротком слове уже звучало неприятие, почти отвращение к самой формулировке. — Нет никаких «нас».

Он слегка откинулся назад, опираясь на спинку стула, позволяя тени окончательно скрыть выражение его лица, и продолжил уже ровнее:

— Я намерен найти своего аликорна. И когда найду, с её помощью очищу Империю от захватчиков. Это всё.

Иридисцент моргнула, и в её глазах вспыхнуло настоящее, неподдельное удивление, быстро переходящее в восторг.

— У тебя… есть собственный аликорн?

Она даже шагнула ближе, словно боялась, что ослышалась, её голос стал тише, но куда более насыщенным интересом.

— Кто это? — она прищурилась, уже перебирая варианты вслух. — Луна? Это точно Луна! Я всегда знала!

Сомбра нахмурился, явно не ожидая такого поворота.

— Что? — он даже подался вперёд, не скрывая раздражения. — Луна?

Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья, лишь сухое, колкое недоумение.

— Это… — он на секунду задумался, словно пытаясь подобрать слово, — ничтожество, что проиграла свою войну? Я, конечно, почти не знаю её, но если судить по тому, что она подняла восстание из-за собственной неполноценности, то из всех аликорнов она самая неуравновешенная.

Иридисцент, не дожидаясь, пока он закончит, уже махнула крылом, словно отмахиваясь от его слов.

— Тогда Селестия? — она на мгновение даже замерла, будто сама удивилась этой мысли. — Хотя… нет, это слишком очевидно. Но с другой стороны… если подумать…

Он тихо выругался сквозь зубы, уже начиная жалеть, что вообще ответил.

— Каденс! — вдруг воскликнула она, словно нашла идеальный вариант. — Это должна быть Каденс! Хотя… — она задумалась, прикусив губу, — у неё ведь вроде муж есть…

— Довольно, — резко оборвал он, и в его голосе впервые за всё это время прозвучала настоящая угроза. — Просто… замолчи.

Она, однако, лишь улыбнулась, ничуть не обиженная, скорее наоборот — ещё более воодушевлённая.

— Значит, я была близка, — довольно протянула она, делая шаг назад, но не отступая в своём напоре. — Это даже лучше, чем я думала.

Он тяжело выдохнул, прикрыв глаза, словно пытаясь на мгновение отгородиться от неё и от этого мира вообще, но она уже не собиралась останавливаться.

— Слушай, — начала она, чуть смягчив тон, но не убавив настойчивости, — тебе ведь нужен кто-то.

Он открыл глаза.

— Нет.

— Ученица? — она наклонилась вперёд, заглядывая ему в лицо. — Я быстро учусь.

— Ты пегас, — коротко ответил он. — Не единорог.

— Хорошо, тогда адъютант.

— Я найду кого-то из кристальных пони.

— Летописец? — не сдавалась она, уже начиная ходить вокруг стола. — Я могу записывать всё, что ты сделаешь. Это же важно, история, наследие…

Он хмыкнул.

— Ты слишком молода.

Она остановилась, на секунду задумалась, а затем её лицо вдруг просветлело, словно она нашла решение, которое казалось ей абсолютно идеальным.

— Тогда… оруженосец?

Сомбра даже не сразу ответил. Он смотрел на неё несколько секунд, и в этом взгляде впервые появилось нечто новое — не раздражение, не холодное превосходство, а настоящее, почти искреннее недоумение.

— Ты вообще понимаешь, что это значит? — медленно произнёс он.

Она пожала плечами.

— Примерно.

Он покачал головой.

— Нет. Не понимаешь.

Он поднялся, и его силуэт вытянулся в полутьме, становясь выше, тяжелее, давящим, словно само пространство вокруг него стало плотнее.

— Это не просто работа. Это… связь. Клятва. Ответственность, которую не дают и не принимают так легко.

Он сделал шаг в сторону, отворачиваясь, словно разговор для него был окончен.

— И, кроме того… — он замялся на долю секунды, — ты кобыла. Я не припомню…

— Времена меняются, — перебила она его легко, почти весело, словно это было самым очевидным аргументом в мире.

Он не ответил.

Она же на секунду замолчала, и в её голосе, когда она заговорила вновь, впервые прозвучало что-то тихое, почти уязвимое, спрятанное за привычной лёгкостью.

— Слушай… — она не смотрела на него прямо. — Мне правда некуда идти. Совсем, — добавила она уже почти шёпотом. — Я не притворяюсь.

Он стоял спиной к ней, не двигаясь, и казалось, что он просто игнорирует её, как делал уже не раз, но затем его плечи едва заметно опустились, и он медленно выдохнул.

— Делай, что хочешь, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Просто не мешай.

Это было сказано с холодной снисходительностью, почти как отмашка, но для неё этого оказалось более чем достаточно.

Иридисцент замерла на секунду, словно проверяя, не ослышалась ли, а затем её лицо буквально вспыхнуло радостью, такой яркой и живой, что она почти не вписывалась в эту тёмную, выжженную реальность.

— Серьёзно? — она шагнула к нему. — То есть… я могу идти с тобой?

Он не ответил.

— Отлично! — тут же решила она за него. — Тогда…

Она хлопнула крыльями, разворачиваясь, уже снова полная энергии, уже снова в движении.

— И какой план?

Он даже не посмотрел на неё.

— Я не собираюсь делиться военными планами с кем-то вроде тебя.

Она на секунду замерла, затем её губы растянулись в довольной, почти заговорщической улыбке.

— А, думаешь что я на самом деле замаскированный чейнджлинг? — сказала она, понизив голос, словно раскрывала великую тайну. — Которого специально, якобы "взяли в плен" свои же, и я просто ждала подходящего момента, чтобы втереться к тебе в доверие и нанести удар в спину?

Он тихо хмыкнул, и в этом коротком звуке не было ни удивления, ни интереса, лишь лёгкое, ленивое пренебрежение.

— Тогда для тебя просто найдётся другая работа, — ответил он, словно эта версия событий не меняла вообще ничего.

Он повернулся к ней наконец, и в его взгляде мелькнуло что-то холодное и расчётливое.

— К счастью, — добавил он, — я как раз придумал, где ты можешь быть полезной.

Она мгновенно оживилась, будто её только что назначили на должность всей жизни.

— Правда? — её глаза загорелись. — Я не подведу!

Он не стал отвечать, просто развернулся и вышел наружу, не проверяя, последует ли она за ним. Она, разумеется, последовала.

Холод ударил сразу, остро и без предупреждения, и картина, открывшаяся перед ними, была далека от того, что можно было бы назвать победой или даже порядком.

На открытом пространстве, между грубо поставленными заграждениями и остатками лагерных построек, сгрудились кристальные пони. Кобылы, старики, жеребята — все те, кого нельзя было использовать как солдат. Они стояли тесно, прижимаясь друг к другу, кто-то сидел прямо на снегу, кто-то бессмысленно смотрел в пустоту, а кто-то тихо всхлипывал, пытаясь не привлекать внимания.

Магия, которая держала остальных в строю, здесь не действовала.

Иридисцент остановилась, моргнув, словно не сразу поняла, на что именно смотрит.

— Это… — она медленно повернула голову к нему, — Дискорд тебя побери, что это такое?

Он прошёл вперёд, не замедляя шага.

— Твоя работа, — ответил он.

Она резко обернулась к нему.

— Что?

Он остановился, чуть повернув голову, и указал в сторону собравшихся.

— Ты примешь руководство над ними. Проследишь, чтобы все нуждающиеся получили еду и крышу над головой. Разберёшься с распределением продовольствия, тёплых одеял и всё в этом духе.

Её лицо вытянулось, и на этот раз в её взгляде впервые промелькнуло настоящее, неприкрытое недоумение.

— Ты не можешь со мной так поступить, — выдохнула она, почти возмущённо.

Он посмотрел на неё прямо.

— Могу, — ответил он коротко. — И поступлю.

Позади них кто-то тихо всхлипнул, затем этот звук сорвался в полноценный плач. Одна из кобыл, не выдержав, опустилась на колени прямо в снег и закрыла морду копытами, её плечи дрожали, и никто не подошёл к ней, никто не попытался утешить — у всех не осталось сил даже на это.

Иридисцент сжала зубы, на мгновение забыв о нём и о себе, глядя на происходящее с тем самым редким выражением, когда её привычная лёгкость не успевала подстроиться под реальность.

— Ты… серьёзно? — тихо спросила она.

Он уже отвернулся.

— Ты будешь отвечать за порядок, — продолжил он, словно закрепляя приказ. — Пока я займусь более важными вещами.

Он указал вперёд, туда, где в ровных, неестественно прямых рядах стояли кристальные пони, всё ещё находящиеся под его контролем. Их глаза светились, лишённые воли, их движения были синхронны, а в копытах они держали трофейное оружие, собранное после бойни.

— Вся эта провинция, — сказал он, — насчитывает не более примерно тридцати тысяч пони. Они разбросаны по горам и лесам. Это… жалкая основа для моей власти. Я возьму её под контроль, — продолжил он. — Наладим добычу метала, откроем кузницы, обеспечим производство оружия. Сделаем из этих отбросов армию.

Она резко повернулась к нему, и на этот раз в её лице было не только удивление, но и откровенный шок.

— Ты… — она даже рассмеялась, но этот смех был нервным. — Ты серьёзно думаешь, что можно просто взять железо, построить пару кустарных кузниц и… что? Сделать современное оружие?

Он посмотрел на неё холодно.

— Мне достаточно того, что работает, — ответил он.

— Это не работает! — перебила она, не сдержавшись. — Ты вообще понимаешь, как это делается? Это заводы, сложные механизмы, технологии… это не просто «ударил молотом — получил винтовку»!

Она покачала головой, словно не веря в происходящее.

— Ты… ты вообще ничего не знаешь об этом времени, да? — сказала она уже тише, но с куда большей серьёзностью.

Он сделал шаг к ней.

— Я узнаю всё, что нужно, — произнёс он, — от тех, кто знает.

Он бросил короткий взгляд в сторону неподвижного чейнджлинга.

— У меня есть источник.

Она фыркнула.

— И что ты будешь делать, когда столкнёшься с самолётами? — спросила она, прищурившись.

Он остановился.

— С чем?

Она на секунду замялась, затем вздохнула и начала объяснять, как будто говорила с кем-то, кто только что вышел из векового сна.

— Представь, — сказала она, — если бы дирижабль и пегаса объединили в одну железную машину. Быструю, и обвешанную пушками.

Он молчал.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Без советников, — добавила она, уже почти спокойно, — у тебя нет шансов.

Он медленно повернул к ней голову.

— Не испытывай границы моего терпения, — сказал он тихо. — Я всегда могу снять с раздражающей меня кобылы шкуру.

Иридисцент на секунду замерла, её уши едва заметно прижались, и в её взгляде впервые за всё это время мелькнул страх.

И вместе с этим — что-то ещё.

Она выпрямилась, медленно выдохнула и больше не улыбалась так беззаботно, как раньше.

Позади них кристальные пони, наблюдавшие за этой сценой, переглядывались, и в их взглядах постепенно появлялось понимание. Она не была среди них добровольно. Она была так же поймана, так же оставлена без выбора, так же подчинена чужой воле, пусть и не магией.

И именно это, странным образом, делало её ближе к ним.

А он уже шёл дальше, не оборачиваясь, словно разговор был завершён, словно решение принято и не подлежит обсуждению.

И теперь на неё действительно легло то, что он назвал её работой.

---

Он двигался вперёд не оглядываясь, и подчинённый чейнджлинг шёл за ним с той безупречной, лишённой колебаний точностью, которая была свойственна только существу, лишённому собственной воли. Их шаги глухо отдавались по утрамбованному снегу и сырой земле, и этот звук странно вплетался в общий ритм лагеря.

По обе стороны от них выстраивались ряды кристальных пони, уже облачённых в тяжёлые, грубые шлемы, закрывающие лица и глаза, превращая их в безликую массу. Без этих шлемов многие из них едва могли поднять взгляд на него, страх сковывал их настолько, что слова застревали в горле, движения теряли чёткость, а воля рассыпалась в прах. Теперь же, скрытые за металлом, они становились удобнее, чище, проще в управлении, словно сама их индивидуальность была снята вместе с открытым лицом.

Одни из них двигались синхронно, словно отражения друг друга, выполняя выпады мечами с почти механической точностью, отрабатывая простые, но эффективные движения, которые должны были превратить их из беспомощных жертв в инструмент. Сталь свистела в холодном воздухе, и каждый удар завершался одинаково, без вариаций, без ошибок. Другие держали в копытах ружья, неуклюжие, разномастные, собранные из трофеев, и по команде одновременно наносили удары прикладами, отрабатывая ближний бой.

Король не замедлил шаг, проходя мимо, и вскоре оказался у одного из укреплённых домиков, который выделялся среди прочих более толстыми стенами и грубо вбитой в землю дополнительной опорой. Дверь скрипнула, когда он толкнул её, и внутри сразу стало тише.

Но тишина была обманчивой.

Его внимание почти сразу привлекла металлическая коробка, стоящая на столе у стены. Обычно она издавала лишь слабое, почти незаметное шипение, не более чем фон, на который не стоило обращать внимания, но сейчас из неё, сквозь треск и помехи, прорывался голос.

— …ответьте… приём… что у вас происходит… почему не отвечаете… — слова обрывались, искажались, но в них отчётливо звучала тревога, почти паника.

Сомбра остановился.

Он смотрел на устройство несколько секунд, не двигаясь, словно давая себе время прочувствовать сам факт его существования, и затем его губы медленно растянулись в оскале.

— Любопытно, — тихо произнёс он.

Кристаллы выросли мгновенно.

Они прорвались сквозь металл с сухим, ломким звуком, разрывая корпус изнутри, и голос захлебнулся на полуслове, превращаясь в резкий, неприятный писк, который тут же оборвался. Устройство треснуло, осело, и через секунду от него осталась лишь искорёженная, бесполезная оболочка.

Он даже не стал подходить ближе.

— Больше не беспокоит, — добавил он спокойно, словно речь шла о надоедливом насекомом.

С этим он прошёл к столу, на котором лежали карты, грубо развернутые, придавленные камнями и случайными предметами, чтобы не сворачивались от сквозняка. Бумага была помята, испачкана, местами надорвана, но всё ещё читабельна.

Он склонился над ними, и тень от его фигуры легла на карту, закрывая часть обозначений.

— Нам нужно собрать как можно больше кристальных пони, — произнёс он, проводя копытом вдоль линии гор, словно уже мысленно прокладывая маршрут. — Сконцентрировать их. Организовать. Начать возвращать Империю.

Он остановился на одной из точек и чуть сильнее надавил.

— Ближайший относительно крупный город— Рейнбоу Фолс. Восточная граница Империи. Удобный плацдарм для реванша.

Он выпрямился и поднял взгляд.

Перед ним стоял Кордис, теперь уже в шлеме, который полностью скрывал его лицо. Окуляры были пустыми, безжизненными, и казалось, что за ними нет ничего, кроме темноты. Но тело всё ещё стояло прямо, ровно, ожидая команды.

— Каково наше положение, — спросил Сомбра, — мастер над оружием?

Чейнджлинг не сразу ответил. Его грудная клетка чуть дёрнулась, словно он собирался вдохнуть, но звук, который вышел, был сухим, хриплым, лишённым всякой интонации.

— В нашем распоряжении… — начал он, и каждое слово звучало как отдельное усилие, идущее против его подавленной воли, — несколько сотен… солдат.

Он сделал короткую паузу, словно исправляя себя.

— Ополченцев.

Сомбра слушал, не перебивая.

— Кроме абсолютной… верности… — продолжил тот, — обеспеченной заклинанием… они не обладают… ничем.

Он чуть повернул голову, будто смотрел на невидимую точку в стороне.

— Оружия недостаточно. Боеприпасы ограничены. Обучение отсутствует.

Слова падали одно за другим, сухо, точно, без эмоций.

— Даже при мобилизации всех доступных пони… вероятность успеха… стремится к нулю.

Он замолчал на мгновение, затем добавил, уже почти шёпотом, но от этого не менее отчётливо:

— Армия чейнджлингов… сильнейшая на континенте. У вас… нет шансов.

— У тебя слишком мало веры, — произнёс Сомбра, не поднимая глаз от карты.

Он провёл копытом по карте, словно стирая невидимую границу.

— Шансы — это вопрос условий, — добавил он уже тише, но с той уверенностью, которая не оставляла места для спора. — А условия… меняются.

Он поднял голову, и в его взгляде мелькнуло что-то жуткое.

— У меня более чем достаточно сюрпризов… для твоих собратьев.

— Кристальный протекторат… — ответил хрипом чейнджлинг. — Основанный на месте Империи… скорее всего… справится своими силами.

Он чуть повернул голову, словно обращаясь не к собеседнику, а к невидимой схеме, выстроенной у себя в разуме.

— Соседние протектораты… могут вмешаться… при необходимости. Вероятность… низкая. Но… достаточная.

Сомбра не шелохнулся.

— В текущих условиях… — продолжил чейнджлинг, — вероятность вашей победы… остаётся… крайне низкой.

Он замолчал на мгновение, затем добавил уже более чётко:

— Рационально… искать союзников.

— У меня нет времени.

Единорог поднял голову, и в его голосе не было ни раздражения, ни сомнения, лишь холодная уверенность, которая не нуждалась в доказательствах.

— И, если уж на то пошло… — добавил он тише, — желания. Единственный действительно ценный актив был утерян, — сказал он. — Фларри Харт.

Имя прозвучало иначе, чем всё остальное, с лёгким, почти неуловимым акцентом.

— Для начала… — продолжил он, — её нужно вернуть. Как можно скорее.

Чейнджлинг чуть опустил голову.

— Даже с её участием… — прохрипел он, — численность войска… будет недостаточной.

— Это оставь мне, — перебил его Сомбра резко, но без повышения голоса.

Он выпрямился, и в этом движении было что-то окончательное, как будто вопрос уже был закрыт.

— Какие силы чейнджлингов расположены в Энджел Форесте? — спросил он, переходя к следующему.

— На момент… вашего появления… — начал тот, — только рой… что был под моим командованием. Вероятность… скорого прибытия подкреплений… низкая.

Он поднял голову, окуляры шлема остались пустыми, но голос стал чуть твёрже.

— В наличии… только оружие… захваченное у армии… Кристальной Империи.

Сомбра медленно кивнул, и в его взгляде мелькнул живой интерес.

— Значит… — тихо произнёс он, — мне доведётся увидеть, чего добились узурпаторы.

Он слегка прищурился.

— И что из себя представляла их армия.

Чейнджлинг не ответил сразу. Затем, без лишних слов, он сделал шаг в сторону и поднял с пола массивное оружие, которое до этого лежало у стены.

Металл был тёмным, тяжёлым, с грубой, утилитарной отделкой, лишённой всякой изящности. Он удерживал его уверенно, без усилия.

— Эквестрийская разработка, — прохрипел он. — «Вечнодикая».

Он чуть повернул корпус, показывая конструкцию.

— Пулемёт. Высокая скорострельность. Эффективен… при подавлении.

Он провёл копытом вдоль ствола.

— Недостатки… значительный вес. Перегрев. Зависимость… от боеприпасов.

Сомбра подошёл ближе, внимательно разглядывая оружие.

— Грубое, — заметил он, — но… практичное.

Он провёл копытом по металлу, словно проверяя его на прочность.

— Я слышал… — добавил он, — о другом оружии. Основанном на кристаллах.

Чейнджлинг коротко кивнул и, не теряя времени, направился к одному из ящиков, стоящих у стены. Он откинул крышку и достал оттуда винтовку, которая резко отличалась от предыдущего образца.

Она буквально сияла.

В районе ствола мягко пульсировал свет, переливаясь оттенками холодного голубого и фиолетового, словно внутри неё жила заключённая энергия. Конструкция была изящнее, тоньше.

— Разработка Кристальной Империи, — произнёс он. — «Рыцарь-20».

Он поднял оружие, позволяя свету отразиться в окулярах шлема.

— Автоматическая магическая винтовка. Режимы… парализация… или уничтожение.

Сомбра внимательно наблюдал, его взгляд стал более сосредоточенным.

— Интересно, — тихо сказал он.

Чейнджлинг опустил оружие.

— Производство… отсутствует, — добавил он. — Запасы… ограничены.

Он закрыл ящик.

— Новое оружие… получить невозможно. Боеприпасы… также.

Он чуть повернул голову.

— Возможен… налёт на склады. Вероятность успеха… не гарантирована.

Он сделал паузу, затем добавил:

— Артиллерия… практически отсутствует. Рекомендуется… выждать, — продолжил чейнджлинг. — Либо… переместиться на север. В Якякистaн. Попытаться… заручиться поддержкой местных кланов.

Сомбра даже не стал раздумывать.

— Нет, — произнёс он спокойно.

Одно слово, но в нём не было места для обсуждения.

— Для победы… мне никто не нужен. Собери всех кристальных пони, которых найдёшь, — приказал он. — Всех.

Чейнджлинг замер.

— Вы… — начал он, — не представляете… характер этой войны.

В его голосе впервые мелькнуло что-то, похожее на предупреждение.

— Индустриальная эпоха… изменила всё. Чейнджлинги… не те, с кем можно… импровизировать.

— Я сражался… задолго до твоего рождения. И, вопреки твоему мнению… — добавил он, — я не дурак.

Он открыл дверь, и холодный воздух вновь ворвался внутрь, сметая остатки тепла.

— Подготовь их, — бросил он напоследок. — У нас нет времени учиться медленно.

— Отсутствует связь между войсками, припасы ограничены, организация… слабая. Снабжение… не налажено. Мы не сможем… противостоять военным машинам, которые они отправят. Вы… не сможете ничего сделать против них.

Сомбра остановился у порога, не оборачиваясь сразу, и на секунду показалось, что он просто проигнорирует эти слова, как игнорировал всё, что не вписывалось в его картину. Но затем он медленно выдохнул, и в этом вздохе не было раздражения, лишь лёгкая усталость от необходимости объяснять очевидное.

Он повернул голову.

— Достаточно, — сказал он тихо.

Он сделал шаг в сторону, позволяя холодному свету коснуться его лица, и его взгляд стал яснее.

— Всё, что мне нужно, — продолжил он, — это нанести им несколько поражений. Не больше.

Он говорил спокойно, почти лениво, но в этих словах не было ни капли сомнения.

— Генеральные сражения, — уточнил он. — Чёткие, быстрые, показательные.

Он чуть прищурился, словно уже видел это в своём воображении.

— Я справлюсь.

Чейнджлинг молчал.

— После этого, — продолжил Сомбра, — я войду в кристальный город как победитель. Подниму на пику голову их лидера. И закрою Империю щитом. Полностью. Так, чтобы ни одно существо больше не смогло проникнуть внутрь.

Он перевёл взгляд обратно на карту, но уже не смотрел на неё.

— План прост, — сказал он. — И надёжен. Я… — добавил он уже тише, и в голосе впервые прозвучало что-то иное, почти неуловимое, — скучаю по прошлому.

Он усмехнулся, но эта усмешка была короткой и лишённой тепла.

— Признаю, — продолжил он, — меня впечатляет, что ваши орудия теперь стреляют не ядрами, а этими… странными, конусообразными снарядами.

Он слегка повёл плечом.

— И мушкеты… стали чем-то совершенно иным.

Он на секунду замолчал, затем добавил, уже с прежней уверенностью:

— Но суть не изменилась. Я выбирался из ситуаций куда хуже.

С этими словами он вышел, оставляя чейнджлинга в тишине.

Снаружи лагерь всё так же жил своей новой, навязанной жизнью.

Сомбра прошёл сквозь него, не задерживаясь, и остановился лишь у костра, разведённого в центре, где пламя лениво поднималось вверх, отбрасывая дрожащие тени на лица и фигуры вокруг. Он опустился рядом, не заботясь о том, кто ещё мог наблюдать, и на какое-то время просто замер, глядя в огонь.

Пламя трещало, и в этом звуке было что-то почти успокаивающее, ровное, предсказуемое, в отличие от всего остального.

— Остаётся только ждать, — тихо сказал он, скорее самому себе.

Но тишина не продлилась долго.

Сначала это был едва уловимый звук, словно ветер принёс его издалека, затем он стал яснее, оформился в мелодию, и вскоре стало понятно, что это пение кристальных пони.

Голоса сливались в один, не идеально, не ровно, но искренне, и от этого ещё более навязчиво.

Его зубы скрипнули.

— Заткнитесь, — резко рявкнул он, поднимая голову.

Он провёл копытом по виску, словно пытаясь унять нарастающее давление.

— Проклятые…

Но песня не прекратилась сразу, лишь чуть сбилась, а затем продолжилась, будто сама реальность сопротивлялась его приказу.

В этот момент рядом с ним, почти бесшумно, опустилась знакомая фигура.

Иридисцент устроилась у костра, вытянув крылья, и, как обычно, не спросив разрешения.

— Я тут поспрашивала о тебе, — сказала она, глядя в огонь, словно разговор был самым обычным.

Он хмыкнул, не отводя взгляда от пламени.

— Удивлён, — произнёс он, — что ты не сбежала после этого.

Она усмехнулась, чуть наклонив голову.

— Ты не представляешь, насколько наше поколение… не впечатлительно, — ответила она легко.

Она на секунду прислушалась к пению.

— Кстати, — добавила она, — сейчас канун кристальной ярмарки.

Она кивнула в сторону голосов.

— Вот их и потянуло на песни.

Он тихо рассмеялся, но в этом смехе было больше усталости, чем веселья.

— Теперь понятно, — сказал он. — Почему у меня раскалывается голова.

Он поморщился, прикрывая глаза.

— Я ненавижу кристальную ярмарку.

Иридисцент посмотрела на него внимательнее.

— Та странная песня… — начала она осторожнее, чем обычно, — которую они поют. Она ведь о тебе, да?

Он не ответил.

— Поэтому ты её так не любишь?

— Когда-то давно, — начал он тихо, — я любил одну кобылу. И, пожалуй… до сих пор испытываю к ней чувства. Она понимала меня с полуслова. Подобную ей… я не встречал никогда.

Костёр треснул громче, выбросив вверх искры.

— Судьба оказалась безжалостна.

Он коротко усмехнулся, блеснув клыками.

— Она предала меня. Как и все.

Он произнёс это спокойно, без обвинения, как факт, давно лишённый остроты, но от этого не ставший легче.

— И я… — он замолчал на долю секунды, — убил её.

Тишина вокруг стала плотнее.

— Даже тогда, — добавил он тише, — я не перестал её любить.

Иридисцент медленно выдохнула, глядя в огонь.

— А потом, — продолжил он уже с заметной жёсткостью, — эти глупые кристальные пони решили, что это отличная история.

Он поднял голову, и в его взгляде мелькнуло раздражение, почти злость.

— Они начали слагать песни. Превратили всё это… — он сделал неопределённый жест, — в фольклор.

Он скривился.

— Бессердечный король, который борется со своей тьмой. И кобыла, которая его полюбила.

Он тихо фыркнул.

— Целый эпизод моей жизни… стал жалкой народной сказкой.

Он покачал головой.

— Это бесит меня куда больше, чем должно.

Иридисцент на секунду задумалась, затем вздохнула.

— Ну… — начала она осторожно, — ты, судя по всему, и правда не был особо хорошим типом, раз тебя запомнили именно так.

Он кивнул.

— Я не видел другого пути, — ответил он просто.

Она чуть поёрзала, подбирая слова, и в этот раз её голос был не таким лёгким, как обычно.

— Знаешь… — сказала она, — за это время многое изменилось.

Она чуть повернула голову, словно собирая мысли.

— Появились разные счётные устройства, печатная пресса, станки… способы донести информацию до огромного количества пони.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Если… представить тебя публике как трагичного героя… — продолжила она, — того, кого сломали обстоятельства, но кто всё равно пытался…

Она пожала плечами.

— Возможно, тебя бы полюбили.

Он коротко рассмеялся.

— Я не собираюсь кривляться на публику, — сказал он резко. — И мне не нужно, чтобы меня любили.

Слова прозвучали твёрдо, но почти сразу его лицо исказилось, и он резко сжал виски, словно пытаясь удержать что-то внутри.

Боль пришла внезапно.

Резкая, давящая, она словно проросла изнутри, заставляя мысли путаться, а взгляд — терять фокус.

— Ты… в порядке? — спросила Иридисцент, подаваясь вперёд.

— Я… — начал он, но слова сбились, и он резко выпрямился, будто пытаясь вытолкнуть слабость силой.

— Я их король! — сорвался он на крик.

Его голос прорезал пространство, заставляя даже пламя на мгновение дрогнуть.

— Короля не обязаны любить! — продолжил он, и в этих словах уже звучала не уверенность, а почти ярость. — Достаточно лишь подчиняться!

Он попытался вдохнуть, но воздух будто застрял в груди, и на секунду его тело качнулось, как будто он вот-вот потеряет равновесие.

Мир вокруг поплыл.

Звук костра стал глухим, далёким, голоса — неразличимыми, и на мгновение всё погрузилось в мутную, вязкую пустоту.

Он почти провалился.

Но удержался.

Когда он открыл глаза, перед ним уже не было ни огня, ни ночи в привычном виде.

Над ним уже столпились фигуры, желающие проверить что с их лидером. Их лица были скрыты, но из-под окуляров исходил тусклый, зелёный свет, одинаково холодный. Они стояли неподвижно, ровно, как единый организм, и смотрели на него.

Он моргнул, тяжело, словно возвращаясь в собственное тело.

— …мгх… — вырвалось у него, прежде чем он смог взять себя в копыта.

Он медленно выпрямился, дыхание стало ровнее, взгляд — яснее.

— Собирайтесь, — произнёс он глухо, но уже уверенно.

Фигуры не двинулись сразу, но напряжение в их позах изменилось, как перед командой.

Он закрыл глаза на секунду, и улыбнулся.

— Я чувствую её, — сказал он тихо. — Фларри Харт.

Он поднял голову, и в его взгляде вновь появилась та самая холодная уверенность, почти фанатичная.

— Мой триумф… — добавил он, — уже на расстоянии вытянутого копыта.

14. Ярмарка

Много воды про деревенскую жизнь Фларри. Вышло как-то слишком, до абсурда избыточно. Возможно, потом как-то сокращу после новой волны редактуры. Можно пропустить по желанию.
Музыка: Lutarifan — Where the heart is

Кузница стояла чуть в стороне, и её можно было узнать ещё издалека по густому, тёмному дыму, который поднимался из трубы и растекался по холодному воздуху. Внутри было теплее, жарко, почти душно после улицы, и запах металла, угля и чего-то ещё, резкого и знакомого, ударил в нос сразу.

Кузнец поднял голову, когда Фларри вошла.

Он был крупным, с широкой грудью и короткой, жёсткой гривой, и в его движениях чувствовалась та тяжесть, которая приходит от постоянной работы с железом. Его взгляд скользнул по ней, остановился на доспехе, что она сжимала, и выражение его лица сразу изменилось.

— Нет, — сказал он ещё до того, как она успела открыть рот.

Фларри замерла.

— Я даже не знаю, что ты хочешь, — добавил он, — но ответ — нет.

Она сделала шаг вперёд.

— Я хотела… — начала она, но он уже качнул головой.

— Слишком сложная работа, — перебил он. — И… — он чуть скривился, — к этой штуке никто не захочет прикасаться.

Он кивнул на доспех.

— Понимаешь, о чём я.

Фларри опустила взгляд.

— Я… — она чуть замялась, — я просто хотела убрать символ.

Он фыркнул.

— «Просто», — повторил он, и в этом слове было больше усталости, чем насмешки. — Это не «просто». Это перековка. Это время. Это риск. Он отвернулся, словно разговор был окончен. Фларри стояла ещё секунду, затем тихо вздохнула.

— Понятно, — сказала она.

Она развернулась, собираясь уйти.

— Ладно… прости, что отвлекла.

Она уже сделала шаг к выходу, когда за спиной раздался тяжёлый вздох.

— Эй.

Она остановилась.

— Брось его сюда, — сказал кузнец, не оборачиваясь. — Посмотрю.

Она медленно повернулась.

— Я не обещаю, что выйдет как ты хочешь, — добавил он. — Но… может, что-то и получится.

Она на секунду замерла, затем аккуратно сняла доспех и положила его на наковальню. Металл глухо отозвался.

Кузнец подошёл ближе, внимательно осматривая работу, проводя копытом по краям, по швам, по самому символу.

— Чем заменять будем? — спросил он, не поднимая головы.

Фларри замолчала.

Сначала мысль пришла почти автоматически.

Кристалл снежинки, вечный символ Империи. Она уже почти открыла рот, чтобы сказать это, но остановилась.

Империи… больше не было. Не в том виде, в каком она её знала. Не в том виде, который имел для неё значение. Она закрыла глаза на мгновение, позволяя этой мысли окончательно оформиться.

Если символ — то не Империи. А чего-то более личного, что-то принадлежащего только ей. В конце концов, хоть и под давлением, но она отказалась от титула.

Она медленно вдохнула.

— Кристальное сердце, — сказала она.

Кузнец кивнул, не задавая лишних вопросов.

— Понял.

Она чуть улыбнулась.

— Оно… — она на секунду замялась, — похоже на ту кьютимарку, что носила моя мать.

Он лишь коротко хмыкнул.

— Тогда постараюсь не испортить.

Он отступил, уже мысленно погружаясь в работу.

— Иди, — добавил он. — К вечеру, может, будет готово.

Он кивнул в сторону выхода.

— Праздник на носу.

Фларри кивнула.

— Я помогу Мисти, — сказала она. — А потом… зайду.

Она вышла наружу, и холод вновь обнял её, но теперь он казался менее чужим.

По началу, дни складывались один за другим. Медленно, неровно, с постоянным ощущением, что она здесь лишняя, чужая, неуместная. Жители деревни смотрели на неё настороженно, избегали лишних слов, а символ на доспехе, даже снятом, оставался в их взглядах.

Но Мисти Маунт… была рядом.

Она говорила за неё там, где слов не хватало, объясняла, где это было необходимо. Её присутствие постепенно сглаживало острые углы, превращая чужака в кого-то… терпимого.

Но решающим стало не это.

Фларри бралась за все поручения, что ей давали, не споря, не выбирая, не отказываясь. Она таскала воду, носила дрова, помогала чинить крыши, разгребала снег, и крылья, которые раньше были лишь частью её сущности, здесь стали полезным инструментом.

Она поднималась туда, куда другие не могли, удерживала балки, поправляла перекрытия, добиралась до мест, куда без неё пришлось бы строить лестницы или рисковать.

Работа находилась всегда.

И постепенно, почти незаметно, взгляды начали меняться.

Сначала в них исчезло напряжение.

Потом — холод.

Затем появилось что-то иное.

Не доверие.

Но его зачаток.

Она не могла управлять погодой, как пегасы и это иногда вызывало лёгкое разочарование, но даже без этого она находила себе место.

Двор у дома Мисти Маунт был небольшим, неровным, с утоптанным снегом, который за последние дни превратился в плотную, скрипящую под копытами корку. По краям лежали аккуратно сложенные поленницы, часть из которых уже заметно уменьшилась, и даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять — запасов на зиму едва хватает. Дрова здесь были не просто топливом, а вопросом выживания, и потому к ним относились с тем вниманием, которое обычно оставляют для куда более ценных вещей.

Фларри стояла у колоды, сжимая топор чуть неуверенно, но уже без той скованности, которая была в её движениях в первые дни. Дерево под её копытами было старым, с потемневшей от времени поверхностью, на которой остались следы десятков и сотен ударов. Она вдохнула холодный воздух, почувствовала, как он обжигает лёгкие, и занесла топор.

Удар вышел неидеальным, но достаточным.

Лезвие вошло в древесину с сухим, глухим звуком, и полено, треснув, разошлось на две части. Она чуть отступила, выравнивая дыхание, и повторила движение, уже увереннее, с меньшим напряжением в плечах.

Сбоку, у самой стены дома, стояла маленькая фигура. Она наблюдала за происходящим с тем сосредоточенным, почти серьёзным выражением, которое бывает у детей, когда они смотрят на что-то, что кажется им одновременно сложным и важным. Её глаза следили за каждым движением, за тем, как топор поднимается и опускается, как древесина трескается, как куски аккуратно складываются в сторону.

Фларри заметила этот взгляд, но не стала ничего говорить, лишь позволила себе чуть медленнее, чуть аккуратнее выполнять работу, словно невольно превращая её в демонстрацию.

Когда последняя заготовка была расколота, она отложила топор, выдохнула и потёрла копытом плечо.

— У тебя почти получилось как у мамы, — раздался голос сбоку.

Фларри обернулась.

Кобылка смотрела на неё уже без прежней серьёзности, с лёгкой, открытой улыбкой.

— Почти, — ответила Фларри, чуть улыбнувшись в ответ.

Она бросила взгляд на деревья за домом, их ветви были тяжёлыми от снега, и среди них виднелись тёмные, плотные шишки, свисающие группами.

— Подожди здесь, — сказала она.

Не дожидаясь ответа, она расправила крылья и, сделав короткий, уверенный взмах, поднялась вверх. Воздух был холодным, плотным, но он уже не пугал её, не сбивал дыхание, как раньше. Она поднялась к ветвям, осторожно балансируя, и начала срывать шишки, одну за другой, складывая их в небольшой мешок, который захватила с собой.

Это было простое занятие, но в нём чувствовалась необходимость. Шишки здесь не пропадали зря — их бросали в котёл, добавляя хоть немного больше немного энергии в тот скудный запас, которым жила деревня.

Когда она спустилась обратно, снег мягко хрустнул под её копытами. Кобылка тут же подбежала ближе, заглядывая в мешок с тем же живым интересом.

— Много! — сказала она с восхищением.

Фларри кивнула.

— Хватит на какое-то время, — ответила она.

Они вместе занесли всё внутрь.

Дом встретил их теплом, не сильным, но достаточным, чтобы сразу почувствовать разницу с улицей. Внутри пахло едой, дымом и чем-то ещё — чем-то домашним, простым, что трудно было описать, но легко узнать.

Кобылка тут же оказалась рядом с ней.

— Ты вернулась! — сказала она так, будто это было событием.

Фларри невольно улыбнулась.

Она до сих пор не сказала им своего имени. И, что странно, это не казалось проблемой.

— Вернулась, — мягко ответила Фларри.

Она опустилась на пол, чтобы оказаться на одном уровне с ней, и позволила себе чуть расслабиться, отпуская напряжение, которое держало её с самого утра.

— Смотри, — сразу же начала кобылка, не теряя ни секунды. — Я сегодня сама помогала маме! И ещё я знаю, как правильно складывать дрова, чтобы они быстрее сохли!

Она говорила быстро, с тем энтузиазмом, который не требует пауз, и Фларри слушала, кивая, позволяя словам просто течь.

— А папа… — продолжила она, и её глаза тут же загорелись сильнее, — папа вообще самый сильный! Он мог поднять сразу три мешка, представляешь? И ещё он говорил, что когда всё закончится, мы поедем в большой город, и там…

Когда поток слов наконец немного иссяк, она мягко протянула крыло и аккуратно потрепала кобылку по голове.

— Похоже, он и правда был… очень сильным, — сказала она.

Кобылка кивнула с серьёзностью, которая на мгновение сделала её старше.

— Самым сильным, — уточнила она.

Фларри улыбнулась. Огонь в очаге тихо потрескивал, лениво перебрасываясь редкими искрами, и в этом мягком, тёплом свете комната казалась меньше, уютнее, словно сама сжималась, отсекая холод, темноту и всё, что оставалось за стенами. Снаружи по-прежнему завывал ветер, но здесь он звучал приглушённо, как далёкое напоминание о том, что мир за порогом не стал ни добрее, ни проще.

Кобылка устроилась ближе, почти вплотную, поджав под себя ноги и глядя на Фларри с тем ожиданием, которое невозможно подделать. В её взгляде не было страха, не было сомнений, только чистый интерес.

Фларри какое-то время молчала, глядя в огонь.

Она давно не рассказывала историй. Аликорн чуть выдохнула, словно собираясь с мыслями, и, не отрывая взгляда от танцующих языков пламени, начала говорить.

— Есть такие пони… — её голос звучал тихо, но ровно, без спешки, — их называют фестралы.

Кобылка сразу подалась вперёд.

— Они живут там, где ночь длиннее дня, — продолжила Фларри, и в её словах постепенно проступала мягкая, почти сказочная интонация, — в местах, куда редко добирается солнечный свет. У них крылья, как у летучих мышей, и глаза, которые видят в темноте лучше, чем кто-либо другой.

Она чуть повернула голову, встречаясь с внимательным взглядом.

— Они служат принцессе Луне. Они охраняют сны, и тишину ночи. Когда все спят, они не дают кошмарам выйти наружу.

Кобылка замерла, словно представляя это.

— А они страшные? — спросила она шёпотом.

Фларри чуть улыбнулась.

— Только если ты не знаешь, кто они такие, — ответила она. — Для тех, кто им доверяет, они… — она на секунду задумалась, — скорее защитники. А ещё есть грифоны, — продолжила она, и голос её стал чуть живее. — Они живут преимущественно на другом континенте, за океаном, в каменных городах, где ветер никогда не утихает.

Она провела копытом по полу, словно рисуя в воображении силуэты.

— Они сильные, гордые… и очень любят золото.

Кобылка тихо хихикнула.

— И часто воюют, — добавила Фларри уже мягче. — За земли, за власть, за богатство. У них есть династия, которая постоянно делала объединить их вид… Гроверы, по моему.

Она чуть наклонила голову, вспоминая.

— Уже много поколений они пытаются собрать все грифоньи королевства под одной короной. Раз за разом. И раз за разом… у них не получается.

— Почему? — сразу спросила кобылка.

Фларри пожала плечами.

— Потому что объединить тех, кто привык быть свободным, сложнее, чем кажется, — ответила она. — Даже если ты король.

Она на секунду замолчала, затем добавила:

— Сейчас… там остался один из них. Молодой. Почти моего возраста. Во главе целой империи.

Она чуть улыбнулась.

— Пятый… или шестой, я уже не помню.

Кобылка смотрела на неё широко раскрытыми глазами, словно каждая новая деталь только расширяла мир вокруг неё. Фларри перевела взгляд обратно на огонь.

— Этот мир… — тихо сказала она, — он гораздо больше, чем кажется отсюда. Есть земли, где солнце почти не видно из-за пыли и бурь. Где города рушатся и снова поднимаются, где короли приходят и уходят, оставляя за собой только следы разрушений. Например в далёкой Зебрике. Которую терроризировал монстр… Король Шторм. Он пришёл из далёких земель, с армией, которая не знала пощады. Он хотел подчинить всё, что видел. И почти смог.

Кобылка притихла.

— Но не смог, — добавила Фларри мягче. — Потому что всегда находится кто-то, кто не согласен с этим.

Она подняла взгляд.

— Всегда.

Слова прозвучали просто, но в них была уверенность, которая не требовала доказательств.

Она чуть повернулась, устраиваясь удобнее.

— А есть места, где всё наоборот… — продолжила она уже почти шёпотом. — Где никто не воюет. Где время словно остановилось.

— Где? — спросила кобылка.

— Ну, например Кирия, — ответила Фларри.

Она улыбнулась чуть заметно.

— Там почти сто лет жили в изоляции. Без войн, без чужаков, без перемен. Они закрылись от всего мира… и мир забыл о них. Там всё было спокойно. Тихо. Почти… слишком.

Она на секунду замолчала, словно сама сомневаясь в том, что говорит.

— Но даже там… — добавила она, — что-то начало меняться.

Огонь в очаге треснул чуть громче, и этот звук на мгновение заполнил паузу.

Фларри посмотрела на кобылку.

Та сидела, не шевелясь, словно боясь пропустить хоть одно слово.

— Мир… — медленно сказала Фларри, — он неспокойный. Иногда жестокий. Иногда… несправедливый.

Она не отвела взгляда.

— Но он всё равно остаётся… красивым.

В её голосе не было пафоса, только тихая, упрямая убеждённость.

— Потому что, как бы всё ни менялось… — она чуть улыбнулась, — гармония всё равно находит способ победить.

Кобылка долго молчала.

А потом тихо спросила:

— А мы… где в этом всём?

Фларри посмотрела на огонь, на стены, на этот маленький дом, который казался почти потерянным в огромном мире, о котором она только что говорила.

И затем, очень спокойно, сказала:

— Здесь.

Слова ещё не успели окончательно раствориться в тёплом воздухе комнаты, как что-то внутри неё тихо, почти незаметно дрогнуло. Сначала это было едва ощутимо, словно слабый холодок, прошедший по спине, как бывает, когда сквозняк находит щель в плохо подогнанной раме. Фларри на секунду замолчала, чуть напряглась, но быстро подавила это ощущение, решив, что усталость просто даёт о себе знать. Она уже собиралась продолжить, когда холод вернулся, на этот раз глубже, тяжелее, словно пробрался не под шерсть, а внутрь, в саму плоть.

Она резко вдохнула.

Кобылка тут же подняла на неё взгляд.

— Всё в порядке? — спросила она, и в голосе впервые прозвучала тревога.

Фларри кивнула слишком быстро.

— Да… — ответила она, но её голос уже потерял прежнюю мягкость, став глухим, напряжённым. — Я… просто…

Она не договорила.

Её плечи едва заметно дрогнули, крылья чуть сжались, будто инстинктивно пытаясь удержать тепло, которого внезапно стало катастрофически не хватать.

— Мне нужно… — тихо сказала она, поднимаясь, — отдохнуть.

Она не дождалась ответа.

Развернувшись, она быстрым шагом направилась в сторону отведённого ей помещения, почти не замечая ни взгляда кобылки, ни звука огня за спиной. Дверь тихо скрипнула, когда она закрыла её за собой, и в этот момент напряжение, которое она держала из последних сил, словно оборвалось.

Она сделала ещё один шаг.

И не удержалась.

Тело предало её резко, без предупреждения, и она рухнула на колени, едва успев выставить копыта, чтобы не удариться сильнее. Воздух вырвался из груди с резким, хриплым выдохом, и в этом выдохе был виден пар.

В комнате было тепло. Но пар всё равно шёл. Фларри сжалась, её тело начало дрожать, сначала мелко, почти незаметно, но с каждой секундой всё сильнее, всё неконтролируемее. Она попыталась вдохнуть глубже, но холод уже был внутри, не снаружи, он не обжигал кожу — он сковывал изнутри, словно медленно превращал её в нечто неподвижное, хрупкое.

— Нет… — выдохнула она, едва слышно.

Её глаза вспыхнули.

Фиолетовый свет мелькнул на мгновение, исчез, затем вернулся снова, ярче, резче, словно что-то внутри неё пыталось прорваться наружу, не спрашивая разрешения. Она зажмурилась, пытаясь сосредоточиться, удержать контроль, но вместо этого её тело резко дёрнулось.

Она чихнула.

И в ту же секунду рядом с ней, с сухим, резким треском, из пола вырос чёрный кристалл.

Он появился мгновенно, словно всегда был там, лишь ждал момента, чтобы проявиться. Острый, угловатый, он тянулся вверх, отражая тусклый свет комнаты и искажая его в холодные, мёртвые оттенки.

Фларри уставилась на него, тяжело дыша.

— Нет… нет, нет…

Её голос дрожал.

Она попыталась отодвинуться, но движение вышло неловким, слабым, и вместо этого она лишь сильнее прижалась к полу. Её крылья сжались вокруг тела, будто пытаясь спрятать её от самой себя, но это не помогало.

Холод усиливался. Глаза снова вспыхнули. Кристалл тихо зазвенел, словно откликаясь на это. Она пыталась удержать мысли, собрать их, найти хоть какую-то опору, но они ускользали, распадались, превращаясь в обрывки, в несвязные ощущения, в глухой, нарастающий шум.

Тело переставало слушаться.

Сначала медленно.

Потом резко.

Она попыталась подняться — и не смогла.

Попыталась позвать кого-то — и голос не вышел.

Мир вокруг начал темнеть по краям, словно его кто-то медленно закрывал.

Последнее, что она почувствовала — это холод. И затем всё исчезло.

---

Она стояла.

И не могла пошевелиться.

Кристальный город перед ней горел.

Пламя поднималось высоко, отражаясь в гладких поверхностях зданий, превращая их в искажённые, дрожащие зеркала. Улицы, которые когда-то были наполнены светом и движением, теперь были пусты, разрушены, изломаны. В воздухе стоял гул — не звук, а ощущение, как будто сама реальность дрожала от происходящего.

Она знала это место.

Знала слишком хорошо.

Но не могла отвести взгляд.

Тело не слушалось.

Ни одно движение не поддавалось ей, словно она была лишь зрителем в собственном кошмаре.

И тогда он появился.

Сначала — как тень.

Размытая, вытянутая, она медленно отделилась от пламени, от разрушенных стен, от самого пространства, словно была его частью. Затем она обрела форму, плотность, и силуэт стал узнаваемым.

Он стоял над ней.

И затем сделал шаг.

Звук этого шага не был громким, но он отозвался внутри неё, как удар.

Он приближался, медленно. Не спеша. Как будто знал, что она никуда не денется. Когда он оказался совсем близко, она попыталась закричать.

Но не смогла.

Он наклонил голову.

И на его лице появилась улыбка.

— Давно не виделись, — сказал он.

Она смотрела на него, не в силах даже отвернуться.

— Ты помнишь? — продолжил он, чуть склонив голову.

Он сделал ещё один шаг ближе.

— Клятву.

Слова повисли в воздухе, и вместе с ними пришло ощущение, тяжёлое, давящее, как будто сама память пыталась пробиться сквозь что-то, что её удерживало.

— Вместе… — тихо сказал он, — в боли и радости.

Он протянул копыто, почти касаясь её.

— В жизни… и в смерти.

Его глаза вспыхнули.

— Сквозь эпохи и века.

Он улыбнулся чуть шире.

— Пока наши души не обратятся в прах.

Её дыхание сорвалось. Она не знала, откуда приходит этот страх. Но он был абсолютным.

— Ты дала мне надежду, и обещала спасти, — сказал он. — Так, почему же убила в итоге?

Она резко вдохнула. Аликорн лежала на полу, и первое, что она увидела — это чёрный кристалл. Он разросся. Их было уже несколько. Они тянулись по полу, по стенам, как застывшие, угловатые ветви, отражая тусклый свет и делая комнату чужой, неправильной. Фларри резко дёрнулась, поднимаясь.

— Нет… — прошептала она.

Она протянула копыто, и кристаллы дрогнули.

Не сразу.

Сначала едва заметно.

Затем сильнее.

Они начали втягиваться обратно, исчезать, словно их никогда не было, оставляя после себя лишь холод и ощущение чего-то… неправильного. Когда последний из них исчез, она осталась одна. Когда её позвала Мисти Маунт, аликорн уже стояла на ногах, собранная настолько, насколько это вообще было возможно после пережитого. Она успела умыться холодной водой, пригладить шерсть, убедиться, что ни один след недавнего приступа не остался на виду, и теперь, выходя наружу, держалась ровно, спокойно, почти уверенно, как будто внутри неё не происходило ничего тревожного.

Вечер уже окончательно вступил в свои права, и деревня, укутанная снегом, казалась освещённой только огнём. В центре, на небольшой расчищенной площадке, горел костёр, и вокруг него собирались жители. Кто-то приносил ещё дрова, кто-то раскладывал простую еду, кто-то уже стоял ближе к огню, протягивая к нему копыта, словно стараясь удержать тепло чуть дольше, чем это было возможно.

Мисти Маунт кивнула ей, заметив её.

— Ты вовремя, — сказала она спокойно, словно ничего необычного не происходило. — Праздник ещё не закончился.

Фларри лишь коротко кивнула в ответ и подошла ближе.

Песни начались не сразу.

Сначала это были отдельные голоса, неуверенные, будто каждый проверял, готов ли он петь. Затем они начали соединяться, сплетаться, и постепенно над костром поднялся единый, ровный напев, в котором не было ни торжественности, ни радости.

Они пели о королях.

О древности.

О временах, когда Империя стояла непоколебимо, когда её свет распространялся далеко за пределы этих лесов и гор, когда само её существование казалось чем-то неизменным, вечным.

Фларри слушала, чуть нахмурившись.

Эти песни не были такими, какие звучали дома.

В них не было блеска.

Не было величия.

Только память.

И тоска.

— Интересно… — тихо сказала она, чуть наклонившись к Мисти, — что стало с кристальным сердцем?

Мисти на секунду задумалась, затем пожала плечами.

— Никто толком не знает, — ответила она. — Когда до него добрались… всё изменилось.

Она посмотрела в огонь.

— Раньше его свет чувствовался везде. Даже здесь. А потом — просто исчез.

Она чуть поморщилась.

— Может, уничтожили. Может, подчинили. С ними ведь теперь ничего не ясно.

Фларри медленно кивнула.

— И вы всё равно празднуете?

Мисти чуть усмехнулась.

— А что нам остаётся? — ответила она спокойно. — Это уже не ритуал. Не магия. Просто… традиция.

Она перевела взгляд на остальных.

— Но если мы перестанем это делать, тогда точно всё закончится.

Фларри вздохнула.

И, не говоря больше ни слова, сделала шаг ближе к костру, позволяя теплу коснуться её, позволяя голосам вокруг немного растворить напряжение, которое она всё ещё держала внутри.

Она даже попыталась подпевать.

Сначала тихо.

Почти неслышно.

И на мгновение ей показалось, что это работает.

Что всё… нормально.

Но это ощущение было обманом.

Сначала это было слабое покалывание.

Затем — жжение.

Она резко вдохнула.

Тело словно вспыхнуло изнутри, и тепло костра вдруг стало ничем по сравнению с тем, что разгоралось в её груди.

— Фларри? — Мисти сразу обернулась к ней. — Что такое?

Фларри не сразу ответила.

Она стояла, сжав зубы, пытаясь удержать равновесие, но её тело уже начинало подводить.

— Меня… — выдохнула она, — жжёт.

Боль разлилась по телу быстро, почти мгновенно, охватывая всё — грудь, крылья, горло, голову. Это было давление, словно что-то изнутри пыталось вырваться наружу, ломая всё на своём пути.

Она согнулась.

Крылья дёрнулись, прижимаясь к телу.

— Нет… — прошептала она, уже почти не контролируя голос.

И в ту же секунду земля под её копытами треснула.

Чёрные кристаллы вырвались наружу.

Они росли резко, агрессивно, прорывая снег, врезаясь в землю, поднимаясь острыми, угловатыми шипами, отражая свет костра и искажая его в мёртвые, холодные оттенки.

Кто-то закричал.

Кто-то отшатнулся.

Кто-то просто замер, не в силах понять, что происходит.

Фларри упала на колени.

Её тело содрогнулось, и её вырвало кровью. Тёмной, густой, почти чёрной в свете огня. Она уставилась на неё, тяжело дыша.

— Это… — прошептала она, не веря, — невозможно…

Она пыталась сосредоточиться, удержать контроль, но её силы больше не слушались её. Кристаллы продолжали расти, расползаясь по земле, заставляя остальных отступать всё дальше. Страх был почти осязаемым. Она чувствовала его. Чувствовала, как он направлен на неё.

Как они смотрят.

Как отступают.

Как… боятся.

Она опустила голову, сжимаясь, словно это могло её защитить. И тогда она увидела её.

Маленькую фигуру.

Дочь Мисти стояла в стороне, почти спрятавшись за стеной дома, выглядывая из-за неё, и в её глазах был страх.

Фларри замерла.

— Пожалуйста… — выдохнула она, поднимая голову, несмотря на боль, несмотря на дрожь, — не убегай…

Её голос был слабым.

— Я… — она судорожно вдохнула, — я не злая…

Слова прозвучали почти отчаянно. Кристаллы вокруг дрогнули, и внезапно исчезли, словно их и не было.

Сначала это был только шорох.

Фларри, всё ещё стоя на коленях, с трудом подняла голову, пытаясь понять, что происходит, и лишь теперь заметила, что взгляды, обращённые на неё, уже не были направлены на неё.

На краю площади стояла фигура в тёмном плаще. Он сделал шаг вперёд.

И в этот момент под складками плаща на мгновение вспыхнули алые, холодные глаза. Фларри почувствовала, как внутри неё что-то сжалось.

Он подошёл ближе, обнажая красный, изогнутый рог из под капюшона.

— Вот ты где, — сказал он спокойно, и его голос прозвучал так, будто они просто продолжали давно начатый разговор. — Я тебя искал.

Щёлкнул затвор. Между ними мгновенно встал ствол винтовки.

Мисти Маунт стояла чуть впереди остальных, крепко удерживая оружие.

— Даже не думай, — сказала она тихо, но жёстко. — Ещё шаг — и я стреляю.

Фигура остановилась, затем тяжело вздохнула.

— Я пришёл помочь, — произнёс он, чуть склонив голову. — В конце концов… она страдает, так же, как и я, когда-то.

— Я не буду повторять, — холодно ответила Мисти, не опуская оружия.

Сомбра медленно выпрямился.

— Можно по-хорошему, — сказал он почти устало. — А можно…

Он не договорил. Но из-за его спины вышли кристальные пони в шлемах. Один за другим. Лица скрыты, глаза — лишь тусклые, холодные линзы. Они двигались ровно, синхронно, занимая позиции, и в их копытах уже были зажаты трофейные винтовки.

Десяток, не больше. Но этого было достаточно. Мисти стиснула зубы. Её копыта дрогнули едва заметно, но ствол винтовки всё же чуть опустился. Она сделала несколько шагов назад.

Сомбра кивнул, словно именно этого и ожидал.

— Вот и правильно, — тихо сказал он.

Он прошёл мимо неё, не обращая внимания на остальных, словно они уже перестали существовать для него.

— Я собираю армию, — продолжил он, не повышая голоса. — Возвращаю Империю. Обычно я не трогаю кобыл, — добавил он, бросив короткий взгляд на Мисти. — Они… полезны. Позволяют быстро восстановить популяцию кристальных пони.

Его губы чуть тронула тень улыбки.

— Но ты… проявила характер. Возможно, офицерский ранг был бы для тебя достойной наградой.

Мисти сплюнула в снег.

— Я не знаю, из какой бездны ты вылез, тварь, — сказала она сквозь зубы, — но ни я, ни кто-либо здесь… не пойдёт за тобой. Мы скорее сдохнем, пытаясь тебя убить, чем станем твоими рабами.

Сомбра снова вздохнул.

— Меньшего я и не ждал, — ответил он спокойно.

Он отвернулся от неё, и подошёл к Фларри. Она всё ещё стояла на коленях, едва удерживая себя в сознании, и его тень легла на неё, перекрывая свет костра. Он наклонился чуть ближе.

— Между прочим… — сказал он с лёгкой усмешкой, — это она меня вернула.

Мисти замерла, остальные — тоже. Фларри закрыла глаза на секунду. Он тем временем внимательно осмотрел её, склонив голову, как будто изучал.

— Похоже, — продолжил он, — кто-то впервые столкнулся с кристальной ярмаркой.

Он чуть усмехнулся.

— Точнее… с тем, что она делает с теми, у кого в крови есть тьма.

Его взгляд стал чуть внимательнее.

— Больше не убежишь?

Фларри с трудом подняла голову.

Её дыхание было тяжёлым, прерывистым, но взгляд… прояснился.

Она поняла, слишком ясно. Выбор ей никто давать не собирается.

— Я… — голос сорвался, но она всё же продолжила, — пойду с тобой.

Она сглотнула.

— Если ты… не тронешь их.

Сомбра медленно оглядел деревню. Он оценивал их так же, как оценивают ресурс.

И затем чуть кивнул.

— Не переживай о таких мелочах как чужие жизни, — сказал он ровно. — Сосредоточься на своей.

Он повернулся к своим.

— Заберите её.

И, после короткой паузы, добавил:

— Аккуратно.

Несколько кристальных пони сразу двинулись вперёд. Их движения были чёткими, отработанными, но в этот раз — осторожными. Они подняли Фларри, поддерживая её с двух сторон, стараясь не причинить лишней боли.

Фларри на мгновение обернулась.

Её взгляд нашёл Мисти.

Затем — кобылку.

Но времени на слова уже не осталось. Сомбра уже отворачивался. А деревня снова замерла.

Её уложили на кровать, которая в этих условиях действительно казалась роскошью. Доски под ней не скрипели, меховые шкуры были уложены в несколько слоёв, и даже подушка, хоть и грубая, держала голову достаточно мягко, чтобы тело, изломанное болью, наконец позволило себе хотя бы частично расслабиться. Тепло здесь было сильнее, чем в остальном доме, и всё же Фларри продолжала дрожать, словно холод, поселившийся в ней, не имел ничего общего с окружающим воздухом.

Кристальные пони, выполнив приказ, отступили к стенам, оставаясь неподвижными, как тени с зелёными линзами вместо глаз. Дверь закрылась, и в комнате стало тихо, если не считать её тяжёлого, сбитого дыхания.

Он остался.

Сомбра прошёлся по комнате, бросив короткий взгляд на простую обстановку. Затем остановился у стола и, не глядя на неё, достал что-то из-под плаща тёмное сердце.

— Это… — сказал он спокойно, повернувшись к ней, — лишь подделка.

Он поднял артефакт чуть выше, позволяя свету очага скользнуть по его граням.

— Оригинал… — его губы едва заметно тронула усмешка, — был куда более впечатляющим.

Он сделал шаг ближе.

— Чёрные кристаллы, пропитанные магией. Ничтожная тень того, чем было настоящее сердце, но… — он чуть наклонил голову, — это не делает его бесполезным.

Фларри сжалась.

Она чувствовала его.

Боль, которая до этого была разлитой, хаотичной, теперь словно собралась в одну точку. Её дыхание сбилось, крылья непроизвольно дрогнули, и она с трудом удержалась от того, чтобы снова не согнуться.

— С этой безделушкой… — продолжил он, словно не замечая её состояния, — и силой аликорна, можно сделать очень многое.

Он остановился у кровати.

— То, о чём мои враги даже не подозревают.

Фларри стиснула зубы.

— Ты… — выдохнула она, с трудом подбирая слова, — всё ещё хочешь… выдать меня замуж? За какого-то… короля за океаном?

Сомбра вздохнул. На этот раз — чуть тяжелее.

— Это не вопрос ближайшего времени, — ответил он спокойно.

Он опустил артефакт, и боль, хоть и не исчезла, стала чуть терпимее.

— Сейчас куда важнее привести тебя в порядок.

Он отвернулся, заметив доспех в углу, поднял его. И на мгновение его выражение изменилось.

— Ты… — произнёс он, разглядывая нагрудник, — заменила мой символ.

Его взгляд задержался на кристальном сердце.

— На это.

Фларри чуть приподняла голову.

— Это моя кьютимарка, — ответила она ровно. — И броня… уже моя.

Она перевела дыхание.

— Я просто… сделала это очевидным.

Он некоторое время молчал, затем тихо выдохнул.

— Пожалуй… — сказал он, возвращая доспех на место, — единственная причина, по которой я не трону эту деревню…

Он бросил на неё короткий взгляд.

— Это то, что они спасли тебя.

— Я никогда не буду тебе подчиняться, — сказала она тихо.

В комнате стало ещё тише.

— Ты можешь использовать меня, — продолжила она, не отводя взгляда. — Принуждать. Угрожать.

Её голос не дрожал.

— Но при первой же возможности… я предам тебя.

Она вдохнула глубже.

— Ударю в спину.

Слова прозвучали просто. Без малейшего пафоса.

— Потому что я тебя ненавижу, — добавила она. — И потому что я не… инструмент.

Сомбра слушал, не перебивая, не меняясь в лице. И когда она закончила, он лишь чуть кивнул.

— Это… справедливо, — сказал он спокойно.

Он взял кувшин, налил воду и аккуратно поднёс к ней.

— Пей.

Она замешкалась на секунду, затем всё же сделала несколько глотков. Вода была холодной, чистой, и на мгновение это простое ощущение помогло ей вернуться в реальность. Он поставил кувшин обратно, затем коснулся её лба, проверяя температуру, чуть надавил, помогая ей лечь ровнее.

— Тебе ещё повезло, — сказал он, не отрывая взгляда. — Будь ты ближе к настоящему сердцу…

Он чуть наклонил голову.

— Ты бы уже умерла.

Фларри закрыла глаза на секунду.

— Ты привыкнешь, — продолжил он. — К боли.

Он выпрямился.

— Все привыкают.

В его голосе не было утешения.

— И больше не пытайся сбежать.

Фларри открыла глаза.

— Это бесполезно, мы связаны. Кровно, в самом прямом смысле. Ты — часть моего дома.

Он чуть прищурился.

— Я всегда найду тебя.

Фларри ничего не ответила. Он кивнул, словно и не ждал ответа.

— В этот раз… — добавил он, — я не буду тебя наказывать.

Он развернулся, направляясь к двери. И уже на пороге остановился.

— Но в следующий…

Он обернулся через плечо.

— Я сломаю тебе крылья.

Слова прозвучали так же спокойно, как и всё остальное.

— Чтобы ты не могла улететь.

Он открыл дверь, холодный воздух на секунду ворвался внутрь.

— Как только ты придёшь в себя… — добавил он, не оборачиваясь, — мы уходим. Я не собираюсь больше откладывать реванш.

Снаружи воздух был резче, чем прежде, и холод сразу обхватил его, словно напоминая, что мир за стенами дома не изменился ни на каплю. Несколько кристальных пони стояли у входа, неподвижные, как статуи, их шлемы тускло отражали огонь костра, который теперь казался далеким и почти чужим. Они не двигались, не переговаривались, не проявляли ни малейших признаков усталости — лишь ждали, пока им снова прикажут.

Сомбра вышел, не глядя на них.

И почти сразу увидел её.

Мисти Маунт стояла чуть в стороне, на границе света и тени, там, где огонь уже не грел, но ещё позволял разглядеть лицо. Она не пряталась, не пыталась отойти, и в её позе не было ни покорности, ни бессмысленной бравады.

Она не стала ждать.

— Это правда? — спросила она сразу, без вступлений. — То, что ты сказал… это правда?

Сомбра остановился. Медленно повернул голову в её сторону.

— Чистейшая, — ответил он спокойно.

Слово прозвучало сухо, без тени сомнения.

— Когда это станет известно, — продолжил он, — когда кристальные пони узнают, кто именно освободил меня… и увидят, во что она теперь превращается…

Он чуть усмехнулся.

— Симпатии исчезнут, и тогда они пойдут за мной.

Несколько секунд она молчала, словно переваривая услышанное, а затем тихо, уже без прежней жёсткости, спросила:

— Что с ней будет?

Он прошёл чуть дальше, наклонился, поднял из снега обломок льда, задумчиво повертел его в копыте, словно вопрос её не имел для него особого значения.

— Я нашёл доспехи, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Неподалёку отсюда.

Он отбросил лёд.

— Брошенные в снегу, не один месяц назад.

Его голос стал чуть холоднее.

— Если бы не обещание… данное аликорну, я бы не стал разбираться.

Он повернул голову.

— Я бы поработил вас всех, что бы вы искупили свою трусость.

Мисти опустила взгляд на секунду, затем снова подняла его.

— Большинство из местных жителей… — сказала она тихо, — бывшие королевские гвардейцы.

Она кивнула в сторону домов.

— Когда Империя пала… они бежали сюда. Искали место, где можно просто… выжить.

Сомбра хмыкнул.

— Любопытно, — сказал он.

Он сделал шаг ближе, чуть наклонив голову.

— Однако ты… не одна из них. Среди доспехов не было ни одного комплекта под кобылу. Только под жеребцов.

Мисти лишь молча кивнула, и этого было достаточно. Он прищурился.

— Тогда кто же ты?

Вопрос прозвучал спокойно, почти лениво, но в нём была та скрытая тяжесть, которая требовала ответа. Мисти выпрямилась. И на этот раз в её взгляде не было ни тени сомнения.

— Та, кто увидит твоё поражение, — ответила она.

Слова прозвучали тихо, но твёрдо.

— И та… — она на секунду задержала дыхание, — кто жалеет, что не смогла спасти ещё одну душу, которую ты поработил.

Ветер прошёлся по двору, подняв лёгкий снег, и на мгновение между ними будто что-то сместилось, но никто не отступил.

— Как быстро? — спросила она, возвращая взгляд к нему. — Как быстро твоя магия начнёт менять её личность?

Сомбра задумался.

— Я не проверял это на аликорнах, — ответил он честно.

Он чуть пожал плечами.

— Но полагаю… довольно скоро.

— Тогда не строй иллюзий, — сказала она спокойно. — Век магии прошёл.

Она обвела взглядом деревню.

— Как и твой.

Сомбра усмехнулся. На этот раз — чуть шире.

— Возможно, — ответил он.

Он сделал шаг назад, позволяя тени снова скрыть часть его лица.

— Но я… всё ещё здесь. И у меня осталось достаточно… фокусов. Чтобы в последний раз одолеть тех, кто посмел посягнуть на мою страну.

Он отвернулся. И на этот раз разговор был окончен.

15. Затишье

Музыка: https://youtu.be/kNBFK2NQAKY?is=oI5jf0yE7DJHoeVW

Путь занял больше времени, чем она ожидала.

Сначала казалось, что они просто выходят за пределы леса, затем — что переходят в другую часть тех же диких земель, но чем дальше они шли, тем очевиднее становилось, что это уже не окраина, не случайный лагерь, не временное укрытие. Пространство постепенно наполнялось движением, звуками, жизнью, и в какой-то момент Фларри поймала себя на том, что перестала видеть край.

Лагерь тянулся вперёд, насколько хватало взгляда.

Повозки, нагруженные ящиками и мешками, стояли рядами, между ними сновали пони. Где-то в стороне грохотали молоты — уже были поставлены кузницы. В другой части лагеря выстроились ряды солдат, синхронно отрабатывающих движения.

Фларри замедлила шаг.

— …как… — выдохнула она тихо, не скрывая удивления, — ты успел собрать столько?

Сомбра шёл впереди, не оборачиваясь.

— Это было несложно, — ответил он спокойно.

Он прошёл мимо группы пони, и те тут же расступились, освобождая путь, опуская головы, не глядя на него.

— Империя… — продолжил он, — не исчезла. Она просто ждёт, когда её придут и возьмут. Впрочем, теперь обстоятельства изменились.

Фларри нахмурилась, не сразу понимая, к чему он клонит.

— Я пересмотрел некоторые решения, — добавил он.

Теперь он всё же обернулся. Его взгляд был прямым, спокойным, почти… деловым.

— С этого момента с тобой будут обращаться… лучше.

— Лучше? — переспросила она, уже боясь представить, что это может значить из его уст.

Он кивнул.

— Ты всё ещё аликорн, — сказал он. — И у тебя есть то, что мне нужно. Я не ожидаю, что ты будешь мне помогать по доброй воле. Но это не повод обращаться с тобой как с грязью. Пусть ты больше не принцесса… это не лишает тебя статуса.

Фларри шла рядом, пытаясь уложить услышанное.

— И что это значит?

— Личный шатёр. Лучшая еда. И служанка.

Фларри остановилась на секунду.

— Служанка?

Он кивнул, едва заметно усмехнувшись.

— Скорее… способ занять одну чрезмерно разговорчивую кобылу.

И словно по команде...

— О, это она?!

Сверху, почти с радостным визгом, спикировала знакомая фигура.

Иридисцент Глас приземлилась перед ними, едва не задевая крыльями проходящих пони, и сразу же приблизилась, заглядывая Фларри в лицо с тем же неподдельным интересом, что и раньше.

— Ты же она, да? — затараторила она. — Моя новая подруга? Это правда, что ты была принцессой? Аликорном? Хотя ты и сейчас аликорн, да? А это вообще как? Ты умеешь делать всё сразу? Магию, летать, и всё такое? Мы можем потом вместе полетать?

Фларри даже не сразу поняла, что происходит. Слова сыпались на неё, не оставляя пространства для ответа, и прежде чем она успела хоть что-то сказать, Иридисцент уже мягко, но настойчиво потянула её в сторону.

— Пойдём! Я тебе всё покажу!

Фларри бросила взгляд на Сомбру. Тот лишь чуть усмехнулся.

— Я решил сменить подход, — сказал он спокойно. — Вместо кнута… дать тебе пряник.

Он кивнул в сторону пегаски.

— Развлекайся.

И отвернулся, уже отдавая какие-то указания ближайшим солдатам. Фларри не успела ничего возразить. Её уже вели прочь.

Шатёр оказался больше, чем она ожидала.

Он стоял чуть в стороне от основной массы лагеря, окружённый охраной, и ткань его была плотной, тёмной, но внутри… было тепло, мягко, почти уютно. Пол устилали шкуры, в центре стояло широкое ложе, куда более удобное, чем всё, что она видела за последние дни, а рядом был аккуратно расставлен поднос с едой.

Фларри замерла на пороге.

— Ну? — Иридисцент уже кружила внутри, словно это было её собственное пространство. — Как тебе? Неплохо, да?

Фларри медленно вошла. Её взгляд скользнул по еде. А затем она заметила бутылку с тёмным стеклом, содержащее алую жидкость внутри.

— Это что? — спросила она, не отрывая взгляда.

Иридисцент проследила за её взглядом и тут же расплылась в улыбке.

— О, это? Это вино.

Она подошла ближе, взяла бутылку, покрутила её в копытах.

— Классика. Обязательный атрибут высшего класса.

Фларри нахмурилась.

— Я… никогда не пила.

Иридисцент замерла. Затем медленно повернула голову к ней.

— Серьёзно?

Она прищурилась.

— Как ты вообще жила ранее?

Фларри чуть смутилась.

— Мне не разрешали.

Иридисцент рассмеялась.

— Ну ты и ребёнок.

Она быстро нашла кубок, налила немного и протянула ей.

— Давай исправим это.

Фларри осторожно взяла его. Она смотрела на жидкость, как на что-то неизвестное, почти опасное, и на секунду внутри всплыло старое, давно знакомое чувство — нельзя.

Она хорошая кобылка.

Она знает правила.

Она не делает такого.

Но это было… раньше.

Сейчас...

Она медленно поднесла кубок к губам. Сделала маленький глоток.

Задержала.

Попробовала.

И тут же выплюнула.

— Фу...

Иридисцент расхохоталась.

— Да не так!

Она махнула копытом.

— Это не пробуют! Это глотают!

Фларри кашлянула, вытирая губы.

— Это ужасно!

— Потому что ты его жуёшь, — отмахнулась та. — Давай ещё раз.

Фларри посмотрела на кубок.

Затем — на неё.

И, с явным сомнением, снова поднесла его.

На этот раз — не задерживая.

Просто проглотила.

Жидкость обожгла горло. Но через секунду…Что-то изменилось.

Фларри медленно выдохнула.

И на мгновение ей показалось, что напряжение, которое сжимало её всё это время… чуть ослабло. Совсем немного. Но этого оказалось достаточно, чтобы она не сразу отодвинула кубок.

Сначала она пила с осторожностью.

Каждый глоток давался с усилием, с тем внутренним сопротивлением, которое не исчезает сразу, даже если правила, на которых оно держалось, давно перестали иметь силу.

Но тепло делало своё дело.

Сначала оно было поверхностным — просто лёгкая расслабленность в плечах, в дыхании, в мыслях, которые перестали цепляться друг за друга с прежней судорожной настойчивостью. Кубок в её копытах уже не казался таким тяжёлым.

И слова стали идти легче.

— Почему… — она чуть прищурилась, глядя на Иридисцент поверх края кубка, — ты не под его контролем?

Пегаска сидела напротив, устроившись свободно, почти развалившись, и крутила в копытах пустой кубок.

— И почему ты вообще… служишь ему?

Иридисцент пожала плечами, будто вопрос был самым обычным.

— Потому что у меня есть выбор, — ответила она просто. — И если выбирать между ним и Кризалис…

Она скривилась.

— Я выбираю его.

Фларри тихо хмыкнула.

— Он не такой плохой, как кажется, — добавила пегаска, чуть наклонив голову. — Он вытащил меня из лап чейнджлингов. И, насколько я поняла… он правда хочет вернуть Империю.

Фларри медленно покрутила кубок и сделала новый глоток.

— Вернуть… — повторила она тихо, затем усмехнулась. — Для себя.

Она подняла взгляд.

— А ты… — её губы чуть тронула усталая, колкая улыбка, — просто прихлебатель который хочет урвать свой кусок власти, если у него всё получится.

Иридисцент замерла. Её лицо на мгновение изменилось, в нём мелькнуло что-то похожее на обиду, и она чуть отвернулась.

— Не всем повезло родиться бессмертным аликорном в королевской семье, — сказала она тише.

Фларри сразу опустила взгляд.

— Прости, — произнесла она без колебаний. — Я…

Она не закончила.

Но этого оказалось достаточно.

Пегаска махнула копытом, словно отгоняя неприятное ощущение, и её привычная, лёгкая живость вернулась почти мгновенно.

— Да брось, — сказала она уже с улыбкой. — Не бери в голову.

Она снова потянулась за бутылкой.

— Все ему говорят, что ничего не выйдет.

Она налила себе ещё.

— Но если я что и поняла…

Она прищурилась, глядя в сторону выхода, словно могла видеть его сквозь ткань шатра.

— Так это то, что он… полон сюрпризов. Кстати… — Иридисцент вдруг снова оживилась, наклоняясь ближе. — А почему ты выглядишь… не так?

Фларри нахмурилась.

— В смысле?

— Ну… — пегаска замялась, подбирая слова, — я видела тебя… ну, раньше. На картинках. На фотографиях. Ты была… другой.

Фларри отвела взгляд.

— Я сама не знаю, — тихо ответила она. Он… что-то сделал.

Она сделала ещё глоток.

— Или… не он. Я… — она замялась, затем всё же продолжила, — я видела сон. Странный. Как будто я была… не собой. В чужой шкуре, кажется... в далёком прошлом. Я видела… что он сделал.

Иридисцент поморщилась.

— Это… жутко, — сказала она честно. — Это вообще нормально для аликорнов?

Фларри медленно покачала головой.

— Я не понимаю, — ответила она.

Разговор постепенно сместился. Словно они обе, не сговариваясь, решили отойти от темы, которая становилась слишком тяжёлой.

Иридисцент начала рассказывать о себе.

О приюте.

О холодных ночах.

О том, как она училась выживать, продавая рисунки, стихи, любые мелочи, которые могли хоть что-то стоить. О том, как однажды её почти избили за попытку продать картину не тому покупателю, о том, как она научилась быстро говорить, чтобы её слушали, и ещё быстрее убегать, если не слушали.

Постепенно Фларри устроилась глубже на ложе, поджав под себя ноги, затем расправила крылья и медленно закрылась ими, как куполом, создавая вокруг себя замкнутое пространство. Перья тихо ложились на шкуры. Она свернулась, почти как птица, зажав кубок в копытах, и позволила себе просто… слушать.

— Я хочу быть полезной, — говорила Иридисцент, не замолкая. — Когда он всё вернёт… я хочу отвечать за связи с общественностью.

Фларри тихо усмехнулась из-под крыльев.

— Ему это не нужно, — сказала она. — Он держит всех под чарами.

Пегаска фыркнула.

— Пока да. Но рано или поздно он поймёт, что мнение пони… важно.

Она посмотрела на Фларри.

— Особенно тех, кто помнит его как монстра, который сдирал шкуры с их жеребят.

Фларри вздохнула.

— Он и есть монстр, — сказала она. — Просто ещё один безумный тиран. Я здесь... только потому что ненавижу их больше.

Иридисцент нахмурилась.

— Из-за чейнджлингов?

Аликорн кивнула.

— Они убили мою семью. Сломали всё, что было. И теперь… — её губы скривились, — ведут себя в моей стране так, будто это их дом. Как будто им можно всё.

Её крылья дрогнули.

— Они… — она выдохнула сквозь зубы, — просто насекомые. Которых нужно давить.

Слова повисли в воздухе и в тот же момент из пола, прямо между ними, с сухим треском, проросли чёрные кристаллы.

Фларри замерла. Как будто только сейчас поняла, что происходит. Её дыхание сбилось.

— Я…

Она резко отшатнулась.

— Я не хотела…

Она посмотрела на них. Затем — на Иридисцент.

И ожидала страха, паники, отвращения. Но вместо этого...

— Ого.

Пегаска наклонилась ближе. Её глаза загорелись.

— Это ты сделала?

Она протянула копыто, почти касаясь кристалла.

— Они… настоящие?

Фларри моргнула.

— Я…

— Подожди, — перебила её Иридисцент, уже полностью увлечённая. — С ними же можно столько всего придумать!

Она начала говорить быстрее.

— Их можно использовать как декорации, как оружие, как… я не знаю, стройматериалы!

Она рассмеялась.

— Это же круто!

Кристаллы медленно тянулись вверх, словно живые, подчиняясь не столько движению её копыт, сколько внутреннему, едва осознаваемому импульсу. Фларри не сразу заметила, что начала управлять ими — сначала это были лишь случайные всплески, неуклюжие, опасные, но теперь линии стали ровнее, формы — чище, и острые грани складывались в нечто почти… изящное.

Она чуть повернула копыто.

И один из кристаллов, до этого торчавший угловато и грубо, плавно изменил форму, вытянулся, стал тоньше, аккуратнее, словно кто-то невидимый проводил по нему инструментом.

Иридисцент смотрела, не моргая.

— Это… — выдохнула она, — это же…

Она подняла взгляд на Фларри, и в её глазах не было ни страха, ни осторожности — только чистое, детское восхищение.

— Ты, ты прямо как он.

Фларри замерла, кристалл дрогнул.

— Не сравнивай меня с ним, — резко сказала она.

В её голосе вспыхнуло раздражение, почти обида, и тонкая, выстроенная форма тут же исказилась, пошла трещинами, словно отразив её состояние.

Иридисцент моргнула.

— А что такого? — искренне удивилась она. — Ты делаешь то же самое.

— Это не одно и то же.

— Почему?

Пегаска наклонила голову, всматриваясь в неё с тем же упрямым непониманием, которое делало её вопросы опаснее, чем любая агрессия.

— Ты не хочешь даже… временно с ним договориться?

Фларри вскинула взгляд.

— Договориться?

— Ну да, — спокойно ответила Иридисцент. — Пока всё это не закончится.

Она пожала плечами.

— Я вообще-то должна кое-что сделать.

Фларри напряглась.

— Что?

Пегаска замялась на секунду, но затем всё же сказала:

— Он приказал мне… распространить информацию среди пони. О том, что именно ты его освободила. Что бы натравить на тебя тех, кто ещё был верен твоей семье… Я… пока не сделала этого, — добавила она, глядя прямо на Фларри. — Хотела сначала поговорить с тобой.

Фларри тихо выдохнула.

— Конечно, — сказала она с горькой усмешкой. — Очернить меня он будет рад.

Иридисцент прищурилась.

— Но ведь это правда?

Фларри отвернулась.

— У меня не было выбора. И вообще… — добавила она, — хватит его оправдывать. Он меня поработил.

Иридисцент подняла бровь.

— Правда?

Она обвела взглядом шатёр.

— Что-то не похоже. Ты сейчас в лучших условиях во всём лагере. Возможно… даже лучше, чем он сам.

Фларри стиснула зубы.

— Он говорил что хочет выдать меня замуж, — сказала она.

Слова прозвучали почти с отвращением.

— За какого-то короля за океаном.

Иридисцент моргнула.

— То есть… — она чуть наклонила голову, — стать правительницей другой страны? Жить в роскоши. В безопасности. Подальше от всего этого.

Она оглянулась на стены шатра, будто указывая на весь мир за ними.

— И это плохо?

Фларри резко вскинула голову.

— Это неправильно!

Её голос дрогнул.

— А как же… любовь?

Иридисцент глубоко вдохнула.

— Ты когда-нибудь голодала? — спросила она спокойно.

Фларри замерла.

— По-настоящему? До того, как сбежала.

Пегаска не отвела взгляда.

— Я — да.

Она пожала плечами.

— Часто. Ты даже не представляешь, каково это — быть обычной смертной.

Фларри попыталась что-то сказать. Открыла рот но слова не пришли.

— Он относится к тебе… — продолжила Иридисцент, — лучше, чем мог бы.

Она чуть наклонилась ближе.

— Особенно если учитывать, что ты была его врагом.

Фларри вдохнула. Мысли не складывались в аргументы. Она сжала кубок, затем отпустила. И просто… упала назад, на ложе.

— Это… слишком сложно, — выдохнула она, закрывая глаза.

Крылья чуть сдвинулись, укрывая её, как раньше. Иридисцент смотрела на неё несколько секунд.

Затем тихо хмыкнула.

— На самом деле всё довольно просто, — сказала она.

Она откинулась назад, упираясь в копыта.

— Пока есть враг… вы на одной стороне. Не так ли?

— Возможно…

Она опустила голову.

— Мне… не стоит жаловаться.

Её голос стал тише.

— Я давно не жила… так.

И это было правдой. Как бы она ни хотела это отрицать. Иридисцент улыбнулась.

— Тогда начни с простого. Поговори с ним.

Фларри нахмурилась.

— Сомбра не похож на того, с кем можно договориться.

Пегаска пожала плечами.

— А ты попробуй.

Она указала копытом на неё.

— Твои силы. Эти сны. Всё это.

Она улыбнулась шире.

— Кто, если не он, знает, что с тобой происходит?

Фларри молчала.

— Я уверена, — добавила Иридисцент, — он пойдёт на компромисс. Даже если вы друг друга терпеть не можете.

— Я не хочу с ним говорить.

— Совсем?

Фларри медленно убрала крыло с лица, открывая взгляд.

— Я уже поняла, кто он такой. Он сломал мне крылья. Просто… — она чуть сжала зубы, — чтобы я продолжала тренироваться. Не потому что это было необходимо, а потому что мог.

Иридисцент не перебила. Она лишь чуть подалась вперёд, опираясь на копыта, и какое-то время просто смотрела на неё, будто взвешивая слова.

— Возможно, — сказала она наконец, — он действительно такой. Но это не меняет того, что будет, если он проиграет.

Фларри нахмурилась.

— Думаешь, мне станет хуже, чем сейчас?

Пегаска спокойно выдержала её взгляд.

— Да.

Ответ был слишком быстрым.

— Потому что ты уже связана с ним.

Она кивнула в сторону выхода, туда, где за пределами шатра тянулся лагерь, полный чужих голосов, чужих взглядов, чужих решений.

— Даже если ты этого не хочешь.

Фларри отвела глаза.

— И потом… — продолжила Иридисцент, уже мягче, — он относится к тебе не как к пленнице.

Она чуть улыбнулась.

— Скорее как к… капризной аристократке, которая доставляет ему проблемы. Меня бы это… — пегаска пожала плечами, — как минимум убедило попробовать. Дать ему шанс.

Фларри снова посмотрела на кубок. Покрутила его в копытах. Сделала ещё глоток, уже почти не морщась.

— Я… ладно, — выдохнула она наконец.

Слово прозвучало почти неразборчиво.

— Я попробую.

Она сказала это не глядя на Иридисцент. Пегаска улыбнулась.

Фларри медленно поднялась. Крылья расправились, затем снова сложились, и она на секунду замерла, будто собираясь с силами, прежде чем сделать первый шаг. Но когда она откинула полог и вышла наружу, холод сразу ударил в лицо.

Голоса, шаги, металлический звон, отдалённые команды — всё это сливалось в плотный, непрерывный фон, в котором каждый был занят своим делом и в котором ей предстояло найти его. Аликорн на секунду задержалась у входа. Повозки стояли вперемешку с палатками, тропинки между ними образовывались сами собой, вытоптанные копытами, и каждый шаг сопровождался шумом.

Она не знала, куда именно идёт, но упрямо двигалась вперёд. Она едва не врезалась в фигуру спереди. Тяжёлый силуэт возник слишком внезапно, заслонив проход, и Фларри резко остановилась, едва удержав равновесие. Перед ней стоял чейнджлинг в полной броне, его тёмная, сегментированная поверхность тускло отражала свет, а в узких прорезях шлема светились глаза, лишённые выражения.

Фларри сглотнула.

— Где… — её голос на секунду дрогнул, но она быстро взяла себя в копыта, — где король?

Чейнджлинг лишь медленно поднял копыто и указал в сторону окраины лагеря. Туда, где палатки редели, уступая место открытому пространству. Фларри кивнула, даже не уверенная, что он это заметил, и двинулась дальше. Чем дальше она шла, тем тише становилось. Шум лагеря отступал, растворяясь в расстоянии, пока не остался лишь приглушённым фоном, и впереди открылась широкая снежная поляна, ровная, почти пустая, как будто специально оставленная нетронутой.

И он стоял там. Сначала она не поняла, что именно видит. Затем взгляд сфокусировался.

И её едва не вывернуло.

На столу лежало тело чейнджлинга.

Безжизненное, уже начавшее терять форму, и Сомбра стоял над ним, спокойно, почти буднично, разделывая тушу, словно это было нечто обыденное, лишённое всякого значения. Фларри резко отвела взгляд. Сжала зубы, сделала вдох. Холодный воздух обжёг горло, помогая удержать себя от того, чтобы потерять контроль.

Фларри осторожно подошла ближе. Лишь когда она оказалась достаточно близко, его взгляд скользнул в её сторону, быстрый, без выражения, и он тихо хмыкнул.

— Не ожидал тебя здесь увидеть.

— У меня… — она сглотнула, стараясь не смотреть в сторону тела, — есть вопросы.

Он не ответил.

— О снах, — продолжила она, чуть тише. — О том, что происходит. И… о кристаллах, которые появляются из-за моей магии.

Он коротко кивнул, будто это не было новостью.

— Твои силы будут расти, — сказал он спокойно. — Пока не достигнут уровня, при котором ты сможешь делать примерно всё тоже самое, что и я.

Фларри нахмурилась.

— А сны?

Он чуть наклонил голову, словно этот вопрос интересовал его меньше всего.

— Очевидно, мои воспоминания, — ответил он. — Из прошлого. Побочный эффект.

— Какой эффект?

— Я влил тебе свою кровь.

Слова прозвучали так же спокойно, как всё, что он говорил до этого.

— Ты… что?

В её тоне появилось возмущение, смешанное с растерянностью.

Он устало вздохнул.

— Ты ведь научилась стрелять, — сказал он, словно меняя тему.

Фларри моргнула.

— А?

— Винтовка, — уточнил он. — Ты уже держала её в копытах.

Она не сразу поняла, к чему он ведёт.

— Да, но…

— Значит, настало время для тренировки.

Фларри сделала шаг назад.

— Я не...

— Это не вопрос.

Он не повысил голос. Но в этих словах не было ни малейшего пространства для отказа.

Фларри сглотнула.

Он протянул ей винтовку.

— Я… — начала она, но слова снова запутались, — я не была готова к этому.

— Не переживай. Цель будет достаточно большой.

Фларри не сразу поняла, что он имеет в виду. Её копыта всё ещё сжимали винтовку, но хват был неуверенным, и она только собиралась что-то сказать, когда он, даже не поворачивая головы, бросил через плечо:

— Ты, тридцать шагов вперёд.

Один из ближайших солдат вышел из лагеря. Тяжёлая броня тихо звякнула, когда он сделал шаг вперёд и остановился посреди поляны, прямо напротив неё.

Фларри моргнула. Осознание пришло резко, болезненно, как удар.

— Нет.

Слово вырвалось раньше, чем она успела подумать. Она опустила винтовку.

— Нет, это… — дыхание сбилось, — это безумие.

Единорог вздохнул и подошёл к ней сзади. Его копыта легли поверх её. Холодные и липкие. Фларри вздрогнула. Поздно поняв, что кровь, оставшаяся на его шерсти после разделки тела, теперь размазывается по её собственным ногам, пачкая светлый мех тёмными, почти чёрными разводами. Она дёрнулась, но он удержал её.

— Подними.

Её копыта дрогнули.

Он направил их вверх, выравнивая ствол.

— Тебе пора повзрослеть, — сказал он тихо, почти ровно, будто объяснял что-то очевидное. — Когда придёт время стрелять в живую цель, ты не должна колебаться.

— Я не буду!

Её голос сорвался.

— Пожалуйста! Не заставляй меня;

Слова путались, ломались, превращались в беспомощный поток. Но он не остановился, и выстрел прозвучал. Фларри зажмурилась, внутри всё сжалось. На долю секунды она была уверена, что услышит звук падения тела. Но его не было. Она открыла глаза. Пуля, уже деформированная, словно сплющенная невидимой силой, медленно упала в снег перед солдатом, оставив за собой лишь короткий, едва заметный след. Вокруг него мерцал полупрозрачный, куполообразный щит. Слабое красное свечение проходило по его поверхности, как рябь по воде.

— Что… — она вытерла морду тыльной стороной копыта, размазывая влагу и кровь, — что это было?

Сомбра отпустил её, и сделал шаг вперёд. На его губах появилась лёгкая, едва заметная усмешка. Он подошёл к солдату и коротким движением снял с его груди пластину, встроенную в доспех, небольшую, тёмную, с прожилками, в которых пульсировал слабый красный свет.

— Кристальные щиты, — сказал он, поворачивая её в копытах. — Оказавшись в новой эпохе, я вынужден искать новые решения. Теперь, я убедился что он работает как нужно.

— Ты… — она сглотнула, — ты даже не был уверен, что это сработает?

Он не ответил, и даже не посмотрел на неё. Вместо этого, протянул ей пластину.

— Возьми.

Она не сразу поняла, что он имеет в виду.

— Это… мне?

— Подарок, — коротко ответил он. — К сожалению, моих ресурсов недостаточно, чтобы снабдить всех.

— Когда… когда ты успел это сделать?

Он чуть повернул голову.

— Это не всё.

Его рог коротко вспыхнул. Из стороны, словно притянутая невидимой силой, к нему скользнула винтовка.

Но не такая, как у неё.

Эта выглядела иначе.

Её корпус был частично заменён кристаллом, тёмным, с глубокими прожилками, и сама конструкция казалась… чуждой, как будто оружие было не создано, а выращено.

Он взял её уверенно.

— Изучая образцы, — сказал он, — я пришёл к выводу, что используемые вами кристаллические боеприпасы можно улучшить.

Он чуть наклонил голову.

— Мои кристаллы… более энергоёмкие.

Он поднял винтовку, прицелился в сторону леса. Фларри даже не успела ничего сказать. Выстрел прозвучал, но не так, как раньше.

Не сухой хлопок. А глухой, нарастающий гул, который в следующую секунду разорвался взрывом. Пламя вспыхнуло среди деревьев. Огонь прошёлся по роще, как волна, пожирая снег, кору, ветви, оставляя за собой лишь чёрные силуэты.

— Как… — она прошептала, не отрывая взгляда, — ты…

Она не закончила. Потому что ответа у неё не было. И, судя по выражению его лица, он не считал нужным его давать. Он опустил винтовку без всякой торжественности, будто только что продемонстрировал нечто обыденное, не стоящее особого внимания, и, развернувшись, медленно отошёл к грубому столу, на котором всё ещё лежала разделанная туша.

Сомбра опёрся спиной о край стола, скрестив копыта, и на секунду прикрыл глаза, как будто позволил себе короткую передышку.

— Удача, — сказал он негромко, — в последнее время на моей стороне.

Фларри стояла чуть в стороне, всё ещё сжимая винтовку, и не сразу поняла, что он обращается к ней, а не просто проговаривает мысли вслух.

Он продолжил, не меняя интонации, словно перечислял сухие факты:

— Моё возвращение. Гарнизон чейнджлингов, который я уничтожил, прежде чем они успели организоваться. То, что уцелевшие не смогли уйти по воздуху. Бури, которые замели следы и не позволили им отправить сюда кого-то.

Он чуть повернул голову, глядя в сторону горящего леса, где пламя всё ещё пожирало остатки рощи.

— Десятки моментов, — добавил он, — где всё могло пойти иначе. И тем не менее, — он снова посмотрел на неё, — я здесь.

Фларри вздохнула, чувствуя, как усталость и напряжение снова возвращаются, наваливаясь на плечи тяжёлым, вязким грузом.

— Какое будущее ты мне уготовил?

На секунду задумался, словно оценивая, насколько ей вообще стоит знать ответ.

— Завтра, — сказал он наконец, — мы выступаем. Ты пойдёшь в последнем эшелоне. Там безопаснее всего.

Фларри нахмурилась.

— И ты называешь это безопасностью?

Он проигнорировал оттенок её голоса.

— Все считают, что я идиот, — продолжил он. — Или самоубийца. Но они судят поспешно, не учитывая моего опыта. Всё решится быстро. К закату завтрашнего дня.

Он чуть кивнул в сторону горизонта, где за снежной равниной скрывались чужие земли.

— Городок Рейнбоу Фолс перейдёт под мой контроль. И это станет началом битвы за Империю.

Фларри медленно опустила взгляд на винтовку. Её копыта всё ещё дрожали.

— И я… — она сглотнула, — я играю в этом роль?

— Ключевую.

Она подняла глаза.

— Какую?

Он чуть качнул головой.

— До завтрашнего дня это всё равно не имеет значения. Обсуждать будущее сейчас… бессмысленно, если мы всё равно все умрём.

Фларри сжала зубы.

— Тогда зачем… — она чуть повела копытом в сторону сгоревшего леса, — ты всё это мне показал?

— Чтобы ты не строила иллюзий, как многие другие, и не совершала глупостей.

Фларри медленно выдохнула.

— Ты правда думаешь, что это меня остановит?

Он чуть усмехнулся.

— Нет. Но, возможно, заставит подумать.

Он оттолкнулся от стола и сделал шаг вперёд.

— Ты получишь достойную жизнь, — сказал он, почти не повышая голоса. — Если хотя бы попытаешься быть мне верной. У меня нет с тобой личных счётов.

И это было сказано так, будто это само по себе уже было… уступкой.

Он отвернулся, разговор был закончен.

— Иди отдохни. Завтра тебе понадобятся силы.

Она уже собиралась развернуться, когда он вдруг остановился. Чуть приподнял голову, словно прислушался. Затем тихо хмыкнул.

— И не налегай на вино.

Фларри замерла, и медленно обернулась.

— Что?

Он даже не посмотрел на неё.

— Рекомендую оставаться в трезвом состоянии.

Фларри почувствовала, как тепло резко прилило к щекам.

— Я…

Она не договорила, стыд смешался с раздражением.

— Откуда ты вообще...

Он наконец повернул к ней голову. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на насмешку.

— Ты пахнешь.

16. Путь из тьмы...

Музыка: https://youtu.be/r4y_u7dEUU8?is=LYPIKCbqEpVyrFcA
Саму битву по желанию можно пропустить. Это не про войнушку рассказ, но оставлять за кадром их, тоже показалось странным.

Фларри не проснулась даже тогда, когда её осторожно переложили на телегу.

Она лишь слабо вздрогнула, когда её тело коснулось грубой ткани, и снова затихла, погружённая в сон. Её крылья были сложены неровно, одно чуть поджато под себя, другое сползло в сторону, и редкие светлые перья, не до конца исчезнувшие после последнего всплеска сил, едва заметно мерцали на фоне бледной шерсти.

Телега двигалась медленно.

Скрип её колёс почти терялся в общем шуме колонны, растянувшейся по снежной равнине на значительное расстояние, и весь этот поток живых существ и груза напоминал скорее медленно ползущую реку, чем организованное войско.

Снег скрипел под копытами.

Ветер нёс в лицо мелкую, колючую крошку, и горизонт почти исчезал за плотной снежной пеленой, делая пространство замкнутым, лишённым привычных ориентиров.

Во главе колонны шёл король, и рядом с ним держался чейнджлинг, его силуэт казался чуть более угловатым, резким на фоне мягко размытого снегом пейзажа.

— Стоит им заметить нас с воздуха, — сказал он, перекрывая вой ветра, — и от нас не останется ничего. Ваше восстание закончится, не начавшись.

Сомбра кивнул.

— Согласен. Однако, — добавил он, чуть прищурившись, глядя вперёд, — погода сегодня на нашей стороне.

Ветер усилился, словно подтверждая его слова, и плотная снежная завеса окончательно скрыла дальние ориентиры.

— Буря мешает полётам, — продолжил он, — и ограничивает видимость. А значит, даёт нам время. Гарнизон, в подобном месте не может быть большим. Пограничный населённый пункт среди холмов, с населением, которое не испытывает особой лояльности к своим нынешним хозяевам. Фактор внезапности сыграет на нашей стороне. Удар должен быть быстрым и безжалостным.

Чейнджлинг на секунду задумался.

— Я бывал там, — сказал он. — Оттуда меня направили в Эйнджел Форест.

Сомбра бросил на него короткий взгляд.

— И?

— Город расположен на высоте, — продолжил тот.

Он кивнул вперёд, в сторону скрытых бурей холмов.

— Выше него только горный хребет Кристальных гор, к которому он и примыкает.

— В таком случае, ты возьмёшь треть войска.

Чейнджлинг повернул голову.

— И все пушки, что у нас есть. Поднимешься на хребет, и ударишь оттуда.

— С какой целью?

— Отсечь отступающих, не дать им бежать.

— Вы так уверены, что отступающие вообще будут?

Сомбра одарил его хитрой ухмылкой.

— Будут. Или ты сомневаешься в своём короле?

Чейнджлинг не ответил.

Единорог отвернулся, продолжая идти вперёд, словно вопрос уже был закрыт.

— Из праздного интереса, — сказал он, не меняя тона, — что бы ты сделал, если бы освободился от моего контроля?

— Я видел, как ты за одну ночь уничтожил весь мой рой. Почти в одиночку, с кучкой… голодранцев.

Сомбра чуть повернул голову, ожидая продолжения.

— Первое, что я бы сделал, — сказал чейнджлинг, — это напился бы до беспамятства. Пока печень не откажет.

Единорог остановился на долю секунды, затем тихо хмыкнул.

— У вас есть печень?

В его голосе мелькнула тень издёвки. Чейнджлинг снова проигнорировал его слова.

---

Фларри пришла в себя резко, как будто её вырвали из глубины тяжёлого, вязкого сна, не дав ни времени, ни возможности медленно всплыть на поверхность. Первым ощущением стало движение — неровное, убаюкивающее и в то же время тревожное, и лишь спустя несколько секунд она осознала, что лежит на чём-то твёрдом, покачивающемся, окружённая чужими силуэтами и приглушённым шумом.

Она резко подняла голову.

Мир качнулся.

На секунду всё поплыло, и в груди вспыхнуло резкое, почти паническое чувство, будто она проснулась не там, где должна была быть.

— Что?!

Голос сорвался, и она уже была готова закричать, когда над ней мелькнула знакомая фигура, стремительно спикировавшая вниз.

— Тише, тише!

Иридисцент приземлилась рядом с телегой, чуть коснувшись её края, и быстро протянула кувшин с водой, удерживая его перед Фларри почти настойчиво.

— Всё в порядке, — сказала она, чуть наклоняясь ближе. — Просто тебя не стали будить.

Фларри моргнула, всё ещё тяжело дыша, затем почти жадно схватила кувшин и прижалась к нему губами, глотая воду так, будто только сейчас поняла, насколько пересохло горло.

— На вино… — продолжила пегаска, наблюдая за ней с лёгкой усмешкой, — всё-таки не стоило так налегать, в первый то раз.

Лишь оторвавшись от кувшина, аликорн выдохнула и хрипло спросила:

— Где мы?

Иридисцент кивнула вперёд, в сторону, где снежная пелена скрывала горизонт.

— Где-то на подходе к самому восточному городу Империи, — ответила она. — Рейнбоу Фолс. Скоро всё начнётся.

Фларри медленно опустила взгляд.

— Война… — тихо повторила она.

И в этом слове было что-то странное, почти чуждое, несмотря на то, как часто оно звучало в последние годы. Когда-то оно не существовало в её мире, не имело места ни в разговорах, ни в мыслях, и теперь казалось почти нелепым, что оно стало таким привычным, таким естественным, словно всегда было частью их жизни.

Она сжалась, незаметно для себя. Широкие крылья чуть дрогнули, прижимаясь плотнее к телу. Иридисцент заметила это сразу.

— Ты нервничаешь?

Фларри на секунду замолчала, затем медленно кивнула.

— Я… — она запнулась, подбирая слова, — я задумалась.

Она подняла взгляд.

— Что будет, если он проиграет? Я об этом… раньше не думала. Что будет со мной? Со всеми нами?

Кобыла на секунду отвела взгляд, словно оценивая не столько сам вопрос, сколько его последствия.

— В любом случае, — сказала она наконец, — ты всегда можешь улететь.

Она чуть улыбнулась.

— У тебя есть крылья.

Фларри неуверенно кивнула.

— Верно, были. После того, как они… — она замялась, — потемнели… Всё стало другим. Мне кажется, мой рог стал длиннее. Я не уверена, что будет со мной без его помощи.

Иридисцент внимательно посмотрела на неё. Вот именно, — сказала она. — Ты ему нужна. И чем больше я пытаюсь что-то из него вытащить, тем яснее становится, что дело не только в твоей магии.

Фларри нахмурилась.

— Тогда в чём?

— В тебе самой, — ответила пегаска. — В том, кто ты есть.

Она развела копыта.

— Фларри Харт. Если ты примешь его сторону перед кристальными пони, это изменит отношение к нему с их стороны.

Фларри резко фыркнула и демонстративно задрала нос.

— Скорее луна взойдёт на небосводе днём, — сказала она с явной брезгливостью, — чем я поддержу этого монстра.

Иридисцент вздохнула, не раздражённо. Скорее терпеливо.

— Я не говорю, что ты должна его любить, — сказала она. — Но если он нуждается в тебе... Значит, у тебя есть рычаг. Ты, можешь заполучить определенную власть.

Фларри скривилась.

— Какой ещё рычаг? Какая ещё власть?

Она обвела взглядом колонну.

— Вокруг только его рабы.

Иридисцент кивнула.

— Сейчас — да.

Она на секунду посмотрела вперёд, туда, где за снежной бурей скрывался город.

— Но если это войско не разобьют, Рейнбоу Фолс пострадает. Его население будет полниться ранеными, голодными, брошенными. И тогда, на сцену выйдешь ты.

— В каком смысле?

— В прямом, — спокойно ответила Иридисцент. — Принцесса, которая поможет им, живой символ надежды.

Она чуть приподняла подбородок.

— Та, кто станет символом сопротивления. Он не сможет это игнорировать, и будет вынужден с тобой считаться.

Фларри опустила взгляд.

— Это… слишком сложно, — тихо сказала она. — Я всё ещё в его власти. Он не будет воспринимать меня всерьёз, если может в любой момент лишить жизни или заточить.

Иридисцент усмехнулась.

— Пока.

Она расправила крылья, готовясь взлететь.

— Просто подумай об этом. В любом случае, мне пора.

Она оттолкнулась от земли и взмыла в воздух, растворяясь в снежной пелене так же быстро, как появилась.

---

Единорог остановился, и его фигура сразу выделилась на фоне остальных, не из-за роста или брони.

Он обернулся к рядам.

— Построиться, — сказал он, и голос, не повышаясь, разошёлся по строю, словно команда передалась быстрее, чем звук. — Поделиться на отряды по двадцать. Подготовиться к выдвижению.

Строй начал меняться, уплотняться, разделяться на чёткие группы, в которых каждый занимал своё место без лишнего движения.

Сомбра не стал наблюдать за этим, уже отвернувшись. И лишь тогда его взгляд остановился на Иридисцент. Он вздохнул, будто разговор с ней был чем-то второстепенным, почти лишним, и без особого интереса спросил:

— Как она?

Пегаска чуть повела крылом, стряхивая налипший снег.

— Не в восторге, — ответила она с лёгкой усмешкой. — Ей не нравится, когда её двигают во сне.

Сомбра едва заметно хмыкнул.

— Она спрашивала, — продолжила Иридисцент, — что будет с ней в случае поражения.

— Очевидно, — сказал он спокойно, — сбежит.

Он чуть склонил голову, будто развивая мысль.

— И будет торговать своим телом где-нибудь в Зебрике. В одном из тех элитных борделей, куда стекается знать, что бы собрать деньги на новую армию.

Он на секунду прищурился, не скрывая насмешки.

— Я уже вижу вывеску. «Проведите ночь с принцессой. Поддержите освобождение кристальных пони от тирании».

Иридисцент не выдержала. Она коротко рассмеялась, не громко, но искренне, будто сама не ожидала от себя такой реакции.

— Я точно не буду ей это пересказывать, — сказала она, качнув головой.

Сомбра ничего не ответил, и тогда она чуть выпрямилась. Смех мигом исчез.

— А если серьёзно, — добавила она, — каковы наши шансы?

— Ты сомневаешься во мне?

Иридисцент выдержала паузу.

— Я хочу понимать, — ответила она.

Он кивнул.

— Мы победим. Если же нет…

На этот раз пауза была чуть длиннее.

— Забери её.

Иридисцент не сразу поняла.

— Фларри Харт, — уточнил он. — Помоги ей добраться до безопасного места. Она должна помнить, где моё укрытие. Нашла его однажды, — найдёт и снова.

Иридисцент нахмурилась.

— И что дальше?

— Переждёте, — ответил он. — Соберёте силы. И уйдёте подальше от Империи.

— Вы удивительно добры к ней.

— Она юна, и полна сил. Из неё ещё можно вырастить что-то… достойное.

Слова прозвучали сухо, но не пусто, и в них была та холодная оценка, которой он привык измерять всё вокруг.

— Она станет мне полезна, так или иначе.

Иридисцент чуть прищурилась, но он уже продолжал, не давая ей времени задать следующий вопрос.

— А если я проиграю…

Он на секунду замолчал, будто примеряя эту мысль на себя, не отвергая её, но и не принимая полностью.

— Мне будет приятно знать, — добавил он, — что та, кто устроит Кризалис не один кошмар, останется на свободе.

Иридисцент смотрела на него чуть дольше, чем раньше, и в её взгляде впервые мелькнуло нечто вроде сомнения, не в его словах, а в том, что стояло за ними. Он же вдруг выдохнул сильнее, чем до этого, словно сбрасывая с себя лишнюю мысль, и неожиданно произнёс:

— Как ни странно… я нервничаю.

Пегаска моргнула.

Слова не вязались с его образом, и потому прозвучали почти чужеродно.

Он криво усмехнулся, будто сам это понимал.

— Пожалуй, нужно было найти какую-нибудь кобылу из моих рабов.

Он сказал это совершенно буднично, без малейшей попытки смягчить формулировку.

— Нет лучшего времени для близости, чем перед и после битвы.

Он чуть склонил голову, глядя куда-то в сторону, словно вспоминая.

— Непередаваемые ощущения.

Иридисцент не удержалась.

— У вас был такой опыт?

— Была одна, из далёкого прошлого, когда я был возраста, примерно как Фларри Харт. Она лечила меня между сражениями. Так мы и познакомились. С тех пор, как её не стало, я ни с кем не пересекался.

Слова повисли в воздухе, не требуя продолжения. Но он сам словно стряхнул с себя это состояние, резко возвращаясь к привычному тону.

— Впрочем, — сказал он, — учитывая, как часто я воевал в прошлом…

Он усмехнулся.

— Вряд ли в этот раз что-то изменится.

Иридисцент попыталась зацепиться за это.

— То есть… для вас это привычно?

— Нет.

Он покачал головой.

— Каждый раз — как первый. И как последний.

Он оглянулся. Строй уже был выровнен. Десятки кристальных пони стояли в идеальных линиях, неподвижные, тяжёлые, в броне, их дыхание вырывалось паром сквозь узкие щели шлемов, а линзы тускло мерцали, придавая их лицам нечто почти неживое, и в этом зрелище было что-то одновременно величественное и пугающее. Единорог уставился на них, затем глубоко вздохнул.

— Пора.

Слово прозвучало спокойно. Но в следующую секунду его голос резко изменился.

— Бейте в барабаны!

Команда разорвала воздух.

— Знамёна поднять!

Он шагнул вперёд.

— Строиться на марш!

И затем, уже с той силой, которая не оставляла сомнений ни в цели, ни в праве её объявлять, он рявкнул:

— Вперёд!

— Вперёд!

И снова:

— ВПЕРЁД!

Ответ пришёл мгновенно.

Глухой, ритмичный стук барабанов, грубо сколоченных, но достаточно крепких, чтобы выдержать ритм, разнёсся по колонне, задавая шаг, превращая разрозненные движения в единый поток. Знамёна поднялись, ткань с символом короля расправилась на ветру, и строй двинулся вперёд.

Иридисцент невольно прикрыла уши крыльями.

— Обязательно так себя демаскировать? — крикнула она сквозь шум.

Сомбра даже не повернулся к ней.

— Не умничай, — бросил он коротко.

И затем, уже тише, но не менее жёстко:

— Лети к ней.

Команда не требовала уточнений. Он развернулся спиной к строю. На секунду замер, сделал глубокий, долгий вдох, словно собирая в себе что-то большее, чем просто воздух. И затем его тело дрогнуло. Очертания поплыли. Тень, вытянувшись, словно оторвалась от него и в следующую секунду поглотила его силуэт, превращая плоть в нечто иное, текучее, лишённое формы. И эта тень взмыла вверх, оставляя за собой только пустоту на месте, где он стоял мгновение назад.

---

Окраина города жила своей привычной, вялой жизнью, если это вообще можно было назвать жизнью. Узкие улочки тянулись между низкими домами, засыпанными снегом почти до окон, редкие фонари тускло светились сквозь метель, а ветер гонял по мостовой мелкую ледяную крошку, забиваясь в щели и углы, будто сам пытался вытравить отсюда всё живое.

Скорж ненавидел это место.

Он шёл медленно, лениво переставляя копыта, время от времени встряхивая плечами, чтобы сбросить налипший снег, и смотрел вперёд с тем выражением, которое обычно бывает у тех, кто давно перестал ждать чего-либо от происходящего вокруг. Его броня была покрыта тонким слоем инея, дыхание выходило короткими облачками пара, и единственное, что хоть как-то разбавляло эту монотонность, был голос напарника, который не замолкал ни на секунду.

— Я тебе говорю, они вообще ничего не понимают, — продолжал тот, даже не снижая темпа речи, словно не замечал ни ветра, ни холода. — Смотришь на неё, говоришь что-нибудь, а она только мычит в ответ, как будто мозгов нет.

Скорж скривился, он уже не слушал. Вернее, пытался не слушать, но голос всё равно пробивался сквозь шум ветра, липкий, раздражающий, как зуд, от которого невозможно избавиться.

— Вчера, кстати, — продолжил тот с тем же энтузиазмом, — одну такую трахал. Стоит, дрожит, лепечет что-то, я вообще ни слова не понял, но выглядело смешно.

Он грубо усмехнулся.

— В итоге всё равно своё взял. Они там что-то пищат, а толку?

Скорж сжал челюсть, его раздражало всё. Этот холод, который не отпускал ни днём, ни ночью, этот бесконечный снег, который казался живым и враждебным, эти кристальные пони, которые смотрели на них с одинаковым выражением страха и непонимания, и этот голос рядом, который не замолкал, как будто пустота вокруг требовала, чтобы её заполняли хоть чем-то.

Он бы предпочёл вернуться домой.

Где угодно, лишь бы не здесь.

И даже внезапно усилившаяся пурга не вызвала у него однозначной реакции, потому что, с одной стороны, она делала всё ещё более мерзким и холодным, а с другой — глушила голос напарника, превращая его болтовню в почти неразличимый фон.

Ветер завыл сильнее, снег стал плотнее. Видимость упала почти до нуля, и именно поэтому он не сразу заметил.

Сначала это было лишь ощущение. Что-то изменилось в пространстве впереди. Он прищурился, вглядываясь в белую пелену, но различить что-либо было трудно, пока из неё не начали проступать силуэты.

Сначала размытые, почти нереальные. Затем — более чёткие. Скорж остановился. Напарник, наконец, тоже замолчал, потому что даже он не мог игнорировать это.

— Ты это видишь? — спросил он, и в его голосе впервые за всё время появилась не самодовольная болтовня, а настороженность.

Скорж не ответил, он уже поднимал оружие. Фигуры выходили из метели медленно, но не хаотично, а в чётком, плотном построении, которое сразу бросалось в глаза, потому что в этом месте никто так не двигался. Они шли ровно, синхронно, и в их движении было что-то старое, почти забытое, словно сама манера передвижения принадлежала другой эпохе.

И затем звук. Их странное пение, не было громким, но пробивалось сквозь ветер, как будто имело собственный вес, и сопровождалось ритмичным, тяжёлым стуком барабанов, который задавал шаг, превращая движение в единое, неумолимое продвижение вперёд. Скорж почувствовал, как по спине пробежал холод.

Он сделал шаг назад.

— Стоять! — крикнул он, поднимая оружие и наводя его в сторону приближающихся фигур. — Разойтись!

Его голос прозвучал резко, но утонул в пространстве, не вызвав никакой реакции.

Строй продолжал двигаться. Напарник тоже поднял оружие.

— Эй! — крикнул он громче. — Я сказал...

И в этот момент они замолчали. Их пение оборвалось. Резко, как будто его просто вырезали из мира. И вместе с ним исчезли барабаны.

Фигуры остановились, не разбрелись, не сбились. А просто замерли на месте, сохраняя строй, и в этом было что-то куда более тревожное, чем любое движение.

Скорж медленно вдохнул. Город за их спинами начал оживать. Двери хлопали, кто-то кричал. Кристальные пони, едва заметив знамёна, которые теперь стали различимы даже сквозь метель, бросались врассыпную, исчезая в домах, прячась, словно знали, что это означает.

— Передавай по рации, — сказал он тихо, не повышая голоса. — У нас проблемы, и отходим. Без резких движений.

Напарник кивнул, даже не опуская винтовки, и начал пятиться, не отрывая взгляда от неподвижных рядов, его копыта скользили по снегу, оставляя рваные следы, которые тут же заносило ветром. Он на ходу пытался что-то сказать в передатчик, слова срывались, путались, но сигнал, судя по всему, всё же ушёл.

И тогда Скорж заметил что на востоке, за снежной пеленой, проступали такие же фигуры. На западе — то же самое. Это не было похоже на восстание. Кристальные пони не действовали так, не двигались так, не строились так, и уж точно не выходили на бой в таких построениях, с такой синхронностью, с таким холодным, почти механическим спокойствием.

И в то же время... они не могли. Просто не могли представлять серьёзной угрозы гарнизону. Мысль была привычной, почти автоматической. Но она уже не звучала убедительно, строй впереди дрогнул, и затем двинулся. Резко, без команды, которую они могли бы услышать. Словно сигнал прошёл не через звук, а через что-то иное.

Кристальные пони пошли вперёд, сначала идеально синхронным шагом. Каждое движение совпадало с соседним, копыта опускались в снег одновременно, создавая глухой, ритмичный гул, который мгновенно перекрыл всё остальное.

И затем ускорение, шаг стал шире, быстрее, тяжелее. Скорж почувствовал, как внутри что-то сжалось.

— Отходим! — резко сказал он, уже не сдерживаясь.

Но было поздно. Где-то в соседнем районе уже раздались первые крики. Затем — выстрелы. Сначала одиночные, затем — ещё. И ещё. Шаг перешёл в бег, но их строй не распался.Напарник Скоржа сорвался.

— Дискорд!

Он резко взмахнул крыльями, пытаясь подняться, уйти вверх, вырваться из этого нарастающего кошмара, но в тот же момент прозвучал выстрел. И его тело дёрнулось в воздухе, словно нитку перерезали. Он рухнул в снег. Скорж не стал думать дальше, он развернулся и побежал к центру города. Крики раздавались с разных сторон. Выстрелы эхом отражались от кристальных стен. Где-то мелькали короткие вспышки, где-то уже шла схватка, и вся картина складывалась в одно: атака шла сразу по нескольким направлениям.

Внезапно, жестоко. Без малейших колебаний. И этого оказалось достаточно, чтобы посеять первую, тонкую, но ощутимую волну паники. Конечно, это не могло длиться долго. Не против тех, кто одолел Эквестрию. Сигналы тревоги разошлись по городу почти мгновенно. Командиры подняли гарнизон, позиции были заняты быстро. Пулемёты выкатили на перекрёстки, перекрывая улицы плотным огнём, тяжёлые стволы повернулись в сторону приближающихся сил, а на крышах уже занимали позиции стрелки, готовые бить сверху.

Город изменился в одно мгновение. Из сонной, заброшенной окраины он превратился в укреплённый узел обороны, где каждая улица, каждый угол, каждый проём стал частью общей системы, и в этом движении, в этой быстрой, слаженной реакции было видно, что паника — лишь первый, короткий этап.

По всем законам войны у наступающих не было ни малейшего шанса, и любой офицер, хоть немного знакомый с современной тактикой, мог бы с уверенностью сказать, что подобная атака обречена ещё до первого выстрела, но проблема заключалась в том, что сами кристальные пони, шедшие сейчас по улицам Рейнбоу Фолс, либо не знали этих законов, либо сознательно их игнорировали, двигаясь вперёд с такой плотностью, с такой непреклонной, почти фанатичной уверенностью, что сама логика боя начинала трещать, уступая место чему-то более грубому и первобытному.

Они шли слишком плотным строем. Слишком медленным по меркам современной войны. И при этом — не замедлялись. Архаичные знамёна поднимались над рядами, колыхаясь в снежной буре, и под их сенью пони двигались вперёд, будто находились не в городе с пулемётами и миномётами, а на поле древней битвы.

Первый залп разорвал этот образ. Пули врезались в строй. Передние ряды дёрнулись, тела рухнули в снег, кто-то упал сразу, кто-то сделал ещё шаг или два, прежде чем потерял равновесие, и на долю секунды могло показаться, что строй сейчас сломается, рассыплется, превратится в хаотичную толпу, но этого не произошло. Они продолжили идти, не ускоряясь, не отступая. Просто перешагивая через павших. И тогда вперёд вышли другие. Солдаты с кристальными щитами. Их было немного, но они двигались иначе, чуть быстрее, чуть увереннее, и когда пули ударили в их сторону, воздух перед ними вспыхнул, словно натянутая плёнка, и на мгновение стало видно полупрозрачные, куполообразные барьеры, в которые с глухим треском врезались снаряды, деформируясь и падая на землю.Этого оказалось достаточно. Они первыми достигли наскоро сваленных баррикад. И дальше бой резко изменился. Кристальные пони врезались в оборону, буквально заваливая её массой, их клинки вспыхивали в сумеречном свете, и в этом хаосе не было ни изящества, ни точности, только прямое, неукротимое давление, которое ломало строй, заставляло защитников пятиться, терять позиции, уступать шаг за шагом.

Чейнджлинги отвечали огнём. Миномёты начали работать почти сразу, с глухими хлопками отправляя снаряды вглубь наступающих порядков, и кварталы наполнились взрывами, огнём, криками, снег перемешивался с грязью и кровью, превращаясь в вязкую, тяжёлую массу под копытами, но даже это не остановило наступление.

Скорж стоял на баррикаде, тяжело дыша, и с усилием отбросил очередного нападающего, который уже почти перелез через укрытие, его копыта скользнули по мокрому дереву, тело упало назад, но на его место уже лез другой, и ещё один, и ещё, словно их было бесконечно много.

— Подкрепление сюда! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Живо! Сюда всё, что есть!

Его голос тонул в шуме боя. Но кто-то, судя по всему, услышал. Потому что в глубине улиц уже слышался топот.

Ответное движение. И в этот момент центральная площадь дрогнула. И впереди шли сразу пятеро со щитами, их купола перекрывали друг друга, создавая сплошную, движущуюся стену, за которой остальные бойцы почти не были видны, и этот клин прорезал оборону, как нож, выходя прямо в центр.

Скорж на мгновение замер, пытаясь понять. И понял слишком поздно. Потому что те, кого он считал основной силой, были лишь первой волной. Приманкой, живым тараном, который должен был связать бой, заставить оборону сосредоточиться на ближней угрозе, втянуться в мясорубку, где преимущество в дальнобойном оружии теряет значение.

Настоящая атака пришла следом, с флангов. Из-за спин. Из теней между домами. Кристальные пони с винтовками двигались иначе, не строем, а короткими перебежками, используя укрытия, стены, повороты улиц, и их огонь был неровным, не таким точным, как у чейнджлингов, но он был постоянным, давящим, появляющимся там, где его не ждали.

Пули били с боков, сзади. Из окон, из переулков. И в этом хаосе оборона начала давать сбои. Потому что теперь это уже не было простой линией фронта, это стало ловушкой. Где противник был сразу везде. И никуда нельзя было повернуться, чтобы не встретить угрозу.

Скорж резко пригнулся, когда пуля ударила в край баррикады рядом с его головой, и впервые за всё время боя он ясно, холодно осознал одну простую вещь.

Это не восстание, и даже не отчаянная атака. Это была операция. Плохо оснащённая, грубо реализованная. Но продуманная. Чейнджлинг уже не пытался удерживать строй или думать о тактике в привычном смысле этого слова, потому что всё вокруг давно вышло за рамки того, чему его учили, и превратилось в вязкую, хаотичную борьбу.

Он стрелял, снова и снова.

Пули выбивали передние ряды, отбрасывали нападающих назад, но это больше не имело того эффекта, который должно было, потому что подавление огнём работало только против тех, кто боится умереть, а здесь страх словно отсутствовал как явление, растворился где-то между их пустыми, светящимися глазами и этой пугающей синхронностью движений, в которой не было ни паники, ни замешательства, ни даже инстинктивного желания уклониться.

Кто-то из них падал, другие шли дальше.

И в какой-то момент Скорж поймал себя на том, что перестал воспринимать их как отдельных противников, они стали единым, давящим потоком, который невозможно было остановить обычными средствами.

Он отбросил очередного пони прикладом, когда тот почти вцепился в край баррикады, и тут же схватился за короткий клинок, потому что следующий уже оказался слишком близко, их столкновение было резким, грубым, без изящества, копыта скользнули по окровавленному снегу, и он с усилием вогнал лезвие в тело противника, чувствуя сопротивление, чувствуя, как тот всё ещё пытается двигаться даже после удара, и это было неправильно, слишком неправильно даже для боя.

Он оттолкнул его, оглянулся. И увидел что горожане, те самые, которые ещё недавно прятались в домах, закрывали ставни, прятали детей, пытались переждать бурю, теперь выходили на улицы. И в их глазах тоже был этот свет. Они поднимали оружие, оставленное павшими, хватали винтовки, клинки, всё, что могли найти, и даже те, у кого ничего не было, просто бросались вперёд, вцепляясь в солдат, сбивая их с ног, наваливаясь толпой, забивая до тех пор, пока движение не прекращалось, и в этом не было ни ярости, ни крика, ни даже осмысленного выражения эмоций.

Тишина, это было самое жуткое.

Крики, команды, выстрелы, вопли раненых — всё это звучало, но только с одной стороны. Со стороны чейнджлингов. Кристальные пони не кричали, не отдавали приказы. Не звали друг друга. Они двигались и убивали в абсолютной, давящей тишине, и от этого становилось холоднее, чем от самой пурги.

Гарнизон не мог собраться в единое войско, согласно планам. Потому что дороги, ведущие к ключевым позициям, были перекрыты. Он видел это краем глаза, когда бежал сюда, но тогда не придал значения, а теперь картина сложилась.

Чёрные кристаллы, что внезапно выросли из-под земли. Толстые, острые, переплетённые, они перекрывали улицы, ломали мостовые, разрывали маршруты, по которым должны были двигаться подкрепления, и многие отряды так и не добрались до своих позиций, встречая врага там, где их застали, разбросанные, неорганизованные, вынужденные принимать бой в изоляции.

И это означало, что весь гарнизон, который по всем расчётам должен был смести наступающих, сейчас был раздроблен. Парализован, лишён возможности действовать как единое целое.

В итоге, оказавшись в реальности, которая не просто выходила за рамки привычного опыта, а откровенно ломала саму основу того, как должна была работать современная война, потрёпанный, покрытый кровью и сажей чейнджлинг с трудом продвигался вперёд, волоча за собой тело, которое уже почти отказывалось подчиняться, одно из его крыльев было разорвано и бесполезно свисало, мешая двигаться, а второе лишь слабо подрагивало, не способное поднять его в воздух, и потому он двигался по земле, спотыкаясь, скользя по снегу, перемешанному с грязью и кровью, цепляясь за остатки разрушенных стен и обломки баррикад.

И каким-то образом, вопреки всему, он всё же выбрался. И даже не один. Позади него, спотыкаясь, ковыляя, двигались ещё. Пара десятков, не больше. Остатки подразделения, которое ещё недавно было частью организованной силы, а теперь представляло собой жалкую, разрозненную группу, вырвавшуюся из пасти чего-то, что не должно было существовать.

Они не говорили. Не обменивались взглядами. Каждый просто шёл вперёд. Пока впереди, сквозь метель, не показалось здание. Невзрачное, приземистое. Почти неприметное. Если бы не знать — можно было бы пройти мимо.

Но Скорж знал, что это — штаб гарнизона. Последняя надежда на то, что где-то ещё осталась структура, командование, контроль, что всё происходящее можно остановить, собрать, вернуть в рамки понятного. Он ускорился, насколько позволяли силы, почти врезался в дверь. Распахнул её. И, врываясь внутрь, почти сорвался на крик.

— Где вы были?! Почему вы не отвечали?! Нам нужны подкрепления, живо, весь гарнизон!

Слова оборвались. Не потому что он закончил. А потому что говорить дальше стало бессмысленно.

Коридоры были узкими, длинными. И заполненными телами. Десятки, сотни. Офицеры, солдаты, все, кто должен был координировать оборону, кто должен был отдавать приказы, собирать силы, направлять бой. Они лежали там, где приняли свой последний бой.

Чёрные кристаллы проросли сквозь них, сквозь стены, сквозь пол, сквозь потолок. Острые, изломанные, они пробивали тела, разрывали броню, выворачивали плоть, и по тому, как они проходили через кости, через мышцы, было видно, что это произошло почти мгновенно.

Скорж замер, сглотнул. Медленно повернул голову дальше по коридору. И тогда он увидел, в конце. Там, где должен был находиться командный зал. Там, где сидел командующий гарнизоном.

Был лишь устало сидящий среди всего этого хаоса единорог в алом плаще. Он развалившись и запрокинув голову, сидел на кресле командующего гарнизоном, прошла долгая секунда, пока он медленно, даже с трудом, поднял голову и посмотрел на вошедших. И в этом взгляде не было ни удивления, ни напряжения, ни даже интереса. Он тихо вздохнул с усилием.

И этого оказалось достаточно. Потому что в следующий момент потолок над ними дрогнул. Сначала едва заметно. Затем — резко. С треском, и чёрные кристаллы проросли вниз.

Они прошли сквозь тела, как через ткань, пробивая насквозь тех, кто стоял рядом со Скоржем, разрывая, пригвоздив их к полу, к стенам, к самому пространству, в котором они находились, и всё произошло настолько быстро, что даже крика почти не было.

Скорж среагировал, не потому что понял. А потому что почувствовал.

Он резко отпрянул, сорвавшись в сторону. И этого оказалось достаточно, чтобы не оказаться на пути этих чёрных, живых копий. Он не стал смотреть, не стал проверять, кто выжил. Потому что ответ был очевиден.

Он развернулся, и побежал. Уже не к штабу, не к городу. А прочь от этого гиблого места.

Выбравшись на окраину города, на ту сторону, куда ещё не докатилось основное давление наступающих, где линии обороны пока держались и где сохранялась хотя бы иллюзия контроля, Скорж почти на автомате присоединился к колонне отступающих, представлявшей собой жалкое, растянутое скопление повозок, грузовиков и хромающих, окровавленных фигур, которые двигались прочь от Рейнбоу Фолс, унося с собой раненых.

Воздух здесь был другим, не таким плотным от дыма и криков. Но он был пропитан страхом. И этот страх звучал в голосах раненых, которых грузили на телеги, укладывали в кузова, поддерживали под копыта, пока они, сбиваясь, почти захлёбываясь словами, пытались рассказать, что с ними произошло.

— Он в голове… — бормотал один, судорожно цепляясь за борт повозки. — Он прямо там, понимаешь, он знает… всё знает…

— Я видел… я видел, что он сделал… — вторил другой, глядя куда-то мимо всех, его зрачки дрожали. — Это не бой… это… это не бой…

Кто-то нервно смеялся с надрывом.

— Мы для него никто… просто… просто насекомые… он заберёт нас, как… как...

Слова путались, терялись, превращались в бессмысленный поток, и всё чаще среди этого хаоса звучало одно имя, произносимое с разными интонациями, от шёпота до истеричного выкрика, но всегда с одним и тем же оттенком — не ненависти даже, а какого-то первобытного ужаса.

Сомбра.

Как нечто большее, чем просто враг. Как явление. Как сила, которой невозможно противостоять. Скорж слушал это краем сознания, пока шёл рядом, с трудом удерживая равновесие, и в какой-то момент, не выдержав, он резко повернул голову к ближайшему офицеру, который двигался рядом, сжав челюсти, стараясь сохранять видимость контроля.

— Что это было?

Офицер молчал несколько секунд. Потом медленно выдохнул.

— Не знаю, — признался он, не пытаясь скрыть этого. — И не хочу знать.

Он бросил короткий взгляд назад, туда, где за снежной пеленой скрывался город.

— Я за свою жизнь видел много, но это… это не похоже ни на повстанцев, ни на армию Империи, какой мы её помним, ни вообще на что-либо, с чем мы сталкивались.

Он провёл копытом по лицу, размазывая кровь и снег.

— Провода обрублены, причём не в процессе, а заранее, значит, кто-то готовился, и готовился тщательно, а мы… — он коротко усмехнулся, но в этом звуке не было веселья, — мы просто вошли в это вслепую.

Он выпрямился, будто цепляясь за остатки привычной уверенности.

— Доберёмся до своих, передадим всё лично, раз связь не работает, сюда перебросят несколько штурмовых роев, они зачистят район, выжгут всё к дискорду, и тогда уже разберёмся, что это было и кто за этим стоит.

Он сплюнул в снег.

— Покончим с этой хернёй, чем бы она ни была.

Он не успел договорить. Потому что в следующий момент с горного гребня донёсся глухой, тяжёлый грохот, который невозможно было перепутать ни с чем.

Кто-то, кажется, спрятал артиллерийскую батарею, прямо в горах, на пути их отхода. И почти сразу после этого воздух разорвался.

Снаряды ударили по колонне. Снег взметнулся вверх, смешиваясь с камнями, обломками, телами, и вслед за этим пошёл второй, куда более страшный звук — низкий, нарастающий рёв.

Лавина сорвалась с гребня, словно сама гора решила завершить начатое, и обрушилась вниз, сметая всё на своём пути, поглощая повозки, раздавливая тех, кто не успел отскочить, разрывая колонну пополам, превращая путь отхода в хаос из снега, обломков и погребённых под ними тел. Скорж отшатнулся, прикрываясь крылом, когда ударная волна накрыла его, сбивая с ног, и на мгновение всё исчезло в белом шуме.

Когда он снова смог дышать, мир изменился. Путь был перекрыт, колонна — разбита, крики — заглушены. И впереди, на фоне склона, сквозь метель начали проступать силуэты.

Они спускались вниз без спешки.

И впервые за всё это время у него не осталось ни мыслей, ни планов, ни попыток найти выход. Он медленно опустился на землю, тяжело прислонившись к борту перевёрнутого грузовика, чувствуя, как силы окончательно покидают его, и, глядя на приближающиеся фигуры, позволил себе последнюю, почти отстранённую мысль, которая не давала покоя с самого начала боя.

Что это вообще было.

И как такое вообще возможно.

---

Кордис медленно шёл по центральной улице Рейнбоу Фолс, и чем дальше он продвигался, тем сильнее в нём нарастало странное, почти противоречивое ощущение, потому что, несмотря на масштаб произошедшего, несмотря на то, что ещё совсем недавно здесь шёл ожесточённый бой, город выглядел почти нетронутым, по крайней мере настолько, насколько это вообще возможно после стремительного и жестокого штурма, и это само по себе казалось неправильным, словно разрушение просто не успело догнать скорость происходящего, словно события развернулись быстрее, чем город успел отреагировать на них.

Он отметил это почти машинально, глядя на стены домов, на уцелевшие вывески, на окна, за которыми ещё теплилась жизнь, и на улицы, по которым уже двигались отряды кристальных пони, закованные в шлемы подчинения, и над ними уже поднимались знамёна с символикой нового порядка, закрепляясь на зданиях, на башнях, на перекрёстках.

Он задержал взгляд чуть дольше, чем следовало, на одной из сцен, где несколько кристальных пони, действуя без слов и без лишних движений, добивали раненых чейнджлингов, причём делали это с той же холодной, лишённой эмоций точностью, с какой ранее шли в атаку, и в этих действиях не было ни злости, ни ярости, ни даже удовлетворения, только выполнение приказа, доведённого до абсолютной чистоты, что само по себе выглядело куда более жутко, чем любой крик или вспышка ненависти.

Кордис тихо, почти неслышно промычал себе под нос, не отводя взгляда:

— Могли бы быть полезны…

Он не ожидал ответа. Но он последовал.

— Могли бы.

Голос прозвучал спокойно, почти лениво, словно продолжал уже начатую мысль. Кордис остановился и обернулся.

Сомбра стоял позади него, он выглядел иначе, чем обычно. Не так, как привыкли его видеть подчинённые. Его тело было покрыто кровью с ног до головы, и по характеру пятен было очевидно, что большая её часть принадлежала не ему, однако и собственных ран он не избежал, его движения были чуть скованными.

Кордиса это не смутило. Он лишь коротко кивнул, признавая присутствие.

— План сработал, — сказал он, не тратя время на формальности. — Я не рассчитывал на такой результат, фактор внезапности оказался куда значительнее, чем предполагалось, а психологический эффект вообще не учитывался в расчётах.

Сомбра кивнул.

— Вид этих рядов, — сказал он, бросив взгляд на проходящие мимо колонны, — которые двигаются вперёд, как машины, игнорируя павших, не реагируя на огонь…ломает любого, кто привык к тому, что противник ведёт себя как живое существо.

Он на секунду замолчал, затем добавил уже более сухо:

— Но я ожидал лучшего. Мы потеряли слишком многих.

Жеребец коротко кивнул в сторону домов.

— Теперь с этим проблем не будет.

— Вы ранены?

— Контролировать столько пони одновременно, без шлемов… это утомляет.

Он поднял взгляд и, не предупреждая, бросил Кордису винтовку. Тот поймал её на лету, автоматически проверяя баланс, и почти сразу заметил, что оружие отличается от стандартного, внутри него переливался слабый, зеленоватый свет.

— Ты не упоминал, — спокойно заметил Сомбра, — что у твоего вида есть магическое оружие.

Кордис коротко пожал плечами.

— К нему так или иначе пришли все, — ответил он. — Это не что-то уникальное.

Сомбра чуть склонил голову.

— Оно способно ранить меня, — сказал он без всякой интонации. — Даже в облике тени.

Кордис на секунду задержал на нём взгляд. Это было важное уточнение. И он это понял. Сомбра же уже перевёл разговор дальше.

— В любом случае, — произнёс он, словно подводя итог, — никто не ушёл?

Кордис кивнул.

— Мы настигли всех, кого обнаружили.

Сомбра некоторое время молча смотрел на улицу, по которой продолжали двигаться выстроенные в строгие ряды кристальные пони, их шаги звучали ровно и глухо, словно город уже начал подстраиваться под новый ритм, и лишь затем, не отрывая взгляда от этой картины, он негромко, почти буднично задал вопрос:

— Каково это… сражаться со своими собратьями? Побеждать сильнейшую армию континента? Покрыть себя бессмертной славой?

— Это был лишь гарнизон.

Он едва заметно повёл плечом.

— И у меня нет выбора. Те, кого мы победили, ничто перед теми, кто придёт сюда.

Сомбра кивнул, принимая этот ответ без споров, без попыток оспорить или принизить сказанное, потому что сам прекрасно понимал масштаб надвигающегося, и, опершись копытом о край разрушенной кладки, он медленно выдохнул, словно уже мысленно переходил к следующему этапу.

— Счёт идёт на дни, за это время город нужно превратить в крепость.

Он поднял взгляд на дальние кварталы, словно уже видел их в ином состоянии.

— На этот раз мы будем не атаковать, а держать оборону. Я отправил отдельные группы дальше, вглубь Империи.

Он коротко усмехнулся.

— Они будут сеять хаос, отвлекать внимание, заставлять врага распылять силы. Они не вернутся, но выиграют нам время.

Кордис нахмурился, и в этом выражении не было ни протеста, ни одобрения, лишь трезвая оценка.

— И на что вы рассчитываете? — спросил он прямо. — Даже с захваченным оружием и кристальными пони ваши силы… — он чуть замедлил речь, подбирая формулировку, — слишком малочисленны.

Сомбра не стал спорить и не стал объяснять. Он лишь чуть повернул голову, и в его взгляде мелькнуло то знакомое, почти раздражающее спокойствие, за которым скрывалось нечто большее.

— Как и раньше, — ответил он коротко, — оставь это мне.

Он уже собирался отвернуться, когда добавил, будто вспоминая о чём-то более приземлённом, но при этом не менее важном:

— Мне нужна Фларри Харт.

Он медленно поднялся, несмотря на усталость.

— До того момента, как она въедет в город, я, пожалуй, попытаюсь придать себе более подходящий вид.

На его губах появилась тень усмешки.

— Я не хочу показывать слабость и терять авторитет в её глазах.

Он прошёл мимо, не задерживаясь, и Кордис остался стоять на месте, провожая его взглядом, после чего снова перевёл его на улицу.

---

Фларри Харт до последнего не могла избавиться от ощущения, что происходящее с ней постепенно начинает выходить за пределы даже той искажённой реальности, к которой она успела привыкнуть за последние дни, и потому, когда её, не разбудив, аккуратно уложили в закрытый транспорт, больше напоминающий карету, чем военную повозку, она, проснувшись уже в пути, некоторое время просто лежала, прислушиваясь к глухому ритму колёс и приглушённым звукам снаружи, пытаясь понять, зачем это было сделано, и не находя однозначного ответа, потому что причин могло быть сразу несколько, от банальной осторожности на случай внезапной атаки уцелевших чейнджлингов до куда более неприятной мысли о том, что её просто не хотели показывать населению.

Она знала, как выглядит, знала, насколько изменилась. И всё же сделала всё, что могла, чтобы хотя бы частично вернуть себе прежний облик, несмотря на холод, на усталость и на то, что это казалось почти бессмысленным усилием на фоне происходящего, она тщательно отмыла шерсть, избавляясь от грязи и засохшей крови, отбелила перья, разобрала и уложила гриву, пусть и не так аккуратно, как это делала раньше, и в этом ей помогала Иридисцент, сидевшая рядом, которая с неожиданной для своей легкомысленной манеры аккуратностью и вниманием занималась тем, что приводила её в порядок, словно это имело какое-то особое значение.

И, возможно, оно действительно имело.

Потому что, как бы ни складывались обстоятельства, появиться перед городом в виде, который подчёркивал бы её слабость, Фларри не хотела.

Отряд сопровождения двигался рядом, и по звукам можно было понять, что это не просто формальность, а достаточно серьёзная охрана, способная отразить любую внезапную угрозу, и это, несмотря на всё, внушало определённое, пусть и неохотное, чувство безопасности.

Фларри тихо выдохнула, не отрывая взгляда от противоположной стены кареты, и призналась, почти не думая о том, как это прозвучит:

— Я до сих пор не верю, что у него получилось.

Иридисцент, не прекращая своих аккуратных движений, лишь слегка улыбнулась, словно этот исход был для неё не таким уж удивительным.

— Путь будет долгий, — ответила она спокойно. — Главное, чтобы мы обе смогли извлечь из этого максимум.

Фларри скривилась, даже не пытаясь скрыть реакцию.

— Ты слишком легко приняла его власть.

Пегаска лишь пожала плечами, не считая нужным оправдываться, и в этом простом жесте было куда больше, чем в любых словах. Карета замедлилась, Затем остановилась. Снаружи послышались короткие команды. Дверь открылась, и холодный воздух мгновенно ворвался внутрь. Когда Фларри вышла наружу, первое, что она увидела, был он.

Сомбра стоял прямо перед каретой, в своей побитой броне, покрытой следами недавнего боя, его шерсть и доспехи были испачканы кровью, и, хотя значительная её часть была чужой, общий вид ясно говорил о том, что победа далась не так легко, как могло показаться со стороны, однако при этом в его позе, в его взгляде, в том, как он держался, не было ни намёка на усталость.

Он выглядел довольным. И, не скрывая этого, он протянул копыто, словно предлагая ей выйти как подобает.

— Добро пожаловать в Кристальную Империю, — произнёс он с лёгкой, почти насмешливой торжественностью. — Снова.

Фларри даже не посмотрела на его копыто.

Она просто вышла сама, обойдя его, и остановилась, окидывая взглядом город.

Разрушения конечно были, но не тотальные, как предсказывала её подруга.

Центральные улицы пострадали, кое-где были видны следы боёв, обломки, выбитые окна, сожжённые участки мостовой, но в целом город стоял, и это само по себе было странно, учитывая масштаб произошедшего.

— Насколько тяжёлой была битва? — спросила она, не оборачиваясь.

— Достаточно.

Он чуть усмехнулся.

— Я лично уничтожил их командование. В хаосе у них не было шансов.

Он кивнул в сторону улиц.

— Отряды уже патрулируют город и окраины.

Фларри его почти не слушала, её внимание привлекло другое. Кристальные пони, что сидели у разрушенных домов, прижавшись друг к другу, кто-то пытался привести в чувство раненых, кто-то просто смотрел в пустоту, не до конца понимая, что произошло, и в этих лицах было столько растерянности, столько боли, что на мгновение всё остальное отступило на второй план.

Фларри сделала шаг вперёд, затем ещё один. И, не говоря ни слова, направилась к ближайшей группе.

Она взяла с ближайшей повозки мешок с продовольствием, не спрашивая разрешения, и начала раздавать его тем, кто сидел на земле, сопровождая это короткими словами поддержки.

— Всё будет в порядке, вы живы. Это главное.

Сомбра уставился на это, затем медленно повернул голову к Иридисцент, и в его взгляде появилось нечто холодное.

— Это ты её надоумила?

Иридисцент тут же выпрямилась, почувствовав изменение в его тоне, и поспешно покачала головой.

— Нет, — ответила она быстро, слишком быстро, чтобы это выглядело полностью естественно. — Я тут ни при чём.

Она опустила взгляд, стараясь не встречаться с ним напрямую.

Кристальные пони, сидевшие у разрушенных домов и ещё не до конца пришедшие в себя после того, что им пришлось пережить, сначала не сразу поняли, на кого именно они смотрят, потому что образ, который они видели перед собой, не до конца совпадал с тем, что сохранился в их памяти, однако осознание пришло почти одновременно, как если бы что-то внутри них сработало быстрее сознания, и один за другим они начали поднимать головы, вглядываться внимательнее, пока, наконец, в этой тишине не прозвучал осторожный, почти неверящий голос:

— Принцесса…?

Слово повисло в воздухе, Фларри остановилась. Медленно обвела взглядом тех, кто смотрел на неё, и кивнула.

— Да, — ответила она спокойно, но достаточно твёрдо, чтобы не оставлять места сомнениям. — Я жива.

Она сделала шаг ближе, не отводя взгляда.

— И я не оставила вас. Я не сбежала, и не сдалась.

Эти слова, простые по своей форме, оказались именно тем, что им было нужно, потому что в глазах слушающих начало постепенно появляться что-то, напоминающее облегчение, однако это состояние оказалось недолгим, потому что почти сразу последовал другой вопрос, более резкий, более напряжённый, и один из пони, нахмурившись, кивнул в сторону стоящего неподалёку Сомбры.

— Тогда… что он здесь делает?

В голосе прозвучала злость.

— Почему он снова порабощает нас своей магией?

Фларри на мгновение замолчала, и это было не колебание, а скорее попытка подобрать формулировку, которая не разрушит уже начавшееся доверие.

— К сожалению, — произнесла она, — он здесь… со мной. И я надеюсь убедить его отказаться от своих самых жестоких практик. Я… вернула его, случайно, из отчаяния.

Несколько пони переглянулись, и в их глазах мелькнуло недоверие, но Фларри не дала этому чувству закрепиться.

— Но сейчас это не главное, — продолжила она быстрее. — Сейчас мы на одной стороне.

И, как ни странно, эти слова начали работать, потому что, несмотря на всё, несмотря на страх, на воспоминания, на боль, сама её присутствие, сам факт того, что она стоит перед ними и говорит, что не бросила их, оказывал влияние, и напряжение в их позах начало постепенно спадать, уступая место надежде. Некоторые даже поспешили поклониться ей.

Это длилось недолго, потому что в следующий момент рядом возник Сомбра. Его присутствие словно разрезало эту хрупкую сцену пополам.

— Хватит.

Он шагнул вперёд, не дожидаясь реакции, и буквально увёл Фларри в сторону, оттаскивая её от группы пони, и только когда они оказались достаточно далеко, чтобы их не слышали, он резко повернулся к ней.

— Что ты творишь? — спросил он, и в его голосе прозвучало уже не холодное раздражение, а что-то более острое. — Замышляешь предать меня!? Думаешь, можно просто… — он сделал короткий жест копытом в сторону оставшихся позади, — вернуть себе власть милыми разговорами и сюсюканьем?

Фларри не отступила, не отвела взгляд.

И, к его собственному удивлению, ответила так же резко:

— Я пытаюсь заручиться их поддержкой.

Она сделала шаг вперёд, почти сокращая дистанцию.

— В том числе и в твоих интересах.

Он прищурился, но она продолжила, не давая ему перебить:

— Ты хоть раз задумывался, что будет, если твоя магия перестанет работать? Как ты заставишь их сражаться за тебя тогда?

Сомбра медленно выдохнул. И, вопреки ожиданию, не сорвался.

— Ты больше не принцесса. Не забывай об этом.

Он развернулся.

— Пойдём.

И, не дожидаясь ответа, направился к зданию мэрии, ожидая, что она последует за ним, добавив уже на ходу:

— Сейчас ты нужна мне для другого.

Фларри задержалась на секунду, бросив взгляд назад, на тех, кого только что оставила, и затем, с усилием подавив внутренний протест, двинулась следом.

Со стороны всё это наблюдала Иридисцент.

Она стояла чуть в стороне, не вмешиваясь, и, когда они скрылись из виду, тихо, почти незаметно присвистнула, покачав головой с выражением, в котором смешивались удивление и явное удовлетворение.

— А вот это уже интересно…

Она задумчиво посмотрела в сторону мэрии. И, чуть прищурившись, добавила про себя:

— Похоже, всё складывается даже лучше, чем я рассчитывала.

Её губы тронула лёгкая улыбка.

— Может, это и правда… не худший вариант.

---

Ведомая им, Фларри некоторое время шла молча, стараясь не отставать и одновременно не показывать, насколько сильно её раздражает сам факт того, что её ведут, словно вещь, которую просто перемещают из точки в точку, однако терпения ей хватило ненадолго, и, ускорив шаг, чтобы поравняться с ним, она всё же не выдержала и резко спросила, куда именно он её тащит и что вообще собирается делать дальше, на что Сомбра даже не повернул головы, лишь коротко, почти лениво бросив, чтобы она заткнулась и шла, не задавая лишних вопросов, и в этом ответе было не столько желание её унизить, сколько полное отсутствие необходимости что-либо объяснять заранее.

Он провёл её по нескольким коридорам здания мэрии, которые уже успели изменить под его нужды, убрав лишнее, расчистив пространство и расставив посты охраны, и, наконец, остановился перед дверью, которую открыл без всякой церемонии, пропуская её внутрь, где воздух был заметно теплее, а освещение — мягче, словно это место уже начинало выполнять совсем другую функцию, нежели административную.

В центре помещения, окружённого своеобразным кольцом из сваленных подушек и импровизированных мест для сидения, находился артефакт, который Фларри узнала сразу, несмотря на то, что он отличался от оригинала, потому что его форма, его структура, сама идея, воплощённая в нём, были слишком знакомыми, чтобы ошибиться.

Тёмная копия кристального сердца, чуть искажённая. И в то же время притягательная своей внутренней, глухо мерцающей силой.

Сомбра остановился рядом с ним, опустив взгляд на артефакт, и на этот раз, прежде чем начать говорить, действительно вздохнул, словно собираясь с мыслями, что само по себе было редкостью.

— Я не единственный, кто был изгнан, — произнёс он, не глядя на неё. — И не вернулся.

Фларри нахмурилась, но не перебила.

— Имперская гвардия, — продолжил он. — Моя личная гвардия. Лучшие чемпионы Империи, и самые ценные из моих слуг.

Фларри медленно вдохнула.

— Их… сколько?

Сомбра ответил без колебаний.

— Десятки тысяч.

Фларри на секунду замерла, не сразу осознавая масштаб сказанного, и только спустя мгновение её взгляд дрогнул, потому что пришло осознание: если он получит их, она уже никогда не вернёт Империю обратно. Какие бы заговоры не строила в будущем.

Сомбра же продолжил, словно не заметив её реакции.

— У нас нет шансов, — сказал он прямо. — Вообще. Но с ними… появятся. И это единственный путь.

Он коротко провёл копытом по поверхности артефакта.

— Условий для идеального ритуала у меня нет. Поэтому мне нужна ты. В частности, твоя сила. То, что делает тебя аликорном.

Он сделал шаг ближе.

— Никто, кроме меня… — он на секунду замолчал, — и теперь тебя, не знает об этом. Когда они вернутся, мы сможем дать бой.

Фларри молчала несколько секунд, затем, с усилием возвращая себе контроль, спросила:

— И что я получу за помощь?

Сомбра на мгновение замер, и в этом коротком, почти незаметном движении было больше удивления, чем в любом выражении лица.

— Твою жизнь, — ответил он, искренне не понимая, почему этого должно быть недостаточно. — Разве это малый аргумент?Ты — моя собственность, и будешь делать то, что я прикажу.

Фларри вздрогнула, но не отступила, и, сжав челюсть, несмотря на дрожь, которая предательски проходила по телу, ответила, стараясь удержать голос ровным:

— У тебя не выйдет запугать меня.

Она сделала шаг вперёд.

— Не после того, как ты сам сказал, насколько я тебе нужна.

На этот раз Сомбра не стал спорить. Он просто выдохнул. И, не отвечая, развернулся, жестом велев ей следовать за собой. Они вышли из помещения и прошли дальше по коридору, пока он не открыл ещё одну дверь, за которой оказалось совершенно иное пространство.

Комната была обставлена так, будто её готовили не для временного пребывания, как её прошлые "покои", а для того, чтобы в ней действительно жили, и жили очевидно, богато. Мягкое освещение, аккуратно разложенные ткани, стол с едой, которая выглядела свежей и тщательно подобранной, и вдоль стены — несколько платьев, явно дорогих, подобранных с учётом её размера и статуса, а напротив всего этого стояло большое зеркало, в котором Фларри невольно увидела себя. И задержалась, на долю секунды. Но этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то сжалось. Сомбра вошёл следом и, остановившись у двери, спокойно произнёс:

— Я нашёл всё, что тебе может понадобиться, что бы ты чувствовала себя комфортно. Но это не единственный вариант. Я могу сменить стратегию.

Его губы чуть изогнулись.

— И начать тебя пытать.

Он сказал это так же спокойно, как говорил о еде и одежде.

— У тебя есть время до завтра.

Он уже собирался выйти. Но Фларри резко повернулась к нему.

— Не нужно ждать до завтра.

Он остановился и медленно обернулся. Она стояла прямо, хотя было видно, что это даётся ей усилием, её взгляд был напряжённым, но в нём появилось нечто новое, не просто страх или упрямство, а очевидная попытка перехватить инициативу, пусть даже на долю.

— Я уже приняла решение.

Фларри сглотнула, преодолевая остатки страха, и, стараясь звучать уверенно, спросила:

— Что от меня потребуется?

На его лице появилась улыбка.

Тихая.

Медленная.

И в этой улыбке не было ни облегчения, ни благодарности.

Только предвкушение.

17. Контакты

Фларри шла в темноте, каждый шаг давался с усилием, будто она двигалась не вперёд, а сквозь что-то, что пыталось её удержать, и в этом странном, чужом месте не было ни звуков, ни ориентиров. Она остановилась, вгляделась в темноту, и тогда, наконец увидела их.

Силуэты, неподвижные, высокие. Словно вырезанные из самой тьмы. Они стояли в отдалении, не двигаясь, не приближаясь, но при этом было ясно, что они заметили её, и это ощущение, это странное, почти физическое притяжение заставило её сделать шаг вперёд, затем ещё один, пока она, преодолевая внутреннее сопротивление, не протянула копыто, пытаясь коснуться ближайшего из них.

Сила, исходящая от этих фигур, оттолкнула её прежде, чем она успела дотронуться, и вместе с этим от них прозвучали слова, не громкие, не резкие, но такие, что их невозможно было проигнорировать.

— Ты не правитель Империи. Не наш правитель.

В тот же момент всё вокруг дрогнуло. Темнота разошлась. И Фларри резко выдохнула, возвращаясь в реальность, обнаружив себя лежащей на подушках перед тёмным сердцем, холод от которого ощущался почти физически, пробирая до костей, а вокруг, словно в ответ на её попытку, уже успели вырасти чёрные кристаллы. Она не успела даже толком среагировать.

— Что на этот раз?!

Голос Сомбры разорвал пространство. Он сидел рядом, но казалось, что его присутствие занимает всё помещение.

— Почему ты не смогла вернуть их?!

Фларри вздрогнула, резко поднимаясь, её дыхание сбилось, взгляд метался, пытаясь одновременно осознать, где она, что произошло и что сказать, и, не находя ничего лучше, она начала говорить почти сразу, слова срывались, накладывались друг на друга, превращаясь в поспешное, сбивчивое оправдание.

— Я пыталась, — выдохнула она, едва удерживая голос. — Я делала всё, как ты сказал, я выучила это заклинание, я...

Она сглотнула.

— Они не хотят.

Её голос дрогнул.

— Я правда пыталась.

Сомбра резко поднялся. Движение было настолько быстрым, что она инстинктивно отшатнулась.

— Жалкое, — произнёс он сквозь зубы, — слабое подобие аликорна. Пошла прочь!

Он сделал шаг к ней, и на мгновение показалось, что он действительно ударит, что его раздражение сейчас перейдёт в действие, но он остановился, не доведя движение до конца, но и этого оказалось достаточно, чтобы страх окончательно прорвался.

Фларри не выдержала. Слёзы потекли по лицу, дыхание сбилось окончательно, и, не пытаясь больше ни объяснять, ни оправдываться, она просто развернулась и выбежала из помещения, оставляя его одного.

Дверь захлопнулась.

Сомбра остался стоять на месте несколько секунд, затем медленно выдохнул и, словно в нём что-то окончательно разрядилось, опустился на пол, опираясь спиной о холодную поверхность, взгляд его скользнул по артефакту.

— Что не так… — тихо произнёс он. Он провёл копытом по лицу, оставляя на нём тёмные следы.

— Я дал ей всё. Спас её, дал идеальные условия. Раз за разом показывал своё милосердие и щедрость.

Он сжал челюсть.

— Так почему… Почему она так упорно саботирует всё, что я делаю? Разве она не видит, что моя власть лучше того, что сделали с этой страной захватчики?

Ответа не было.

Но шаги всё же раздались. Из-за угла появилась Иридисцент, которая, едва увидев его в таком состоянии, поспешила остановиться на достаточном расстоянии и, опустив голову, коротко поклонилась, выбирая момент, чтобы заговорить.

— Мой король…

Она подняла взгляд.

— Возможно, я знаю, в чём проблема.

Сомбра резко повернул к ней голову, и в этом движении снова вернулось то напряжение, которое исчезло на секунду.

— Разве я не приказал тебе, — произнёс он холодно, — заняться нуждами жителей этого жалкого города? Или ты решила, что можешь заниматься чем-то ещё?

Иридисцент не стала отступать, хотя напряжение в голосе Сомбры было достаточно явным, чтобы любой другой предпочёл бы замолчать и не испытывать судьбу, однако она лишь чуть выпрямилась, сохраняя почтительную дистанцию, и, подняв взгляд, спокойно напомнила, без попытки смягчить формулировку или спрятать смысл за вежливыми оборотами:

— Вы приказали мне не только заниматься жителями города, мой король, но и следить за Фларри Харт, втереться к ней в доверие и сообщать о любых признаках её нелояльности.

Она сделала короткую паузу, позволяя словам осесть, и затем добавила уже с лёгким, почти сухим оттенком анализа:

— С моей точки зрения, там даже лояльностью не пахнет, чтобы появилась нелояльность. В текущем положении она, скорее, будет саботировать каждый ваш шаг, даже не из злобы, а из банального страха и ожидания неизбежного.

Сомбра нахмурился, его взгляд стал холоднее, и в голосе вновь появилась резкость, когда он коротко, почти с раздражённым недоумением спросил:

— И как она может быть столь упрямой, когда я даю ей лучшее, что у неё вообще может быть?

— Именно поэтому, мой король, она, скорее всего, считает, что вы убьёте её, как только получите всё, что вам нужно, потому что столь резкая смена поведения редко означает что-то хорошее для того, кто находится в слабой позиции, и потому она оттягивает момент, когда перестанет быть вам полезной, всеми доступными ей способами.

Сомбра на секунду замолчал, его взгляд стал более сосредоточенным, и, слегка прищурившись, он спросил уже более холодно, чем раздражённо:

— И как, по-твоему, убедить её в обратном?

Иридисцент не отвела взгляда, хотя вопрос был задан не как просьба о совете, а скорее как проверка, и ответила спокойно, почти буднично, словно речь шла о чём-то очевидном:

— Вам придётся выстраивать с ней эмоциональную связь, не через страх и не через принуждение, а настоящую, насколько это вообще возможно в ваших условиях, возможно, наставлять её, помогать, проводить с ней время, позволить ей почувствовать, что она для вас не просто инструмент, потому что только так она сможет перестать воспринимать вас как угрозу, от которой нужно защищаться.

Сомбра резко рявкнул, перебивая её:

— О чём ты вообще говоришь?! Мы должны думать о войне! Каждый день на вес золота, наше положение шаткое, как никогда, и у нас нет времени на жалость, разговоры и прочую чепуху!

Иридисцент не дрогнула, лишь слегка вздохнула, как будто ожидала именно такой реакции, и напомнила, чуть мягче, но всё так же прямо:

— Фларри Харт — всего лишь подросток, пусть и аликорн, и для тех обстоятельств, в которых она оказалась, она держится удивительно хорошо, вы так не считаете?

Сомбра раздражённо повёл плечом, словно этот аргумент его не устраивал, но и опровергнуть его он не мог, и потому, сквозь сжатые зубы, почти с явным нежеланием признавать сам факт обсуждения, спросил:

— И что, по-твоему, я должен делать?

— Всё, что ей сейчас нужно, — это разговор по душам, вера в себя, поддержка и тепло, пусть даже в той форме, на которую вы способны.

Сомбра резко повернул к ней голову, его взгляд стал почти враждебным, и он, не скрывая отвращения к самой идее, спросил:

— Ты вправду считаешь, что я буду с ней нянчиться?

Иридисцент слегка склонила голову, но не отступила, и спокойно добавила:

— Я считаю, что если вы этого не сделаете, вы не получите от неё того, что вам нужно.

Он на секунду замолчал, затем резко спросил:

— И ты не справишься с этим?

Она покачала головой.

— Нет, мой король, — ответила она тихо, но уверенно. — Это должны быть вы.

Сомбра вспыхнул мгновенно.

— Нет! — рявкнул он, делая шаг вперёд. — Нет! И ещё раз нет! Я не собираюсь с ней сюсюкаться, тратить время на это и делать вид, что мне есть до неё дело больше, чем необходимо!

Иридисцент выдержала этот всплеск, не отводя взгляда, и задала вопрос, который прозвучал неожиданно спокойно на фоне его вспышки:

— Кому она поклялась в верности, мой король, мне или вам?

Вопрос повис в воздухе.

Сомбра замер.

Его раздражение не исчезло, но в нём появилась пауза, короткая, но заметная, и он медленно выдохнул, опуская взгляд на мгновение, словно прокручивая в голове сказанное.

---

Фларри осталась одна, и это одиночество не принесло облегчения, а наоборот стало ощутимым почти физически, словно комната сжалась вокруг неё, и она, тяжело втянув воздух, провела копытом по лицу, размазывая слёзы, которые уже не текли ровно, а срывались короткими, рваными приступами, то усиливаясь до болезненного сжатия в груди, то почти сходя на нет, оставляя после себя пустоту и дрожь.

Платье, которое она надела, цеплялось за казалось, выросшие в размере, крылья, тянуло ткань на спине, и каждое движение отзывалось неприятным трением, которое казалось сейчас почти невыносимым, и она, не выдержав, резко потянула его вниз, с усилием, почти грубо, так что ткань зашуршала и съехала с тела, освобождая спину.

И тогда стало хуже. Крылья расправились сами. Они не слушались, не подчинялись, а двигались так, как будто в них был свой собственный разум, движение было не плавным, а судорожным, с короткими, неровными рывками, как у животного, загнанного в угол.

Она попыталась их сложить, но сразу не получилось. Мышцы просто не слушались, их попросту сводило. И только тогда она ощутила, что с ними не так. Перья лежали иначе. Под копытом они ощущались жёсткими, ломкими, и когда она провела по ним чуть сильнее, сразу несколько отделились, почти без сопротивления, и тихо упали вниз.

На полу уже лежали тёмные перья. Их было больше, чем должно было быть. Она провела ещё раз, ещё несколько осыпались.

Лёгкое, почти холодное ощущение по коже, там, где они только что были, и от этого по телу прошла дрожь, потому что это не выглядело как обычная линька, и не выглядело как что-то естественное, это было слишком быстро, слишком обильно, словно тело избавлялось от чего-то или, наоборот, менялось, отбрасывая старое.

Она резко села на кровать, потом сразу же легла, свернувшись, уткнувшись лицом в подушку, но даже это не помогло, потому что тело не успокаивалось, оно оставалось напряжённым, будто под кожей что-то продолжало двигаться. Дыхание сбилось. И вместе с этим напряжение стало плотнее, уже не только в груди, но и ниже, в теле, в мышцах, в ритме дыхания, которое становилось неровным, с короткими, резкими вдохами.

Она попыталась просто лежать. Не двигаться, переждать. Не получилось.

Тело требовало разрядки.

Она медленно перевернулась на бок, затем чуть подтянула ноги, сворачиваясь плотнее. Копыто сначала просто лежало на животе, затем опустилось ниже, к ещё не большому вымени. Но напряжение никуда не уходило, и потому через несколько секунд копыта дрогнули и начали двигаться вдоль холодных и уже влажных складок. Крылья дёрнулись, и мышцы под перьями напряглись так, что она коротко выдохнула сквозь зубы. Перья вновь посыпались почти сразу, пока она судорожно ласкала себя. Они с тихим шорохом упали на ткань под ней, и это ощущение — лёгкое, холодное, скользящее по коже — заставило её на секунду замереть, но напряжение никуда не делось, и потому она продолжила, теперь уже без паузы.

Движение стало повторяться.

Ровнее.

Сильнее.

Глубже.

Потому что тело уже подхватило ритм и начало тянуть её за собой, подстраивая дыхание под движение, а не наоборот. Слёзы смешивались с влагой у ноздрей, и она тяжело втягивала воздух, не вытирая ничего.

Крылья начали реагировать чаще.

Поднимались выше когда она касалась бугорка, выступающего из под густой шерсти. Потом резко сжимались, и снова поднимались. И в каждом движении с них осыпались перья, цепляясь к шерсти, к ткани, оставаясь под ней. Она сжалась сильнее. Движение стало быстрее. Не из желания, но из раздражения.

Как будто она злилась на себя за то, что не может остановиться, и потому пыталась закончить быстрее, довести до конца и прекратить это состояние.

Дыхание окончательно потеряло ритм.

Стало коротким.

Частым.

С резкими вдохами, которые почти не наполняли лёгкие. Крылья дёрнулись ещё сильнее, почти болезненно. И с них посыпалась уже целая россыпь перьев, падая на простыню, на её бок, под неё, скапливаясь в беспорядке между ног, под хвостом, и смешиваясь с её соками.

Она не смотрела вниз, даже не пыталась. Движение стало ещё резче, раздвигая внешние складки и ритмично разминая набухший клитор. И в какой-то момент всё внутри неё резко сжалось, сошлось. Тело напряглось полностью, до предела, как будто его свело, и крылья рванулись вверх одновременно, широко, с силой, от которой по спине прошёл короткий, болезненный импульс, заставляющий её выгнуться а из под хвоста вышла новая волна тепла.

Затем всё резко обмякло. Она замерла в том же положении, не сразу убрав копыто от покрасневшей промежности, и только через несколько секунд медленно отстранилась. Она не двигалась сразу после того, как достигла оргазма, словно тело ещё не успело понять, что напряжение спало, и потому продолжало жить в том же ритме, тяжело, неровно дыша, с короткими паузами между вдохами, которые казались слишком долгими, и в эти паузы врывалась тишина комнаты, густая, давящая, почти липкая, такая же, как ощущение под ней — смятая постель, пропитанная теплом, влажностью, в которой застряли перья, спутанные, тёмные, цепляющиеся к шерсти и ткани, создавая неприятное, неопрятное ощущение, от которого хотелось отстраниться, но она не могла даже пошевелиться.

Её взгляд был направлен вверх, в потолок, но она почти не видела его, потому что перед глазами всё ещё пульсировало, дыхание сбивалось, грудь поднималась и опускалась слишком резко, и крылья, лежащие по бокам, всё ещё подрагивали редкими, остаточными импульсами, как будто тело не до конца отпустило напряжение, а перья с них продолжали осыпаться — медленно, почти лениво, падая на простыню и застревая в складках.

Платье всё также лежало на полу. Она сглотнула, попыталась повернуть голову. И именно в этот момент что-то изменилось.

Не звук.

Не движение.

А ощущение.

Как будто воздух в комнате стал другим, и это было настолько явным, что она замерла ещё сильнее.

Дверь была приоткрыта. Она не помнила, чтобы оставляла её так. Фигура в проёме не двигалась сразу, словно тоже наблюдала, выжидая, и только спустя несколько секунд шагнула внутрь, тихо, почти бесшумно.

Она поняла это слишком поздно, сначала взгляд, потом осознание. Затем — резкий, почти судорожный рывок, когда она попыталась сесть, прикрыться, стянуть на себя хотя бы часть сбившейся ткани, но движения были неловкими, запаздывающими, тело не слушалось, и это только усилило ощущение беспомощности.

Он уже был ближе, слишком близко.

— Принцесса… — протянул он, и в этом голосе было что-то липкое, лишённое той привычной уверенности, к которой она привыкла.

Единорог не остановился, сократил дистанцию. Его взгляд скользнул по ней, задержался дольше, чем должен был, и в этой задержке было что-то откровенно неприятное, оценивающее, почти голодное, от чего её передёрнуло.

Она отпрянула назад, вжимаясь в спинку кровати, крылья резко поднялись, будто пытаясь закрыть её, но это только выдало движение, выдало страх.

Сомбра усмехнулся.

— Не прячься, — сказал он тихо, и в этих словах было больше издёвки, чем приказа.

Он протянул копыто к одеялу, схватил край. Потянул, не резко. Нарочно медленно. Как будто растягивал момент. Она всхлипнула, пытаясь удержать ткань, но сил не хватало, копыта соскользнули, и в этот момент он навалился ближе, прижимая её к кровати своим весом.

— Тише, — почти ласково, но с явной насмешкой произнёс он, наседая на неё, даже не скрывая похоти. — Ты же не хочешь, чтобы тебя кто-то услышал.

Она закричала, всё внутри резко оборвалось. Потолок треснул, чёрный кристалл пророс мгновенно, резко, с хрустом, пробивая воздух между ними, и она даже не успела понять, как именно это произошло, только увидела, как его движение остановилось, как тело дёрнулось, и как острый, тёмный шип прошёл сквозь его голову, не оставляя ни шанса, ни времени на реакцию. Настала короткая тишина, затем вспыхнуло зелёное пламя. Оно охватило его тело, и в этом свете форма начала искажаться, ломаться, терять привычные очертания, пока окончательно не рассыпалась, оставив на месте Сомбры чужую, уродливую фигуру.

Она уставилась на чейнджлинга.

Не моргая, не дыша. Потом воздух резко вернулся. И она закричала. Громко, очень громко.

Так, как не кричала раньше, потому что в этом крике было сразу всё — страх, отвращение, осознание, и самое главное — понимание того, что это сделала она. Она убила живое существо, впервые в своей жизни. Крылья дёрнулись вверх резко, почти болезненно, затем обмякли, и она, сжавшись, попыталась отползти назад, но упёрлась в спинку кровати, не имея куда деться, и осталась там, среди смятой, грязной постели, среди рассыпанных перьев и остывающего кристалла, тяжело дыша и не в силах оторвать взгляд.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и в проёме почти сразу возник настоящий Сомбра, за которым плотной тенью вошли несколько кристальных пони в броне, их дыхание тяжело клубилось паром, а копыта глухо отдавались по полу. Взгляд метнулся к телу, застывшему на кристалле, и в следующую секунду его лицо исказилось так резко, что даже солдаты на мгновение замерли, не зная, что последует дальше.

— Один из этих ублюдков… — выдохнул он, и в голосе было не просто раздражение, а чистая, оголённая ярость.

Он сделал шаг.

Ещё один.

И в следующую секунду буквально рванулся вперёд, не сдерживая себя, не контролируя движения, и его копыта врезались в тело чейнджлинга с такой силой, что оно дёрнулось на кристалле, треснув в нескольких местах, а затем он сорвал его с шипа, отшвырнул на пол и продолжил, уже не разбирая ударов, не останавливаясь, разбивая, ломая, разрывая, пока от чёткой формы не осталось лишь изломанное, неузнаваемое месиво.

— Он пробрался сюда… — прорычал он сквозь зубы, не оборачиваясь. — В покои аликорна…

Его голос сорвался в хрип.

— Моего аликорна.

Он резко обернулся к солдатам, и в этом движении было столько напряжения, что те сразу выпрямились, даже не дожидаясь приказа.

— Прочесать всё здание, — рявкнул он. — Каждый коридор, каждую комнату, каждый дискордов угол. И город тоже. Я не хочу, чтобы хоть одна из этих тварей осталась внутри стен.

Солдаты просто развернулись и вышли так же быстро, как вошли, оставляя за собой тяжёлый звук шагов, который постепенно затихал, пока снова не осталась только тишина, нарушаемая лишь неровным дыханием Фларри.

Сомбра остался стоять несколько секунд. Потом медленно выдохнул, и только после этого повернулся к ней.

Она спряталась глубже под одеяло, сжавшись, так что из-под ткани были видны лишь край гривы и напряжённо прижатые крылья, и даже это движение казалось ей опасным, будто любое лишнее движение может снова вызвать что-то, что она не сможет остановить. Он посмотрел на неё. Потом всё же сделал шаг, и остановился у кровати.

— …он мёртв, — сказал он, уже тише, чем раньше.

Ответа не последовало, она даже не выглянула. Сомбра чуть опустил голову, затем тяжело выдохнул и сел рядом.

— Я был жесток, — произнёс он наконец. — Слишком жесток. И… я извиняюсь, ещё раз, за всё.

Фларри не ответила. Одеяло лишь чуть заметно дрогнуло, как будто она дышала глубже.

— Я не желаю тебе зла, — продолжил он, уже ровнее. — Серьёзно.

Он наклонился вперёд, упершись копытами в край кровати.

— Да, у нас есть причины ненавидеть друг друга, и я не собираюсь делать вид, что их нет. Но пока нашу страну рвут на части, у нас есть общий враг.

Он замолчал на секунду, затем добавил, чуть тише:

— И, возможно… просто возможно… мы могли бы не мешать друг другу. Стать союзниками, хотя бы на время.

Одеяло снова дрогнуло.

— Я не трону тебя, — сказал он, уже почти спокойно. — Без твоего согласия. Вообще.

Он выпрямился.

— Если этого достаточно.

И начал вставать, явно собираясь уйти, не дожидаясь ответа. Но он не успел сделать и шага.

Одеяло резко откинулось. Фларри вырвалась из-под него неуклюже, почти спотыкаясь, и в следующую секунду врезалась в него, обхватив, уткнувшись мордой в его грудь, и этот жест был настолько внезапным, настолько лишённым какой-либо подготовки, что он замер, не сразу поняв, что произошло.

Она сбивчиво ревела ему в грудь. Дыхание всё ещё было неровным, и её крылья, прижатые к телу, дрожали, касаясь его боков.

Сомбра не двигался, на протяжении нескольких секунд. Потом медленно выдохнул. И, не сразу, осторожно, почти неловко, положил копыто ей на спину.

— …ты напоминаешь мне кое-кого, — сказал он тихо, больше себе, чем ей. — Кого я давно пытаюсь забыть.

Он чуть повернул голову, глядя куда-то мимо неё.

— И, похоже, безуспешно.

Она не ответила.

— У нас есть несколько дней, — произнёс он уже более ровно. — Пока город приводят в порядок. Пока мои воины делают из него крепость.

Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на неё, но не убрал копыта.

— И, возможно… — он задержал взгляд. — ты могла бы использовать это время с пользой. Ты будешь сильным аликорном.

Он сказал это без сомнения.

— Но только если начнёшь тренироваться. Я... мог бы помочь.

---

Фларри проснулась не сразу, а словно вынырнула из тяжёлого, вязкого сна, в котором не было ни чётких образов, ни покоя, только обрывки ощущений и давящее, неприятное чувство, которое не исчезло даже тогда, когда она открыла глаза, и первое, что она ощутила — это чьё-то настойчивое прикосновение к плечу.

— Вставай.

Голос Иридисцент звучал ровно, без раздражения, но и без теплоты, и это было достаточно, чтобы Фларри, не открывая глаз полностью, недовольно дернулась, натягивая на себя одеяло сильнее, будто это могло её защитить от необходимости двигаться.

— Чего тебе… — пробурчала она глухо, не поднимая головы, голос был хриплым, будто она не говорила долгое время. — Я же… сплю…

Она даже не попыталась снять смятую пижаму, в которой заснула, и это само по себе выглядело небрежно для неё, но сейчас её это не волновало, потому что тело всё ещё ощущалось тяжёлым, словно после болезни, а мысли шли медленно, с запаздыванием.

Иридисцент не отступила.

— Вставай на завтрак.

Фларри с трудом приоткрыла глаза, моргнула, пытаясь сфокусироваться, и, приподнявшись на локтях, с явным недовольством посмотрела на пегаску.

— Сколько времени… — выдохнула она, потирая лицо копытом, как будто пытаясь стереть остатки сна.

— Время завтрака, — спокойно ответила Иридисцент, даже не меняя интонации.

Фларри закрыла глаза обратно.

— Я не пойду, — буркнула она, снова падая на подушку.

Ответ последовал сразу.

— Это не просьба.

Фларри не двинулась. И тогда Иридисцент просто взяла кувшин, стоящий на тумбе, и, не предупреждая, вылила на неё холодную воду.

Реакция была мгновенной.

Фларри резко вскочила, захлебнувшись воздухом, сжавшись, крылья дёрнулись вверх, и она уставилась на пегаску с явным возмущением, стряхивая воду с гривы.

— Да встаю я! — раздражённо выпалила она, отряхиваясь. — Встаю!

Она тяжело выдохнула, провела копытом по лицу, убирая мокрые пряди, и только теперь окончательно осмотрелась.

Перья были везде. Словно за ночь их стало ещё больше, чем было, и от одного взгляда на это у неё неприятно сжалось внутри.

Она отвела взгляд слишком быстро.

— Не беспокойся, — спокойно сказала Иридисцент, заметив её реакцию. — Тут всё уберут.

Фларри кивнула, но без особого участия, будто слова дошли не сразу, и только потом, через секунду, тихо выдохнула.

— Мне бы… в душ, наверное…

Она сказала это почти себе под нос.

И тут же поморщилась.

— Хотя… — она замялась, чуть покраснев, и отвела взгляд в сторону. — Он тоже… уже забит перьями.

Иридисцент на секунду задержала на ней взгляд, затем коротко кивнула.

— Разберутся, — ответила она, будто это была обычная бытовая проблема.

Фларри ничего не сказала. Просто поднялась, двигаясь так, словно каждое движение требовало усилия, и, не глядя на кровать, прошла мимо, стараясь не задевать ни перья, ни ткань, хотя это было почти невозможно.

Помещение, в которое её привели, было неожиданно просторным.

Высокий потолок.

Широкие окна.

Стены, украшенные тем, что ещё недавно, вероятно, было частью городской администрации, но теперь напоминало скорее временную резиденцию, чем настоящий дворец, хотя в этом пространстве уже пытались создать ощущение порядка, власти, даже уюта.

Это напомнило ей что-то.

Слишком отдалённо.

Но достаточно, чтобы вызвать неприятное чувство в груди. По углам стояли кристальные пони в броне. Неподвижные как статуи. За длинным столом уже сидел Сомбра. Он ел, спокойно, без спешки. Как будто всё происходящее вокруг не имело значения. Иридисцент прошла вперёд первой и без колебаний заняла своё место, тогда как Фларри замедлилась, прежде чем сесть, и это замедление было почти незаметным, но достаточно явным, чтобы выдать её состояние.

Она всё ещё не пришла в себя, это было очевидно. Сомбра поднял на неё взгляд.

— Как мне посоветовали, — произнёс он, отложив приборы, — совместный завтрак должен продемонстрировать мою доброжелательность по отношению к тебе.

Фларри не ответила, даже не посмотрела на него. Она просто подтянула к себе тарелку, сосредоточившись на еде с той упрямой, почти демонстративной сосредоточенностью, которая появляется, когда не хочется говорить.

Иридисцент, не дожидаясь, пока тяжёлое молчание окончательно осядет за столом, как будто заранее понимая, что если сейчас никто не возьмёт на себя инициативу, разговор просто не состоится, спокойно отложила приборы и, чуть откинувшись на спинку стула, начала говорить тем тоном, в котором не было ни давления, ни излишней мягкости, но было достаточно уверенности, чтобы задать направление беседе:

— Честно говоря, — произнесла она, переводя взгляд с одного на другого, — я удивлена, что у нас вообще есть столько еды.

Сомбра не ответил сразу, он какое-то время продолжал есть, как будто обдумывая не сам вопрос, а то, стоит ли вообще его комментировать, и только спустя несколько секунд, отложив приборы и вытерев копыто, поднял взгляд, в котором читалось привычное спокойствие.

— В Кристальной Империи, — начал он ровно, — существуют целые сорта культур, которые способны расти исключительно в её условиях.

Он слегка наклонил голову, будто уточняя мысль.

— Им не нужно солнце в привычном смысле, им достаточно тепла и энергии, исходящих от Кристального Сердца. Именно поэтому Империя всегда была самодостаточной. И именно поэтому, — добавил он уже чуть тише, но жёстче, — после возвращения столицы я намерен закрыть её от внешнего мира.

Иридисцент чуть приподняла бровь, но не перебила.

— Полностью, — уточнил Сомбра. — Магическим щитом.

Он сделал короткую паузу, затем добавил, не скрывая интонации:

— Я не доверяю никому извне.

Его взгляд скользнул в сторону Фларри.

— Особенно аликорнам. Тем, которые не родились здесь, — уточнил он, словно это делало различие важным.

Фларри не подняла глаз. Она продолжала есть, как будто слова проходили мимо неё, хотя по тому, как чуть напряглись её крылья, было ясно, что она слышит каждое из них. Сомбра тем временем слегка повёл плечом и добавил уже почти буднично:

— Хотя, если быть откровенным, вкус кристальной пищи всегда казался мне… пресноватым.

Иридисцент тихо фыркнула, не сдержав лёгкой усмешки.

— Мне подходит, — ответила она, возвращаясь к еде. — Я не привередлива.

Сомбра кивнул, принимая это без комментариев, и, чуть откинувшись назад, добавил:

— В любом случае, нам всем сейчас было бы уместно быть сытыми.

Его взгляд на мгновение задержался на ней.

— Нам нужны силы перед тем, что впереди.

Он кивнул в сторону её тарелки.

— И, судя по всему, ты это понимаешь.

Фларри продолжала молчать несколько секунд. Потом, не поднимая взгляда, почти тихо, так, будто слова давались ей неохотно, спросила:

— Каково это… превращаться в тень?

Вопрос повис в воздухе неожиданно, и даже Иридисцент на секунду замерла, переводя взгляд на неё. Фларри продолжила, всё так же не глядя на него, будто говорила не напрямую, а скорее в пространство:

— Я сначала боялась этого… — её голос оставался ровным, но в нём чувствовалась усталость. — Но чем больше думаю… тем больше кажется, что это… свобода.

Она сделала короткую паузу, подбирая слова.

— Больше, чем полёт.

Её копыто замерло над тарелкой.

— Как будто ты перестаёшь быть… уязвимой. Сливаешься с миром, и становишься чем-то… отстранённым.

Сомбра усмехнулся с оттенком воспоминания.

— В твоём возрасте, — произнёс он, не скрывая насмешки, — я использовал это куда более приземлённо. Подглядывал за кобылами в купальнях.

Иридисцент тихо хмыкнула, не отрываясь от еды. Сомбра продолжил, уже с более спокойной интонацией:

— А огромное лицо на пол неба, между прочим, выглядело весьма впечатляюще для кристальных пони.

Он пожал плечом.

— По этой причине я и научился делать это. Это не только перемещение. Это контроль. Я могу чувствовать пространство, управлять тем, что в нём находится.

Он на секунду задумался, затем хмыкнул.

— Хотя, порой я забываю, насколько для меня важен внешний образ. Меня должны бояться. Иначе придётся напоминать об этом более… прямыми способами.

Он откинулся назад.

— Что, в сущности, излишне.

Фларри тихо выдохнула. Её плечи чуть опустились.

— И что, — произнесла она, наконец подняв взгляд, пусть и ненадолго, — если ты вернёшь власть… ты не нападёшь на Эквестрию?

— Это зависит от обстоятельств. В первую очередь меня интересуют захватчики. Я намерен разобраться с ними, раз и навсегда.

Он чуть наклонил голову.

— А дальше… посмотрим.

Ещё одна пауза.

— Впрочем, — добавил он уже спокойнее, — я вижу твою роль в моём будущем.

Фларри чуть напряглась.

— Я всегда считал аликорнов врагами, — продолжил он. — Но, возможно… я пересмотрю это.

Он не отводил от неё взгляда.

— Империя для тебя так же важна, как и для меня.

Фларри отвела взгляд первой. Сделала вдох, и тихо сказала:

— Я не доверяю тебе. И всё ещё предам тебя при первой же возможности. За всё, что ты сделал. Но…

Фраза, повисшая в воздухе, не успела оформиться до конца, как Сомбра, чуть наклонившись вперёд и резко, почти с холодным раздражением, перебил её, не давая ей возможности договорить:

— Что именно я сделал?

Его голос был ровным, но в нём уже чувствовалось напряжение, как будто он не собирался принимать обвинение в той форме, в которой оно прозвучало.

— Спас тебе жизнь?

Фларри резко подняла на него взгляд, в котором уже не было прежней отрешённости, вместо этого в нём вспыхнуло раздражение, почти злость, и, сжав копыто, она ответила быстрее, чем, возможно, сама успела подумать:

— Ты вколол мне что-то. И с тех пор я… меняюсь.

Сомбра не дрогнул. Он лишь чуть прищурился, словно оценивая её реакцию, и спокойно, даже с оттенком холодной логики, парировал:

— Возможно, тебе нужна эта сила.

Он откинулся назад, не отводя взгляда.

— Мы живём в достаточно жестокое время, чтобы позволять себе слабость. Или ты полагала, — добавил он уже чуть тише, но с явной насмешкой, — что я делаю что-то просто так?

Фларри скривилась.

— Ты ещё смеешь намекать, что заботишься обо мне? — переспросила она с явным недоверием.

Сомбра едва заметно усмехнулся.

— Я не раздаю силу просто так, — ответил он спокойно. — И уж тем более не трачу ресурсы на тех, кто мне не нужен.

Фларри тихо выдохнула, качнув головой.

— Верно, ведь я просто инструмент.

Сомбра кивнул без колебаний.

— Да.

— Но, — добавил он, чуть наклонив голову, — ты ведь тоже смотришь на меня аналогично. Для тебя я не более чем чудовище из прошлого.

Фларри резко подалась вперёд.

— А разве это не так?!

Теперь в её голосе уже была открытая злость.

— Ты порабощаешь кристальных пони!

Она почти ударила копытом по столу.

— Используешь их как пушечное мясо!

Её крылья дернулись, чуть приподнявшись, как будто напряжение в теле требовало выхода.

— Ты внушаешь им ужас одним своим появлением!

Сомбра слушал, не перебивая, и только когда она замолчала, чуть наклонил голову, словно рассматривая её слова не как обвинение, а как любопытную точку зрения.

— Возможно, — произнёс он спокойно, — им именно это и нужно.

Он чуть подался вперёд.

— Сильный правитель. Стоило мне исчезнуть, — продолжил он, — и Империю захватили эквестрийцы. Которые поставили править мягкую, добрую аликорницу.

Он чуть повёл плечом.

— И вот результат.

Фларри резко вскочила, уже не сдерживаясь.

— Эта аликорница — моя мать!

Слова прозвучали резко, почти выкриком, и в этот момент даже стоящие по углам солдаты чуть заметно напряглись, хотя и не двинулись.

Повисла тяжёлая пауза.

И именно в этот момент Иридисцент, до этого молча наблюдавшая за их обменом, наконец вмешалась, чуть подняв копыто и мягко, но достаточно уверенно, чтобы прервать дальнейшее нарастание конфликта:

— Думаю, разговор немного ушёл не туда.

Она повернулась к Фларри.

— Тебе стоит учитывать, — произнесла она, чуть смягчая тон, — что Сомбра родом из совершенно другого времени. Он из... ну наверное ещё феодальной эпохи, — продолжила она, — мир, который был гораздо более жестоким, примитивным и… откровенно отсталым.

Она чуть пожала плечами.

— Возможно, стоит относиться к этому с пониманием.

Сомбра резко повернул к ней голову, и в его взгляде мелькнуло раздражение.

— Не такой уж и отсталый, — огрызнулся он.

Он чуть наклонился вперёд.

— Я, между прочим, покончил с феодализмом в Империи, тем, что перевешал всех дворян.

Иридисцент чуть приподняла бровь, но не перебила.

— И знаешь, — продолжил он, — народы, которые я подчинил и вытянул из их жалких, отсталых культур до уровня Империи…

Он сделал короткую паузу.

— Почему-то меня за это ненавидели.

В его голосе мелькнула тень усмешки.

— Удивительно, не так ли?

Он откинулся назад.

— Ты почему-то не учитываешь, — добавил он уже спокойнее, — что для своего времени я был реформатором, имеющим амбиции не меньшие чем у Селестии. Пусть и… довольно суровым.

Последнее слово он произнёс тише, почти небрежно, а затем уже громче, с явным раздражением:

— Хотя, по большому счёту, я вообще не обязан оправдываться.

Он провёл взглядом по залу, по солдатам, по самому пространству.

— Всё это — моё. Кристальные пони — мои. Они служат мне, потому что я так решил.

Фларри больше не спорила. Она медленно выдохнула, опустилась обратно на своё место и, покачав головой, отвела взгляд, и в этом движении уже не было прежней вспышки эмоций, только осознание, которое пришло не через слова, а через наблюдение за ним, за его реакцией, за тем, как он говорит и что считает естественным.

И впервые за всё время она ясно увидела в нём не легенду, не чудовище, не абстрактную угрозу, а нечто куда более простое и оттого более неприятное — существо, которое, несмотря на всю свою силу, было по сути таким же смертным, как и все остальные, только обладавшим властью, которую оно считало естественным правом.

Она медленно выдохнула, отодвигая от себя тарелку, и, не поднимая взгляда, чуть сдвинула стул назад, давая понять, что для неё этот разговор закончен, после чего, поднявшись, произнесла негромко, но достаточно чётко, чтобы её услышали:

— Я поела.

Сомбра тут же отреагировал, даже не пытаясь скрыть раздражения, которое снова начало проступать в его голосе:

— Ты почти не ела. Тебе нужна подпитка перед битвой.

Иридисцент, не отрываясь от еды, лишь коротко кивнула, словно подтверждая очевидное.

— Удивительно, но в этот раз древний король-колдун прав, — спокойно добавила она. — Тебе стоит подкрепиться.

Фларри на секунду закрыла глаза, будто собираясь с мыслями, затем качнула головой.

— Я хочу побыть одна.

Сомбра на мгновение задержал на ней взгляд, будто собираясь что-то добавить, но в итоге лишь откинулся назад, не удерживая её, и Фларри, не дожидаясь дальнейших слов, развернулась и вышла из зала, чувствуя на себе взгляд стоящих по углам стражников. Она шла по коридорам, стараясь выбрать направление не по памяти, а скорее интуитивно, уходя дальше от голосов, от движения, от чужого присутствия, пока не нашла помещение, в котором было почти пусто, широкий зал с высоким потолком и холодным светом, падающим через высокие окна, в котором не было ни мебели, ни следов недавнего использования, только гладкий пол и стены, на которых всё ещё угадывались старые символы, частично скрытые новыми кристальными наростами.

Она остановилась в центре, медленно выдохнула и, проведя копытом по крылу, словно стряхивая невидимое напряжение, резко дёрнула им, и с лёгким, сухим шелестом несколько чёрных перьев сорвались вниз, упав на камень, и этот звук, тихий, но отчётливый, почему-то показался ей слишком громким в пустоте зала.

Она не стала смотреть на них.

Просто отвернулась.

Сделала шаг.

Затем ещё один.

И, словно переключившись на что-то более понятное, более привычное, резко достала найденную в здании, кристальную рапиру, с тонким, почти прозрачным лезвием.

И сделав вдох, шагнула вперёд и нанесла первый выпад, вытягивая переднее копыто, затем второй, чуть быстрее, пытаясь поймать ритм, но движения оставались неуклюжими, не согласованными, будто тело не успевало за намерением, а крылья, слегка приподнятые, дёргались в такт усилиям, выдавая внутреннее напряжение. С каждым движением быстрее, резче, словно пытаясь вытолкнуть из себя всё лишнее через повторение, через усилие, через простую, понятную физику.

— Ты знаешь, как это выглядит?

Спокойный голос прозвучал из угла с оттенком насмешки. Фларри даже не повернула голову. Она продолжила движение, ещё один выпад, чуть глубже, почти срыв, и только после этого, не останавливаясь, ответила:

— Что именно ты не понял в словах «я хочу побыть одна»?

Единорог стоял в тени, словно материализовавшись там без звука, наблюдая за ней.

Он выдохнул.

— То, что ты делаешь, — произнёс он, — не имеет ничего общего с боем.

Фларри резко развернулась, делая выпад в пустоту, будто на воображаемого противника.

— Я и не просила оценки, — ответила она сухо.

Сомбра чуть наклонил голову.

— Максимум, чего ты добьёшься, — продолжил он, — это рассмешишь того, кто попытается тебя убить. Особенно, если это будет очередной инфильтратор, что найдёт тебя в этих залах, совершенно одну. Фларри остановилась на секунду, затем снова двинулась, делая ещё один выпад, чуть более точный, но всё ещё неровный.

— Мои уроки, — добавил он, — были куда эффективнее.

Она резко выдохнула.

— Рапира мне подходит больше, — ответила она, не глядя на него. — И вообще… что ты знаешь?

Сомбра усмехнулся.

— Я, вообще-то, — сказал он спокойно, — родом из времени, когда холодное оружие было не декорацией, а необходимостью.

Он сделал шаг вперёд. И в тот момент, когда Фларри снова пошла в выпад, он оказался напротив, почти без видимого движения, и его копыто перехватило её ногу с оружием, останавливая лезвие в нескольких сантиметрах от его груди. Контакт был резким. Без усилия с его стороны, но достаточным, чтобы полностью сбить её движение.

— Если ты хочешь тренироваться, — произнёс он тихо, глядя прямо на неё, — делай это правильно.

Фларри на мгновение замерла, чувствуя, как его хватка фиксирует её движение, как её собственный импульс, направленный вперёд, гаснет в этой спокойной, почти ленивой остановке, и именно это — не сила, а лёгкость, с которой он прервал её атаку, — ударило по ней сильнее всего, потому что в его взгляде уже появился тот самый довольный, едва заметный оскал, в котором читалась не столько насмешка, сколько уверенность в своём превосходстве, и этого оказалось достаточно, чтобы внутри неё резко, почти физически, вспыхнуло раздражение.

Она дёрнула копытом, вырываясь из его захвата, и, не давая себе времени на раздумья, сразу же пошла в атаку, коротким, резким движением, без подготовки, больше из гнева, чем из расчёта, и лезвие кристальной рапиры дрогнуло в воздухе, описывая дугу, но Сомбра даже не отступил, он лишь плавно, почти небрежно, вывел из тени кристальный полуторный меч, сформированный прямо в его магии, и с лёгким звоном встретил её выпад, отводя его в сторону.

— Нападай, — произнёс он спокойно, делая шаг назад, давая ей пространство.

Фларри резко выдохнула, не опуская оружия.

— А иначе что? — бросила она, и в её голосе уже не было прежней усталости, только холодная, сдержанная злость. — Снова сломаешь мне крылья?

Сомбра хмыкнул, чуть поворачивая клинок в копыте, проверяя баланс, как будто это было для него привычным, почти механическим действием.

— Может, — ответил он с лёгкой усмешкой, — ты просто хочешь доказать, что я неправ?

Он сделал шаг в сторону, смещая центр, заставляя её следить за ним.

— Я всегда делал только то, что было необходимо для сохранения порядка.

Фларри коротко усмехнулась, но в этом звуке не было веселья.

— Ты это себе по ночам повторяешь? — резко бросила она, делая новый выпад, более собранный, чем предыдущий. — Чтобы голос совести заглушить?

Сомбра легко отвёл её клинок в сторону, почти играючи, и тихо рассмеялся.

— У изнеженной дочери эквестрийского аликорна, — произнёс он, чуть наклонив голову, — прорезались зубки?

Его взгляд на секунду скользнул в сторону стен, где из гладкой поверхности медленно, почти незаметно, начали проступать тёмные кристаллические наросты, вытягиваясь наружу.

— Видишь? — добавил он, кивнув в их сторону. — Они реагируют на твои эмоции.

Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию.

— Если ты хочешь выжить, — продолжил он, — ты должна быть собранной. Иначе ты не сможешь управлять этим.

Фларри ничего не ответила.

Она лишь резко сместилась в сторону, делая вид, что снова готовится к прямой атаке, но в тот момент, когда он чуть изменил стойку, ожидая очередного выпада, она резко изменила направление, подсекая его опорное копыто быстрым, низким движением, и это было уже не импульсивное действие, а расчёт, пусть и грубый, но осознанный.

Сомбра на долю секунды потерял равновесие.

Этого оказалось достаточно.

Фларри тут же взмыла вверх, крылья резко расправились, и воздух дрогнул от резкого взмаха, и, не теряя времени, она схватила магией осколок кристалла, выступивший из стены, и, сжав его, как второй клинок, рванулась вниз, совмещая удар сверху с уколом рапиры.

Сомбра выровнялся почти мгновенно.

Он поднял меч, встречая её атаку, и кристалл с лязгом ударился о его клинок, разлетаясь мелкими осколками, но в его взгляде уже не было прежней ленивой скуки, вместо этого там мелькнул интерес.

— Неплохо, — произнёс он, отражая второй удар и смещаясь в сторону, чтобы уйти из-под её линии атаки. — Изобретательно.

Он сделал шаг назад, давая ей возможность приземлиться.

— У тебя ещё всё впереди, — добавил он, чуть усмехнувшись. — Если, конечно, ты выживешь.

И, не дожидаясь ответа, он сам пошёл в атаку, впервые за всё время переходя от обороны к действию.

17.1. Передышка

Промежуточная глава, призванная заполнить дыры в происходящих процессах. Не обязательна к прочтению.

Сомбра двигался вдоль линии укреплений. Кордис шёл чуть впереди, показывая на участки обороны, где свежие окопы тянулись непрерывной линией, уходя в обе стороны, сохраняя снежный, рыхлый вид, в котором местами виднелись следы копыт.

— Мы использовали всё, что удалось захватить у гарнизона, — произнёс он, не оборачиваясь, но говоря достаточно громко, чтобы Сомбра слышал его отчётливо. — Оружие распределено по секторам, огневые точки закреплены за конкретными отрядами.

Он указал в сторону, где между насыпями уже были замаскированы позиции.

— Подходы заминированы, насколько позволяли ресурсы.

Сомбра скользнул взглядом по полю перед ними, где внешне ничего не выдавало скрытой опасности, и лишь редкие отметины на земле намекали на то, что это пространство уже перестало быть просто открытым.

— Артиллерия, — продолжил Кордис, слегка повернувшись, — размещена на возвышениях, перекрывает основные направления.

Вдали, среди неровных силуэтов построек и импровизированных укреплений, действительно угадывались тяжёлые силуэты орудий, частично скрытых под маскировкой.

— Мы также отслеживаем любые перемещения, — добавил он, снова переводя взгляд вперёд. — Обычно здесь и так мало кто проходит, но сейчас… практически никого.

Он сделал короткую паузу.

— Однако вероятность того, что перед основными силами чейнджлингов идут разведчики или шпионы, остаётся высокой.

Сомбра слушал молча, его взгляд двигался по линии горизонта, по пустому пространству, в котором пока не было врага, но которое уже воспринималось как преддверие столкновения, и, чуть прищурившись, он тихо хмыкнул, будто какая-то мысль, не связанная напрямую с текущим моментом, пришла ему в голову.

— Забавно, — произнёс он, и в его голосе появилась странная, почти отстранённая интонация, — как всё это стало… цивилизованно.

Он сделал жест в сторону окопов, артиллерии, тщательно выстроенных линий.

— Раньше всё было иначе. Осады, штурмы стен, измор. Жестокость обезумевшей толпы, которая не нуждалась в оправданиях. Разграбленные дома, насилие и самосуд, хаос, в котором никто уже не пытался сохранять порядок. И последствия, которые потом жили годами.

Он выдохнул.

— Голод, болезни, разрушенные города. И после этого они позволяют себе критиковать меня. За то, что я использую контроль разума, не позволяющий никому сорваться в дикость.

Кордис не ответил. Он лишь остановился на мгновение, глядя вперёд, туда, где линия укреплений уходила вдаль, очевидно, он не желал как-либо принимать участие в разговоре, что для его порабощенной личности, не было чем-то редким.

Сомбра продолжил, словно не заметив этого.

— Да, они рабы, — произнёс он спокойно. — Но это удерживает толпу в узде.

Он сделал шаг дальше, обходя выступ земли.

— Порядок, — добавил он, — всегда требует жёсткости.

На секунду повисла тишина, нарушаемая только ветром и далёкими звуками работы, доносящимися из города. И вдруг, почти без перехода, его тон изменился, как будто он сам перескочил на другую мысль, не связав её с предыдущей.

— Кстати, — произнёс он, словно продолжая внутренний диалог, — как ты считаешь…

Он повернул голову к Кордису.

— Стоит ли сделать Фларри Харт графиней Рейнбоу Фолс? Или герцогиней?

Вопрос прозвучал почти буднично.

— Я, до сих пор не уверен, — добавил он задумчиво, — какая именно административная единица этого города и прилегающих земель.

Он слегка повёл плечом, как будто этот вопрос не казался ему принципиальным, но всё же требовал внимания.

— Насколько я помню, — продолжил он, — во времена старой Империи этого места могло и не существовать вовсе.

Он на секунду остановился, глядя на раскинувшиеся укрепления, затем добавил уже более уверенно:

— Но это не так уж важно.

Чейнджлинг не перебивал, лишь шёл рядом, ожидая, к чему тот ведёт.

— Титул, — продолжил Сомбра, — всё равно можно создать. Это подчеркнёт, что для неё есть место в Империи. Даст ей ощущение… стабильности. И одновременно ограничит.

Он провёл взглядом по линии укреплений.

— Поставит точку в неопределенности касательно её текущего статуса. Выглядеть это будет как жест щедрости. Хотя, по сути, это просто кость, брошенная собаке.

Кордис не отреагировал.

Он лишь перевёл взгляд на дальний сектор, где солдаты продолжали укреплять позиции, и, спустя секунду, всё же ответил, но уже возвращая разговор в более практическое русло:

— Вам нужно сосредоточиться на удержании захваченных территорий. Наладить снабжение.

Он указал в сторону города.

— Организовать подготовку новобранцев. Ремонт и сборку оружия.

Он сделал шаг вперёд, затем добавил:

— По приблизительным оценкам, у нас есть не больше нескольких дней до подхода первых частей из кристального города.

Сомбра остановился, и медленно огляделся. Линии окопов, уходящие вдаль, огневые точки, артиллерия. Следы работы, которая велась без остановки. Всё это выглядело почти фантастически для древнего короля из прошлого.

Он махнул копытом, почти небрежно.

— Нормально всё.

Слово прозвучало легко, будто речь шла не о предстоящем столкновении с превосходящими силами, а о чём-то обыденном. Он снова пошёл вперёд, но уже чуть медленнее, и вдруг, словно вспомнив что-то постороннее, чуть наклонил голову, почти украдкой, и спросил:

— Кстати… что такое «отель»?

Кордис на секунду замер, явно не ожидая такого вопроса в разгар обсуждения обороны. Сомбра продолжил, будто не замечая его реакции:

— Моя помощница, пегаска, упоминала это слово.

Он чуть нахмурился.

— Сказала, что, возможно, стоит перенести резиденцию туда. Потому что жить в главном здании города… как в замке… это, оказывается, странно и неудобно.

Он покачал головой, будто сам не до конца принимал эту мысль.

— В городе на полторы сотни тысяч голов, — пробормотал он уже тише, почти себе под нос, — должен же быть какой-то… «отель».

Кордис выдохнул, наконец позволяя себе короткий, почти незаметный взгляд в его сторону из под линз шлема.

— Я, если честно, — произнёс он после паузы, — больше удивлён не этим.

Он перевёл взгляд на город, виднеющийся за линией укреплений.

— А тем, как нам вообще удалось захватить такой город, за один день.

— Типичная ошибка победивших. Они оставили слишком малый гарнизон. Потому что не знали, что каждый кристальный пони — это солдат.

Он перевёл взгляд на Кордиса.

— Если я, конечно, так пожелаю. В моё время, вершиной военной мысли были замковые стены.

Его взгляд скользнул по артиллерийским позициям, по окопам, по тяжёлым силуэтам орудий.

— Сейчас же… — он на секунду замолчал, словно подбирая формулировку, — они, похоже, утратили своё значение.

Он кивнул в сторону батарей.

— С такими орудиями.

Кордис слегка сдвинулся, поправляя ремень снаряжения:

— У гарнизона было самое старое оружие. То, что идёт сюда… — он на секунду задержал взгляд, словно оценивая масштаб, — это совсем другой уровень.

Сомбра выслушал его без видимой реакции, и лишь после короткой паузы, словно уже заранее приняв этот факт, ответил:

— Я это учёл. Оборона спланирована с учётом превосходства противника.

Он сделал шаг вперёд, останавливаясь у края окопа и глядя вниз, где солдаты закрепляли бруствер.

— Полный контроль над телами кристальных пони, — продолжил он, — избавляет от необходимости долгой подготовки. Мне не нужно обучать их месяцами. Мне достаточно… использовать их. Они не бегут, и не спорят. А значит, их можно задействовать в полном объёме.

Секунду он молчал, затем добавил уже более задумчиво:

— К тому же, шахтный комплекс под городом… Его можно использовать как укрытие, как склады.

Он кивнул самому себе.

— И как резервную позицию. Есть и менее… очевидные методы.

Он повернулся к Кордису.

— Скажем, перегруженные магией до предела кристаллы. И пони, — уточнил Сомбра, — которым их выдают.

Он сделал короткий жест, словно показывая взрыв.

— Они врываются в строй противника. И уничтожают его вместе с собой. Эффективное, дешёвое и массовое оружие.

Несколько секунд тишины. Ветер прошёлся по линии укреплений, шевеля края насыпей и обнажая холодную землю. Кордис медленно перевёл на него взгляд.

— Я думаю… — произнёс он осторожно, — вы начинаете отчаиваться.

---

Сомбра вошёл в город без сопровождения, не ускоряя шага и не замедляя его, стоило ему появиться на улице, как редкие прохожие — те самые кристальные пони, ещё не до конца пришедшие в себя после смены власти — тут же начинали спешно отступать к стенам, опуская головы и почти механически склоняясь в поклоне, не столько из уважения, сколько из страха, который уже въелся в их поведение, а патрулирующие солдаты, закованные в шлемы и лишённые выражения, лишь фиксировали его взглядом, не нарушая строй и не пытаясь вступить в контакт.

Он не обращал на них внимания.

Ни на кланяющихся, ни на тех, кто просто застывал на месте, ни на тех, кто поспешно исчезал за углами.

Его интерес был направлен куда-то глубже, в саму ткань города, в его функционирование, или, точнее, в его полное отсутствие. И потому, когда он внезапно свернул с основной улицы и направился к одному из уцелевших зданий, над входом в которое всё ещё висела выцветшая, но достаточно яркая вывеска, обещающая отдых, музыку и дешёвое пойло, это вызвало у наблюдавших за ним лёгкое, почти незаметное замешательство, потому что выбор места выглядел… странным.

Внутри было тепло.

Слишком тепло по сравнению с улицей.

Запахи еды, алкоголя, пряностей и чего-то сладкого смешивались в плотный, насыщенный воздух, и в этом месте жизнь, пусть и урезанная, всё ещё пыталась сохранять видимость нормальности, хотя посетителей было немного, а те, кто находился внутри, тут же притихли, заметив его. Сомбра прошёл внутрь, не останавливаясь, и, обведя взглядом помещение, почти сразу нашёл её.

Пегаска сидела за столом, заваленным тарелками и мисками, и с явным, почти жадным удовольствием набивала рот всем, что попадалось под копыто, не заботясь ни о манерах, ни о том, как это выглядит со стороны, и её новая одежда — аккуратная, дорогая, с мягкими складками и явно не рассчитанная на такие условия — выглядела на ней почти вызывающе чужеродно, ровно как и блестящие браслеты на ногах.

— Иридисцент, — произнёс Сомбра, не повышая голоса, но так, что она тут же его услышала.

Она замерла на секунду, затем резко повернула голову, и, увидев его, мгновенно выпрямилась, поспешно проглотив то, что было у неё во рту, и, соскользнув со стула, склонилась в поклоне, пусть и не слишком глубоком.

— Рада видеть вас в добром здравии, мой король, — произнесла она уже с привычной лёгкостью, в которой сквозило и уважение, и ирония одновременно. — Как идёт подготовка к… карательной экспедиции со стороны чейнджлингов?

Сомбра чуть прищурился.

— Это не твоего ума дела, — ответил он сразу, без паузы.

Он сделал шаг ближе, окидывая взглядом её внешний вид.

— Чем ты занимаешься?

Его взгляд задержался на одежде, на дорогих украшениях, на том, как она сидит за столом, заваленным едой. Иридисцент хмыкнула, даже не пытаясь выглядеть виноватой.

— Просто взяла кое-что себе, — пожала она плечами. — Должны же быть хоть какие-то плюсы от службы королю-социопату.

Сомбра едва заметно скривился.

— Я не социопат.

Она сразу же отозвалась, почти не задумываясь:

— Тогда я не сирота.

И, коротко усмехнувшись, снова уселась за стол.

— Вы сами назначили меня заниматься всей этой… гуманитарной чушью, — добавила она, отламывая кусок хлеба.

Сомбра тяжело выдохнул, словно сдерживая раздражение.

— Что ты выяснила?

Она на секунду задумалась, затем без всякой задней мысли ответила:

— Да особо ничего.

— Может, сколько тут точно находится населения, — уточнил он.

Она пожала плечами.

— Ну… — протянула она, — если навскидку, то сам город где-то около ста тысяч душ.

Она подняла взгляд.

— Плюс ещё, может, пару сотен тысяч в округе.

Она сделала паузу, затем добавила, словно осознав масштаб:

— Это… вообще-то довольно много.

Сомбра не изменился в лице.

— Какие-то важные или примечательные предприятия?

Она фыркнула.

— Если бы я знала.

— Наши запасы оружия и провизии?

Она даже не попыталась сделать вид, что знает.

— Может, стоит спрашивать у тех, кто это всё добывает? — ответила она с лёгкой усмешкой.

Сомбра замолчал.

На секунду.

Затем холодно произнёс:

— Зачем ты вообще мне нужна?

Иридисцент откинулась на спинку стула, скрестив передние копыта.

— Архивы уничтожены, — сказала она уже чуть серьёзнее. — Чейнджлинги взорвали их, когда брали город.

Она посмотрела в сторону окна.

— Прошло полтора месяца их оккупации. Потом пришли вы. Для местных война даже не закончилась, просто сменилась сторона.

Она пожала плечами.

— Бюрократии нет.

— Управления нет.

— Никто не хочет этим заниматься. Все заняты тем, что прячут так нужную нам еду, и пытаются выжить.

Она наклонилась вперёд.

— Чейнджлинги успели привезти своих чиновников, но вы их убили. В итоге здесь состояние на грани анархии. И никто не горит желанием что-либо делать. Ну, кроме само собой, меня, я собирала слухи. Разговаривала с местными, выясняла, что им нужно, что они думают, чего боятся.

Она слегка повела плечом, как будто это само по себе было очевидно.

— Отправляла письма.

Сомбра чуть прищурился.

— Какие ещё письма?

— Родственникам, — ответила она спокойно, уже не отвлекаясь. — Тем, чьи тела мы закопали в братских могилах после штурма.

Она чуть кивнула в сторону окна, где за пределами здания всё ещё виднелись следы недавнего боя, разрушенные участки улиц и редкие группы пони, пытавшихся навести хоть какой-то порядок.

— С указанием мест захоронений.

Сомбра на секунду замер, словно не сразу уловив смысл сказанного, затем медленно повернул голову в её сторону.

— Ты знала родственников каждого убитого?

В его голосе прозвучало не столько недоверие, сколько удивление, почти искреннее, и это было редкостью.

Иридисцент фыркнула, но без злости.

— Конечно нет, — ответила она, даже слегка закатив глаза. — Они все из одних и тех же поселений, в основном, я просто отправляла письма туда.

Она пожала плечами, словно речь шла о чём-то максимально очевидном.

— Пони сами разберутся, кто есть кто.

Она на секунду замолчала, затем добавила уже более жёстко, почти нарочито:

— В отличие от вас, я не считаю их просто цифрами.

Фраза повисла в воздухе, и в ней не было попытки смягчить удар, она прозвучала прямо, почти буднично, но от этого не менее резко. Затем, словно решив, что перегибать сейчас не стоит, она чуть сменила тон и добавила:

— Но спасибо, кстати, за помощников.

Сомбра медленно вдохнул.

— Я выделял их для другого. Ты должна была наладить управление и жизнь в городе.

Иридисцент хмыкнула, и в этом звуке было столько лёгкой насмешки, что она даже не пыталась её скрыть.

— А её не надо налаживать, — ответила она, и, потянувшись под стол, вытащила оттуда свернутые листы бумаги, которые тут же развернула перед ним.

На них были грубые, явно нарисованные от копыта изображения, где фигура Сомбры, выполненная в карикатурной манере с чрезмерно вытянутым рогом и почти гротескным оскалом, указывала куда-то вперёд, а вокруг него толпились пони с поднятыми копытами, и под всем этим шёл неровный, но вполне читаемый текст с призывами к борьбе. Сомбра несколько секунд молча смотрел на листы.

— Это что?

— Плакаты, — с готовностью ответила она, явно довольная произведённым эффектом. — Призыв на войну.

Она перевернула один из листов, показывая другой вариант.

— Пока сделанные лично мной, но я хочу использовать местную печатную мастерскую. Выпустим их сотнями, тысячами.

Сомбра медленно опустил взгляд обратно на бумагу, затем снова на неё.

— Это бессмысленно. Мои воины и так подчиняются. И, к слову, я здесь выгляжу отвратительно.

Иридисцент фыркнула.

— Это черновики, — отмахнулась она. — Я ещё доработаю.

Она чуть наклонилась вперёд.

— Это не для твоих рабов. Это для тех, кто ещё не решил, за кого они.

Сомбра на секунду замолчал. Она продолжила, не давая разговору затихнуть:

— И это не всё.

Она подняла копыто, словно перечисляя.

— Я планирую радиобращение.

Сомбра медленно повернул голову.

— Радио… что?

Иридисцент на мгновение замерла, затем расплылась в широкой улыбке, в которой было что-то почти детское, как будто она только что получила шанс объяснить ему очередную вещь из нового мира, о котором он знал слишком мало.

— Радио, — повторила она, уже с явным удовольствием. — Это такая штука, которая позволяет передавать голос на огромные расстояния.

Она широко развела копыта, словно пытаясь визуально показать масштаб.

— Не просто в соседний город.

Она покачала головой.

— На сотни километров.

Сомбра чуть нахмурился, явно пытаясь уложить это в голове.

— Голос… без магии?

— Ну, магия там тоже есть, — пожала она плечами. — Но не такая, как у тебя.

Она наклонилась ближе, понизив голос, словно делилась чем-то особенно важным.

— Представь, что ты говоришь здесь, — она постучала копытом по столу, — а тебя слышат там.

Она указала куда-то в сторону, за пределы города, за пределы горизонта.

Сомбра молчал.

Иридисцент воспользовалась этим и продолжила, уже более уверенно:

— Ты.

Она указала на него.

— И Фларри Харт.

Она чуть прищурилась.

— Вместе объявляете о начале борьбы с захватчиками.

Она чуть склонила голову, оценивая его реакцию.

— Шанс, конечно, небольшой.

Она пожала плечами.

— Но вдруг.

Её голос стал тише, но от этого не менее настойчивым.

— В соседних провинциях тоже начнутся восстания.

— Захватчики не ожидали увидеть меня здесь, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Они даже не подозревают с чем столкнулись. И ты предлагаешь мне самому объявить о себе, размахивая копытами перед всем континентом, чтобы они не просто узнали, что я жив, но ещё и сразу начали искать способы, как именно меня убить?

Он слегка наклонил голову.

— Это ты называешь хорошей идеей?

Иридисцент не отступила, хотя на секунду её взгляд дрогнул, и она быстро собралась, чуть выпрямившись.

— Я называю это максимальным использованием ресурсов, — ответила она спокойно, но уже без прежней лёгкости. — Включая тебя.

Сомбра фыркнул, но продолжил:

— И вдобавок ко всему, — он чуть повёл копытом в сторону, словно указывая на нечто очевидное, — Фларри Харт.

Он произнёс её имя с оттенком раздражения, почти усталости.

— Она больше не принцесса. Делать из неё символ сопротивления — значит давать ей власть. Лишнюю власть.

Иридисцент склонила голову, словно обдумывая его слова, затем снова подняла взгляд, уже чуть более сосредоточенная.

— А сейчас, — сказала она, — на мой взгляд, все средства хороши.

Она не повышала голос, но в нём появилась настойчивость.

— Ты хочешь, чтобы за тобой шли?

Она чуть развела копыта.

— Так дай им причину. Возможно, это наоборот заставит их уважать тебя. Сейчас у них нет ничего. Ни уверенности, ни понимания, ни даже ощущения, что кто-то за них сражается. Многие уже разочаровались в Эквестрии. Это шанс. Пусть они знают, что их не бросили. В крайнем случае, — добавила она, чуть пожав плечами, — можно дать выступить только Фларри.

Она сделала акцент на словах.

— Без тебя.

Он сразу отреагировал.

— Исключено.

Слово прозвучало резко, без малейшего сомнения.

— Она больше не их лидер.

Он шагнул вперёд.

— Вообще.

Иридисцент чуть подняла бровь, но не отступила.

— Использовать её авторитет — самый разумный шаг, — сказала она уже спокойнее, словно переводя разговор в другую плоскость. — Ты можешь не признавать её, но они — признают.

Она на секунду замолчала, затем добавила, уже чуть иначе, почти буднично:

— Как ты вообще к ней относишься?

Сомбра нахмурился, не сразу уловив, к чему она ведёт.

— К кому?

— К Фларри Харт, — уточнила она, глядя на него прямо. Я имею ввиду, как к кобыле.

На этот раз он замер на секунду дольше, словно вопрос оказался не просто неожиданным, а… неуместным, и, наконец, ответил, не скрывая раздражения от самого факта, что ему приходится это формулировать:

— Как к слуге.

Он пожал плечом.

— Высокородной, если тебе так важно. Заложнице, рабыне.

Он произнёс это спокойно, без эмоции, словно перечислял характеристики предмета.

— Она красива, — добавил он чуть позже, будто признавая очевидное. — Но слишком молода.

Он отвёл взгляд в сторону.

— Она мне не интересна. Она — актив.

Он снова посмотрел на Иридисцент.

— Полезный. Для политического брака, — уточнил он, словно подводя итог.

Иридисцент на мгновение замерла, затем медленно выдохнула, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде… интереса.

— Тогда почему не заключить его с тобой?

Сомбра моргнул, явно не ожидая такого поворота.

— Что?

— Политический брак, — повторила она, не меняя тона. — С тобой.

Она чуть наклонила голову.

— Это бы сразу закрыло вопрос преемственности власти. Она, — дочь последних правителей Империи.

Он уставился на неё, как на что-то совершенно абсурдное.

— Это глупо.

Слово прозвучало коротко и жёстко.

— Мне не нужна жена-аликорн, чтобы претендовать на свою власть.

Он сделал шаг в сторону, словно пытаясь физически отодвинуться от самой идеи.

— Тем более — она.

Иридисцент подняла бровь.

— А что, — спросила она с лёгкой насмешкой, — она совсем не привлекательна?

Сомбра резко посмотрел на неё, и в этом взгляде мелькнуло раздражение, смешанное с чем-то вроде усталого недоумения.

— Ты серьёзно?

Она пожала плечами.

— Сколько тебе было, когда тебя изгнали?

Он на секунду задумался, словно действительно пытался вспомнить.

— Не помню точно, — ответил он наконец. — Двадцать шесть… может, двадцать семь.

Иридисцент кивнула, словно это подтверждало её мысль.

— Между вами не такая большая разница, чтобы её учитывать.

Сомбра скривился, и на этот раз уже не скрывая отвращения:

— Фларри Харт — глупый ребёнок.

Он произнёс это резко, почти с нажимом, словно хотел окончательно закрыть тему.

— Единственное, что мне от неё нужно, — он чуть наклонился вперёд, — чтобы она подчинялась.

— Послушай, мы оба понимаем что у тебя нет шансов, вообще. Не против них, не против того, что придёт сюда. Они превосходят тебя числом, техникой, организацией, да всем подряд, и ты это сам понимаешь, просто не хочешь признавать.

Она не повышала голос, но каждое слово звучало чётко.

— Единственный вариант — это поднять всех кристальных пони сразу. Не сотни, не тысячи, а всех.

Она чуть наклонилась вперёд, опираясь копытами о край стола.

— Кристальный город — это миллионы жителей. Один из самых больших мегаполисов в мире, если не самый. Но есть проблема.

Она криво усмехнулась.

— Они не пойдут за тобой.

Сомбра не перебил, и она продолжила, уже чуть медленнее, подбирая формулировки:

— Исторически наш народ… — она на секунду замялась, словно подбирая слово, — пассивен. Сломлен, и не готов сопротивляться в массе своей. И это во многом твоя заслуга.

Тишина, которая последовала за этими словами, была тяжёлой, но Иридисцент не отступила, не попыталась сгладить, лишь слегка откинулась назад, давая ему время отреагировать.

Сомбра медленно выдохнул, его ноздри едва заметно дрогнули, и он на мгновение закрыл глаза, словно пропуская сказанное через себя, после чего открыл их и посмотрел на неё уже с привычной холодной дистанцией.

— Если ты закончила, — произнёс он ровно, — займись чем-нибудь полезным.

Он сделал шаг в сторону, как будто разговор уже для него завершился.

— Например, переписью населения. Это хотя бы имеет смысл.

Иридисцент тихо фыркнула, но без злобы, скорее с лёгким скепсисом, и, наклонив голову, посмотрела на него так, словно только что услышала нечто предсказуемое.

— У меня есть идея получше, — сказала она, и в её голосе снова появилась энергия, почти азарт.

Она чуть выпрямилась, словно переходя к чему-то действительно важному.

— Можно даже сказать… личный проект.

Сомбра медленно повернулся обратно, и в его взгляде мелькнуло знакомое раздражение, перемешанное с интересом, который он не любил признавать.

— Что ещё тебе взбрело в голову?

— Когда чейнджлинги брали земли Империи, — произнесла она, медленно, — они вели себя как захватчики. Как дикая стая, которой дали свободу делать всё, что она хочет. И они делали. Изнасилования, всех форм и форматов были нормой. Везде.

Её голос не дрогнул.

— В городах, где их сдерживали офицеры — меньше.

Она чуть повела плечом.

— В деревнях — больше.

Пауза затянулась, но она не спешила её заполнять, позволяя сказанному осесть, затем добавила уже чуть тише, но ещё более прямо:

— Много кобыл сейчас носят в себе их потомство. Полукровок, некоторые из которых уже успели появится на свет. И ты сам понимаешь, что с ними будет.

Она чуть наклонилась вперёд.

— Они не похожи на пони. Ни внешне, ни по сути.

Она медленно выдохнула.

— Их не захотят растить, их будут прятать, и от них будут избавляться.

Она пожала плечами, словно констатируя неизбежность.

— Любым способом.

Сомбра на секунду прикрыл глаза, затем снова открыл, но выражение его лица не изменилось, и в этом было что-то тревожное, потому что он не выглядел ни удивлённым, ни возмущённым, ни даже заинтересованным.

Иридисцент тем временем сделала шаг ближе, и в её голосе снова появилась энергия, но уже иного рода, холодная, расчётливая.

— Я собираюсь забрать их, — сказала она.

Сомбра слегка нахмурился.

— Зачем?

Она не стала тянуть.

— Потому что из них получатся идеальные шпионы.

Слова прозвучали спокойно, почти буднично, как будто речь шла о чём-то очевидном.

Сомбра тихо фыркнул.

— Шпионы.

Он чуть склонил голову.

— Из… этого?

Иридисцент кивнула, не отступая.

— Пони не могут внедряться к чейнджлингам, — сказала она. — Ты сам это знаешь.

Она развела копыта.

— Слишком разные, невозможно притвориться своим. А они, — смогут. Они — уже наполовину свои.

Сомбра молчал, но в его взгляде появилось что-то новое, не согласие, но интерес, пусть и очень сдержанный.

Иридисцент заметила это и продолжила:

— Их будут ненавидеть здесь.

Она кивнула в сторону города.

— И они не будут нужны там. Идеальный материал, если их правильно воспитать.

Сомбра медленно выдохнул, затем отвёл взгляд в сторону, словно прикидывая, сколько времени это займёт, сколько ресурсов потребует и насколько вообще вписывается в его текущие планы, после чего коротко усмехнулся, но без особого веселья.

— К моменту, когда эти выродки подрастут, Империя уже будет моей. Мне не нужно ждать годы.

Иридисцент не отступила, она лишь чуть подняла бровь, словно ожидала именно этого ответа.

— И что? — спросила она спокойно. — Ты бы отказался от собственного роя?

Она наклонилась ближе.

— Верных, воспитанных с нуля гибридов. Лояльных не из-за магии, а потому что у них не будет никого, кроме тебя.

— Делай, что хочешь, — произнёс он, не глядя на неё, и в этих словах было не столько разрешение, сколько отказ тратить на это больше внимания.

Он сделал шаг к выходу, не останавливаясь, словно уже переключился на другие задачи, более срочные, более понятные, и, не оборачиваясь, направился к двери.

Иридисцент проводила его взглядом, затем чуть улыбнулась, уже той самой лёгкой, почти ленивой улыбкой, в которой сквозило удовлетворение тем, что она, по сути, получила всё, что хотела, и, когда он уже почти вышел, она негромко, но отчётливо добавила:

— И всё-таки попробуй поговорить с Фларри Харт.

Сомбра не остановился, но на долю секунды его шаг стал медленнее.

— Как-никак, — продолжила она, чуть наклонив голову, — она наследница династии, которая правила здесь до тебя. Ваш союз упростил бы многое.

Он не ответил, не обернулся, просто вышел наружу, оставив за собой тяжёлый, насыщенный воздух помещения, в котором ещё долго висели её слова, медленно оседая, словно пыль.

17.2. Воин и Самозванка

Этот фрагмент так же был вынесен в промежуточную главу после переоценки. Не обязателен к прочтению, лишь дополняет историю.

Пс: Разработчики Equestria at war, активно принялись за переработку Кристальной Империи. Многие вещи теперь не каноничны, в частности это касается названий. Энджел Форест, фигурирующий ранее теперь носит название Забытый лес. Называть его в фанфике будут теперь соответственно.

Иридисцент устало провела копытом по виску, машинально смахивая прядь гривы, выбившуюся из-под аккуратно уложенной укладки, и лениво перевернула очередной лист, не вчитываясь в строчки до конца, потому что и так знала, чем они закончатся: цифры, не сходящиеся между собой, наспех записанные нормы выработки, фамилии, перепутанные местами, и подписи, поставленные дрожащей ногой тех, кто ещё вчера прятался по подвалам и теперь внезапно оказался «ответственным лицом», хотя сам не понимал, что именно от него требуется. В помещении, выделенном ей под некое подобие штаба или канцелярии, стоял постоянный, ровный шум — скрип перьев, шорох бумаги, тяжёлое дыхание кристальных пони в шлемах, которые без выражения лиц носили туда-сюда кипы отчётов, складывали их на столы, уносили обратно, заполняли новые, и всё это происходило с той механической точностью, которая вызывала у неё одновременно и раздражение, и невольное восхищение, потому что даже сейчас, когда их разум был подавлен чужой волей, в их действиях сохранялась какая-то внутренняя дисциплина, почти военная выучка, встроенная глубже, чем любой контроль разума.

Она зевнула, прикрыв рот копытом, и ткнула крылом в один из отчётов, где корявым почерком было выведено что-то про мастерскую на окраине, производящую магические винтовки с кристальными стволами, усиленными тонкими прожилками тёмного минерала, и древками из плотного, почти чёрного дерева, привезённого из Забытого Леса, и лениво пробежала глазами по цифрам, отмечая про себя, что, несмотря на весь хаос, производство всё-таки не остановилось полностью, что само по себе было почти чудом, если учитывать, что город только что пережил резню, смену власти и внезапную милитаризацию буквально за сутки.

— Неплохо, — пробормотала она себе под нос, переворачивая страницу, — для места, которое завтра может перестать существовать.

Она откинулась на спинку стула, скрипнувшего под её весом, и на секунду прикрыла глаза, позволяя себе короткую передышку, но мысли не остановились, продолжая крутиться, как заевший механизм, и в них не было ни энтузиазма, ни веры, только холодный расчёт, привычный и почти автоматический. Электричество, работающее на кристаллах, — это плюс, ресурсы под ногами — ещё один плюс, остатки местной скудной промышленности — тоже, но всё это имело смысл только в одном случае, если бы у них было время, а времени, по её оценке, не было вообще, потому что как только новости о произошедшем дойдут до нужных ушей, сюда придёт не гарнизон, не жалкий патруль, а полноценная карательная экспедиция, и тогда весь этот город, со всеми его мастерскими, складами и амбициями, превратится в пепел быстрее, чем они успеют закончить хотя бы половину этих отчётов.

Она открыла глаза и лениво посмотрела на очередного кристального пони, который молча протянул ей новую стопку бумаг, и взяла их, даже не глядя на него, потому что выражение его лица всё равно ничего не говорило, а шлем скрывал последние остатки индивидуальности, превращая его в ещё один элемент системы, которую она сейчас пыталась имитировать.

— Клади туда, — махнула она копытом, указывая на край стола, уже заваленный документами, и тот безмолвно подчинился, развернулся и ушёл, оставив после себя лишь тихий скрип пола.

Она вздохнула, уже более тяжело, и начала перебирать новые листы, но делала это скорее по инерции, чем из интереса, потому что в глубине души прекрасно понимала: все эти отчёты — фикция, и её собственная работа — фикция, и даже сам факт её присутствия здесь — в каком-то смысле фикция, потому что она не строила систему, не налаживала управление, не пыталась по-настоящему удержать этот город, а лишь создавалась иллюзия, достаточно убедительная, чтобы не вызвать лишних вопросов у того, кто сейчас был занят куда более крупными задачами.

На деле же она давно уже распределила своё время иначе, и значительная его часть уходила на вещи куда более практичные: выяснить, где находятся склады с провизией, какие дороги ещё не перекрыты, кто из местных готов помочь за правильную цену, а кто при первой возможности сдаст их с потрохами, и самое главное — куда именно можно будет уйти, если всё начнёт рушиться, не просто уйти, а исчезнуть так, чтобы никто не смог её найти.

Она слегка улыбнулась уголком губ, почти незаметно, когда подумала об этом, потому что сама идея подготовки к бегству казалась ей куда более осмысленной, чем попытка удержать власть, которая висела на волоске, и при этом она вовсе не считала себя предательницей, скорее реалисткой, потому что, как бы ни был харизматичен и опасен их нынешний лидер, какими бы ни были впечатляющими его первые успехи, против того, что надвигалось, этого было недостаточно, и она прекрасно это понимала.

— Было бы красиво, — пробормотала она, перебирая очередной лист, — если бы он победил.

Она даже хмыкнула, представляя это на секунду: Империя, восстановленная из руин, порядок, пусть и жёсткий, но работающий, и она сама — где-то рядом, не на первых ролях, но и не внизу, в тепле, в достатке, в безопасности. Сомбра, ценил её во многом за прямоту и смекалку, которым она бы с радостью нашла применение...

— Но не в этот раз, — добавила она уже тише, почти беззвучно.

Её размышления прервал звук, который резко выбивался из общего фона — не скрип, не шорох, а тонкий, неприятно скользящий по слуху голос, будто говорящий через щель.

— Я… принёс карту.

Она подняла взгляд.

В дверном проёме стояло нечто, что на секунду заставило её замереть, не от страха, а от того, насколько непривычно это выглядело в контексте комнаты, полной кристальных пони и бумаги. Существо было невысоким, тонким, с хитиновым блеском, который отливал фиолетовым при свете кристаллических ламп, и в его очертаниях угадывалось слишком много чуждого, чтобы его можно было сразу отнести к чему-то знакомому, но при этом достаточно знакомого, чтобы понять, откуда оно.

В копытах оно держало тубус, сжимая его слишком крепко, будто боялось уронить, и нервно переминалось с ноги на ногу, едва заметно, но достаточно, чтобы это бросалось в глаза на фоне неподвижности остальных.

— Ну наконец-то, — протянула Иридисцент, выпрямляясь и опираясь копытами о стол, рассматривая его без особого стеснения, как рассматривают вещь, которую пытаются оценить на глаз. — Я уж думала, тебя по дороге разобрали на запчасти.

Иридисцент резко выхватила карту у жеребёнка почти на рефлексе, даже не соизмерив силу движения, так что тонкие края пергамента на секунду жалобно хрустнули в её копытах, и лишь после этого она осознала, что сжала её слишком резко, но уже не стала возвращать, потому что взгляд мгновенно прилип к линиям и отметкам. Она быстро пробежалась глазами по северным рубежам, по едва обозначенным пунктиром тропам, по отметкам аванпостов, которые явно были нанесены в спешке, но при этом достаточно точно, чтобы уловить суть, и тихо хмыкнула, наклоняясь ближе, почти ложась грудью на стол.

— Ну конечно… — протянула она, уже скорее себе, чем кому-либо ещё, проводя копытом вдоль линии. — Северный аванпост… граница с Якякистаном…

Она постучала по карте копытом, словно проверяя реальность увиденного.

— Если он удержится хотя бы пару дней… — продолжила она, и голос стал тише, сосредоточеннее, — можно будет прошмыгнуть туда, пока основные силы будут заняты здесь…

Она подняла взгляд на секунду, будто уже видела маршрут целиком, сквозь снег, через перевалы, через земли, где никто не будет задавать лишних вопросов, если идти быстро и не оглядываться.

— А оттуда к грифонам… — добавила она, почти с ленивой мечтательностью. — И дальше, за океан. Если, конечно, повезёт, — она фыркнула, — и эти злобные паразиты не окажутся достаточно шустрыми, чтобы меня перехватить.

В ответ раздался тонкий, недовольный скрип, больше похожий на звук, чем на реакцию, и только тогда она отвлеклась от карты, подняв взгляд на стоящего перед ней гибрида, который, судя по всему, воспринял её слова не как абстрактное рассуждение, а как что-то личное.

Она на секунду замерла, потом перевела взгляд на жеребёнка, и только сейчас заметила, как резко вырвала карту у него, как он чуть отступил, сжавшись, будто ожидал удара.

— Эй, — она сразу выпрямилась, отставляя карту в сторону и опускаясь на уровень его глаз, — я не хотела…

Она чуть поморщилась, подбирая слова, потому что привычная ирония тут явно не подходила.

— Не хотела тебя задеть, — добавила она уже мягче.

Жеребёнок стоял неловко, чуть сутулясь, и его поза была странной, не по-детски угловатой, словно он не до конца понимал, как правильно держать тело, где ставить копыта, куда смотреть, и в этом было что-то ломкое, выбивающееся из привычного образа пони, которые даже в стрессе сохраняли какую-то естественную плавность движений.

— Как тебя зовут? — спросила она, склонив голову набок.

Он на секунду замер, будто вопрос требовал обработки, затем моргнул, и ответ прозвучал с некоторой задержкой, но с неожиданной чёткостью:

— Мать не дала мне имени. Я выбрал его сам.

Он выпрямился чуть сильнее, словно это было важно.

— Меня зовут Сноу Скрол Фалафель Гринн.

Её брови медленно поползли вверх, и она несколько секунд просто смотрела на него, переваривая услышанное, прежде чем выдохнуть короткий смешок, который она, впрочем, сразу подавила.

— Ладно… — протянула она, чуть качнув головой. — Это… внушительно.

Она помолчала, затем чуть наклонилась ближе.

— Но я, пожалуй, буду звать тебя просто Сноу Скрол, — добавила она уже более уверенно.

Он не возразил, только моргнул, будто анализировал, стоит ли возражать, и затем едва заметно кивнул.

— Ты… — она на секунду задумалась, — самый старший из тех, кого нашли пони, которых я послала, да?

Он замялся, и это было странное замешательство, не совсем похожее на обычную неловкость ребёнка, скорее на короткую паузу в обработке, после которой он выбрал ответ.

— Да, — сказал он, и в голосе мелькнула осторожная, почти неуместная гордость. — Моя мать была воином. Когда началась война, она одной из первых пошла сражаться с мерзкими врагами. Потом что-то случилось.

Он нахмурился, будто пытался вспомнить, но не находил нужной детали.

— Она вернулась домой, и появился я.

Иридисцент вздохнула едва слышно, опуская взгляд на карту, чтобы скрыть выражение лица, потому что картина, которая сложилась у неё в голове, была слишком очевидной, слишком грязной и слишком частой для этих земель, чтобы её нужно было проговаривать вслух, особенно перед тем, кто ещё не умел даже правильно задавать вопросы о собственном происхождении.

Она снова посмотрела на него, уже внимательнее, задержав взгляд на тонких, почти прозрачных крыльях, на участках хитинового блеска, пробивающегося сквозь шерсть, на глазах, в которых не было зрачков.

— Ты никогда не думал… — начала она осторожно, — взять имя… более…

Она поискала слово.

— Характерное для чейнджлингов?

Он скосил на неё взгляд, и это движение было чуть запаздывающим, будто сигнал до тела доходил с задержкой.

— Например, — продолжила она, — Тракс… или Орнис…

— Зачем?

Вопрос прозвучал почти резко, но без агрессии, скорее как прямое несоответствие логике.

— Я кристальный пони.

Иридисцент вздохнула, потирая переносицу.

— Ясно…

Она снова посмотрела на него, уже внимательнее, и наклонилась чуть ближе.

— Остальные… — начала она осторожнее, — они никогда не…

Она запнулась, явно подбирая формулировку.

— Не говорили тебе, что ты… немного… отличаешься?

Он снова замолчал, и на этот раз пауза была длиннее, словно он перебирал варианты ответа.

— Они не говорили, только били.

Он произнёс это ровно, без эмоции, как факт.

— Несколько раз я уходил, — добавил он. — Почти не двигался.

Он на секунду опустил взгляд на свои копыта.

— Мать… — он снова запнулся, — она редко говорила.

Иридисцент медленно опустилась на одно колено перед ним, чтобы их взгляды оказались на одном уровне, и её голос стал мягче.

— Слушай, Сноу Скрол, — сказала она, чуть наклонив голову. — Я скажу тебе кое-что, и тебе это может не понравиться.

Он не отреагировал, только смотрел.

— Ты — гибрид, — продолжила она прямо.

Она сделала паузу, позволяя словам осесть.

— Чейнджлинги… — она повела копытом в воздухе, словно рисуя схему, — обычно размножаются по-другому, их кобылы, особенно королевы, откладывают яйца, из которых появляются личинки…

Она чуть поморщилась, понимая, что объяснение звучит грубо, но не стала смягчать.

— Но они… своего рода идеальные паразиты, — добавила она. — Их тела… иногда могут взаимодействовать с другими видами. И иногда, как результат — появляешься ты. Один из гибридов.

Она слегка выдохнула.

— Честно говоря, я удивлена, что именно я тебе это объясняю.

Сначала он посмотрел в сторону. Потом на свои тонкие крылья. Затем на передние ноги, где под шерстью проблескивал хитиновый панцирь. Его взгляд задержался на этом чуть дольше, чем раньше. Затем он фыркнул.

— Это не так, — сказал он просто.

Не резко, не эмоционально. Просто как сухую констатацию.

— Я кристальный пони.

Он поднял на неё взгляд, и в этом взгляде не было упрямства в привычном смысле, скорее завершённость решения, которое уже принято и не подлежит пересмотру.

Иридисцент медленно выдохнула, глядя на него несколько секунд, после чего лишь чуть пожала плечами.

— Ладно, — сказала она. — Пока пусть будет так. Скажи лучше… ты умеешь менять облик?

Он моргнул, но не сразу ответил, словно вопрос потребовал дополнительных размышлений.

— Или… — добавила она, не дожидаясь, чуть сузив глаза, — питаться любовью?

Слово прозвучало с лёгкой насмешкой, но без злобы, скорее как проверка, чем как обвинение. Сноу Скрол чуть скосил взгляд, потом пожал плечами, и движение это было странным, чуть угловатым, будто он повторял жест, увиденный у других, но не до конца понимая его смысл.

— Я отлично летаю, — ответил он после короткой паузы, и в голосе мелькнула почти гордость. — Иначе бы меня давно раздавили, как спелый кристалфрукт.

И прежде чем она успела что-либо сказать, он резко оттолкнулся от пола, и его тонкие крылья за спиной зажужжали, не как у обычного пегаса, а быстрее, выше по частоте, почти вибрируя, создавая в воздухе едва заметное дрожание, и он взмыл вверх, легко, слишком легко, зависнув почти на уровне её глаз, неуклюже балансируя, но при этом удерживаясь в воздухе с удивительной уверенностью.

Иридисцент невольно усмехнулась, наблюдая за этим, и чуть откинулась назад, оценивая его уже с другой точки зрения.

— Ну что ж… — протянула она, щурясь. — Полезно.

Она постучала копытом по столу, будто принимая какое-то решение.

— Думаю, мы с тобой сможем найти общий язык.

Он не сразу опустился, зависнув ещё на секунду, будто проверяя, что она имеет в виду, и только потом плавно опустился обратно на пол, сложив крылья с лёгким запозданием.

— С этого момента, — продолжила она, уже более уверенно, — ты будешь моим ассистентом.

Он снова замер, явно обрабатывая информацию.

— Ассистентом… — повторил он, словно пробуя слово.

— Да, — кивнула она. — Помощником. Носишь, передаёшь, слушаешь, иногда думаешь.

Она чуть усмехнулась.

— В основном слушаешь.

Он на секунду задумался, затем кивнул, и кивок получился слишком резким, почти военным.

— Я буду делать всё… — начал он, но запнулся, подбирая формулировку, — за еду. Это… — он снова замялся, — правильно. Я не подведу вас! Вы мне нравитесь! Но... я сам не знаю почему, я готов подчиняться вам!

Иридисцент тихо фыркнула, не скрывая улыбки.

— О, я в этом не сомневаюсь.

Он вдруг выпрямился сильнее, и в его позе появилась странная, чуть натянутая серьёзность, как будто он вспомнил что-то важное.

— Но я кристальный пони, — добавил он неожиданно твёрдо. — Не чейнджлинг.

Он чуть приподнял голову, и в голосе появилась нота, которую он, очевидно, пытался сделать уверенной. Она только слегка улыбнулась, с тем самым оттенком, когда взрослый понимает больше, чем ребёнок, но не спешит разрушать его версию мира.

— Конечно, — ответила она наконец, легко пожав плечами. — Кристальный пони.

Пегаска отвернулась к карте, снова возвращаясь к делу, но уголок её губ всё ещё был чуть приподнят.

— Тогда, Сноу Скрол, — добавила она, уже не глядя на него, — как для кристального пони, для тебя есть работа.

Его стойка снова изменилась, становясь чуть более прямой, чуть более… организованной, и это было странно, потому что в этой попытке соответствовать чему-то чужому одновременно проглядывало нечто характерное для дисциплинарных, холодных и вечно агрессивных чейнджлингов.

Она потянулась к столу, сгребая в аккуратную, но довольно внушительную стопку бумаги, где перемешались неразборчивые отчёты, обрывки списков, схемы поставок и её собственные пометки, сделанные поспешно и местами прямо поверх чужих записей, и, не особенно заботясь о порядке, всунула эту тяжесть ему в копыта, заставив того чуть просесть под неожиданным весом.

— Держи, — бросила она коротко. — И иди за мной.

Он среагировал с запозданием, чуть поджав крылья, будто инстинктивно пытаясь облегчить нагрузку, и неловко переставил копыта, удерживая документы, которые опасно покачнулись, но не рассыпались, после чего поспешил за ней, едва успевая подстраиваться под её шаг.

— Куда мы идём? — спросил он, когда они уже почти достигли выхода, и голос его прозвучал странно ровно, как будто вопрос был задан не из любопытства, а потому что так было принято.

Иридисцент не обернулась, лишь толкнула створку окна, и холодный воздух тут же ворвался внутрь, принеся с собой запах снега, металла и чего-то едва уловимо горелого, после чего она, не замедляя шага, вспорхнула наружу, легко переносясь через подоконник.

— Хочу попросить кое о чём того жутковатого типа, что управляет армией Сомбры, — бросила она через плечо, словно речь шла о чем-то будничном.

Сноу Скрол на секунду замер у окна, затем, не пытаясь повторить её движение точно, просто оттолкнулся и вылетел следом, его крылья снова зажужжали, подхватывая его в воздух, и он не столько летел, сколько держался рядом, постоянно корректируя положение, чтобы не отстать.

Они двигались над улицами, где по-прежнему ощущалось напряжение, как будто город ещё не решил, жив он или мёртв, и внизу мелькали кристальные пони, кто-то с опущенными головами, кто-то с напряжённо застывшими взглядами, а кое-где уже начинали появляться патрули, выстроенные в слишком правильные линии, от которых веяло холодной, неестественной дисциплиной.

— Это… круто? — неожиданно спросил он, чуть приблизившись, чтобы перекричать ветер. — Иметь свою армию.

Он чуть наклонил голову, явно подбирая слова.

— Наверное… — продолжил он, — он испытывает гордость, зная, что является частью чего-то большого?

Иридисцент на секунду прищурилась, будто оценивая, откуда у него вообще взялась эта мысль, затем хмыкнула, не сбавляя скорости.

— Ты слишком упрощаешь, — сказала она, голос её звучал спокойно, но в нём появилась лёгкая усталость. — Чейнджлинги не просто «часть чего-то большого».

Она чуть опустилась ниже, обходя выступающую крышу, и продолжила уже более размеренно, словно объясняла не столько ему, сколько самой себе.

— У них роевое мышление, — произнесла она. — Их психика, вопреки свободе воли, завязана на феромонах, на сигналах, на одобрении своих королев, и даже если им формально дают свободу, они всё равно тянутся обратно, потому что одиночество для них — это почти физическая боль. Их ульи похожи, они почти не отличаются от пони в уровне своего интеллекта, цивилизованности, или чего бы то ни было ещё. И уж точно не являются животными, тем не менее, какому бы улью они не служили, зачастую, они довольно верные.

Она на мгновение замолчала, затем добавила:

— В твоём случае это притуплено. Но не исчезло.

Сноу Скрол не сразу ответил, и в этот раз пауза затянулась чуть дольше обычного, словно сказанное задело что-то глубже, чем он мог сразу сформулировать.

— Другие расы… — продолжила она, уже почти без эмоций, — любят называть кристальных пони рабским народом.

Она бросила короткий взгляд вниз, где группа пони поспешно расступалась перед проходящим отрядом.

— Пугливые, покорные, преданные, — перечислила она. — Легко управляемые.

Она пожала плечами.

— В каком-то смысле, они не так уж сильно отличаются друг от друга.

Он чуть дернул крыльями, и звук их на секунду стал громче, резче, как будто ритм сбился.

— Я… — начал он, но запнулся. — Я ничего не понимаю, — признался он наконец, и это прозвучало неожиданно просто, без попытки скрыть или оправдать.

Он чуть наклонился вперёд, удерживая равновесие, и добавил уже тише:

— Но мне… приятно быть вам полезным. Сам не знаю почему.

И почти сразу после этого в воздухе раздался едва слышный стрекочущий звук, словно внутри него что-то отозвалось на собственные слова, и он, не осознавая этого, чуть выпрямился, как будто нашёл в этой простоте что-то устойчивое, за что можно было зацепиться.

Иридисцент на секунду замедлилась, оглянулась на него, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на понимание, но тут же исчезло, уступив место привычной иронии.

— Вот и держись за это, — сказала она коротко. — В этом мире этого уже достаточно.

---

Ветер гулял по вырытым в спешке траншеям, разносил по склонам сухой, колючий снег и смешивал в одно целое запах сырой земли, кристальной пыли и разогретого металла, а за линией окопов, насколько хватало взгляда, растекалась живая, шевелящаяся масса, в которой трудно было сразу различить порядок, но стоило присмотреться, и становилось ясно, что хаос здесь лишь внешний, потому что тысячи кристальных пони двигались, строились, перестраивались и исчезали в разрастающейся системе укреплений с пугающей синхронностью, словно кто-то невидимый тянул за нити их тел, выравнивая их ряды, задавая им ритм, превращая страх в механическое подчинение. У пунктов сбора, обозначенных грубо вбитым в землю кольями и натянутыми тросами, стояли длинные, плотные колонны новобранцев, ещё не привыкших к тишине внутри собственной головы, ещё дергающихся от каждого окрика, от каждого резкого движения рядом, и там же, под пристальным надзором уже «переработанных» солдат, им на головы надевали тяжёлые, тускло поблескивающие шлемы, после чего их взгляд становится стеклянным, движения выравнивались, и они без лишних слов распределялись по отрядам, половина которых почти сразу уводилась вглубь лагеря, где на расчищенных площадках уже шли тренировки, а другая половина, не получая даже передышки, разворачивалась и направлялась к линиям работ, где кристаллы поднимались из земли, как чужеродные наросты, формируя редуты, баррикады и странные, не до конца понятные конструкции, которые тянулись через весь регион, сливаясь в единую оборонительную систему, уходящую к горизонту.

Дальше, за основной линией, виднелись передовые посты, едва заметные на фоне серо-белого пейзажа, и оттуда, как тонкие жилы, уходили цепочки наблюдателей к соседней провинции, именуемой кварцевым предгорьем, которая темнела на западе, словно зубчатая граница.

В центре всей этой нарастающей, почти болезненно живой структуры, словно сердце, скрытое под слоями снега и утрамбованной земли, находился блиндаж, почти полностью утопленный в мерзлой почве, с низким входом, прикрытым брезентом, который трепало ветром, и туда, не сбавляя темпа, направилась Иридисцент, опускаясь всё ниже и, наконец, приземляясь прямо перед входом, так что снежная пыль разлетелась в стороны. Сноу Скрол, не до конца контролируя посадку, чуть резче коснулся земли, поскользнулся, но удержал равновесие, прижимая к себе документы, которые всё ещё держал слишком крепко, словно боялся, что они исчезнут, если ослабить хватку.

Они вошли внутрь, и сразу стало тише, но не спокойнее, потому что в этом ограниченном пространстве шум заменялся плотной, давящей концентрацией движения и работы: по узким проходам сновали гонцы, кто-то приносил записки, кто-то уносил их, кто-то останавливался лишь на секунду, чтобы получить приказ, и тут же исчезал обратно. В центре, у грубо сколоченного стола, заваленного частями оружия, сидел Кордис, склонившийся над разобранной кристальной винтовкой, и его движения были спокойными, почти медленными, но при этом точными, он, не поднимая головы, вставлял один элемент в другой, проверял, снова разбирал, будто сам процесс был для него важнее результата.

Двое пехотинцев в тяжёлой, усеянной шипами броне, стоявшие у входа, даже не попытались остановить Иридисцент, лишь чуть сдвинулись, пропуская её внутрь, это молчаливое признание её статуса выглядело почти странно на фоне общего напряжения, но она не обратила на это внимания, сразу направившись к Кордису, не замедляя шаг.

Он, казалось, заметил их появление ещё в тот момент, когда они пересекли порог, но не подал виду, продолжая собирать винтовку, и только когда она подошла достаточно близко, чтобы её тень легла на стол, его движения на мгновение замедлились, но не остановились.

Иридисцент остановилась напротив, чуть наклонила голову и, не дожидаясь, пока он сам проявит инициативу, заговорила.

— Кордис, верно? — произнесла она, чуть приподняв бровь. — Мы почти не общались, хотя, кажется, для этого были все причины, да?

Он наконец поднял взгляд, медленно, без резкости, и на секунду просто посмотрел на неё, после этого аккуратно отложил одну из деталей винтовки в сторону.

Сноу Скрол, стоявший чуть позади, чуть подался вперёд, вытягивая шею, чтобы лучше видеть, и его крылья едва слышно зажужжали, но он тут же сдержал их, словно вспомнил, что сейчас это неуместно, и снова застыл, стараясь по плотнее прижаться к своей хозяйке. Чейнджлинг чуть наклонил голову, будто под давлением чужой воли внутри себя, и его голос, когда он наконец заговорил, прозвучал странно ровно, обрывочно, словно каждое слово проходило через фильтр, который убирал из него всё лишнее, включая эмоции.

— Нет, — произнёс он коротко. — Не было причин.

Иридисцент тихо фыркнула, явно не удовлетворённая ни формой, ни содержанием ответа, и, не церемонясь, резко подалась назад, выхватывая Сноу Скрола за плечо и буквально подтягивая его ближе, так что тот чуть не выронил документы, которые всё ещё сжимал, и на секунду замер, не понимая, что происходит.

— А это что? — спросила она, без всякого предупреждения тыкая им прямо перед мордой Кордиса. — Ты на него посмотри, внимательно. Похож на одного из вас?

Сноу Скрол, оказавшись в центре внимания, отреагировал не так, как ожидалось, его крылья сначала резко завибрировали, издав короткий, дрожащий звук, затем он широко зевнул, причём движение получилось неестественным, слишком резким, с приоткрытой пастью чуть дольше, чем нужно, и в следующий момент он тихо зашипел. Кордис посмотрел на него, не моргая, затем перевёл взгляд обратно на Иридисцент и коротко промычал:

— Гибрид. Не тыкай им в лицо.

Иридисцент только шире улыбнулась, явно довольная реакцией, и чуть наклонилась вперёд.

— И что, — протянула она с нарочитой лёгкостью, — тебя совсем не смущает, что это может оказаться, ну, не знаю… твоим сынишкой?

— Нет.

Сноу Скрол резко дернул головой, словно это слово задело его сильнее, чем он ожидал, и, прищурившись, прошипел, глядя прямо на Кордиса:

— Мерзкий чейнджлинг должен убраться из нашей Империи.

В его голосе прозвучала странная смесь — заученная агрессия, чужие слова, наложенные на собственное, не до конца сформированное понимание, и одновременно что-то более глубокое, инстинктивное, что не имело отношения ни к пони, ни к чейнджлингам.

— Он ещё и тупой, — спокойно произнёс Кордис, возвращаясь к столу.

Иридисцент коротко хмыкнула, но не стала спорить, лишь чуть ослабила хватку, позволяя Сноу Скролу снова встать ровнее, после чего вновь переключилась на главное.

— Ладно, оставим семейные драмы, — сказала она, чуть отмахнувшись. — Скажи лучше, чисто гипотетически… таких, как он, можно использовать как шпионов?

Чейнджлинг на секунду замер, затем снова взял в копыта деталь винтовки, но не стал её вставлять, словно мысль всё же потребовала внимания.

— Он умеет менять облик? — спросил он.

— Нет, — ответила Иридисцент.

— Питается любовью?

— Тоже нет.

Кордис коротко кивнул, и его голос снова стал таким же сухим и отстранённым.

— Тогда нет.

Он сделал паузу, затем добавил:

— Его не будут воспринимать как своего. Возможно, он сможет интегрироваться в общество.

Он чуть наклонил голову, будто уточняя собственную мысль.

— Но к важному его не допустят.

Иридисцент тяжело вздохнула, но не так, как будто разочаровалась, скорее как будто подтвердила для себя ожидаемый результат, и затем чуть улыбнулась, уже более хищно.

— Всё ещё лучше, чем ничего, — пробормотала она.

Она на секунду прищурилась, глядя на Кордиса, и в её взгляде мелькнуло что-то намеренно провокационное.

— Кстати, — добавила она как бы между прочим, — ты, кажется, очень хотел меня… ну, скажем так, использовать, когда твой разум ещё не был под контролем короля.

Чейнджлинг даже не дернулся, не отвёл взгляд, не изменил позу, и ответил так же ровно, как и до этого.

— Это не было чем-то необычным для той обстановки.

Он не стал отрицать, не стал оправдываться, просто констатировал факт, и эта прямота, лишённая всякой рефлексии, на секунду даже выбила у Иридисцент почву из-под ног, но она быстро восстановилась.

— Прекрасно, — сказала она сухо. — Тогда, может, начнёшь с извинений?

Кордис замер, на этот раз чуть дольше, словно команда внутри него требовала обработки, затем его голос, лишённый интонации, коротко произнёс:

— Извини.

Иридисцент моргнула, затем скривилась, и в её лице появилась почти детская обида, доведённая до гротеска.

— Да что-то нет, — протянула она, скрестив копыта. — Обидно всё равно.

Кордис не ответил, и Иридисцент, не дожидаясь реакции, устало выдохнула, отводя взгляд в сторону, будто разговор с ним требовал больше усилий, чем она была готова признавать.

— Я, если честно, поражена, — произнесла она наконец, чуть тише, но с той же насмешливой интонацией, — как быстро это всё растёт. Армия, укрепления… вчера тут была дыра в снегу, а сегодня уже почти крепость.

Чейнджлинг медленно поднял взгляд, и на этот раз его голос прозвучал чуть длиннее обычного, но всё так же лишённый интонации, как будто он просто озвучивал факт, не имеющий к нему личного отношения.

— Шлема разрушают личность, — сказал он. — Хозяин может пользоваться всеми знаниями слуги на момент захвата контроля. Но в процессе сознательная личность отключается.

Он слегка повернул голову, и его взгляд на секунду зацепился за одного из проходящих мимо солдат, чьи движения были слишком ровными.

— Они работают на автоматизме. Как во сне. Обучаться чему-либо новому невозможно. Осваивать навыки — тоже.

Он опустил взгляд обратно на винтовку, но уже не собирал её, а просто держал деталь в копытах.

— Это ограничивает тренировки. И подбор персонала для квалифицированных задач.

Иридисцент на секунду нахмурилась, явно прокручивая сказанное в голове, затем чуть наклонилась ближе, всматриваясь в его лицо.

— То есть ты сейчас… спишь? — спросила она прямо. — Или как это вообще работает?

Она чуть скривилась.

— И что будет, если с тебя снять этот шлем?

— Снять шлем можно только убив Короля, — произнёс он. — Источник магии. Если контроль исчезнет…

Он на мгновение замолчал, но не потому что колебался, а будто формулировка требовала точности.

— Я, скорее всего, почти сразу после освобождения покончу с собой, из-за пережитого урона для личности. Если конечно, память сохраниться.

Иридисцент же только выдохнула, и в этот раз в её голосе не было ни насмешки, ни лёгкости, только сухое удивление.

— Это… жутко, — сказала она, чуть тише. — И ты говоришь об этом так, будто обсуждаешь погоду.

Она покачала головой, затем резко переключилась обратно на практику, словно не желала задерживаться на этой мысли дольше необходимого, и выхватила из копыт Сноу Скрола стопку бумаг, небрежно перелистывая их.

— Ладно, — произнесла она, уже снова привычным тоном. — Смотри.

Она ткнула копытом в одну из схем.

— Есть идея. Перенести часть припасов в Забытый лес.

Она подняла на него взгляд.

— Там можно спрятаться. Или… — она чуть усмехнулась, — давай назовём это «организованным отступлением», если тебе так легче.

Она протянула бумаги ему.

— Это вообще реализуемо?

Кордис не стал брать их сразу, сначала посмотрел на неё, потом на карту, и только после этого медленно вытянул копыто, принимая документы, и взгляд его пробежал по строкам быстро, но внимательно.

— Нет, — сказал он через несколько секунд.

Иридисцент прищурилась.

— Просто «нет»?

— Твоя попытка дезертирства будет неудачной, — продолжил он, не поднимая головы. — В случае падения города егеря чейнджлингов наводнят леса. Никто не спасётся.

Он перевернул страницу.

— Они молниеносно перекроют маршруты. Уничтожат всех, кто попытается скрыться. В том числе тех, кто направится в сторону Якякистана.

Иридисцент резко выдохнула, стиснув зубы, и на этот раз раздражение уже не скрывалось за иронией.

— Мы оба знаем, что он падёт, — сказала она жёстко, почти с нажимом. — Вопрос не «если», а «когда».

Она сделала шаг ближе, заставляя его поднять взгляд.

— Так что тогда делать?

Кордис молчал чуть дольше, чем раньше, и в этой паузе впервые появилось ощущение, что внутри него идёт не просто обработка команды, а что-то более сложное, словно остатки прежнего мышления пытаются пробиться сквозь установленную схему.

— Выполнять приказ, — произнёс он наконец.

Но затем, почти незаметно, добавил:

— И готовиться к смерти.

Иридисцент же замерла, глядя на Кордиса, и на секунду в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на злость, но не на него, а на саму ситуацию, в которой даже варианты побега оказывались иллюзией, а затем она медленно выдохнула.

— Мы распределили укрепления на всей протяженности, — продолжили чейнджлинг, чуть постучав копытом по краю карты. — От кварцевых предгорий до города.

Он перевёл взгляд на Иридисцент, но не задержал его надолго.

— Если у нас будет ещё несколько дней подготовки… шансы на победу в этом сражении, есть.

Пегаска тихо вздохнула, и в этом вздохе было больше усталости, чем скепсиса, она провела копытом по переносице, словно пытаясь прогнать нарастающее раздражение, и подняла на него взгляд.

— А есть ли у нас эти несколько дней? — спросила она прямо.

— Пока чейнджлинги выловят и уничтожат отряды присланные королём отвлекать их, — произнёс он, — проанализируют шлема, поймут, что это не просто партизаны…

Он сделал короткую паузу.

— И если перед гибелью они смогут взорвать железную дорогу…

Его копыто остановилось на линии, уходящей в сторону от города.

— Вполне.

Он поднял взгляд.

— Кристальным протекторатом управляет хайвсмаршал Триммель. Правое копыто Кризалис, — добавил он. — Агрессивный. Упрямый. Часто конфликтовал с другими командирами. Не доверяет командующему Фаринксу. Не уступает королю ни в чём, но находится на враждебной земле, где все ненавидят его.

Иридисцент слушала, не перебивая, но её взгляд становился всё более напряжённым, как будто каждое слово только подтверждало её собственные выводы, и когда он закончил, она резко выдохнула, не скрывая раздражения.

— Хорошо, — сказала она, чуть сжав зубы. — А если, чисто гипотетически…

Она наклонилась ближе, упираясь копытом в край стола.

— У нас не получится? Что тогда мне делать?

— Бежать на запад, — сказал он.

Его копыто слегка надавило на бумагу.

— Вглубь земель Империи.

Он начал говорить чуть быстрее, но всё так же ровно.

— Там много пустынных районов. Заброшенные поселения.

Он чуть сместил копыто.

— Древние постройки, остатки эпохи её рассвета.

Он провёл линию к предгорьям.

— В кварцевых предгорьях есть форт. Старый. Мало заселённый. В древности использовался для защиты от набегов с севера. Оттуда можно попытаться перейти в Якякистан. Через Кристальные горы. Переход сложный, немногие осилят.

Иридисцент некоторое время смотрела на карту, затем медленно кивнула, будто фиксируя информацию, и её плечи на секунду опустились.

— Поняла, — сказала она тихо.

Она выпрямилась, отступила на шаг и оглянулась в сторону, где в углу блиндажа Сноу Скрол, уже уронивший документы на пол, пытался сложить из металлических обломков нечто, что напоминало одновременно и механизм, и игрушку, и, не скрывая лёгкого раздражения, она окликнула его, и тот, дернувшись, тут же оставил своё занятие и поспешил к ней, подбирая бумаги по пути.

— Всё, пошли, — бросила она, уже разворачиваясь к выходу.

И, словно вспомнив о чём-то в последний момент, она, не оборачиваясь, спросила:

— Кстати, где король?

Кордис не стал поднимать взгляд, просто ответил, возвращаясь к винтовке.

— Не знаю, проводит время со своим аликорном.

Иридисцент тихо усмехнулась, уже на ходу.

— Почему я не удивлена…

Она уже почти вышла, когда его голос, всё такой же ровный, но прозвучавший чуть громче, чем обычно, остановил её.

— Феромоны королевы чейнджлингов, — сказал он. — Которые ты нанесла на свои перья.

Она замерла в проёме, и на секунду её плечи напряглись, как будто кто-то неожиданно дотронулся до неё изнутри, и она медленно обернулась, глядя на него с явным удивлением.

— Не помогут тебе выжить, — добавил он. — Если они тебя настигнут.

Несколько секунд она просто смотрела на него, затем внезапно рассмеялась, резко, почти облегчённо, словно сама мысль, что это было замечено, показалась ей неожиданно забавной.

— Точно, — протянула она, качая головой. — Я уже и забыла про них.

Она опустила взгляд на Сноу Скрола, который стоял рядом, почти прижавшись к её боку, и только сейчас, словно впервые, она отметила, как он тянется ближе, как ловит каждое её движение, и как его крылья едва слышно вибрируют, когда она говорит.

— А я всё думаю, — усмехнулась она, — почему ты так ко мне липнешь.

Она слегка ткнула его в бок, и тот не отстранился, только чуть дернул крыльями.

— Просто искала любые способы, — добавила она уже спокойнее, — которые сделают мою жизнь хоть немного безопаснее.

Кордис не сразу ответил, но всё же поднял взгляд.

— Где ты достала запах королевы? В землях чейнджлингов, они обычно редко появляются на публике.

Но Иридисцент уже отвернулась, и, не замедляя шага, вышла наружу, уводя за собой Сноу Скрола, оставляя вопрос висеть в воздухе блиндажа, где он, как и многое другое, так и остался без ответа.

18. Метаморфозы

Глава огромная, первая часть описывающая метаморфозы Фларри Харт и увлекательнейший процесс пубертата, довольно опциональна для прочтения. Это конечно имеет определенную сюжетную роль, подчёркивая её плавные изменения, но ленивые могут пропустить.

Сон снова не имел начала, он просто обрушился на неё, как будто она никогда и не просыпалась по-настоящему, и теперь лишь перескакивала из одного кошмара в другой, и в этом сне она снова была не собой, а неизвестной кобылой, из далёкого прошлого. Той, кто бежит, спотыкается, задыхается от холодного воздуха и ужаса, той, чьё тело тяжёлое, удивительно неуклюжее, непривычное, и каждая мышца откликается запоздало, будто чужая, и она понимает это не мыслью, а ощущением, потому что страх вжимает её в землю, вдавливает в этот выжженный, мёртвый город, где площадь впереди кажется одновременно спасением и ловушкой.

Она пытается добежать, пытается закричать, предупредить, кого-то вытащить, но голос срывается в хрип, копыта скользят по камню, и за спиной уже слышится это присутствие, не звук шагов и не дыхание, а именно присутствие, тяжёлое, плотное, как давление в воздухе, и когда она оборачивается, она не видит лица, не видит привычных черт, только силуэт, чёрный, вытянутый, лишённый деталей, будто вырезанный из самой тьмы, и в нём нет ни эмоции, ни сомнения, ни даже злости, только холодная, безликая решимость довести начатое до конца.

Она делает последний рывок, почти падает на ступени площади, и в этот момент всё заканчивается одинаково, без вариаций, без надежды на иной исход, потому что тьма догоняет её, пронзает, разрывает, и это ощущается не как мгновенная смерть, а как разложение на части, как будто её тело не просто убивают, а разбирают, слой за слоем, и в этом нет ни ярости, ни спешки, только механическая неизбежность, и каждый раз она успевает понять, что ничего не смогла сделать, что не успела, не дотянулась, не спасла, и это понимание больнее самого конца.

Она закричала.

Резко, хрипло, так, что горло тут же отозвалось сухой болью, и этот крик вырвал её обратно, в тёмную комнату, в холодный воздух, в собственное тело, которое на секунду показалось ей таким же чужим, как и там, во сне.

Фларри лежала, тяжело дыша, уставившись в потолок, и первое, что она почувствовала, было не облегчение. Перья, они снова были были везде. Слипшиеся, тёмные, местами почти чёрные, они прилипали к коже, к подушке, к сбитому одеялу, и когда она попыталась пошевелиться, они с тихим, неприятным шуршанием сдвинулись вместе с ней, некоторые отрываясь, оставаясь на ткани, на её боках, на шее, и это ощущение — как будто с неё что-то продолжало сходить, не до конца отделившись — заставило её на секунду замереть.

Она медленно вдохнула.

Воздух был тяжёлый, тёплый, но в нём уже чувствовалась та самая едва уловимая сухость, которая сопровождала её в последние дни, как предвестник чего-то неправильного.

Она не сразу поднялась.

Сначала просто повернула голову, глядя на беспорядок вокруг, на смятые ткани, на рассыпанные перья, на тёмные пятна, в которых уже невозможно было разобрать, где пот, где кровь, где что-то ещё, и от этого стало не по себе, но сил на реакцию не было, только тупое, вязкое принятие того, что это теперь… нормально.

Она медленно села.

Движение далось с усилием, не потому что было больно, а потому что тело будто сопротивлялось само себе, и когда она выпрямилась, крылья за спиной дёрнулись сами по себе, резко, нервно, сбрасывая с себя ещё несколько пучков перьев, которые мягко упали на пол.

Она опустила взгляд.

Кожа под ними выглядела иначе.

Не раненной, не повреждённой в привычном смысле, но как будто тоньше, суше, местами почти прозрачной, и когда она провела по ней копытом, ей показалось, что верхний слой чуть смещается, будто не закреплён до конца, и это ощущение было настолько неправильным, что она резко убрала копыто, сжав зубы.

Она не сказала ни слова, просто встала.

Медленно, почти лениво, как будто каждое движение нужно было сначала решить, а потом выполнить, и пошла вперёд, не спеша, не оглядываясь, переступая через собственные перья, которые цеплялись за копыта и тянулись за ней, пока она не стряхивала их, не обращая внимания.

Пол под ней был холодный, и твёрдый.

И в какой-то момент она заметила, что под копытами что-то меняется. Сначала едва заметно. Тонкие, почти прозрачные линии, словно трещины, которые шли по поверхности, затем — утолщались, темнели, и уже через несколько шагов это были не линии, а кристаллы. Они прорастали прямо из пола, тихо, без звука, но ощутимо, поднимаясь вокруг её ног, обвивая пространство, и она даже не остановилась, просто перешагивала через них, как будто это было чем-то естественным, хотя в глубине сознания понимала, что это не так. Они тянулись за ней, как след. Она дошла до ванной. Дверь была приоткрыта, и она толкнула её плечом, не поднимая взгляда, и вошла внутрь, где воздух был чуть холоднее, а плитка под копытами — ещё более гладкой, почти скользкой.

Она остановилась у раковины, подняла голову, и посмотрела на себя. Отражение задержалось на секунду, словно не сразу совпало с её движением, и в этот короткий момент ей показалось, что это не она, а кто-то другой повторяет её жест, с той же задержкой, с той же неуверенностью. Линии морды казались резче, тени под глазами глубже, и сами глаза на мгновение вспыхнули тем самым тусклым, угольно-фиолетовым оттенком, который она уже видела раньше, но теперь он держался дольше, задерживался, не исчезал сразу, как будто что-то внутри неё перестало считать это отклонением.

Она медленно провела копытом по щеке, и почувствовала ту же странную текстуру — не кожу в привычном смысле, а что-то тонкое, как будто натянутое поверх, и на секунду ей показалось, что если надавить сильнее, это просто сдвинется, сползёт, как плохо закреплённая маска. Она резко отвернулась, не выдержав, и включила воду. Горячую, почти обжигающую, и встала под поток, закрыв глаза, позволяя струям ударять по шее, по спине, по крыльям, и вода тут же смешалась с тем, что уже покрывало её тело, стекая вниз, но ощущение холода не исчезло. Наоборот, оно усилилось, ушло глубже. Словно источник был не снаружи, а внутри неё самой, и горячая вода только подчёркивала это, делая контраст почти невыносимым. Тонкая, вязкая, тёмная плёнка, почти незаметная на первый взгляд, начала отделяться, сползать, и вместе с ней продолжили отходить перья.

Она открыла глаза, смотрела, как это стекает вниз, по её телу, по плитке, собираясь в тёмные, почти маслянистые лужицы, которые не растворялись сразу в воде, а некоторое время сохраняли форму, будто сопротивляясь. Она подняла голову, снова посмотрела в зеркало.

Отражение изменилось, не полностью. Но достаточно, чтобы она это заметила. Черты стали мягче, тени отступили, взгляд стал... привычнее. Почти, как будто сама структура её тела на секунду потеряла жёсткость.

Она моргнула. И увидела, как её контур в зеркале на мгновение дрогнул, и расплылся. Словно стал менее плотным, и на долю секунды ей показалось, что она смотрит не на себя, а на тень, повторяющую её движения с лёгким запаздыванием. Она резко развернулась, вода всё ещё стекала с неё, оставляя на плитке тёмные разводы, и в груди поднялось что-то горячее, пришедшее на смену дикому холоду, резкое, злое, направленное наружу, и в этом не было мысли, только импульс, чистый, неразбавленный. И прежде чем она успела осознать, что делает, кристаллы мгновенно проросли сами. Собираясь, уплотняясь, вырастая прямо перед ней, формируя очертания, которые она не планировала, но которые всё равно получились узнаваемыми, слишком узнаваемыми.

Высокая фигура, вытянутый силуэт, алый рог. Пустые, холодные линии лица. Она отступила на шаг, глядя на статую Сомбры, и в этом взгляде было всё — ярость, страх, отвращение, и что-то ещё, что она не хотела признавать. И затем она ударила, со всей яростью вымещая гнев. Кристалл треснул, разошёлся сетью глубоких, глухих разломов, и в следующий момент рассыпался, не на мелкие осколки, а на тяжёлые, острые фрагменты, которые с глухим стуком упали на пол, разлетаясь по комнате. Она стояла, тяжело дыша, её грудь вздымалась, дыхание было рваным, но уже не от паники, а от выброса, от того, что только что прошло через неё. И только теперь она почувствовала боль, там, где осколки задели кожу. Она опустила взгляд, тонкие порезы. Не глубокие, но их было много. Кровь выступала медленно, почти лениво, смешиваясь с водой. И прямо на глазах под ней снова пошёл слой. Новые, чистые перья. Они появлялись, закрывая повреждения, ложась поверх, словно тело само решило, что с этим делать, не спрашивая её разрешения. Она подняла копыта, повернула их, рассматривая, словно впервые, и осторожно, позволила силе снова пройти через них. В ту же секунду она создала новый, небольшой, кристал. Затем ещё один, тоньше, изогнутый. Она сосредоточилась, фигура вышла чуть сложнее. Она не улыбнулась, но напряжение в плечах ослабло.

Добравшись до кровати, она на секунду остановилась, словно не решаясь снова опуститься, и, не глядя по сторонам, потянулась к книге, лежащей у самого края, той самой, которую он оставил ей. Она взяла её неуверенно, копыта всё ещё слегка подрагивали после пережитого, и открыла на нужной странице, почти машинально находя строки, которые уже успела запомнить, и опустившись на край ложа, начала читать вполголоса, бубня слова.

— Я делаю это не для него… — пробормотала она, почти шёпотом, не отрывая взгляда от текста. — Я делаю это не для него…

Слова звучали глухо, терялись в тишине комнаты, но она продолжала, цепляясь за них, как за что-то, что ещё позволяло ей сохранить ощущение выбора, пусть и иллюзорного. Она закрыла глаза, сконцентрировалась. Поначалу ничего не происходило. Только дыхание, всё ещё неровное, и тяжесть в теле, которая не уходила. Затем — едва заметное изменение. Как будто что-то внутри неё стало легче, тоньше. Границы начали размываться. Она не заметила, как перестала ощущать вес собственного тела, как напряжение в мышцах исчезло, а вместо него пришло странное, непривычное ощущение пустоты, и в этот момент её копыта чуть сдвинулись, скользнув по ткани, хотя она не давала им команды двигаться. Её тело… растворялось. Не исчезало полностью, но становилось менее плотным, как будто слой за слоем теряло вес, и если бы она открыла глаза, то увидела бы, как контур её фигуры становится неровным, дрожащим, словно она уже не полностью принадлежит этой реальности.

Но она не открыла, сознание уже уходило. Она оказалась там, где уже была раньше, в этом пустом, лишённом формы пространстве, где не было ни неба, ни земли, только плотный, вязкий мрак, в котором ориентироваться можно было лишь по слабым силуэтам впереди. Они стояли ровными рядами. Как и в прошлый раз. Неподвижные. Молчаливые. Будто ждали приказа.

Она сделала шаг вперёд, затем ещё один, и ещё. Каждое движение давалось легче, чем раньше, будто она уже начала привыкать к этому состоянию, к этому миру, к этой странной, отстранённой форме существования, и на секунду ей даже показалось, что в этот раз она сможет дотянуться, сможет приблизиться, сможет…

Она протянула копыто. И в тот же момент всё обожгло. Как будто сама реальность перед ней вспыхнула, и на её месте возник образ. Его образ, слишком чёткий. Но не тот, что был рядом с ней сейчас, не тот, с которым она спорила, говорила, видела живым и уставшим, а тот, что жил в её памяти, в страхе, в детских ощущениях, в искажённом, гипертрофированном восприятии. Он стоял над ней, смотрел сверху вниз. Гораздо выше, гораздо больше. И смеялся. Этот звук словно пробивал её насквозь, возвращая в то время, когда она была меньше, слабее, когда любое его движение казалось окончательным приговором.

Она не могла пошевелиться, не могла отступить. Тело не слушалось. И в этом параличе страх был абсолютным. Она знала, что это не реальность. Но это ничего не меняло. Она боялась, до дрожи. До того самого состояния, когда разум отключается, оставляя только реакцию.

И когда она закричала, крик не прозвучал в том мире. Он разорвал связь. Выбросил её обратно. Она резко вдохнула, открыв глаза, и первое, что она почувствовала, было не облегчение, а резкий, почти болезненный отклик тела. Она закрыла лицо копытами. И только тогда заметила влагу, неприятно жгущую снизу. Тело реагировало, не так, как должно. Где-то глубже, на уровне ощущений, а не мыслей, появилось странное тепло, чуждое этому состоянию, чуждое страху, чуждое всему происходящему, и она замерла, словно от удара, потому что не могла это игнорировать, не могла объяснить, и от этого становилось только хуже.

— Нет… — выдохнула она, сжав зубы, словно пытаясь задавить это усилием воли.

Её хвост нервно дёрнулся, крылья напряглись, прижались к телу, будто пытаясь спрятаться. Её затрясло от отвращения.

— Это не… — она запнулась, не находя слов, и с силой ударила себя копытом по голове, раз, другой, будто пытаясь выбить из себя это ощущение.

— Он здесь, — прошептала она, сжимая глаза. — Он здесь… он не там…

Её голос дрожал.

— Он… такой же, как все… Он обычный… жеребец…

Слова звучали неуверенно, ломались.

— Обычный…

Она снова ударила себя по виску, уже слабее.

— Так почему… — выдохнула она, и голос сорвался. — Почему я… снова там…

Она сжалась, обнимая себя крыльями, не замечая, как с них осыпаются ещё несколько тёмных перьев.

— Почему я его… так боюсь…

Последнее слово прозвучало почти беззвучно.

---

Она медленно подняла голову, провела копытом по лицу, размазывая остатки слёз, и на секунду замерла, глядя на собственное отражение в тёмном стекле окна, где вместо чёткой фигуры виднелся лишь размытый силуэт с неровным контуром крыльев, на которых снова застряли отдельные чёрные перья, и это зрелище вызывало внутри неприятное, почти зудящее ощущение, как будто она смотрит не на себя, а на кого-то другого, кто занял её место. Она сжала зубы, отвела взгляд. И, неосознанно, на секунду снова подумала о самом простом, самом примитивном способе сбросить напряжение, пусть и оставляющем после себя только больше вопросов и отвращения.

Но в дверь постучали. Она дёрнулась так, будто её ударили, и в ту же секунду метнулась назад, срывая с края кровати лежащее рядом одеяло и в панике накрываясь им, хотя в этом уже не было никакого смысла, и, сжавшись, почти выкрикнула, не справившись с голосом:

— К-кто там?!

Ответ последовал сразу.

— Король хочет вас видеть.

Она сглотнула, горло пересохло мгновенно. Несколько секунд она просто сидела, не отвечая, пытаясь собраться, унять дрожь, которая снова начала пробегать по телу, затем резко выдохнула, скинула с себя одеяло и поднялась, ощущая, как копыта чуть скользят по полу, усыпанному перьями, и это неприятное, шуршащее ощущение под ними только усиливало раздражение.

— Я… сейчас, — тихо отозвалась она, уже более сдержанно.

Она быстро оглядела комнату, будто впервые увидела весь беспорядок целиком, но задерживаться на этом не стала, вместо этого подошла к сложенной в углу броне, и начала натягивать её на себя, не слишком аккуратно, почти поспешно, цепляя ремни, затягивая застёжки, словно пытаясь спрятаться за этим слоем металла и кожи от всего, что происходило внутри.

Крылья пришлось сложить плотнее обычного, прижимая их к телу, и она едва заметно поморщилась, когда несколько перьев снова осыпались, застряв между пластинами доспеха. Она сделала глубокий вдох, выпрямилась, подняла голову. И, стараясь удержать осанку, вышла из комнаты. Коридоры были тихими, но не пустыми, и стоящие у стен стражники в шлемах, с холодным светом линз, проводили её взглядами, не двигаясь, не говоря ни слова. Она не ускоряла шаг, не замедляла. Просто шла. Пока не вышла в главный зал.

Тёмное сердце стояло на постаменте, как и раньше, чуть дальше, на возвышении, был трон.

Сам единорог сидел, развалившись, словно всё происходящее вокруг было лишь очередной сценой, в которой он играет главную роль, опершись на один бок, с мечом, зажатым в копыте. Рядом стояла кристальная кобыла с подносом. Она поднесла его ближе, и Сомбра, даже не глядя на неё, ухмыльнулся, подхватывая кубок, после чего одним движением опустошил его, запрокинув голову, и лишь потом проводил её взглядом, без попытки скрыть интерес, от чего Фларри ощутила неприятный укол где-то под грудью.

Она нахмурилась.

Не понимая.

Раздражаясь.

И, не желая разбираться в этом ощущении, сделала шаг вперёд, заставляя себя сосредоточиться на другом.

— Чего ты хочешь? — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, даже немного жёстко. Он оценивающе поднял на неё взгляд. И в этом взгляде было что-то новое, не столько в выражении, сколько в лёгкой небрежности, которая раньше была ему не свойственна.

— Захотел увидеть своего… верного аликорна, — протянул он, и в голосе отчётливо прозвучала хриплая насмешка, смешанная с тем самым оттенком, который она не сразу распознала как алкоголь.

Он был пьян, не сильно. Но достаточно.

— Как продвигается освоение заклинания? Напоминаю, что наши часы тикают. — продолжил он, чуть склонив голову. — Ты же аликорн, для тебя это не должно быть чем-то сложным.

Она сжала зубы. И, неожиданно даже для самой себя, ответила с лёгкой, почти вызывающей ноткой:

— Никак.

Он приподнял бровь.

— Мне нужно время, — добавила она, уже спокойнее, но с тем же упрямством. Он вздохнул, как будто устал объяснять очевидное.

— Я дал тебе всё, что только возможно, что бы заслужить твоё доверие, — произнёс он, чуть тише, но от этого не менее жёстко. — Почему ты остаёшься такой враждебной? Мы оба знаем, что ты в любой момент можешь закончить начатое. Я, готов пойти на многие уступки, в конце концов...

Он наклонился вперёд.

— Мы на одной стороне, разве нет?

— Ты отнял у меня титул. Свободу. — её голос стал жёстче, несмотря на то, что внутри всё сжималось. — Сделал меня своей… рабыней.

Она сделала шаг ближе.

— Но теперь у меня есть то, что нужно тебе.

Он не перебивал, слушая с очевидным интересом.

— И если ничего не выйдет, — продолжила она, чувствуя, как слова сами находят дорогу, — я просто сбегу.

Она подняла подбородок.

— Мне некуда торопиться.

Он молчал ещё секунду, потом медленно поднялся. И это движение сразу изменило всё пространство вокруг, расстояние между ними сократилось слишком быстро, заставляя её инстинктивно дёрнуться назад.

— Вот как, — произнёс он, остановившись почти вплотную. — Значит, мы дошли до этапа, где ты начинаешь ставить условия.

Он наклонился чуть ниже, глядя прямо в её глаза.

— Возможно… тебе стоит напомнить твоё место в иерархии?

Она сглотнула, но не отступила дальше.

— У тебя нет надо мной власти, — выдавила она, с усилием удерживая голос.

Он снова медленно выдохнул, отводя от неё взгляд, казалось, будто он на секунду устал от самого разговора, от её упрямства, от необходимости вообще что-то объяснять, после чего он развернулся, не спеша, демонстративно игнорируя её, и обратился к рядам кристальных пони, стоящих вдоль стен в одинаковых шлемах, с пустыми, холодными линзами.

— Убить себя, — произнёс он спокойно, почти лениво, как будто отдавал самый обыденный приказ.

Фларри вздрогнула так резко, что сама этого не заметила, потому что реакция была мгновенной, на уровне инстинкта, и в тот же момент несколько фигур в шлемах синхронно двинулись вперёд, копыта с глухим звуком ударили по полу, мечи начали выходить из ножен, и это было настолько быстро, настолько отточено, что на секунду действительно показалось, будто сейчас они пронзят себе в грудь.

— Стойте, — бросил он так же спокойно, не повышая голоса.

Движение остановилось мгновенно, словно его и не было. Мечи замерли на полпути, затем так же синхронно вернулись обратно, а пони застыли, снова превратившись в неподвижные силуэты. Он чуть повернул голову в сторону Фларри.

— Вот что такое власть, — сказал он тихо, но с отчётливой издёвкой.

Она смотрела на него с ужасом, не скрывая его, её голос, когда она заговорила, дрогнул, но не сломался:

— Это не власть.

Он чуть приподнял бровь.

— Это рабство, — продолжила она, делая шаг вперёд, несмотря на то, как внутри всё сжималось. — Ты ломаешь их, стираешь, превращаешь в… в пустые оболочки.

Она сжала зубы.

— Власть — это ответственность. Это уважение. Это… — она запнулась на долю секунды, подбирая слова, — это бремя, которое нужно нести, каждый раз доказывая, что ты достойна.

Её взгляд стал жёстче.

— А ты… — она выдохнула. — Забери у тебя рог, и что останется? Чем ты будешь без своей магии?

В следующую секунду, резкий удар пришел слишком быстро, чтобы она успела среагировать. Её отбросило к ближайшему столу, и прежде чем она успела осознать, что произошло, его копыто уже было в её гриве, грубо, без малейшей попытки смягчить движение, он дёрнул её вверх, заставляя выгнуться, вытянуться, и боль пронзила шею, спину, срывая с губ крик, который она не успела подавить.

— Ты ведёшь себя, как избалованная принцесса, — прорычал он прямо ей в ухо, голос стал ниже, жёстче, лишённый прежней ленивой насмешки. — Которой ты больше не являешься.

Ещё один удар, на этот раз по лицу.

Резкий, точный, и мир на секунду поплыл, перед глазами вспыхнули тёмные пятна, а в уголке рта сразу выступила кровь, горячая, липкая, и она закашлялась, пытаясь вдохнуть, но он не дал ей времени.

— Посмотрим, что ты скажешь, когда я подрежу тебе крылья, — продолжил он, встряхивая её, как будто проверяя, насколько она ещё способна держаться. — Аликорн без крыльев… — он коротко усмехнулся. — Звучит как анекдот.

Он наклонился ближе.

— Для магии они тебе не нужны, — добавил он почти шёпотом. — Зато ты узнаешь, каково это — быть обычной кобылой.

Она попыталась вырваться, дёрнулась, упёрлась копытами в стол, но хватка была слишком сильной, и каждый её рывок только усиливал боль, а он продолжал, будто не замечая её попыток:

— В моё время ты бы уже была мертва, — бросил он резко. — Я заживо потрошил таких, как ты, развешивая на площадях, показательно, на глазах у всех, чтобы остальные знали своё место.

Он снова ударил, ещё грубее.

— Самодовольные, высокомерные… — слова срывались почти рычанием. — Выскочки, которые ставят свои желания выше общего блага.

— Ты просто… — выдохнула она сквозь боль, задыхаясь, но не прекращая сопротивляться, — маньяк…

Она резко дёрнула голову, пытаясь освободиться, и её голос сорвался на крик:

— Ты заполучил крупицы силы, и думаешь, что тебе все должны!

Краем глаза она заметила, как вдоль стен начинают расти кристаллы, отзываясь на её эмоции. Он сжал её сильнее.

— Я могу отдать тебя солдатам, — прошипел он, и в голосе появилась та самая грубая, нарочито вульгарная жестокость, которой он явно пользовался как инструментом давления. — Думаешь, они не обрадуются?

Он резко дёрнул её ещё ближе, едва не вырывая её бедную гриву.

— Будут пускать тебя по кругу, раз за разом, пока ты не забудешь, как вообще выглядела твоя гордость.

Слова были сказаны спокойно, почти буднично. И от этого становилось только хуже. Она замерла на долю секунды. Не от страха, нет. От злости. И затем, не думая, просто плюнула, кровью, прямо ему в лицо.

Капли остались на его щеке, и он замер на мгновение, явно не ожидая такого ответа. Затем… медленно провёл языком по лицу, попробовал её на вкус. И его выражение изменилось, не сразу. Сначала едва заметно, затем он коротко усмехнулся.

— Хм… — выдохнул он, прищурившись, словно смакуя экзотическое блюдо.

Он наклонился ближе.

— А в тебе… — протянул он, — уже неплохо укоренился мой подарок.

Он вдохнул чуть глубже, будто пытаясь уловить что-то ещё.

— Чувствуешь? — спросил он почти с интересом. — Каково это?

Она дёрнулась, вырываясь из его хватки, и, едва оказавшись свободной, отшатнулась, ощущая, как по телу пробегает холод, резкий, неприятный, будто его слова сами по себе что-то запустили внутри.

— Пошёл к Дискорду, — бросила она хрипло, не пытаясь сгладить тон. Он не стал её удерживать. Не сделал ни шага. Просто смотрел, с интересом. Она развернулась резко, почти спотыкаясь, и направилась к выходу, не оглядываясь, хотя спина ощущала его взгляд так отчётливо, будто он всё ещё держал её за гриву. Стражники у стен двинулись было за ней.

— Стоять, — лениво бросил он.

Они синхронно остановились. Единорог чуть склонил голову, наблюдая, как она уходит, и в его выражении не было ни раздражения, ни гнева, только лёгкое, почти задумчивое удовлетворение.

— Пусть проветрит голову, — добавил он тихо, больше для себя, чем для них.

---

Она почти не помнила, как вышла из здания, потому что движение было резким, почти бегством, и только оказавшись на улице, в открытом, холодном воздухе, она осознала, что впервые за всё это время находится вне тех стен, которые незаметно стали для неё и убежищем, и клеткой одновременно, и этот контраст ударил по ней так же сильно, как недавние слова и удары, заставив на мгновение остановиться, втянуть в лёгкие морозный воздух и резко выдохнуть, словно пытаясь вытолкнуть из себя остатки напряжения.

Снег под копытами скрипел глухо и равномерно, улицы были широкими, но израненными, кое-где разрушенными, и в этом городе, который она не знала, но который всё равно ощущался странно знакомым, было слишком много следов недавнего насилия, слишком много пустых окон и спешно заделанных проломов, слишком много молчаливых фигур, которые двигались быстрее обычного, словно не желая задерживаться под открытым небом дольше необходимого. Она шла без цели, просто вперёд, позволяя шагам самим выбирать направление, и только иногда машинально поднимала копыто к лицу, осторожно касаясь места удара, где уже начал наливаться тяжёлый, тупой синяк, и каждый раз, когда конечности находили болезненную точку, внутри поднималась новая волна раздражения, но не такая, как раньше. Раньше она бы испугалась, растерялась, начала бы оправдываться. Искать слова, которые могли бы смягчить, сгладить, уговорить. Сейчас — нет. Сейчас это ощущалось иначе. Боль была… проще, Фларри перестала бояться её. Она не исчезла, не стала меньше, но прекратила быть чем-то ужасным, непривычным, как будто наоборот, она только сильнее бодрила и злила маленького аликорна. Она провела копытом по щеке, сжала зубы и продолжила идти.

— Раньше бы я… — пробормотала она почти неслышно, и сама оборвала себя, потому что мысль была слишком очевидной. Раньше бы она подчинилась, склонила голову, промолчала. Но сейчас внутри было что-то другое, что-то жёсткое, упрямое, и оно не позволяло просто принять происходящее как должное. Он зависим от неё, не наоборот. Эта мысль не была новой, но только сейчас она оформилась до конца, обрела форму, стала чёткой, почти осязаемой, и от этого внутри стало странно легче, как будто часть давления вдруг исчезла, уступив место холодной, расчётливой ясности.

— Он… нуждается во мне, — произнесла она уже вслух, не замечая, как слова сами сорвались с губ. И от этого стало… проще, логичнее. Если он нуждается — значит, у неё есть власть. Если есть власть — значит, она не беспомощна. Она выпрямилась, чуть выше подняла голову. И вместе с этим пришло другое ощущение, более резкое, почти колкое, направленное уже не внутрь, а наружу. Раздражение. Нет — ненависть. Глухая, но нарастающая. Потому что сама идея, что он узурпировал её власть, что он распоряжается чужими жизнями, что он считает себя вправе решать за всех, казалась ей всё более и более неправильной, несправедливой, чужой.

— Он не заслуживает этого, — произнесла она, уже громче. — Он не достоин быть лидером, — продолжила она, делая шаг вперёд, даже не замечая, что говорит вслух. — Это моя страна.

Она резко вдохнула.

— Я — её наследница.

Голос стал твёрже.

— Я аликорн, в конце концов, а не какой-то… жалкий колдун.

Слова прозвучали в пустоте улицы слишком громко, слишком отчётливо. И только после этого она поняла, что не одна. Она остановилась, обернулась. И увидела их, кристальные пони. Несколько фигур стояли неподалёку, замерев, словно не решаясь подойти ближе, и смотрели на неё с выражением, в котором было всё сразу: недоверие, осторожность, и что-то ещё, что она не сразу распознала.

Сердце на секунду сбилось. Она знала, как выглядит сейчас. Знала про перья, про изменившуюся шерсть, про потускневшую гриву. Но в этот момент это перестало иметь значение. Они должны были узнать её, нет, они были обязаны! И она, не давая себе времени усомниться, сделала шаг вперёд и подняла голову ещё выше.

— Я Фларри Харт, — произнесла она громко, отчётливо, так, чтобы слышали все, кто был рядом. — Я ваша принцесса.

Слова прозвучали уверенно, гордо. Слишком уверенно, если учитывать, что ещё недавно она сама отказалась от этого титула, но в этот момент это было не важно, потому что ощущение, что она должна это сказать, было сильнее любых логических противоречий.

— Я жива, — добавила она, чуть тише, но не менее твёрдо. — И я не бросила вас.

Пони зашептались, сначала тихо. Неуверенно, затем всё громче. Осторожно они начали подходить ближе, образуя вокруг неё неровный круг. Вперёд вышла кобыла. Потрёпанная, с потускневшей шерстью и уставшим взглядом, и когда она остановилась напротив Фларри, её губы дрогнули, а глаза наполнились слезами.

— Вы… — выдохнула она, едва удерживая голос. — Вы… живы…

Она сделала шаг ближе.

— Наша… принцесса-аликорн…

И в следующую секунду она не выдержала, опустила голову, почти рухнув на колени.

— Вы правда живы…

Этого оказалось достаточно, толпа словно очнулась. Пони начали подходить ближе, уже не так осторожно, кто-то кланялся, кто-то просто склонял голову, кто-то шептал слова, которые сливались в единый поток, и в этом потоке было слишком много всего сразу: облегчение, надежда, усталость, вера, которая, казалось, давно должна была исчезнуть, но почему-то всё ещё держалась.

— Мы не забыли…

— Мы ждали…

— Принцесса…

— Мы всё ещё с вами…

Фларри стояла в центре этого круга, и сначала просто смотрела, не зная, что сказать, потому что это было слишком, слишком неожиданно, слишком сильно, и что-то внутри, то самое, что только что было жёстким и холодным, вдруг дрогнуло, треснуло, уступая место другому чувству. Тёплому, болезненному. Она сглотнула. И голос, когда она заговорила, стал мягче.

— Я… — начала она, и на секунду запнулась, затем выдохнула и продолжила уже увереннее. — Я сделаю всё, чтобы облегчить ваше бремя.

Она обвела их взглядом.

— Я не подведу вас. Я приму наследие моей матери.

И в этот момент она действительно почти поверила в то, что говорит. Но толпа не замолчала, и среди голосов вдруг прозвучал другой.

— Тогда… — начал кто-то, и из круга вышел пони, не кланяясь, не опуская взгляда.

Он смотрел прямо на неё.

— Почему вы были рядом с ним?

Шёпот вокруг стал тише.

— Почему он вообще вернулся? — продолжил он, и в его голосе уже звучала не только настороженность, но и страх. — И почему… он снова лишает нас воли?

Фларри Харт не ответила сразу, и эта пауза оказалась слишком заметной.

— Это… сложно, — тихо сказала она, отводя взгляд на мгновение, словно пытаясь подобрать слова, которые не звучали бы так пусто.

И именно это стало ошибкой. Пони, задавший вопрос, шагнул ближе, и в его взгляде исчезла та осторожная надежда, которая была раньше, уступив место напряжённой, почти жёсткой требовательности.

— Сложно? — переспросил он, и голос его стал ниже, плотнее. — Вы когда-нибудь были под его контролем?

Он коротко кивнул в сторону ближайшего стражника.

— Чувствовали, как это? — продолжил он, не давая ей вставить слово. — Когда тело больше не твоё?

Он сделал ещё один шаг.

— Когда ты смотришь… но не можешь остановить себя? Когда разум уходит куда-то глубже, но от этого только тяжелее, — а ты остаёшься там, внутри, и всё, о чём можешь думать… это чтобы это закончилось.

Её дыхание сбилось, он наклонил голову.

— Чтобы столь желаемая смерть, наконец пришла. Многие из нас… умерли в его рядах. Как жалкие, мясные щиты для пуль чейнджлингов.

Она резко вдохнула, сжала зубы, и выпрямилась.

— Мне жаль, — произнесла она, и на этот раз голос звучал уже увереннее, пусть и с усилием. — Очень жаль.

Она подняла взгляд.

— Но вы не единственные, кто пострадал.

Её слова стали жёстче.

— Империя уже страдает. Уже умирает.

Она сделала шаг вперёд, заставляя себя не отступать.

— Захватчики убивают. Разрушают. Ломают нас.

Её голос стал громче.

— И да, многие уже погибли.

Она на секунду запнулась, но не остановилась.

— Их жизни… — выдохнула она, — это цена. Цена за свободу.

Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом.

— Сомбра — монстр, — продолжила она, уже быстрее, словно боясь, что если замедлится, то потеряет уверенность. — Я не спорю. Но он — наш монстр.

В толпе прошёл шёпот.

— Цепной пёс, — добавила она. — Который нужен, чтобы победить.

Она резко вскинула голову.

— И не более.

Несколько пони переглянулись.

— Мы избавимся от него, — сказала она твёрдо. — Как только вернём страну.

И затем, почти с вызовом:

— Это я его вернула.

Толпа словно сжалась, пони, которые только что смотрели на неё с надеждой, теперь отступили на полшага. Кобыла, что первой узнала её, покачала головой, и в её глазах снова появились слёзы, но уже другие.

— Он… не отдаст власть, — прошептала она. — Вы же понимаете это, да?

Кто-то из толпы добавил, уже громче:

— Мы просто одни кандалы меняем на другие.

Другой голос, грубее:

— Он насильно переселял в кристальный город сотни тысяч. Просто потому, что захотел.

— Он не слушает никого, — добавил ещё один. — И не будет.

— Будет, — резко ответила Фларри.

Несколько голов повернулись к ней.

— Меня — будет, — добавила она, и теперь в голосе была не просто уверенность, а почти упрямство, граничащее с отчаянием. Она шагнула ближе к ним.

— Я вынуждена мириться с его методами, — продолжила она, уже спокойнее, но с тем же нажимом. — Пока.

Она обвела их взглядом.

— До поры. Но я обещаю вам свободу.

Она не успела закончить мысль, как в толпе началось движение, сначала осторожное, затем всё более хаотичное, и вдруг к ней потянулись сразу со всех сторон.

— Принцесса, у нас нет еды...

— Мой дом разрушен...

— Они забрали моего брата...

— Что нам делать...

— Куда идти...

— Умоляю, дайте нам приказы...

Голоса наложились друг на друга, превращаясь в шум, в поток, который обрушился на неё без предупреждения, и она на секунду растерялась, потому что не ожидала этого, не ожидала, что её слова вызовут не только реакцию, но и требования, ожидания, просьбы, и всё это одновременно. Она сделала шаг назад, затем ещё один, и подняла копыто.

— Стойте!

Голос прозвучал громче, чем она рассчитывала. Шум немного стих.

— По одному, — сказала она, стараясь удержать контроль, хотя внутри всё снова начинало сжиматься. — Говорите по одному.

Она глубоко вдохнула.

— Я… помогу.

---

К концу дня она уже почти не чувствовала ни холода, ни усталости как отдельных состояний, потому что всё слилось в одно сплошное, вязкое ощущение, когда тело продолжает двигаться скорее по инерции, чем по воле, а голова гудит от десятков голосов, лиц, историй, которые наслаиваются друг на друга и перестают различаться, превращаясь в единый поток чужой боли, обращённой к ней как к последней инстанции, способной что-то изменить, и она, сама того не ожидая, приняла на себя этот поток, сначала осторожно, затем всё более уверенно, пока не оказалась в его центре, не в состоянии уже остановиться. Она слушала, запоминала. Пыталась отвечать. Сначала спокойно, затем всё быстрее, потому что пони не расходились, наоборот, их становилось больше, они подтягивались с соседних улиц, узнавали, передавали друг другу, и каждый нёс свою историю, свой страх, свою просьбу, и в какой-то момент она перестала различать, кто что говорит, реагируя уже не на слова, а на интонации, на выражения лиц.

Кто-то просил еды.

Кто-то — крышу над головой.

Кто-то — вернуть пропавших.

Кто-то — просто выслушать.

И она делала это. Сжимая зубы, кивая, обещая, иногда даже не понимая до конца, как именно выполнит сказанное, но не имея права отказаться, потому что каждый раз, когда она пыталась отстраниться, взгляд очередного пони, полный надежды, возвращал её обратно, заставляя снова и снова включаться в этот бесконечный процесс. К вечеру голос охрип, копыта дрожали от усталости, голова кружилась. И когда поток наконец начал редеть, когда пони стали расходиться, унося с собой её слова, её обещания, она едва удержалась, чтобы не опуститься прямо на месте, и только усилием воли заставила себя сохранить видимость контроля, кивнуть последним, кто ещё стоял рядом, и сделать шаг в сторону, будто всё происходящее было под её полным управлением.

Лишь отойдя на несколько улиц дальше, она позволила себе выдохнуть. Плечи опустились сами собой, и она на секунду закрыла глаза, прислонившись боком к холодной стене, чувствуя, как внутри наконец появляется пространство для мысли, не раздавленной чужими голосами. И первая же мысль была простой.

Чёткой.

Почти холодной.

Она заставит его помочь им.

Она открыла глаза.

— Он выполнит, — тихо произнесла она, будто проверяя звучание этих слов.

В голове уже выстраивалась схема, ещё не до конца оформленная, но достаточно ясная, чтобы за неё зацепиться, и чем больше она думала, тем увереннее становилась в её осуществимости. Она продавит, найдёт точку давления. Сделает так, чтобы он не смог отказаться. Компромисс, в обмен на её помощь, на её силу. Она сжала зубы, потому что именно эта часть оставалась неясной, и мысль о том, что ей всё равно придётся помогать, вызывала внутреннее сопротивление, но она оттолкнула это, потому что сейчас важнее было другое. Контроль, влияние, рычаг. Она оттолкнулась от стены и сделала шаг, собираясь возвращаться, когда её окликнули.

— Принцесса…

Голос был тихим, срывающимся. Она обернулась. В переулке стояла кобыла, одна, прижимая к груди передние копыта, словно не решаясь подойти ближе, и в её взгляде была смесь надежды и страха, та самая, к которой Фларри уже успела привыкнуть за день.

— Пожалуйста… — продолжила та, делая шаг вперёд. — Вы… вы правда… вы же Фларри Харт?

Фларри кивнула, всё ещё тяжело дыша.

— Пойдёмте со мной, — быстро сказала кобыла, почти умоляюще. — Пожалуйста… мой муж… он…

Она запнулась, сглотнула.

— Он умирает.

Слова прозвучали тихо, но вес их был очевиден.

— Он сражался… с захватчиками… — продолжила она, уже быстрее, будто боясь, что её не дослушают. — И… я просто… я хочу, чтобы он… перед смертью увидел… принцессу.

Фларри замерла на секунду, и выдохнула.

— Хорошо, — сказала она тихо.

Лицо кобылы на мгновение озарилось облегчением.

— Спасибо… спасибо вам…

Они пошли, переулки становились уже, темнее, дома — более потрёпанными, и чем дальше они уходили от центральных улиц, тем сильнее чувствовалось запустение, словно эта часть города была забыта быстрее остальных, и даже редкие пони, встречавшиеся им по пути, смотрели настороженно, почти не задерживая взгляд.

Фларри мельком отмечала детали, но не придавала им значения, потому что внимание было сосредоточено на другом, на том, что она собиралась сделать дальше, на том, как именно выстроит разговор, как будет давить, как заставит его уступить, и потому не заметила, как слишком быстро оказалась у нужного дома.

Внутри было тесно, тускло, пахло сыростью и чем-то старым. Она огляделась, проходя внутрь, и заметила в соседней комнате пару жеребят, которые замерли, глядя на неё широко раскрытыми глазами, и она автоматически, почти машинально, улыбнулась им, чуть склонив голову, стараясь сохранить ту самую мягкость, которая помогала ей держать контакт с жителями. Они не ответили, просто смотрели. Она вздохнув лишь прошла дальше, в комнату. Там было темнее, и тише.

В углу, в старом, почти развалившемся кресле, сидел жеребец, сгорбившись, словно его тело не держало собственный вес, и она остановилась в паре шагов, стараясь говорить мягче, чем чувствовала.

— Ваша жена сказала… — начала она, — что вы…

Он медленно поднял голову, и посмотрел на неё.

— Ну… — протянул он. — Она, пожалуй… немного преувеличила.

И в следующую секунду всё изменилось, тело перед ней вспыхнуло зелёным пламенем. Фларри отшатнулась, инстинктивно делая шаг назад, и когда пламя погасло, перед ней уже не было жеребца.

— Нет… — выдохнула она, но слово уже не имело значения.

Сзади раздался звук, она обернулась. Кобыла, что привела её, стояла в проходе, перекрывая выход, и её тело тоже начало меняться, зелёное пламя охватило её фигуру, стирая прежний облик, оставляя вместо него знакомый, пугающий силуэт. Аликорн рванулась к окну, расправляя крылья, но пространство было слишком узким, движение — слишком очевидным, и прежде чем она успела набрать высоту, что-то резко ударило в бок, сбивая траекторию.

Она упала, воздух выбило из лёгких. И сразу же сверху кто-то навалился. Её прижали к полу, лицом вниз, крылья вдавили в тело так, что она вскрикнула, не успев сдержаться, и попыталась вырваться, но хватка была слишком сильной.

— Тихо, — прорычал голос над ней, и он был уже совсем другим, лишённым маски.

Она всхлипнула, сжимая зубы, чувствуя, как грудь сдавливает тяжесть чужого тела, как дыхание снова становится прерывистым, и в этот момент страх снова вернулся.

— Значит… это правда, — продолжил тот же голос, чуть ниже, с явным интересом. — Аликорн.

Он наклонился ближе, и она почувствовала его дыхание у себя над ухом.

— Кто-то из них всё таки выжил. И даже… — он усмехнулся, — поднял восстание.

Вторая фигура подошла ближе.

— Которое убило всех, — добавил другой голос, более тихий. — Кроме нас. Мы спрятались, смотрели.

Копыто сильнее прижало её к полу.

— Как наших… — он на секунду замолчал, подбирая слово, — наших, — повторил он, — загоняют, как скот, обезумевшие кристальные пони. Это заговор, или секта, или магия... неважно. В жизни не видел что бы так самозабвенно бросались под пули.

Она задыхалась, каждая попытка вдохнуть превращалась в короткий, рваный толчок, от которого только сильнее кружилась голова, а пол под щекой казался ледяным и грязным одновременно, впитывая в себя её сбившееся дыхание, слёзы и хриплые, невольные звуки, которые она не успевала подавить, и когда она всё-таки попыталась поднять голову, упереться копытами и хотя бы повернуться, её резко вжали обратно, грубо, без предупреждения, так что перед глазами на секунду вспыхнули тёмные пятна.

— Не рыпайся, — прошипел голос сверху, и в нём не было ни намёка на спешку или нервозность, только холодное, уверенное раздражение. — Иначе кишки выверну.

Она замерла, потому что почувствовала, как что-то холодное и твёрдое коснулось её бока, скользнуло вдоль бедра, оставляя за собой неприятное, острое ощущение, и в этом касании было достаточно ясной угрозы, чтобы её тело само остановилось, будто поняло быстрее разума, что любое резкое движение сейчас закончится болью, уже не той, к которой она начала привыкать.

— Скажи, — продолжил тот же голос, чуть тише, почти лениво, — ты знаешь, куда нужно бить, что бы жертву было уже не спасти от медленной и мучительной смерти? Даже при своевременной первой помощи?

Она сглотнула, пытаясь хоть как-то собраться.

— Что… — выдохнула она, — что вам нужно?..

Он не дал ей договорить. Копыто резко вдавило её плечо в пол, и она зашипела от боли.

— Я задаю вопросы, — сказал он, и холод стали у её бока чуть сильнее прижался к шерсти. — А ты отвечаешь, пару ударов в печень, — он чуть сместил лезвие, нащупывая место под рёбрами, и она непроизвольно вздрогнула, — и ты не жилец, принцесса. Или кто ты там сейчас.

Он тихо усмехнулся.

— Сомневаюсь, что у вас там внутри что-то сильно отличается.

Она сжала зубы.

— Мы… не хотели войны…

Резкий и тупой удар, пришёл почти сразу. Копыто врезалось ей в бок, выбивая воздух, и она захрипела, не удержав крика.

— Заткнись, — прорычал он, наклоняясь ближе. — Шлюха.

Она зажмурилась, чувствуя, как слёзы снова начинают течь сами по себе, не подчиняясь ей.

— Вы… — он чуть сдвинулся, перехватывая её голову за гриву, — всегда смотрели на нас свысока. Его копыто резко потянуло Фларри вверх, дёргая спутанные кудри, причиняя новый поток боли.

— Жалкие пони, — добавил второй, стоящий сбоку, и в его голосе было уже не раздражение, а глухая, накопленная злость. — Слабые, бесполезные.

— А теперь… — первый чуть потянул её голову вверх, заставляя выгнуться, — ты нам всё расскажешь.

Она зажмурилась сильнее.

— Мы — последние из гарнизона, — продолжил он, почти спокойно. — Понимаешь, что это значит?

Она молчала.

— Это значит, — он наклонился ближе, его дыхание коснулось её уха, — что ты — наш язык.

Хватка в волосах усилилась.

— Выходы перекрыты, — добавил второй. — Но если повезёт…

— …мы всё таки уйдём, — закончил первый. — А перед этим узнаем всё. Так что давай по-хорошему, — он чуть ослабил давление, словно давая ей иллюзию выбора. — Что это за херня была?

Она судорожно вдохнула.

— Не… не надо… — голос сорвался. — Я… я ничего не знаю… я просто…

Слова путались.

— Я… случайно… — она сглотнула, — вернула его… а дальше он сам… я не лидер…

Она не успела договорить, вместо боли от ножа пришло другое. Резкий рывок, хруст, и удивительная лёгкость. Она не сразу поняла, что произошло, пока холод не коснулся затылка, пока тяжесть не исчезла, и только потом осознание ударило так же резко, как и всё остальное. Её грива, он держал её в копыте. Пучок длинных, кудрявых волос, ещё секунду назад принадлежавших ей, теперь гордо висел у него на плече.

— Смотри, — он усмехнулся, встряхнув добычу. — Трофей.

Она захрипела.

— Грива последнего аликорна, — добавил он, почти с удовольствием. — Неплохо.

Она попыталась вырваться, дёрнулась, не думая, просто из отчаяния, но хватка только усилилась, и он резко вжал её обратно, так что она снова ударилась щекой о пол.

— Пожалуйста… — сорвалось у неё, почти беззвучно. — Оставьте… оставьте меня…

Он замолчал на секунду, а потом наклонился совсем близко, так что его голос прозвучал прямо у её уха, тихо, почти ласково, от чего стало только хуже.

— Ты создала нам слишком много проблем. Так что… — он выдохнул, и в этом выдохе было что-то липкое, неприятное, — сначала мы с тобой немного… поиграем.

Её тело на секунду просто перестало двигаться.

— А потом убьём, — закончил он спокойно.

Она резко дёрнулась, пытаясь вырваться, инстинктивно, не думая, и в этот момент он попытался стянуть с неё броню, грубо, рвано, не заботясь ни о застёжках, ни о том, как она держится.

— Не сопротивляйся, — прорычал он. — Живо хвост задрала, сука.

Слова врезались в сознание тупой, тяжёлой болью. Резко повернув голову, она вцепилась своими маленькими клыками в его копыто. Сжав челюсть до вкуса крови. Он взвыл, а новый удар в лицо, пришёл почти мгновенно. Голова откинулась назад, мир на секунду потемнел, и она почувствовала, как из носа и рта хлынула тёплая, липкая кровь, заполняя дыхание металлическим вкусом.

— Сама захотела по-плохому, — прорычал он, сжимая раненое копыто.

Она лежала, почти не двигаясь, голова гудела, тело не слушалось, мысли путались. И в какой-то момент внутри что-то оборвалось.

Если так…

Если иначе нельзя…

Он уже навалился сверху, с мерзким запахом и рваным дыханием, которое обжигало её ухо, и грубое движение, которым он задрал ей хвост, было настолько резким и лишённым всякой осторожности, что тело Фларри дернулось само по себе, выгнувшись в инстинктивной попытке уйти, но сил уже не хватало, и она лишь слабо упёрлась копытами в пол, скользя по грязной поверхности, чувствуя под собой собственные перья, липкие, холодные, прилипшие к коже, и чужие копыта, впивающиеся в бёдра, удерживая её в неудобной, унизительной позе, из которой невозможно было вырваться.

— Будет больно, — сказал он почти спокойно, будто предупреждал о чём-то обыденном.

Она зажмурилась, стиснув зубы до боли. Но чейнджлинг замер. Его хватка ослабла на долю секунды, потому что под копытами вдруг стало не тело, а что-то другое, скользкое, ускользающее, не поддающееся давлению, и он резко отдёрнул одну из передних ног, уставившись вниз.

— Что за… — выдохнул он, и в голосе впервые прорезалось настоящее непонимание.

Фларри не видела его лица, но чувствовала, как его вес меняется, как он пытается удержать равновесие, потому что опора под ним исчезала, и в этот момент тёмная магия, до этого лишь тихо пульсировавшая где-то глубоко, вспыхнула, вырвавшись наружу резкими, болезненными импульсами, проходящими через всё её существо, от которых тело, уже наполовину потерявшее форму, содрогнулось, словно не выдерживая собственного существования.

Фиолетовые вспышки пронзили пространство, короткие, резкие, как разряды, отражаясь в стенах, в полу, в глазах нападавшего, и он отшатнулся, окончательно отпуская её, не понимая, что именно держал секунду назад.

И в этот же момент воздух в комнате сжался. Не звук, не свет, а именно ощущение давления, будто пространство на секунду стало слишком плотным, и затем оно разорвалось, выпуская в помещение тень. Сомбра возник как сгусток этой самой тени, которая, словно выдохнув, обрела форму, плотность, контуры, и прежде чем кто-либо успел отреагировать, он уже был в движении. Карауливший у двери чейнджлинг даже не успел обернуться полностью. Меч прошёл через него резко, с сухим, почти металлическим звуком, будто разрезал не плоть, а что-то более жёсткое, и тело дернулось, обрываясь в середине движения, прежде чем начать оседать, теряя форму, распадаясь на неровные, неестественные части.

Второй, тот что был рядом с Фларри, на мгновение отвлёкся, повернув голову на звук, и именно этой доли секунды оказалось достаточно, чтобы ситуация перевернулась. Нож выпал из его копыта, звякнув о пол. Фларри не думала. Она даже не понимала, что делает. Просто движение, почти рефлекторное, и её копыто, всё ещё частично неощутимое, но уже возвращающее форму, схватило рукоять, холодную, скользкую, и в следующее мгновение она уже тянула его на себя, вкладывая в этот рывок всё, что у неё осталось.

Удар получился неровным, неумелым, но точным. Прямо туда, куда он сам угрожал её пырнуть. Лезвие вошло с сопротивлением, плотным, вязким, и этот контакт был настолько реальным, настолько ощутимым, что на секунду её сознание словно застряло в этом моменте, фиксируя каждую деталь — как нож проходит сквозь плоть, как поддаётся ткань, как нога дрожит от усилия.

Он взвыл, и рванулся вперёд, хватая её, прижимая обратно к полу, и его лицо оказалось слишком близко, искажённое, с оскаленными клыками, слюна тянулась тонкими нитями, падая ей на щёку, на шею, смешиваясь с кровью и грязью.

Она не смогла бы вырваться, не в этот раз. Но магия сработала раньше, и тёмный огонь вспыхнул прямо на нём, словно изнутри, проходя сквозь его тело, как волна, и он закричал снова, выгибаясь, теряя контроль над собственными движениями. Пламя было не ярким, не ослепительным, а густым, вязким, почти материальным, и оно обволакивало его, заставляя дергаться, биться в агонии, не понимая, что происходит, не находя опоры.

И в этот момент Сомбра оказался рядом, меч вошёл сверху вниз. Слишком быстро, слишком грязно. Чужое тело распалось прямо над ней, и она не успела даже отшатнуться, когда тёплая, вязкая жидкость брызнула вниз, на её грудь, на шею, на лицо, и вместе с ней посыпались куски, обрывки, то, что ещё секунду назад было живым существом.

Она закричала. Резко, срывая голос, не контролируя звук, который вырвался из неё, и этот крик перешёл в рыдание, мгновенно, без перехода. Единорог отбросил остатки в сторону, будто это было что-то незначительное, и наклонился к ней, перехватывая её под плечи, поднимая с пола, и его прикосновение было неожиданно твёрдым, реальным, удерживающим, в отличие от всего остального, что происходило вокруг.

— Вставай, — сказал он коротко, но без прежней резкости, и когда она попыталась опереться на него, её ноги подогнулись, не выдержав, и она буквально повисла на нём, дрожа всем телом.

— Короткая причёска тебе всегда шла больше, — добавил он почти автоматически, с той же сухой интонацией.

Она уткнулась ему в грудь, не удержавшись, вцепившись копытами, как в единственную опору, которая не исчезала, и её тело начало трясти, судорожно, неконтролируемо, и слова, которые она пыталась произнести, путались, ломались, не складывались в речь.

— Они… — всхлип. — Они хотели…

Голос сорвался, она не смогла договорить.

Единорог замер на секунду, явно не зная, что делать, и только потом, с усилием, как будто это было для него непривычно, неловко, он чуть сильнее прижал её к себе, не давая ей снова рухнуть на пол.

— Тише, — сказал он неуверенно.

Она не сразу отреагировала. Тело продолжало трясти, дыхание сбивалось, и лишь спустя несколько долгих секунд, которые тянулись слишком медленно, её движения начали затихать, переходя из резких конвульсий в редкие, судорожные вздрагивания.

Он не отталкивал её.

Просто стоял, удерживая, пока она постепенно приходила в себя, хотя и сам, не до конца понимал, как именно должен вести себя в этот момент. В конце концов, он не отпустил её, даже когда дрожь в её теле начала сходить на нет и судорожные всхлипы сменились тяжёлым, прерывистым дыханием, потому что понимал — если дать ей сейчас опору, если позволить этому состоянию закрепиться как спасению, она снова уйдёт в себя, спрячется, и тогда всё, что произошло, станет для неё не уроком, а просто ещё одной травмой, бесполезной, не переработанной, и потому, когда она попыталась отстраниться, чуть отступить, он лишь крепче сжал её плечо, удерживая на месте, и голос его, когда он заговорил, был уже не резким, а сухим, почти деловым.

— Кажется, — произнёс он, не повышая тона, — теперь ты готова сотрудничать со мной, не так ли?

Она не ответила, только выдохнула что-то неразборчивое, почти стон, в котором смешались остатки страха, боли и истощения, и попыталась отвернуться, отвести взгляд от того, что лежало на полу, от распластанного, изломанного тела, от пятен, которые уже начали впитываться в древесину, от запаха, который невозможно было игнорировать, но он резко перехватил её за подбородок и, не церемонясь, развернул обратно.

— Хватит, — коротко сказал он, и в этом слове не было злобы, только раздражение от её попытки закрыться.

Он толкнул её вперёд, и она споткнулась, почти упала, но он не дал ей рухнуть, удержав и в следующий момент буквально ткнув лицом ближе к полу, к тому, что осталось от тех, кто ещё минуту назад был жив.

— Смотри, — сказал он, и голос стал жёстче. — Смотри внимательно.

Она зажмурилась, но он сжал сильнее, не позволяя отвернуться.

— Вот цена власти, — продолжил он ровно, словно объяснял что-то очевидное. — Вот цена порядка.

Он чуть наклонился ближе, почти над самым её ухом, и она почувствовала, как его дыхание касается её кожи.

— Вот бремя, которое тебя ждёт, — добавил он тише, но от этого слова только глубже врезались в сознание.

Она не хотела смотреть, но глаза предательски открылись сами, и взгляд зацепился за детали, за которые цепляться не следовало, за неровные края, за тёмные пятна, за форму, которая уже перестала быть формой тела, и желудок сжался так резко, что её снова затрясло, но на этот раз уже от попытки не вывернуться прямо здесь.

— Власть строится на трупах, — продолжал он без пауз, не давая ей ни секунды, чтобы отвести взгляд или собраться. — Сотнях, тысячах трупов.

Он слегка толкнул её ещё ближе, и она захрипела, чувствуя, как дыхание сбивается.

— На сломанных жизнях, на судьбах, которые никто не будет оплакивать. На боли, и на крови.

Она попыталась вырваться, дернулась, но силы не было, и движение получилось жалким, почти незаметным, и он даже не стал её останавливать — просто удержал на месте, позволяя ей почувствовать собственную беспомощность.

— Нет слишком высокой цены, когда речь идёт о выживании.

Он выпрямился, но не отпустил её, удерживая рядом.

— И о победе, — добавил он. — Поэтому, — он медленно провёл взглядом по комнате, словно оценивая результат, — я стал тем, кем стал.

Она снова всхлипнула, тихо, почти неслышно.

— Новый порядок, — продолжил он, и в этих словах впервые за всё время прозвучало что-то похожее на убеждённость, почти фанатичную, — правильный порядок, в котором такого не будет…

Он на секунду замолчал, будто давая вес следующей фразе.

— Требует жертв.

Он снова посмотрел на неё, уже прямо, не через отражения и не через кровь на полу.

— Колоссальных жертв.

Она дрожала, но теперь уже не от страха, а от перегрузки, словно что-то внутри. Какой-то маленький моторчик, вдруг резко ускорился, разгоняя странное тепло по её хлипкому телу.

— Твоя кровь, — произнёс он, будто читая это состояние, — уже бурлит и меняется.

Он чуть ослабил хватку, позволяя ей выпрямиться, но не отойти.

— Твоя сила велика, — добавил он, и в голосе мелькнуло нечто иное, не просто оценка, а интерес, почти жадный. — И когда я заточу тебя, — продолжил он, — как клинок… Когда научу тебя использовать это, — он кивнул на тёмные кристаллы, проросшие по стенам и полу, — не как вспышку, и не как детскую истерику, а как инструмент…

Она сглотнула, но не отвела глаз.

— Когда ты станешь тем, кем должна быть, — сказал он уже тише, — не для себя, не для своих страхов... а для Империи, когда мы победим, ты поймёшь.

Она мотнула головой, почти отчаянно.

— Нет… — выдохнула она.

Он не отреагировал на отрицание, словно не считал его значимым.

— Ты поймёшь каждое моё решение, — продолжил он, — так же ясно, как я сам. Потому что мы…

Он остановился на долю секунды, словно подбирая формулировку, но затем сказал прямо:

— Не более чем две грани одного клинка.

Её губы дрогнули.

— Что… — она попыталась что-то сказать, но голос снова сорвался.

— Который служит Империи, — закончил он.

Тишина повисла между ними, тяжёлая, давящая.

— Мы одинаковы, — добавил он уже почти спокойно. — В своём долге... теперь же, и в своём проклятии...

Она не выдержала. Рыдание снова прорезалось из её нутра.

— Пожалуйста… пожалуйста, отпусти…

Он посмотрел на неё сверху вниз, и выражение его лица на секунду стало нечитаемым, будто он колебался, но затем он снова протянул копыто, уже не грубо, а жёстко, но без лишнего давления, и приподнял её голову.

— Открой глаза, Фларри. Увидь то, что вижу я. Почувствуй то, что чувствую я... и пойдём повоем на луну.

19. Фобия

Я не хотел вводить Умбрумов в сюжет, даже на уровне упоминания. Но, судя по тизерам, разработчики игры взяли канон комиксов за основу. Я даже не буду делать вид, что происходящее в фанфике хоть немного имеет отношение к игре, ни в плане личностей и характеров, ни в плане логики. Но, +- общему канону, всё таки хотелось бы соответствовать.

Грудь Фларри ходила ходуном под одеялом, дыхание было рваным, и в висках глухо стучало, и именно в этот момент, когда она ещё не успела собрать себя, она увидела его. Сомбра нависал над ней, и его присутствие мгновенно выбило остатки иллюзии безопасности.

— Вставай, — сказал он коротко.

Аликорн дёрнулась, пытаясь отстраниться, но тело не слушалось, и она только тихо застонала, закрывая глаза на секунду, надеясь, что это даст ей ещё хотя бы мгновение.

— Я… сейчас… — выдавила она, слова цеплялись друг за друга, теряясь на выходе.

— Поднимайся, — перебил он, и в голосе его появилась тяжесть, которая не допускала возражений. — Моё время слишком ценно.

Она сжалась, но всё же заставила себя подняться, сначала на локти, потом на копыта, и движение это далось тяжело, словно тело стало чужим, непослушным, и взгляд её невольно скользнул в сторону двери, туда, где теперь было то, что невозможно было игнорировать. Её грива висела, грубо прибитая на гвозде. Единорог не смотрел туда, но она знала, что он видит, куда падает её взгляд, и зачем, и от этого стало тесно внутри, как будто пространство сжалось.

Она молча подошла к броне, надела её почти механически, копыта — двигались сами, затягивая ремни, фиксируя пластины, и только когда она закончила, она почувствовала, как холод металла немного возвращает её в реальность, пусть и неприятным способом.

Он уже шёл к выходу, не оборачиваясь, и ей пришлось поспешить за ним, чуть ускоряя шаг, чтобы не отстать, и коридоры, по которым они двигались, были уже не теми, к которым она привыкла в начале, это было другое место, перестроенное, переделанное, более тесное, с низкими потолками и запахом сырости, и только спустя несколько поворотов она поняла, что это не старый "дворец".

Это был отель, или то, что от него осталось, и помещения были явно приспособлены под их нужды. Сомбра говорил, не оборачиваясь, и голос его звучал ровно, без колебаний, словно он продолжал мысль, начатую ещё до того, как она проснулась.

— Здесь никто не помешает, — произнёс он. — Ни шум, ни чужие глаза.

Он сделал короткий жест в сторону окна, за которым виднелся внутренний двор.

— Артефакт уже там.

Фларри сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается, и несколько раз попыталась что-то сказать, но слова не находили выхода, и он продолжал идти, продолжал говорить, будто не замечая этих попыток.

— Условия далеки от идеальных, — добавил он, — но их достаточно.

Она снова вдохнула, собираясь, но голос всё равно дрогнул, когда она попыталась прервать:

— Я…

Он не остановился.

— Концентрация будет сложнее, — продолжил он.

— Я не могу! — выкрикнула она внезапно, сама не ожидая от себя такой резкости.

Шаги его замерли, и тишина, которая возникла после этого, оказалась слишком плотной, почти осязаемой. Он медленно повернулся, и взгляд его был уже не отстранённым, а прямым и холодным.

— Что? — спросил он.

Фларри сжала зубы, но всё же повторила, уже тише, но твёрже:

— Я не могу освободить их.

Она отвела взгляд, но продолжила, будто спеша сказать всё до того, как снова потеряет решимость:

— Я пыталась.

Сомбра смотрел на неё несколько секунд, не двигаясь, и затем медленно выдохнул, достал из-за спины книгу, которая содержала заклинание, и начал листать её, не спеша, словно проверяя, не ошибся ли он сам.

Страницы шуршали сухо, и этот звук казался громче, чем должен был быть.

— Это бред, — произнёс он наконец, не поднимая взгляда. — Всё должно быть элементарным.

Он захлопнул книгу чуть резче, чем требовалось, и посмотрел на неё.

— Ты — аликорн.

Слова прозвучали как обвинение.

— Бессмертное существо. Живое воплощение магии.

Он сделал шаг ближе.

— Миллионы преклоняются перед такими, как ты. Вы — почти живые боги .

Он наклонил голову, изучая её лицо.

— И ты говоришь, что не можешь.

Фларри опустила взгляд, плечи её дрогнули, и она тихо, почти невнятно произнесла:

— Я пыталась подойти к ним… но они… не принимают меня.

Сомбра снова выдохнул, уже медленнее, и в этом выдохе было нечто вроде раздражённой усталости.

— Почему ты так слаба? — спросил он наконец.

Вопрос прозвучал не громко, но в нём было больше, чем просто интерес. Фларри не ответила, только сильнее опустила голову. Он посмотрел на неё ещё секунду, затем резко поднял копыто и ударил. Звук пощёчины прозвучал глухо, и её голова дёрнулась, но он не дал ей отвернуться, сразу же схватив за подбородок и заставив поднять взгляд.

— Не делай такое лицо, — сказал он жёстко. — Хватит.

Он чуть сжал сильнее.

— Серьёзно, прекрати.

Фларри моргнула, пытаясь сфокусироваться, и в глазах её стояли слёзы, но он не отступил.

— Ещё недавно, — продолжил он, не отпуская, — ты двигалась в нужном направлении.

Он отпустил её резко, и она чуть пошатнулась.

— Но после того случая…

Он замолчал на секунду, и в этой паузе было ясно, о чём именно он говорит, без необходимости произносить это вслух.

— Ты снова начала пятиться назад, — закончил он, глядя на неё уже холодно, без всякого смягчения.

Она так и не подняла взгляд, лишь чуть повела плечами и глухо, почти неразборчиво промычала, будто выталкивая слова через сопротивление собственного тела:

— Я… я хотела бы помочь тебе… правда…

Она сглотнула, язык словно прилип к нёбу, и ей пришлось сделать усилие, чтобы продолжить, не сбиваясь.

— У меня… нет сил… и нет желания… бороться за Империю…

Она наконец подняла взгляд, и в нём не было ни вызова, ни уверенности, только странная, почти спокойная честность.

— У тебя они есть, — добавила она, чуть кивнув в его сторону. — Ты…

Она запнулась на секунду, но всё же сказала:

— Ты ужасный монстр. Но… может, ты хотя бы сможешь… отомстить тем, кто…

— Я не для этого одарил тебя силой, чтобы ты смирилась.

Он сделал шаг ближе, и Фларри невольно отступила, но он не остановился.

— И не для того, чтобы ты стояла в стороне, — добавил он, — наблюдая, как кто-то другой делает за тебя то, что ты обязана сделать сама.

Он выдохнул, уже медленнее, и на мгновение взгляд его стал почти усталым.

— Я не могу и не собираюсь сопровождать тебя в ритуале, — сказал он. — Это…

Он чуть повёл плечом.

— Можешь сделать только ты. Я не рискну возвращаться туда, где провёл целые эпохи.

Фларри сжалась, но не перебила, и он продолжил, чуть тише:

— Силы, которые у тебя появились...

Она покачала головой, почти резко, и слова вырвались сами:

— Я не умею ими пользоваться!

В голосе снова появилась паника, и она сделала шаг назад.

— Они… выходят сами… я не контролирую их…

Она не успела договорить.

Движение Сомбры было быстрым, почти ленивым на первый взгляд, но точным, и в следующую секунду в воздухе уже мелькнуло лезвие, короткое, тяжёлое, брошенное без замаха. Фларри даже не поняла, что происходит, только увидела, как что-то тёмное летит прямо в неё, и в груди мгновенно сжалось, дыхание оборвалось, и тело среагировало раньше, чем мысль успела оформиться.

Мир вдруг стал плоским, как будто его прижали сверху, и её саму будто расплющило в этом пространстве, вытянуло, разорвало на тонкие слои, лишённые привычной формы, и она не почувствовала удара, не почувствовала боли, только резкое, холодное отсутствие себя, как будто она перестала быть телом и стала чем-то иным, не имеющим веса, не имеющим границ, живой тенью. Это состояние не было лёгким или свободным, как можно было бы ожидать, оно было давящим, чужим, как будто её затолкали в форму, для которой она не предназначена, и каждое мгновение в ней отзывалось напряжением, попыткой удержаться, не рассыпаться окончательно. Лезвие прошло сквозь неё, не встретив сопротивления, и только после этого мир начал возвращаться, сначала тяжело, с запаздыванием, как будто его приходилось собирать обратно по частям, а затем резко, слишком резко.

Тело вернулось с ударом.

Фларри рухнула на пол, не удержав равновесия, и сразу же её накрыло, горло сжалось, желудок болезненно скрутило, и она, не в силах остановиться, начала задыхаться, кашлять, а затем её вывернуло, резко, почти болезненно, и она согнулась, упираясь копытами в камень, не замечая ничего вокруг, кроме этого ощущения, выталкивающего всё наружу.

Сомбра подошёл ближе, и на этот раз движение его было медленнее, почти спокойное, и он опустился рядом, не спеша, как будто давая ей время, прежде чем протянуть копыто и коснуться её головы.

Касание было неожиданно мягким. Он провёл копытом по её гриве, затем ещё раз, медленно, без резкости, и это движение было настолько неуместным на фоне всего происходящего, что Фларри на секунду замерла, даже не сразу понимая, что происходит.

— Привыкнешь, — сказал он негромко, продолжая это странное, почти ровное поглаживание. — Не стоит переживать.

Она снова закашлялась, но он не отстранился, только чуть сдвинулся, чтобы ей было удобнее, и добавил, уже спокойнее:

— Выпусти всё.

Он коротко кивнул в сторону пола, не обращая внимания на остатки её ужина.

— Слуги уберут.

Фларри тяжело дышала, не в силах сразу ответить, и только спустя несколько секунд смогла выдавить хриплый вдох, пытаясь выровнять дыхание.

— Я… — начала она, но голос сорвался.

Он не дал ей договорить.

— Если бы ты была настолько беспомощной, как думаешь, — произнёс он, уже чуть жёстче, — ты бы не смогла сделать это. Значит, проблема не в силе.

Он наклонился чуть ближе, и голос его стал ниже.

— А здесь.

Он коснулся её лба.

— В твоей голове.

Он не дал ей времени окончательно прийти в себя, не позволил застрять в этом вязком состоянии между слабостью и облегчением, и, поднявшись первым, коротким, почти нетерпеливым жестом велел ей следовать, а затем сам развернулся и пошёл вперёд, не оглядываясь, как будто даже не допускал мысли, что она может остаться на месте.

Фларри пришлось подняться следом, всё ещё чувствуя тяжесть в теле, неприятный привкус во рту и тупую пульсацию в роге, который до сих пор отдавал тусклым, тёмным светом, словно внутри него что-то не до конца угасло, и она, чуть пошатываясь, поспешила за ним. Они вышли в более широкий коридор, ведущий к внутреннему двору, и воздух здесь был холоднее, чище, но не приносил облегчения, и Сомбра, не замедляя шага, заговорил, будто продолжая лекцию, начатую задолго до этого момента.

— Умбрумы, — произнёс он, — были не просто сказкой, которой пугают детей.

Он прошёл мимо узкого окна, за которым виднелся серый свет, и добавил, не оборачиваясь:

— Они были дальними родственниками виндиго, существами, пришедшими из тех времён, когда страх был не просто чувством, а средой. Маги, — продолжил он, — достаточно хитрые и достаточно смелые, могли заполучить их силу, через их кровь. Сейчас эта раса давно потеряна, — добавил он, чуть тише. — К худу, или же к счастью.

Он слегка усмехнулся, но усмешка эта была короткой.

— Но их, насыщенная тёмной магией, кровь… Она, у тебя внутри, так же, как и у меня. Так что… мы почти родственники.

Она опустила голову, не находя слов, и он, кажется, это заметил, но не стал давить, лишь коротко выдохнул и продолжил идти.

— В любом случае, — сказал он, возвращаясь к прежнему тону, — суть тёмной магии проста.

Они вышли во внутренний двор, где холодный воздух сразу ударил сильнее, и в центре, окружённое грубыми укреплениями, уже стояло сердце.

— Она сильна, — продолжил он, кивая в его сторону. — Настолько, что большинство не выдерживает её. Но она зависит от эмоций. Лишь самые опытные единороги способны контролировать её. Потому что умеют контролировать себя. У тебя, увы, такого опыта нет, но, ты быстро его получишь. Ключевой аспект, — продолжил он, — страх.

Он сделал шаг ближе к ней, и голос его стал чуть ниже.

— Страх — это смерть разума.

Он медленно провёл копытом по воздуху, словно вычерчивая линию.

— То, что превращает нас в животных, и одновременно…

Он чуть прищурился.

— То, что напоминает нам, что мы ещё живы. Ты должна преодолеть его, и научиться использовать. Сначала свой, потом чужой. Потому что сейчас, — добавил он, — ты переполнена страхами.

Фларри опустила взгляд, не споря.

— Они давят тебя, разрывают. Но именно они делают тебя сильнее, если ты перестанешь от них бежать.

Он выпрямился, отступая на шаг.

— Поэтому…

Он слегка вздохнул, как будто признавая, что сам не планировал этого изначально.

— Тебя ждёт ускоренный курс. Ты столкнёшься с тем, чего боишься больше всего. Осознаешь это, и либо сломаешься…

Он чуть улыбнулся.

— Либо выйдешь уже совершенно новой личностью. Я проведу тебя через это, — добавил он уже спокойнее. — Так что не стоит переживать.

Это «не стоит» прозвучало почти насмешливо, потому что было очевидно, что переживать она будет, и много. Она стояла молча несколько секунд, понимая, что выбора у неё действительно нет, что отступать уже некуда, и даже если бы она попыталась, это ничего бы не изменило, и потому она медленно кивнула, почти незаметно. Сомбра заметил это сразу, и улыбнулся, достав из толщи плаща небольшой сосуд, подошёл к ней вплотную, настолько близко, что она почувствовала исходящий от него холод.

— Открой рот, — сказал он спокойно.

Она дёрнулась, отступая на полшага, и сразу же спросила, с явной настороженностью:

— Что это?..

Ответа она не дождалась в привычной форме, потому что он уже поднял копыто, придержал её за затылок, не грубо, но достаточно уверенно, чтобы она не смогла отстраниться, и одновременно другой ногой поднёс сосуд к её губам.

Жидкость была густой, вязкой, и когда она всё же коснулась её языка, Фларри сразу почувствовала резкую горечь, и инстинктивно попыталась отвернуться, но он удержал её, слегка усилив хватку, и в то же время провёл копытом по её гриве, коротко, почти успокаивающе, как будто пытался сгладить резкость происходящего.

— Зелье, — сказал он ровно, когда она, кашлянув, всё же проглотила.

Он чуть наклонил голову, наблюдая за её реакцией.

— Специальное. Многое из того, что ты увидишь, — продолжил он, не убирая ноги с её головы, — будет иллюзией.

Он чуть сдвинул копыто, и оно мягко скользнуло по её затылку.

— В твоей голове.

Она попыталась что-то сказать, но слова застряли, потому что неприятное ощущение уже начинало расползаться по телу, сначала лёгкое, как намёк, а затем всё более явное.

— Это вызовет катарсис, — добавил он спокойно. — Эмоциональный. И заставит тебя пройти через всё, чего ты боишься.

Фларри покачнулась, и ему пришлось чуть сильнее удержать её, чтобы она не потеряла равновесие.

— Я помогу тебе, — сказал он. — Проведу через это.

Она сглотнула, пытаясь справиться с подступающей тошнотой, и выдавила, морщась:

— Это… неприятно…

Он кивнул, будто подтверждая очевидное.

— Обычно при таких нагрузках организм реагирует… не предсказуемо, — произнёс он почти методично.

Он посмотрел на неё чуть внимательнее.

— Не переживай. Твоё тело аликорна справится.

Фларри едва успела понять смысл сказанного, как её резко скрутило, и она согнулась, сдавленно вдохнув, потому что внутри словно что-то перевернули, смяли, и ощущение это было не просто физическим, а каким-то глубже, как будто вместе с телом выворачивали и что-то ещё, более тонкое.

— Максимум… очистишься, — добавил он спокойно. — И умственно, и физически.

Она закашлялась, и его слова уже доходили до неё с запаздыванием, потому что всё внимание было сосредоточено на этом давлении, нарастающем, не дающем ни вдохнуть нормально, ни выпрямиться.

— Я бы выбрал способ полегче, — продолжил он, будто речь шла о чём-то будничном. — Но у нас нет времени.

Фларри не ответила, она уже не могла, потому что её снова накрыло, и она едва удержалась, чтобы не рухнуть прямо на камень, но Сомбра вовремя перехватил её, направляя к стоящей у стены скамье, и позволил опуститься, почти уложил. Она согнулась, прижимая копыта к груди, дыхание стало прерывистым, и тело её начало дрожать, сначала слабо, а затем сильнее, и она, не удержавшись, простонала, глухо, почти беззвучно:

— Мне… плохо…

Он сел рядом, позволив её голове опуститься на его колени, и снова провёл копытом по её гриве, медленно, равномерно, не ускоряя движения.

— Знаю, — сказал он тихо.

Её начало трясти сильнее, тело изгибалось, не находя положения, в котором стало бы легче, и она цеплялась копытами за скамью, за воздух, за него, неосознанно, лишь бы удержаться.

— Просто переживи это, — добавил он, не меняя тона.

Мир вокруг начал плыть. Сначала это было едва заметно, как будто края предметов потеряли чёткость, затем линии начали смещаться, изгибаться, и камень под ней вдруг перестал казаться твёрдым, словно стал мягче, податливее, как если бы его можно было продавить. Фларри моргнула, но это не помогло, наоборот, стало только хуже, потому что реальность словно начала таять, расплываться, как пластилин, оставленный на солнце, и формы, к которым она привыкла, переставали быть устойчивыми. Скамья под ней словно поплыла, воздух стал гуще, тяжелее, и она попыталась вдохнуть глубже, но вдох получился странным, как будто она втягивала не воздух, а что-то вязкое.

— Не сопротивляйся, — донёсся до неё голос Сомбры, уже немного искажённый, как будто звучащий сквозь воду.

Она хотела ответить, но не смогла, потому что слова больше не формировались так, как раньше, и в следующий момент она поняла, что границы между ней и окружающим миром начинают размываться, словно её тело снова теряет чёткость.

Реальность продолжала таять.

И вместе с ней — она сама.

---

Она стояла посреди улицы кристального города. Но не того, каким она знала его ныне, разрушенный, захваченный, изменённый, а другой — старый, чистый, почти идеальный в своей симметрии, и от этого ещё более тревожный, потому что пустота вокруг была неестественной.

Небо над головой было тёмным, не ночным, а каким-то затянутым, как будто свет просто перестал туда доходить, и от этого кристаллы зданий теряли привычное сияние, становились тусклыми, почти мёртвыми, отражая лишь слабые, искажённые блики. Она попыталась сделать шаг и сразу поняла, что что-то не так. Движение было легче, короче, тело казалось меньше, непривычно лёгким, и, опустив взгляд, она увидела свои копыта — тоньше, короче, шерсть мягче, почти детская.

Она была жеребёнком, аликорн в панике огляделась. Никого. Ни звука, ни движения, только глухая тишина, в которой даже её собственные шаги звучали слишком громко. И тогда страх накрыл её полностью. Не тот, что приходит медленно, а резкий, мгновенный, тот самый, детский, первобытный, от которого хочется не думать, не анализировать, а просто бежать туда, где безопасно.

Дом.

Мысль вспыхнула ярко, почти автоматически, и она рванулась вперёд, не оглядываясь, копыта скользили по гладкому кристальному полу улицы, дыхание сбивалось, но она не замедлялась, потому что знала маршрут, знала повороты, знала каждый проход, и это знание было единственным, что удерживало её от полной паники.

Она замедлилась только у двери. Той самой, за которой всегда было тепло, свет, голос, который успокаивал, который говорил, что всё будет хорошо, даже если мир снаружи рушится. Копыто дрогнуло, когда она коснулась ручки.

Дерево скрипнуло.

Этот звук прозвучал слишком громко в тишине, и она на секунду замерла, прислушиваясь, как будто ожидала услышать ответ, шаги, дыхание, хоть что-то, но ничего не последовало.

Только пустота.

Она толкнула дверь. Скрип стал протяжнее, длиннее, и с каждым сантиметром, на который открывался проём, в грудь проникал холод. Комната была темной. Не полностью, потому что слабый свет всё же проникал внутрь, но этого света хватало лишь на то, чтобы выхватить силуэты, очертания, и сначала она увидела кровать.

Затем — фигуры на ней.

И уже в следующий момент поняла.

Тело её замерло, дыхание оборвалось, и она не сразу смогла даже закричать, потому что картина перед глазами была слишком… точной.

Они лежали там, неподвижно. И кристаллы… Они проросли сквозь них, как будто сама ткань реальности дала сбой, как будто твёрдое вытеснило живое, и острые, холодные грани выходили из тел, пробивая их, фиксируя, превращая в нечто, что уже не имело отношения к жизни.

Фларри отступила, резко, ударившись о косяк, и только тогда из горла вырвался звук, короткий, рваный, больше похожий на выдох, чем на крик.

Она не могла подойти, не могла проверить.

Не могла даже моргнуть нормально, потому что если она моргнёт, это не исчезнет. Она почувствовала это раньше, чем увидела, потому что воздух стал плотнее, холоднее, и медленно, словно не спеша, она подняла взгляд вверх.

Потолок больше не был просто потолком.

Там, в его глубине, как будто за тонкой плёнкой реальности, что-то двигалось, и это движение было неправильным, вязким, как если бы сама тень обрела форму и пыталась прорваться наружу.

И затем оно стало видно. Силуэт. Слишком большой, слишком искажённый, лишённый чётких границ, и от этого ещё более страшный, потому что разум не мог зацепиться за форму, не мог её определить. Лица у него не было. Только пустота, в которой угадывались очертания, но не черты. И эта пустота смотрела на неё.

Фларри сорвалась. Развернулась и побежала, не оглядываясь, не думая, просто двигаясь вперёд, прочь от комнаты.

И звук последовал, не шаги. Не движение копыт. А что-то другое. Тихое, тянущееся, как если бы когти скользили по поверхности, и вместе с этим — звук.

Голос, искажённый, чужой. Но знакомый.

— Фларри…

Она споткнулась, но не остановилась, дыхание сбилось окончательно, и она почти задыхалась, но продолжала бежать, потому что остановка означала конец.

— Вернись, дорогая…

Голос был мягким, почти ласковым, но в нём не было ничего живого, только подражание, неправильное, и от этого ещё более жуткое.

Она узнала его, это был голос матери. Но он был сломан. Перекошен. Как будто кто-то взял знакомое звучание и исказил его до неузнаваемости, оставив лишь форму, но убрав содержание.

Она оглянулась, на секунду. И увидела. Оно не спешило. Двигалось медленно, почти лениво, но в этом не было слабости, это было уверенность, знание, что дистанция не имеет значения.

Клыки тихо щёлкнули. И звук этот отозвался в ней сильнее, чем любой крик. Она рванулась вперёд ещё быстрее.

Бежать было некуда, и это ощущение пришло не сразу, а постепенно, через каждый поворот, через каждый коридор, через каждую пустую улицу, которые должны были вести к спасению, но вместо этого лишь возвращали её к тому же самому — сколько бы она ни пыталась менять направление, сколько бы ни сворачивала, пространство не сопротивлялось, не закрывалось, но и не давало выхода, словно сам город стал замкнутым, бесконечным, ловушкой без стен.

Она бежала, пока дыхание не стало рваться, пока ноги не начали подкашиваться, пока в груди не возникло то тяжёлое жжение, которое заставляет замедлиться, но страх был сильнее усталости, и потому она продолжала, почти на чистом импульсе, не думая, не анализируя, только убегая.

И всё равно — оно было рядом.

Оно вылезало из теней, из углов, из самой структуры пространства, как будто не передвигалось, а проявлялось, и каждый раз, когда она думала, что потеряла его, что хотя бы на секунду осталась одна, тень снова сгущалась, и в ней снова появлялся этот силуэт, этот пустой, лишённый лица облик, который нельзя было ни понять, ни предсказать. Она больше не кричала, не звала, потому что уже поняла — никто не ответит. И в какой-то момент, сама не осознавая как, она оказалась там.

Площадь.

Постамент.

Кристальное сердце.

Оно возвышалось над ней, как и должно было, величественное, чистое, источающее слабое, но всё ещё живое сияние, и на секунду, короткую, почти иллюзорную, ей показалось, что это и есть спасение, что это — защита, что это остановит то, что идёт за ней.

Она подбежала ближе, почти врезалась в постамент, сжалась, прижимаясь к нему, словно это могло скрыть её, защитить, отгородить, и только тогда, задыхаясь, осмелилась поднять взгляд.

Оно не остановилось, кристальное сердце не было преградой. Оно просто обтекало его присутствие, не сталкиваясь, не сопротивляясь, как будто их миры не пересекались, и это было хуже всего, потому что рушило последнюю иллюзию защиты. Фларри сжалась сильнее, почти в комок, дрожа всем телом, и звук, который вырвался из неё, был уже не криком, а чем-то более низким, надломленным, почти животным.

— Пожалуйста…

Она даже не знала, к кому обращается.

И именно в этот момент рядом стало холоднее. Сомбра появился в ближайшей тени, он не шагнул, не подошёл, а просто оказался рядом, словно пространство уступило ему место. Он посмотрел вперёд, на приближающееся существо, затем на неё, и в его взгляде не было ни паники, ни раздражения, только удивление, тихое, почти искреннее.

— Забавно, — произнёс он негромко, и голос его прозвучал странно спокойно в этом месте, где всё кричало о страхе. — Я не ожидал.

Фларри подняла на него взгляд, полный ужаса, не находя слов, только бессвязные звуки.

— Твой самый большой страх… — продолжил он, чуть склонив голову, словно пытаясь точнее рассмотреть, — такой сильный. Он снова посмотрел на существо, затем на неё.

— Это я. Вернее… мой образ.

Он нахмурился едва заметно, как будто что-то складывалось не до конца.

— Из глубины твоего детства.

Фларри всхлипнула, судорожно вдохнула, и слова вырвались сами, без попытки их упорядочить.

— Ты… ты вернулся… когда я была маленькой… — голос её дрожал, ломался. — Ты почти победил…

Она указала дрожащим копытом вперёд, на приближающийся силуэт.

— Это… это он…

Сомбра вздохнул, глубже, чем раньше, и на секунду в его лице мелькнуло что-то вроде… неудобства, как будто ситуация вышла за пределы того, к чему он был готов.

— Плохо, — произнёс он тихо. — Очень плохо.

Он снова посмотрел на существо, которое уже почти подошло, и в этот раз в его взгляде появилась напряжённость, пусть и сдержанная.

— Здесь мало вариантов, — добавил он, уже более собрано. — И ни один из них мне не нравится.

Тем временем монстр продолжал двигаться. Фларри зажмурилась, закричала, уже не контролируя себя.

— Не надо! Пожалуйста, не надо, не делай мне больно!

Голос её сорвался окончательно, превратился в отчаянный, почти истеричный вопль, в котором не осталось ничего, кроме чистого страха.

Сомбра резко повернулся к ней.

— Замолчи. Как... как ты вообще могла запомнить меня... так? Посмотри на меня.

Но она не могла. Она уже чувствовала его — монстр был рядом, слишком близко, и тьма от него начинала обволакивать, медленно, как вязкая жидкость, и вместе с ней приходил голос.

— Я разочарована…

Тот же искажённый голос, тот же сломанный тон, но теперь он звучал прямо рядом, почти у уха, и от этого Фларри затрясло ещё сильнее.

— Ты подвела меня…

Она зажмурилась, пытаясь отгородиться, но это не помогало. Сомбра выдохнул резко, как будто принял решение, и в следующий момент оказался прямо перед ней, опустившись на уровень её взгляда, почти вплотную, так близко, что она не могла не увидеть его. Он взял её голову, жёстко, но не грубо, фиксируя.

— Смотри на меня.

Она мотнула головой, пытаясь вырваться, но он сжал сильнее.

— На меня! — повторил он, громче.

Она открыла глаза, и увидела его. Настоящего. Суровые черты, взгляд, в котором была жизнь, пусть и холодная, пусть и чужая, но настоящая, не искажённая, не размытая.

— Вот я, — сказал он, медленно, отчётливо. — Не это.

Он чуть наклонился, упираясь лбом в её лоб, сокращая расстояние до нуля, лишая её возможности отвлечься.

— Я.

Вокруг тем временем тьма продолжала сгущаться. Монстр уже был рядом, его тень обволакивала, цеплялась, обвивалась вокруг её тела, как живая, и голос продолжал звучать, мягко, почти ласково, но с тем самым искажением.

— Я разочарована…

— Ты слабая…

Фларри захрипела, дыхание стало поверхностным, рваным, сердце билось слишком быстро, слишком сильно, и в какой-то момент она почувствовала, что отключается.

— Смотри на меня! — крикнул Сомбра, уже без сдержанности. — Не на это!

Но голос тонул в тьме, которая заполняла всё, и она уже не могла различить, где он, где оно, где вообще что-то кроме этого ощущения.

— Соберись! — его голос прорвался снова, резче. — Победи его! Ты проклятый аликорн, а не слабый жеребёнок!

Но слова не доходили. Сердце билось слишком быстро, слишком сильно. Боль внутри стала давящей, тяжёлой, как будто что-то сжимало его изнутри.

— Нет… — выдохнула она едва слышно.

Тьма накрыла её полностью, когда монстр стал её пожирать, голосов стало слишком много. Ощущений — слишком. И в какой-то момент она просто перестала удерживать это. Сомбра что-то говорил, кричал, требовал, но это уже не доходило, не проходило сквозь этот слой, который опустился между ней и всем остальным. Сознание начало гаснуть, как если бы кто-то убавлял свет. И последним, что она почувствовала, было не страх, а пустота.

Она уже не пыталась бороться, не дёргалась, не вслушивалась, не искала в происходящем смысла, потому что всё внутри постепенно выровнялось в одну тяжёлую мысль: всё это неизбежно, всё это одинаково, и не важно, кто перед ней — тот, что шепчет, или тот, что кричит, потому что оба давят, оба требуют, оба тянут её в одну и ту же тьму, в одно и то же состояние, где у неё нет выбора, нет голоса, нет даже права на ошибку.

— Какая разница… — прошептала она, уже почти не чувствуя собственного голоса. — Ты… или он…

Она не открывала глаз, потому что не было смысла смотреть, и продолжила, уже медленнее, почти безжизненно:

— Вы оба одинаковые… монстры… Я лишь ребёнок которая заперта… — выдохнула она. — Внутри… вашей воли... И могу только… смириться…

На мгновение всё застыло, словно сама сцена приняла это решение, и давление стало ровным, постоянным, без всплесков, без пиков, как если бы борьба закончилась и осталось только ожидание финала. Но затем тьма дрогнула, резко, как если бы что-то прорвалось сквозь неё изнутри.

Сомбра вырвался из тьмы, которой являлся желудок монстра, не полностью, не сразу, но достаточно, чтобы его голос прорезал пространство, сбивая этот ровный, подавляющий фон.

— Да ты издеваешься… — пробормотал он сквозь зубы, будто больше себе, чем ей, и в этом было раздражение, а горячая злость.

Он сделал шаг, словно проталкиваясь сквозь плотную массу, и в следующий момент уже был рядом.

— Я ненавижу это, ненавижу, что ты заставила меня в это влезть…

Фларри едва повернула голову, медленно, словно через толщу воды, и попыталась сфокусироваться на нём, но взгляд всё ещё расплывался.

— Зачем… — выдохнула она, почти без интереса. — Всё равно…

— Не равно! — рявкнул он, и это было так резко, так громко, что даже тьма на секунду отступила, словно не ожидая такого всплеска.

Она моргнула, медленно, и в этом движении впервые за долгое время появилась реакция.

— Какой смысл… — повторила она, уже чуть яснее. — Ты… он… вы одинаковые…

Он резко наклонился, почти вплотную, и в его взгляде была уже не просто злость, а что-то более острое, почти отчаянное.

— Да ни дискорда не одинаковые!

И затем, без предупреждения, без подготовки, он сделал то, чего она не ожидала. Он подался вперёд, и поцеловал её. Не мягко, не осторожно, не с тем смыслом, который обычно вкладывают в этот жест, а резко, почти грубо, как удар, как попытку сбить, выбить из состояния, и именно это и произошло — Фларри замерла. Он отстранился почти сразу, не задерживаясь, как будто сам не хотел оставаться в этом дольше необходимого, и, не давая ей времени вернуться в прежнее состояние, упёрся лбом в её лоб, удерживая взгляд.

— Слушай внимательно, — произнёс он, тихо, но жёстко.

Она смотрела на него, всё ещё в шоке, не моргая, и это было именно то, что ему было нужно.

— Я — не это, — сказал он, чётко, разделяя слова. — Я — не этот кусок дерьма из твоей головы.

Он чуть сжал челюсть, будто подавляя что-то лишнее, и продолжил, уже спокойнее, но не мягче:

— Когда-то я был… — он на секунду запнулся, будто выбирая формулировку, — чемпионом Империи. Служил. Верил. Пока тьма не сожрала всё остальное. Он умер, оставив после себя лишь осколки былой личности. Я принял власть. Убил её… и стал тем, кем стал.

Слова не были оправданием, они звучали как факт, и в этом была их сила.

— Та личность, — продолжил он, тише, — сдохла.

Он чуть усмехнулся, но в этом не было веселья.

— Осталось эхо.

Он снова приблизился, чуть сильнее упираясь лбом.

— Как у тебя сейчас.

Фларри вздрогнула, но не отстранилась.

— Ты умираешь, — сказал он прямо. — Не телом, но разумом. Но даже так, — продолжил он, — я не это.

Он кивнул в сторону тьмы.

— И я не желаю тебе смерти.

Фларри моргнула, медленно, и в глазах её появилось что-то новое, слабое, но уже не пустота.

— И не горю желанием тебя ломать, — добавил он, уже тише.

Он на секунду замялся, и это было странно, потому что в нём редко было сомнение.

— Ты напоминаешь… кого-то, кого я забыл. Поэтому, — он выдохнул, коротко, — я не дам тебе сдохнуть.

Фларри всхлипнула, тихо, почти незаметно, и кивнула, машинально.

— Нет, — сказал он сразу. — Скажи.

Она сжала губы, пытаясь собрать слова, и выдавила, хрипло:

— Я… поняла…

Он смотрел на неё ещё секунду, проверяя, и затем резко выпрямился.

— Тогда выкинь эту тварь, — рявкнул он, указывая в тьму. — Обратно туда, откуда она вылезла!

Голос его снова стал громче, жёстче, и в нём была команда, не просьба.

— Ты не слабое, жалкое ничтожество, которым тебя воспитали! — продолжил он. — И больше никогда не будешь!

Он шагнул назад, давая ей пространство, но не отводя взгляда.

— Очнись! Последний Аликорн!

И в этот момент что-то внутри неё щёлкнуло. Она глубоко вдохнула, и открыла глаза. Фларри лежала на скамейке.

---

Очнувшись окончательно, она какое-то время просто лежала, не двигаясь, позволяя телу догнать сознание, и только потом через понимание того, где она находится, на чём лежит и кто рядом, и когда взгляд наконец сфокусировался, она увидела его, сидящего неподвижно, с тем самым выражением лица, в котором не было ни тревоги, ни облегчения, только внимательное, почти холодное наблюдение, словно он оценивал результат проделанной работы.

Она попыталась приподняться, сначала медленно, осторожно, как будто боялась, что резкое движение снова что-то сломает внутри, затем быстрее, и в какой-то момент тело просто не выдержало, равновесие ушло, ноги подкосились, и она, не успев даже вскрикнуть, соскользнула вниз, тяжело рухнув на каменную поверхность двора, ударившись боком и резко втянув воздух.

Сомбра не отреагировал мгновенно, но когда она начала заваливаться дальше, он всё же поднялся, шагнул вперёд и, не особенно аккуратно, но достаточно уверенно, подхватил её, не давая окончательно распластаться по земле, и, выпрямляясь, бросил с лёгкой насмешкой:

— В жизни не видел аликорна, который настолько боится меня.

Она не ответила, потому что в этот момент волна подступила к горлу резко, почти без предупреждения, и она, едва успев отвернуться, вырвалась из его хватки, согнулась пополам и с хриплым, срывающимся звуком вывернула содержимое желудка прямо в кусты у края дворика, цепляясь копытами за землю, чтобы не упасть лицом вперёд, и её трясло, как после долгой лихорадки.

Он удержал её, одной конечностью подхватив под грудь, не давая завалиться, другой придерживая голову, чтобы она не ударилась, и в его голосе не было ни сочувствия, ни раздражения, только сухая констатация:

— Я же предупреждал.

Она не сразу смогла ответить, потому что дыхание сбилось окончательно, грудная клетка работала рывками, и ей понадобилось несколько секунд, чтобы хотя бы выпрямиться, опереться на него, не падая, и когда она наконец втянула воздух глубже, чем раньше, мир перестал качаться так сильно, и она, не думая, не анализируя, просто по инерции, потянулась к нему.

Он среагировал мгновенно. Лёгкое движение, короткое, точное, и пощёчина пришлась ей по щеке, не настолько сильная, чтобы сбить с ног, но достаточно резкая, чтобы вернуть в себя, отрезать это движение на корню, и он отступил на шаг, глядя на неё с тем же холодным, внимательным выражением.

— Ты что себе надумала? — спросил он ровно.

Она замерла, дернувшись от удара, и, всё ещё сбитая с толку, начала что-то говорить, неуверенно, запинаясь:

— Но… я…

Он вздохнул, тяжело, словно ему пришлось объяснять очевидное.

— Я сделал то, что сделал, чтобы ты не сдохла, — сказал он спокойно. — Всё.

Он чуть склонил голову, рассматривая её, будто проверяя, доходит ли.

— Да, я буду в определенном смысле заботиться о тебе, — продолжил он, чуть медленнее. — Потому что ты действительно напоминаешь мне кое-кого, кого давно уже нет.

Он выпрямился, и в голосе снова появилась жёсткость.

— И только поэтому.

Она смотрела на него, не отводя взгляда, и в глазах её начало что-то меняться, сначала неуверенно, затем чуть яснее.

— Я не знаю, что твой больной, возбуждённый разум, уже успел себе придумать, — добавил он с явной насмешкой, — но даже не думай развивать это дальше.

Он сделал шаг вперёд, чуть нависая, не угрожающе, но давя.

— Ты слишком ценна, и слишком глупа, что бы использовать тебя таким образом.

Он слегка усмехнулся.

— Ребёнок. Жалкий, упрямый, но всё ещё ребёнок.

Эти слова ударили сильнее, чем пощёчина, потому что в них не было злобы, только сухое определение, и она почувствовала, как внутри снова начинает подниматься что-то, знакомое, болезненное, и уже почти сорвалась, почти позволила этому вылиться наружу, но в последний момент остановилась, губы дрогнули, дыхание сбилось, и она только опустила голову, не издавая звука.

Он наблюдал за этим несколько секунд, затем выдохнул, чуть мягче, чем раньше, и, неожиданно для самого себя, коснулся её плеча, коротко, почти неловко, как будто не привык к этому жесту.

— Но, — сказал он тише, — ты справилась.

Она подняла взгляд, медленно, и в нём уже не было той прежней растерянности, только усталость и странное, холодное спокойствие.

— С основным, — уточнил он. — Не идеально.

Он усмехнулся.

— Но достаточно.

Она кивнула.

— Я… — начала она, но остановилась, словно подбирая слова, и затем закончила уже иначе, ровнее: — Я не чувствую… так, как раньше.

Он чуть прищурился.

Она подняла копыто, медленно, как будто проверяя, и на его поверхности начала проступать тень, сначала тонким слоем, затем плотнее, пока контуры не стали расплываться, превращаясь в нечто промежуточное, и одновременно с этим у основания рога вспыхнул тусклый, но устойчивый фиолетовый огонь.

— Тише, — добавила она, глядя на это, почти отстранено. — Мои эмоции, они стали… тише.

— Вот и хорошо, — сказал он, кивнув. — Меньше лишнего мусора — больше контроля.

Он отступил на шаг, складывая копыта за спиной.

— С такими темпами ты быстро перестанешь позориться.

Он усмехнулся, уголки губ поднялись чуть выше.

— А теперь…

Он сделал паузу, как будто намеренно, и эта пауза была уже другой, не напряжённой, а почти игривой, насколько это вообще было возможно в его исполнении.

— Успехи надо поощрять.

Она посмотрела на него, чуть настороженно, но без прежнего страха.

— Ты почти сама справилась, — продолжил он, чуть склонив голову.

— И, честно говоря, я бы в жизни не подумал, что способен пугать детей до такой степени.

Фларри опустила взгляд, не резко, не в стыде, а как будто отмечая что-то внутри себя. Потому что страх никуда не делся. Просто, она, казалось, могла его игнорировать.

— Он всё ещё там, — тихо сказала она, почти себе.

Сомбра не ответил сразу, только наблюдал, как она снова поднимает копыто, как тело послушно возвращается из формы тени, как огонь у рога вспыхивает чуть ярче, но не выходит из-под контроля.

— Конечно, там, — сказал он наконец спокойно. — И никуда не денется. Вопрос только в том, кто кого держит.

Она медленно кивнула. И на этот раз в этом движении не было сомнения.

19.1. Танец на двоих

Музыка: https://youtu.be/qvH70pJFKps?is=Ql8zHZhdzc-1YRjC
и
https://youtu.be/Uc59ulnJI2o?is=1ocxh7B-JgWxYun2
Они танцуют смесь танго, и того смешного, совместного танца из человека-бензопилы. Изначальный сценарий был жёстче, но в итоге ограничился лишь глумлением Сомбры над ней, на протяжении всей главы. Происходящее может показаться романтичным, на деле является чем-то ближе к тарантиновской комедии, музыка это отчасти подчёркивает.
*Обработано бетой

Фларри Харт сидела, ссутулившись над высоким стеклянным стаканом, в котором ещё оставались остатки слишком сладкого молочного коктейля, украшенного взбитыми сливками и крошкой шоколада, и лениво водила трубочкой по стенкам, наблюдая, как густая, холодная масса медленно сползает обратно вниз, смешиваясь с подтаявшим мороженым, тогда как сама она уже минут десять почти не делала глотков, полностью утонув в собственных мыслях, настолько глубоко, что шум вокруг временами словно исчезал, становясь далёким и приглушённым, как если бы она сидела под водой.

Кафе было ярким, почти до смешного уютным, и именно это ощущалось страннее всего.

Снаружи город готовился к осаде, на окраинах непрерывно рыли новые линии траншей, над крышами медленно ползали прожекторы, а улицы были забиты рекрутами в одинаковых шлемах, которых гнали то к складам, то к фортификациям, то к железнодорожным путям, но здесь, внутри, всё словно пыталось упрямо притворяться нормальной жизнью.

Мягкий свет ламп отражался в лакированных столах, пахло ванилью, жареным тестом, кофе, сиропами и алкоголем, а по углам стояли искусственные декоративные кристаллы, внутри которых медленно переливались разноцветные огни, создавая почти праздничную атмосферу, и кристальные пони, набившиеся сюда настолько плотно, что официантки едва протискивались между столами, говорили слишком громко, слишком нервно смеялись и слишком быстро пили, как обычно делают существа, прекрасно понимающие, что завтра всё это может исчезнуть.

И всё равно, даже среди этого шума, Фларри почти не слышала ничего, кроме собственного дыхания и одного конкретного воспоминания, которое снова и снова всплывало в голове, будто заевшая пластинка.

Поцелуй. Она ненавидела себя за то, как часто возвращалась к нему мыслями. Она в очередной раз резко втянула воздух через нос и раздражённо уткнулась взглядом в стакан, словно пыталась спрятаться в нём от собственных мыслей.

Рядом тяжело скрипнул стул.

Сомбра, развалившийся за соседним столом так, словно находился в собственном дворце, лениво осмотрел помещение, и когда несколько пони в очередной раз осторожно уставились на них, мгновенно рявкнул:

— Да прекратите уже таращиться, пока я вам глаза не вырвал.

Голоса вокруг тут же притихли. Несколько посетителей поспешно отвернулись. Официантка едва не выронила поднос. Единорог же только фыркнул и, закинув ногу на ногу, громче добавил:

— И принесите мне уже что-нибудь крепкое, Дискорд вас дери. У меня хорошее настроение, и я очень не советую его портить.

После чего совершенно спокойно повернулся обратно к Фларри, будто только что не напугал половину заведения, и лениво обвёл помещение взглядом.

— Забавное место, — пробормотал он, рассматривая яркие вывески над стойкой. — В моё время были убогие трактиры, где пахло дымом и перегаром, а максимумом роскоши считался не слишком грязный стол.

Он хмыкнул, глядя на разноцветные лампы под потолком.

— А тут всё светится, блестит, пищит…

Он ткнул копытом в автомат с музыкой, из которого доносилась какая-то бодрая мелодия.

— Выглядит богаче, чем половина дворцов, которые я когда-либо видел.

Фларри подняла на него взгляд поверх стакана.

— Ты здание мэрии принял за местный дворец, — сухо заметила она.

Он скосил на неё глаза.

— Потому что оно выглядит как дворец.

— Это административное здание.

— Значит, вы слишком разжирели.

Она невольно фыркнула, и он тут же довольно усмехнулся, заметив реакцию.

— Я серьёзно, — продолжила Фларри, уже чуть спокойнее. — Я гордилась тем, как быстро Империя менялась. Мама и папа действительно многое сделали. Электричество, железные дороги, новые предприятия…

— И при этом не подготовили страну к войне, — перебил Сомбра резко. — Великолепный результат.

Он раздражённо махнул копытом.

— Если бы твои родители тратили чуть меньше сил на сладкие вывески и чуть больше — на армию, вас бы не раздавили.

Фларри нахмурилась, но не успела ответить, потому что официантка наконец принесла огромный тёмный кубок и бутылку густого красного вина.

Сомбра буквально выхватил её, тут же наполняя кубок до краёв.

— Вот! — довольно рявкнул он. — Совсем другое дело.

Он поднял бокал, оглядывая зал.

— Ну что вы сидите как на похоронах? Веселее! Скоро нас всех, возможно, размажут по этим улицам, так что я хочу хотя бы один нормальный вечер перед бойней!

Несколько пони нервно засмеялись. Кио-то поднял кружку в ответ. Сомбра ухмыльнулся ещё шире.

— Вот, уже лучше.

Он резко указал на Фларри.

— Моему аликорну скучно. Мне тоже скучно. Так что пейте, жрите и радуйтесь, пока можете.

Фларри раздражённо поморщилась от формулировки «мой аликорн», словно она не более, чем его личный питомец, но ничего не сказала, только тяжело выдохнула и снова отпила коктейль.

— Сколько у нас ещё времени? — спросила она тихо спустя несколько секунд.

Единорог мгновенно присосался к кубку, делая длинный глоток, после чего лениво ответил:

— По словам разведчиков — врагов не видно.

Он вытер губы тыльной стороной копыта.

— Похоже, про нас пока забыли.

Ухмылка у него стала шире.

— Величайшая ошибка в их жизни.

Он снова поднял кубок.

— Я раздавлю их так же, как когда-то давил их предков.

Она отвела взгляд в сторону, покрутила трубочку между копыт, затем всё же спросила, стараясь говорить ровно:

— Что ты вообще помнишь… из своей прошлой жизни?

Единорог замер с кубком в копытах, и впервые за весь вечер улыбка на его лице слегка поблекла. Он медленно поставил кубок обратно на стол. И только потом ответил.

— Очень мало, я не помню детства.

Фларри подняла бровь, Сомбра же продолжал смотреть в вино.

— Вообще, — уточнил он спокойно. — Ни одного цельного воспоминания. Ни дома, ни родителей, ни того, как выглядел город тогда.

Он задумчиво постучал по кубку.

— Иногда всплывают какие-то обрывки. Шум. Холод. Чей-то голос. Но это скорее похоже на сон, чем на настоящую память.

Он усмехнулся, но в этом оскале был явно не смех.

— Забавно, да? Живёшь столетиями, покоряешь страны, переживаешь собственную смерть, а потом выясняется, что даже не помнишь, каким был ребёнком.

Фларри медленно отпила коктейль, наблюдая за ним поверх стакана.

— Тёмная магия? — тихо спросила она, он кивнул.

— Силы, которые я использую, слишком велики, чтобы даваться бесплатно. Они не убивают сразу. Не делают из тебя безумца за одну ночь. Всё происходит последовательно, ты привыкаешь и перестаешь обращать внимания на изменения. Сначала сон превращается в метания между реальностью и дрёмой. Потом хуже чувствуешь эмоции, затем начинаешь забывать мелочи. Лица. Голоса. Важные моменты.

Его брови склонились к переносице, по взгляду трудно было определить, о чем думает Король.

— В какой-то момент понимаешь, что помнишь только то, что связано с болью, страхом, яростью или властью. Всё остальное… сгинуло.

Фларри невольно опустила взгляд на собственное копыто, вокруг которого временами всё ещё проскакивали тонкие полосы тени. Сомбра заметил это и тут же коротко хмыкнул.

— Не смотри так, — бросил он. — Тебе до такого ещё очень далеко. Ты пока только в начале пути, — брякнул тот, принимаясь за бутылку.

Она не выглядела успокоенной, и он, заметив это, чуть скривился.

— Серьёзно. Если не будешь полной дурой, успеешь прожить очень долгую жизнь до того, как начнёшь разваливаться так же, как я.

Фларри тихо выдохнула, но ничего не сказала. Какое-то время они сидели молча, слушая шум заведения, и Сомбра, казалось, уже собирался снова уйти в привычное молчание, но неожиданно сам продолжил:

— Единственное, что я помню действительно хорошо… это походы.

И тут его голос впервые за весь разговор изменился. В нём появилось тепло, живое, возможно юношеское. Он даже усмехнулся шире, откинувшись на спинку стула.

— О, боги, как же я был хорош.

Фларри удивлённо моргнула. Единорог уже смотрел куда-то мимо неё, словно видел не кафе, а что-то совсем другое.

— Я могу часами вспоминать каждый поход, — продолжил единорог. — Каждую осаду, битву и манёвр… Помню запах мокрой стали, снег по колено, помню, как трещали стены крепостей, когда мы били по ним таранами…

Он прикрыл глаза на пару секунд, погружаясь в прошлое, с его недостатками и тем, что Сомбра так ценил в той любимой древности.

— Помню, как однажды мы трое суток переходили горный перевал во время бури. Да всё равно взяли город до рассвета! — он коротко засмеялся, качнув головой. — Вот была же жизнь…

Фларри смотрела на него внимательнее, чем обычно. Потому что сейчас он действительно выглядел счастливым. Страшным, безумным, одержимым — да. Но счастливым.

— Тебе это нравилось? — осторожно спросила она.

Он скосил на неё взгляд, удивившись самому вопросу.

— Конечно нравилось.

Он сказал об этом так, словно речь шла о музыке или хорошем вине.

— Это была одна из немногих вещей, от которых я вообще что-то чувствовал.

Фларри медленно отвела взгляд, она не знала, что ответить на это. И потому после короткой паузы тихо спросила:

— А второе?

— Кобыла.

Фларри чуть напряглась, сама того не заметив.

— Кобыла, которую я любил, вроде бы, — продолжил он уже спокойнее. — Хотя история мутная.

Он поморщился, сам не любя вспоминать даже в мыслях об этом.

— Больше у меня никого и не было, — Сомбра задержал взгляд на столе, в потом опомнился и продолжил. — Королеву я уважал. Она была сильной. Умной. Но близки мы никогда не были. Потом она умерла. А бремя власти осталось мне.

Он сказал это без гордости, будто этим действием ему не дали желанное миллионами, а подписали приговор.

— И чем дальше всё заходило, тем сильнее она… — он на секунду запнулся, — отдалялась.

Он чуть прикрыл глаза.

— Думаю, итог был неизбежен.

Вино в кубке дрогнуло, когда его крепче сжали копытом.

— Последнее, что я видел перед изгнанием… её. Лежащую в снегу.

Он говорил медленно, будто выдирал эти образы из глубины памяти через силу.

— Всё вокруг горело. Империя рушилась. Город был в руинах. Ветер был такой, что невозможно открыть глаза, — он уставился в пустоту перед собой. — А она лежала там. Вся в крови.

Фларри почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

— Она предала меня, — спокойно добавил Сомбра. — Именно она помогла сёстрам-аликорнам изгнать меня.

Он усмехнулся, но теперь в улыбке не было ни злости, ни ненависти, а одна лишь годами отработанная правда.

— Иронично, правда?

Он сделал ещё один глоток.

— Но то, что с ней стало потом… — он замолчал, качнув головой. — Нет… Вряд ли она заслуживала такого конца.

Фларри осторожно спросила:

— Что с ней случилось?

— Не знаю. Она осталась едва живая, в одиночестве и холоде, на месте горящей магическим огнем Империи… Вряд-ли, она выжила.

Он посмотрел на собственное отражение в тёмном вине.

— Надеюсь, она ушла быстро. И без боли. Самое смешное… — он медленно поднял взгляд. — Я даже не помню её лица.

Единорог ещё несколько секунд молча смотрел в кубок, будто сам удивился тому, что вообще позволил себе сказать это вслух, после чего резко выдохнул через нос, стряхивая с себя остатки этого странного, непривычного состояния, и почти сразу его выражение вновь стало жёстче, привычнее, а затем тот неожиданно хлопнул тяжёлым кубком по столу так, что несколько пони в зале дёрнулись от звука.

— Да хватит уже сидеть с такими мордами! — рявкнул он на всё помещение сразу. — Веселитесь, пока можете! Через пару дней нас могут разорвать на части, так что хоть сегодня ведите себя как живые существа, а не как похоронная процессия!

Кто-то нервно засмеялся. Кто-то действительно поднял кружку выше. Официантка поспешила привести музыкантов вместо сломавшегося неожиданно аппарата, и в дальнем углу даже начали неуклюже танцевать двое подвыпивших жеребцов, явно пытаясь притвориться, будто всё происходящее вокруг — обычный городской вечер, а не последние часы перед возможной катастрофой.

Сомбра довольно фыркнул, наблюдая за этим, после чего снова приложился к сосуду длинным, жадным глотком.

— Всё-таки скучаю по прошлому.

Фларри подняла взгляд.

— При мне Империя была одной из сильнейших держав в мире, — продолжил он спустя пару секунд. — Ты хоть знаешь почему?

Фларри чуть задумалась, затем осторожно ответила:

— Наверное… армия?

— Ответ дурака! — Сомбра тут же фыркнул с таким искренним презрением, будто услышал что-то невероятно наивное. — Чтобы собрать толпу болванчиков в броне — большого ума не надо. Любой мелкий князёк способен набрать стадо кретинов с копьями. Гораздо труднее сделать так, чтобы страна вообще работала. Эффективная торговля. Надёжные союзники. Стабильные поставки. Честные отчёты. Судьи, которых невозможно купить. Чиновники, которые не воруют половину казны. Наместники, которые не объявляют себя царями при первой возможности. Система, в общем! — Он хмыкнул, отпивая ещё вина. — Вот это сложно. Империя не возникает из воздуха, — продолжил он. — Её строят. Медленно. Грязно. Через кровь, страх и пот. Я выстраивал её годами. Своими копытами. Чужими копытами. Чужими трупами. Своими ошибками. Не волшебные побрякушки делают страну великой, — бросил он, кивнув в сторону декоративных ламп и сияющих вывесок кафе. — А воля её правителя и упорство её жителей.

Фларри медленно отвела взгляд в сторону, затем тихо сказала:

— Кристальные пони страдали при тебе.

Сомбра даже не стал спорить.

— Конечно страдали.

То будничное отношение, с которым он это говорил, её почти взбесило.

— Они были трусами. — Фларри сердито нахмурилась. — Они были слабыми, ленивыми и привыкшими ждать, пока кто-то другой решит их проблемы, — продолжил он. — Большинство работало нормально только под страхом наказания.

Он ткнул кубком в сторону окна, за которым виднелись улицы, заполненные мобилизованными пони.

— Посмотри на них сейчас. Те же самые существа. Пока я не появился — сидели по домам, тряслись в ужасе и ждали смерти. А теперь роют окопы сутками напролёт и готовы умереть за Родину, — он усмехнулся. — Потому что появился страх. И цель.

Фларри раздражённо выдохнула.

— Ты серьёзно считаешь это нормальным?

Сомбра перевёл на неё свой серьезный взор.

— Я считаю это эффективным.

Он снова отпил вина, затем продолжил уже спокойнее:

— Я сражался ради них. Когда я пришёл к власти, Империя была окружена мелкими княжествами, налётчиками, торговыми войнами и бесконечной резнёй. Каждый год где-то горели деревни. Каждый год кого-то грабили, продавали в рабство или просто вырезали. Я начал побеждать соседей одного за другим. Шаг за шагом я привёл Империю к гегемонии. И впервые за очень долгое время в этих землях наступил настоящий мир…

Он усмехнулся.

— В те времена это вообще казалось невозможным.

Фларри некоторое время молчала, затем тихо спросила:

— И всё равно тебя изгнали.

Сомбра коротко хмыкнул.

— Верно.

Он был вовсе не обижен, но раздражён тем, кто его окружает.

— Потому что все хотят сильного правителя ровно до того момента, пока он не начинает требовать что-то взамен. А потом пришли ваши замечательные аликорны любви, дружбы и прочей ереси.

Фларри зло дёрнула ушами:

— Не смей так говорить о моей семье.

— Почему? — тут же парировал тот. — Потому что они были добрыми? — он усмехнулся уже откровенно ядовито. — Добрыми правителями очень удобно восхищаться. Особенно пока за твоими границами никто не собирает армию, но лишь до тех пор, пока ты не чувствуешь последствий этой бездарной политики.

Он наклонился ближе.

— Я построил Империю такой сильной, что она пережила даже моё падение. А твоя драгоценная династия… — он лениво развёл ногами. — Всё просрала.

Фларри звучно поставила стакан на стол:

— Эквестрия помогала нам!

— Эквестрия сделала вас зависимыми, — тут же отрезал Сомбра. — Изнеженными. Уверенными, что кто-то обязательно придёт спасать вас каждый раз, когда станет страшно, — он указал куда-то за окно. — И где они сейчас?

Фларри сжала зубы. Сомбра же продолжил уже тише, но от этого на душе аликорна становилось лишь тяжелее:

— Знаешь, что самое забавное? Во всём этом виноват в том числе и я. Я позволил Империи стать мягкой. Слишком долго думал, что построенная мною система переживёт всё. Даже меня, — выдохнул через нос. — Ошибся.

Сомбра резко тряхнул пустым кубком, недовольно уставившись на багровые капли, оставшиеся на дне, после чего раздражённо рявкнул через весь зал так, что музыка на мгновение даже сбилась под нервным движением копыт музыканта у старого радиоприёмника:

— Ещё выпивки сюда, живо! Или вы решили, что мне придётся штурмовать ваш погреб так же, как и ваши жалкие города?

Несколько кристальных пони тут же дёрнулись, а молодая кобыла с серебристой гривой, до этого осторожно разносящая подносы между столиками, поспешила к ним, стараясь не поднимать взгляд слишком высоко, потому что находиться рядом с Сомброй даже сейчас, когда он вроде бы был в хорошем настроении, всё ещё ощущалось так, будто стоишь слишком близко к хищнику, который в любой момент может решить, что он голоден. Она осторожно поставила перед ним новый кубок и бутылку, но Сомбра неожиданно не стал сразу хватать выпивку, а вместо этого скользнул по ней ленивым, изучающим взглядом, после чего неожиданно усмехнулся:

— Не печалься так, красавица, — кобыла нервно моргнула. — Печаль убивает красоту.

Фларри, до этого молча сидевшая рядом, тут же язвительно фыркнула, даже не успев остановить себя:

— Тогда ты, видимо, очень много печалился на своём веку.

Несколько ближайших пони испуганно замерли, явно ожидая вспышки ярости, но Сомбра вместо этого вдруг громко расхохотался, откинув голову назад так, что чёрная грива почти коснулась спинки стула.

— Нет, — протянул он сквозь смех. — Я просто родился таким, — наконец подхватил бутылку, плеснул себе ещё вина и уже спокойнее выдохнул:

— Не принимай всё на свой счёт.

Он лениво махнул копытом.

— Я вообще настроен к тебе весьма положительно. Целый аликорн, и весь мой. Нас ждут по настоящему великие дела.

Фларри отвела взгляд, сделав вид, будто её больше интересует остаток молочного коктейля, чем разговор, но внутри снова неприятно кольнуло то странное чувство, от которого она уже начинала уставать сама.

Сомбра же, кажется, вообще не замечал её состояния. Или делал вид, что не замечает. Он уже снова уходил в собственные мысли, бубня себе под нос с пьяной, но всё ещё тяжёлой уверенностью:

— Раньше всё было иначе… — он медленно покрутил кубок. — Когда ты мог смотреть врагу в глаза во время боя. Когда победа зависела от личной отваги, силы, магии, а не от этих…

Он раздражённо ткнул копытом куда-то в сторону окна, где за улицей тянулись линии укреплений и стояли прожекторы.

— …машин, артиллерии и безликих коробок с пушками.

Он усмехнулся со всем снисхождением тысячелетнего старика.

— Вот тогда была настоящая золотая эпоха.

Фларри осторожно посмотрела на него. Он снова выглядел живым, когда говорил о прошлом, и потому она, сама не до конца понимая зачем, тихо спросила:

— А что будет потом?

Сомбра не сразу понял вопрос.

— После войны, — уточнила она. — Если мы победим.

Он опёрся на стол и опустил голову, Фларри чуть подалась ближе.

— Что ждёт меня? Какую роль… я вообще займу в Империи?

На секунду ей показалось, что он действительно задумается над ответом, но Сомбра вместо этого лишь устало закатил глаза и пробубнил:

— Опять всё про себя да про себя…

Фларри дёрнулась, словно получила пощёчину. А он уже снова отвлёкся, заметив ту самую официантку, всё ещё стоящую неподалёку с подносом в копытах.

— Эй, ты.

Ноги кобылы пошатнулись.

— Иди сюда, — она осторожно подошла ближе, Сомбра лениво похлопал себя по бедру. — Сядь.

В помещении стало ощутимо тише. Официантка побледнела, но подчинилась, осторожно устраиваясь у него на коленях так настороженно, будто боялась даже дышать лишний раз. Фларри почувствовала, как внутри что-то гнетуще сжалось. Единорог же будто вообще не замечал атмосферы вокруг. Он уже одной ногой держал кубок, другой приобнимал перепуганную кобылу за талию и одновременно говорил Фларри, словно ничего необычного не происходило:

— Иди лучше поговори с кристальными пони. Тебя вроде любят. Пользуйся.

Фларри смотрела на него несколько секунд молча. На его расслабленную ухмылку. На кобылу, которая боялась даже пошевелиться. На то, как он вызывающе, нарочито развязно себя ведёт. И хуже всего было то, что она внезапно очень отчётливо поняла: он делает это специально. Именно сейчас, именно при ней.

Сомбра тем временем уже что-то ласково шептал официантке на ухо, заставляя ту нервно прижимать уши, а затем вдруг, совершенно не скрываясь, притянул её ближе и поцеловал.

Коротко, нагло. Прямо у Фларри перед глазами. Что-то внутри неё вспыхнуло мгновенно и очень грязно; смесь злости, унижения, ревности и какой-то подростковой обиды ударила так резко, что она сама испугалась силы этой эмоции. Кружка в её копытах треснула, покрывшись чёрным кристаллом, раньше, чем она успела осознать движение. А затем с глухим ударом опустилась на стол. Несколько пони испуганно обернулись. Фларри уже поднялась на ноги.

— Хм, всемогущий аликорн разозлился, — лениво протянул Сомбра, даже не отпуская официантку.

Фларри не ответила. Она чувствовала, как вокруг рога начинают потрескивать тонкие фиолетовые искры, и потому развернулась прежде, чем эмоции снова вырвутся наружу чем-то куда более опасным. Сомбра проводил её взглядом, прекрасно понимая причину этой вспышки, и от этого становилось только хуже. Она быстро прошла между столиками, игнорируя испуганные взгляды посетителей, подошла к барной стойке и тяжело оперлась на неё копытами, пытаясь выровнять дыхание.

Бармен, нервный старый жеребец с подрагивающими ушами, осторожно спросил:

— В-вам что-нибудь налить, принцесса?..

Она несколько секунд молчала, глядя в отражение бутылок за стойкой, а затем сквозь зубы выдохнула:

— Самое крепкое, что у вас есть.

Она стояла у барной стойки ещё несколько секунд, тяжело дыша и чувствуя, как внутри всё продолжает неприятно кипеть после увиденного, пока старый бармен дрожащими копытами вытаскивал из-под стойки тяжёлую тёмную бутылку без этикетки, содержимое которой даже на вид казалось чем-то опасным, маслянистым, с густым янтарным оттенком.

— Это… крепкое, принцесса, — осторожно предупредил он. Фларри раздражённо выхватила бутылку магией.

— Отлично.

И сразу развернулась обратно к залу, даже не заметив, как несколько пони проводили её взглядами, в которых смешались тревога, жалость и откровенное непонимание того, что вообще происходит между их новой «принцессой» и чудовищем, сидящим сейчас посреди кафе как у себя дома. А картина, встретившая её по возвращении, только подлила масла в огонь. Сомбра уже почти развалился на диванчике, удерживая официантку одной лапой у себя на коленях, и теперь целовал её жадно, нагло, с той демонстративной собственнической грубостью, которая, кажется, была у него во всём, от манеры говорить до того, как он вообще смотрел на окружающих. Кобыла явно растерялась окончательно, её уши дрожали, копыта неловко упирались ему в грудь, но она не решалась сопротивляться, а Сомбра уже тихо, почти мурлыча что-то ей на ухо, явно предлагал уединиться где-нибудь подальше от зала. Фларри почувствовала, как внутри снова что-то резко вспыхнуло.

— Прекрати сейчас же! — рявкнула она так, что несколько пони за соседними столами вздрогнули. — Ты ведёшь себя как мерзкое животное!

Сомбра медленно оторвался от официантки и поднял бровь, словно действительно удивился её тону.

— О?

Он отпустил кобылу, та тут же сбежала, поспешно скрываясь между столиков с подносом, будто только что вырвалась из пасти хищника. Фларри же, всё ещё дрожа от злости, с вызовом подняла бутылку и прямо с горла сделала большой глоток. И уже через секунду поняла, какую чудовищную ошибку совершила. Алкоголь оказался настолько крепким, что ей показалось, будто она проглотила жидкий огонь. Горло мгновенно обожгло, дыхание перехватило, в глазах потемнело, а затем она начала дико кашлять, сгибаясь пополам так резко, что едва не рухнула на пол, пока желудок и лёгкие одновременно пытались понять, что вообще сейчас произошло.

Слёзы сами выступили на глазах. Фларри закашлялась ещё сильнее, хватаясь за стол, и её буквально скрутило в болезненной судороге, от которой крылья непроизвольно дёрнулись. Сомбра несколько секунд просто смотрел на неё. А потом расхохотался. Громко. Искренне. Почти до хрипа.

— О боги, — выдохнул он сквозь смех. — Ты серьёзно сейчас попыталась пить это как сок?

Фларри попыталась что-то рявкнуть в ответ, но снова закашлялась так сильно, что чуть не выронила бутылку, и тогда Сомбра всё же сжалился, грубо сунув ей в копыта тарелку с какой-то сладкой выпечкой.

— Закусывай, дура несчастная.

Она вцепилась в еду почти инстинктивно, пытаясь перебить жжение во рту и горле, пока он продолжал откровенно наслаждаться её мучениями.

— Тебе уже говорили, что ты совершенно не умеешь пить? — довольно протянул он.

Фларри, всё ещё кашляя, зло прохрипела:

— Ублюдок… — она тяжело выдохнула. — Чтоб ты в Тартар провалился…

Но Сомбру это, кажется, только раззадорило ещё сильнее. Он ухмыльнулся так широко, что стали заметны клыки.

— Вообще-то, я как раз недавно оттуда выбрался… И возвращаться не намерен, — его взгляд на секунду стал отстранённым. — Ты даже не представляешь, что я там видел.

Фларри собиралась огрызнуться снова, но Сомбра уже внезапно поднялся из-за стола, чуть пошатнувшись от количества выпитого, и вдруг рявкнул на весь зал так, что музыка снова оборвалась:

— Музыканты!

Трое пони у старого радиоприёмника и инструментов тут же дёрнулись.

— Играйте что-нибудь достойное, пока у меня хорошее настроение, иначе я лично насажу ваши головы на пики возле входа! — по залу прокатилась нервная волна смешков. Сомбра же неожиданно задумался, потирая подбородок копытом. — Хм… — он нахмурился.

— В моё время была одна мелодия… Как же она называлась… — короткая пауза, а потом он расплылся в пьяной ухмылке. — «Несущий войну», — он ткнул копытом в музыкантов. — Барды написали её про меня, и моё просвещённое правление. Помнит кто-нибудь?

Музыканты переглянулись, один из них осторожно кивнул. И уже через несколько секунд в зале заиграл энергичный мотив, тяжёлый, ритмичный, с около-военным топотом барабанов и протяжными скрипками, в котором действительно чувствовалось что-то древнее, грубое и победное. Сомбра довольно оскалился.

— Вот! — он резко хлопнул копытами. — Танцевать всем, пока я добрый! Или перевешаю вас нахрен!

Удивительным образом это сработало. Будто всё помещение только и ждало команды. Кто-то засмеялся громче. Кто-то поднял кружку. Пары начали выходить между столов, пол задрожал от синхронного топота копыт, музыка стала громче, быстрее, а тяжёлая атмосфера обречённости вдруг на короткое время сменилась каким-то почти безумным ощущением праздника перед концом света. Сомбра же повернулся обратно к Фларри, всё ещё тяжело дышащей после алкоголя, и с явной насмешкой протянул ей копыто:

— Ну что, не желаешь потанцевать? — он ухмыльнулся шире. — Раз уж сегодня ведёшь себя как язвительная мелкая сучка, может хоть так лишняя энергия выйдет из твоего крупа, «принцесса».

Фларри вспыхнула.

— Ты отвратительное животное.

— Ага.

— Самодовольный ублюдок.

— Несомненно.

— Ненавижу тебя.

— Верю.

Он даже не убирал копыто. И хуже всего было то, что эта мерзкая, самодовольная ухмылка почему-то только сильнее бесила её. Фларри зло выдохнула. А затем всё-таки вложила своё копыто в его. Сомбра почти сразу резко дёрнул её на себя, не давая времени ни передумать, ни отступить, и Фларри едва успела переставить копыта, прежде чем он уже увлёк её в быстрый, тяжёлый ритм танца под грохот барабанов и визгливые, древние скрипичные переливы, которые становились всё громче по мере того, как всё заведение постепенно заражалось этим безумным настроением.

Кристальные пони вокруг, сначала неловко и испуганно переглядывавшиеся, теперь действительно начали втягиваться в происходящее, то ли проникшись этим странным, предсмертным духом праздника, то ли просто боясь разочаровать короля, настроение которого менялось слишком незаметно, чтобы кто-либо рисковал проверять его терпение, и вскоре зал уже буквально гремел от синхронного топота копыт, хлопков, смеха и тяжёлой музыки.

Сомбра кружил Фларри так, словно разница в размерах между ними вообще не существовала, хотя со стороны это выглядело почти нелепо — огромный, тяжёлый тёмный единорог и сравнительно небольшая аликорница с потемневшими перьями и всё ещё слишком юной, живой мимикой, которая совершенно не сочеталась с той тенью, что уже временами проскальзывала в её взгляде. Но хуже всего было то, что танцевала она действительно хорошо.

Даже пьяная, раздражённая и взвинченная, Фларри двигалась легко и точно, привычно удерживая осанку, переставляя копыта почти автоматически, как учили её когда-то бесконечные придворные балы и уроки этикета, и потому вместо того чтобы оступаться, она только злее смотрела ему прямо в лицо, кружась вокруг под музыку. Сомбра довольно хмыкнул, заметив этот взгляд.

— Что такое? — поднял он бровь смешливо. — Я испачкался во время еды?

Фларри зло дёрнула ушами.

— Какой же ты бесчувственный подонок…

Он только усмехнулся. Танец продолжался, музыка ускорялась. Вокруг них уже почти целое кольцо пони отбивало ритм копытами, и свет ламп дрожал на чёрной броне Сомбры и на фиолетовых искрах, иногда проскакивающих вокруг рога Фларри.

— Я вообще не понимаю, — выдохнула она сквозь злость. — почему ты тогда спас меня. Лучше бы чейнджлинги убили меня.

— А перед этим бы изнасиловали, да? — Сомбра сразу ехидно усмехнулся.

Фларри вздрогнула от прямоты этой фразы, а он продолжал, даже не сбавляя ритма танца:

— Какая же ты тогда была беспомощная.

Он резко крутанул её вокруг себя, заставляя взмахнуть крыльями, чтобы удержать равновесие.

— Дрожащая, перепуганная, готовая сломаться от любого давления… — он наклонился чуть ближе. — И посмотри на себя сейчас, — его голос неожиданно стал тише. — Для жалкого, испуганного аликорна ты достигла очень многого.

Фларри недовольно стиснула зубы.

— Не обращайся со мной как с ребёнком!

Единорог вскинул бровь.

— Разве нет?

— Нет!

Музыка ударила сильнее, и он неожиданно остановился прямо посреди движения, продолжая лишь медленно выстукивать ритм копытами по полу, не отпуская её. Фларри тяжело дышала после быстрого танца, чувствуя запах алкоголя, металла и тёмной магии, исходящий от него почти физически.

— Неужели я тебя так задел? — Сомбра чуть прищурился. Фларри покраснела мгновенно. И именно это, кажется, окончательно его убедило.

— Ты поцеловал меня! — вдруг выпалила она, почти сорвавшись на рык. — А потом ведёшь себя так, будто это вообще ничего не значит!

Несколько ближайших пони нервно отвели взгляды, делая вид, что слишком увлечены танцами, чтобы слушать происходящее между двумя важными особами. Но Сомбра будто вообще этого не замечал. Танец не остановился. Он снова медленно повёл её по кругу, удерживая одной лапой чуть ниже плеча.

— Фларри Харт… бедная, наивная Фларри Харт… — он почти устало выдохнул её имя. — Ты мне в дочери годишься.

Она мгновенно вскинула голову.

— Но я не твоя дочь!

Теперь злость в её голосе уже дрожала от накала страстей в сердце.

— И ты сам это прекрасно знаешь!

Сомбра только хмыкнул.

— Правда?

— Ты ведёшь себя так…

Она запнулась. Сама не понимая, как вообще объяснить весь этот хаос у себя в голове.

— Ты ведёшь себя как…

Но он резко дёрнул её на себя прежде, чем она договорила, заставляя выгнуться назад под новый виток музыки, и именно в этот момент вокруг них с сухим треском начали прорастать чёрные кристаллы.

Они выходили прямо из пола, из стен, из теней под столами, вытягиваясь длинными тонкими пиками и изгибаясь в такт движению их тел. Несколько пони испуганно отшатнулись. Сомбра же только усмехнулся, нависая над ней широкой стеной.

— Я злобный король-колдун из прошлого, — тихо протянул он. — Неужели ты действительно ожидала от меня честной игры?

Фларри тяжело дышала, чувствуя, как сердце колотится уже не только от танца.

Он медленно вернул её в нормальное положение, всё ещё удерживая слишком близко, а затем наклонился к самому её уху.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — Фларри замерла, его голос стал почти шёпотом. — ещё с тех пор, как взял тебя под контроль.

И это стало последней каплей.

— Тогда почему?! — взревела она, уже не контролируя ни тон, ни эмоции.

Вокруг её рога резко вспыхнул фиолетовый огонь, а чёрные кристаллы с её стороны дёрнулись вперёд, словно живые копья, направляясь прямо к нему.

— Почему, Дискорда ради, ты тогда так себя ведёшь?!

— Потому что твои «чувства», — протянул он с нескрываемой насмешкой, — не более — чем глупое подростковое влечение, — Фларри дёрнулась так резко, будто он ударил её. А он продолжал, медленно ведя её по кругу под музыку, которая всё ещё грохотала вокруг, хотя теперь уже половина зала наблюдала только за ними:

— Подпитываемое гормонами, страхом и тем фактом, что рядом с тобой просто не осталось никого другого.

Его голос оставался удивительно спокойным.

— Ты привязалась к тому, кто тебя спас. К тому, кто защищал тебя. Кто всё это время был рядом, — он чуть склонил голову. — К тому, кто заменил тебе мёртвую семью.

Фларри чувствовала, как внутри буквально начинает кипеть ярость. Но хуже всего было то, что часть её понимала — он говорит это не просто чтобы ранить. Он действительно так думает.

— И это чувство, — спокойно закончил Сомбра, — не значит ровным счётом ничего. Ты просто хочешь близости, от первого попавшегося жеребца.

Кристаллы вокруг них ощетинились сильнее. Некоторые уже медленно поворачивались остриями в сторону Сомбры, другие — в сторону самой Фларри, будто магия не могла решить, кого именно хочет пронзить первой.

Но Сомбра внезапно сделал то, чего она совершенно не ожидала, притянул её ближе. И прежде чем Фларри успела вырваться или хотя бы понять движение, коротко поцеловал её в лоб. Не насмешливо, не грубо. Почти… ласково.

— Могу сделать тебя приёмной дочерью, если хочешь, — тихо произнёс он. — Но не более.

Фларри застыла. А он уже продолжал, будто обсуждал какой-то государственный вопрос:

— В конце концов, я всё ещё собираюсь выдать тебя замуж за какого-нибудь иностранного правителя.

— Что?.. — она смотрела на него так, будто сейчас действительно убьёт. Сомбра же пожал плечами.

— Речная Федерация пони, сейчас набирает влияние, конечно, монархия у них уже не совсем в ходу, но аликорн… В любом случае, Гипогрифы будут рады принять тебя. Либо же… Империя грифонов снова лезет вверх, уже кажется, третий раз за эту эпоху. Я думаю, их молодому и амбициозному императору ты придёшься по вкусу. Возможно, там тебе будет лучше.

И именно в этот момент внутри Фларри что-то окончательно сорвалось. Она буквально зашипела. Глухо, зло, подобно зверю. А затем со всей силы набросилась на него. Сомбра даже не успел толком среагировать, когда она, распахнув крылья, впечатала его в ближайшую стену с такой силой, что кристальная панель треснула мгновенно, а уже через секунду они оба вместе пробили её насквозь и вылетели наружу прямо в снег под крики посетителей.

Холодный воздух ударил в лицо резко и отрезвляюще. Снег взметнулся вокруг белым облаком. Фларри уже была сверху, тяжело дышащая, пьяная, разъярённая, с растрёпанной гривой и горящими фиолетовым светом глазами, осыпала его потоком ругательств, что несколько кристальных пони, выбежавших следом на улицу, ошарашенно переглянулись.

— Ты самодовольный, мерзкий, старый психопат! — рычала она, пытаясь снова ударить его. — Я тебя ненавижу!

Сомбра только хрипло рассмеялся прямо из сугроба. Затем одним резким движением поднялся, и у Фларри даже мурашки пробежали по спине, когда она услышала мерзкий влажный хруст — он походя вправил себе челюсть, видимо выбитую во время удара о стену. Он сплюнул кровь в снег, и всё ещё улыбался. Причём теперь уже откровенно. По-настоящему весело.

---

Снег медленно падал вокруг них крупными хлопьями, музыка из пробитого кафе всё ещё доносилась наружу вместе с грохотом барабанов и пьяными голосами, а вокруг уже собиралась толпа ошарашенных кристальных пони, наблюдавших столь сюрреалистичную сцену, что многие, кажется, даже не понимали, бояться им или смеяться.

Король Сомбра. И принцесса Фларри Харт. Пьяные. Дерущиеся в снегу возле развороченной стены любимого кафе.

Сомбра вытер пасть тыльной стороной копыта и, ухмыляясь, посмотрел на неё сверху вниз.

— Кажется, — протянул он, — ты всё ещё готова танцевать, да?

— Я сотру эту улыбку с твоего лица! — буквально рявкнула Фларри. — и вновь бросилась вперёд, на этот раз уже без всякой магии. Ярость тянула её в драку. Они оба рухнули обратно в снег, сцепившись почти как двое уличных драчунов, а не правители древней Империи, и со стороны происходящее окончательно начинало напоминать какой-то абсурдный сон.

Фларри пыталась ударить его копытами, зарычала, когда он перехватил её передние ноги, укусила его за плечо клыками, а Сомбра только хохотал, катаясь вместе с ней по снегу и периодически отвечая уже скорее автоматически, чем всерьёз, потому что происходящее начало искренне его забавлять.

— Вот! — довольно рявкнул он, когда она всё же сумела заехать ему коленом в скулу. — Это уже больше похоже на живого аликорна!

— Заткнись!

— Неа!

— Ненавижу тебя!

— Ага, я заметил!

В какой-то момент они оба просто рухнули в сугроб, тяжело дыша после возни. Сомбра едва успел отклонить голову, когда рядом с его мордой пронёсся острый кристальный шип, после чего расхохотался уже совершенно открыто, почти восхищённо:

— Ты серьёзно сейчас пытаешься меня убить?!

Фларри тяжело дышала, снег налипал на её шерсть и потемневшие перья, а в глазах горел болезненный, яростный свет.

— Только ранить! — она оскалилась и сузила глаза. — А потом сделать то, что давно хотела! — она резко сорвалась вперёд. — И убить каждого сраного жука на моей земле!

Сомбра только ухмыльнулся шире. И действительно позволил ей вновь напасть первой. Фларри двигалась быстро. Намного быстрее, чем раньше. Тень вокруг её копыт временами размывала движения, позволяя ей резко менять направление прямо в прыжке, а чёрные кристаллы вокруг реагировали на её эмоции как продолжение тела, выстреливая из снега под неожиданными углами и заставляя Сомбру постоянно смещаться в стороны. Толпа кристальных пони вокруг уже окончательно забыла про страх, теперь они смотрели на происходящее заворожённо. Кто-то выкрикивал что-то пьяное. Кто-то подбадривал. Кто-то просто ошарашенно наблюдал, как их принцесса и король разрывают снег и мостовую тёмной магией посреди ночи.

Фларри ударила снова. Тень рывком перенесла её ближе, и копыто едва не врезалось Сомбре в челюсть, но тот поймал движение почти играючи, резко перехватывая её ногу и крутанув корпус так, что она едва удержалась на ногах.

— Уже лучше! — довольно крикнул он.

Она попыталась ударить второй конечностью, он заблокировал. Кристалл выстрелил снизу. Сомбра раздробил его одним ударом копыта. Фларри взмахнула крыльями, уходя вверх, и прямо в полёте выпустила поток тёмной магии, от которого снег вокруг взорвался фиолетовым пламенем, но Сомбра только рассеял атаку встречным импульсом, а затем резко возник рядом с ней уже из собственной тени.

Она даже не успела среагировать, удар в бок буквально выбил из неё воздух. Фларри рухнула в снег, прокатившись несколько метров по земле. Сомбра же неторопливо пошёл следом, смеясь так искренне, происходящее действительно приносило ему удовольствие.

— И это всё?

Фларри резко поднялась.

— Заткнись! — она снова бросилась вперёд.

И снова проиграла столкновение почти мгновенно. Теперь Сомбра уже не просто защищался. Каждый её выпад он разбирал буквально по движениям. Каждую ошибку встречал контратакой. Стоило ей слишком широко раскрыться — удар в плечо. Стоило потерять баланс — резко подсекший толчок под ноги. Стоило поддаться эмоциям — он тут же уходил из зоны удара, заставляя её тратить силы впустую. И хуже всего было то, что он продолжал улыбаться.

— Если победишь меня, — вдруг протянул он между ударами, — так и быть, буду с тобой.

Фларри замерла буквально на долю секунды. Сомбра усмехнулся.

— Может даже сделаю тебя королевой.

Он лениво отбил очередной кристалл.

— Позволю править рядом со мной.

Он чуть наклонил голову.

— Щедрое предложение для тебя, не правда ли?

Фиолетовый огонь вокруг рога Фларри взревел сильнее, а затем она рванула прямо на него почти в лоб, уже не думая ни о защите, ни о тактике. И именно этого он и ждал, единорог резко ушёл в сторону. Его копыто врезалось ей в грудь. Следующий удар пришёлся под челюсть. Мир на мгновение перевернулся. Фларри рухнула в снег снова, больно ударившись спиной.

— Поднимайся! — рявкнул он.

Она захрипела, пытаясь вдохнуть, но всё равно поднялась. И тут же получила новую серию ударов. Он бил быстро. Точно. Жёстко. Не калеча, но ломая темп, ломая уверенность, заставляя снова и снова ощущать собственную слабость. Фларри в отчаянии выплеснула тёмную магию почти наотмашь, но фиолетовый поток даже не задел его, лишь разорвав снег позади.

— И это хваленная «сила любви»?! — Сомбра лишь рассмеялся. Он резко ударил её в плечо, снова повалив на землю.

— Ты аликорн! Аликорн Любви! — ещё удар. — И не можешь победить жалкого смертного единорога?! — он навис над лежащей Фларри, тяжело дышащей и уже не скрывающей слёз от боли, злости и унижения.

— Ты стала сильнее, — неожиданно спокойно сказал он. — Но всё ещё недостаточно.

Фларри захрипела, пытаясь встать. Сомбра не помогал, просто стоял и ждал.

— Поднимайся, — она поднялась, и почти сразу снова пропустила удар. Снег брызнул в стороны. — Поднимайся, — новый удар. — Вставай!

Она уже дрожала от усталости, но всё равно вставала снова и снова, потому что теперь внутри горело уже не только желание доказать что-то ему, а какая-то почти звериная ярость от самого факта собственного бессилия. И тогда Сомбра внезапно вытащил что-то из-под брони. Фларри замерла, её отрезанная грива. Длинные, светлые локоны, грубо перевязанные чёрной лентой. Он насмешливо помахал ими перед её лицом.

— Отличный трофей, кстати, — Фларри почувствовала, как внутри снова всё сжимается. Сомбра ухмылялся. — Пока у меня твоя грива — ты покорна, — он медленно намотал прядь на копыто. — Хочешь свободы? Тогда забери её.

Он задумчиво прищурился.

— Хотя… — ухмылка стала ещё гаже. — Может, сделаю из неё парик.

Фларри застыла, а он добил уже почти лениво:

— И надену на следующую кобылу, которая мне приглянется.

На секунду вокруг всё будто замерло. Даже музыка из кафе показалась далёкой. А затем снег вокруг Фларри взорвался чёрными кристаллическими пиками. Фларри словно взорвалась. Чёрные кристаллы выстрелили из снега во все стороны, воздух дрогнул от всплеска тёмной магии, а сама она одним резким рывком сорвалась вперёд, уже не думая ни о достоинстве, ни о контроле, ни о том как выглядит со стороны, и Сомбра даже не успел толком среагировать, когда аликорн буквально врезалась в него всем телом, сшибая обратно в сугроб.

Они оба рухнули в снег с глухим ударом, прокатившись по земле среди разбросанных осколков льда и кристаллов, а затем наконец остановились, тяжело дыша, лежащие рядом на спинах и глядящие в ночное небо.

Музыка из кафе всё ещё доносилась откуда-то сбоку, смешиваясь с далёким смехом, лязгом кружек и приглушённым гулом города, снег продолжал медленно ложиться на их шерсть, броню и волосы, постепенно охлаждая раскалённые после драки тела.

Несколько секунд никто из них не говорил. Фларри тяжело хватала воздух, ощущая как ноет всё тело сразу, как под кожей пульсирует магия, как в груди всё ещё дрожит злость вперемешку с каким-то странным облегчением, лежащий рядом жеребец тоже дышал тяжело, хотя пытался делать вид будто вообще не устал. Затем он неожиданно усмехнулся. Не зло, почти… довольно.

— Неплохо дралась, — хрипло произнёс он, продолжая смотреть в небо.

Фларри повернула голову в его сторону.

— Я победила?

Сомбра коротко рассмеялся, без обычного рычащего пафоса.

— А это ещё важно?

Фларри некоторое время молчала, потом тяжело выдохнула. И всё же кивнула. Сомбра лишь снова хмыкнул.

Тем временем её отрезанная грива всё ещё лежала неподалёку, наполовину утонув в снегу после драки, и Фларри медленно подняла её магией вверх, заставляя длинные светлые локоны лениво покачиваться в воздухе. Сомбра проводил их взглядом, но ничего не сказал. Они снова замолчали. А над ними медленно разливалось северное сияние.

Огромное, нереальное.

Небо над Кристальной Империей будто раскололось бесконечными потоками зелёного, синего и фиолетового света, которые лениво текли сквозь тучи, отражаясь в снегу и чёрных кристаллах вокруг, превращая всё пространство в нечто одновременно прекрасное и почти пугающее. Даже Сомбра некоторое время смотрел молча. А затем неожиданно заговорил:

— Аликорны всегда были для меня загадкой.

Фларри слегка повернула голову, он продолжал смотреть вверх.

— Те, кто управляют небесными телами. Солнцем. Луной. Приливами. Сменой времён года.

Он тихо фыркнул.

— И тем не менее…

Его голос стал неожиданно спокойным.

— Я не могу не восхищаться их работой.

Фларри долго молчала, а потом негромко ответила:

— Я слышала, что земли Империи пропитаны магией. Поэтому здесь появляются такие сияния.

Сомбра чуть качнул головой.

— Нет.

Он прикрыл глаза.

— Я видел такие в Якякистане, когда покорял его. Видел их в землях Северяны. И ещё дальше на севере, где снег никогда не тает и даже воздух кажется мёртвым. Он усмехнулся краем губ.

— Мир вообще гораздо больше, чем тебе рассказывали во дворце.

Фларри тихо вздохнула, они снова замолчали. И аликорн сама не заметила, как осторожно коснулась его копыта своим. Сначала просто случайно, потом уже осознанно. Сомбра слегка дёрнул ухом. Но конечность не убрал. Лишь тяжело выдохнул.

— Я навёл справки о внешнем мире, — вдруг произнёс он спустя некоторое время. — За океаном тебе будет лучше.

Фларри нахмурилась.

— Привычнее. Комфортнее. Безопаснее.

Он говорил это удивительно буднично, будто заранее всё решил.

— Здесь тебе не место.

Фларри резко повернула голову к нему.

— Это решать мне.

Сомбра хмыкнул.

— Конечно.

Но по тону было очевидно, что он всё равно считает иначе. Некоторое время она просто раздражённо смотрела на него, а затем её взгляд зацепился за символ на его наплечнике — старый, потёртый герб из трёх кристаллов, который он носил почти постоянно. Фларри ткнула в него копытом.

— А это вообще что значит?

Сомбра опустил взгляд на знак, и неожиданно ответил:

— Не знаю.

Она удивлённо моргнула.

— В смысле?

Он усмехнулся.

— В прямом. Это знак моего дворянского дома, но что он значит, я давно позабыл.

Северное сияние медленно отражалось в его красных глазах.

— Я уже слишком мало помню о той жизни.

Он некоторое время молчал. А затем тихо добавил:

— Но рано или поздно… мы всё равно вернёмся домой.

Фларри нахмурилась.

— Домой?

— В настоящий дом. Так или иначе.

Он медленно посмотрел на север. Туда, где за снежными равнинами лежала огромная, мёртвая Империя.

— Мир жесток и беспощаден.

Фиолетовый отблеск скользнул по его рогу.

— Но я отвечаю ему тем же.

Фларри некоторое время просто смотрела на него. На этого странного, сломанного, древнего жеребца, который одновременно был чудовищем, спасителем, тираном, учителем и, кажется, самым одиноким существом из всех, кого она когда-либо знала. А затем тихо вздохнула.

И осторожно прижалась к нему боком под падающим снегом, пока над ними продолжало медленно течь холодное северное сияние.

Фларри всё ещё чувствовала холод его брони у своего бока, слышала тяжёлое дыхание Сомбры рядом и сама не понимала, почему это вдруг начало казаться чем-то… правильным, словно впервые за очень долгое время она перестала дрожать внутри от страха перед будущим. Но безмятежность закончилась резко, очень резко. Вначале это был просто странный звук.

Низкое, монотонное жужжание, которое постепенно начало нарастать, смешиваясь с ветром и музыкой из кафе, пока Фларри внезапно не напряглась всем телом. Её уши дёрнулись, глаза резко поднялись к небу. И именно тогда на фоне северного сияния промелькнули вытянутые тёмные силуэты. Сомбра нахмурился.

— Что это?..

Фларри резко села, уже трезвея буквально на глазах.

— Самолёты.

Сомбра поднялся следом, всматриваясь в ночное небо. Высоко над городом действительно двигались металлические фигуры с длинными крыльями, чёрными на фоне зелёного сияния, и от одного только их гула воздух начинал неприятно вибрировать. Он нахмурился сильнее.

— Они… так выглядят? — в его голосе впервые за долгое время прозвучало настоящее недоумение. — Я представлял их иначе.

Фларри уже вскочила на ноги. И в тот же момент один из самолётов резко накренился. Она увидела, как снизу от него отделяются тёмные точки.

Секунда. Две.

А затем город взорвался. Первый удар был настолько мощным, что земля буквально дёрнулась под копытами. Где-то впереди взметнулся огромный огненный столб, озаряя ночь яркой вспышкой, а через мгновение пришёл звук — чудовищный, оглушительный грохот, от которого задрожали стены зданий и посыпался снег с крыш. Фларри невольно пригнулась. Но новые бомбы уже летели вниз.

Одна за другой.

Тяжёлые металлические цилиндры с воем прорезали воздух, а затем улицы Кристального города начали разрываться огнём. Взрывы вспыхивали среди домов, разбрасывая камень, лёд, древесину и тела в разные стороны, северное сияние мгновенно утонуло в дыме и пламени, а где-то неподалёку раздался пронзительный вопль. Сомбра резко поднялся во весь рост. Его рог вспыхнул.

— Как они так быстро здесь оказались?!

Он почти проревел это, перекрывая грохот. Сирены тревоги уже начали выть по всему городу. Кристальные пони в панике высыпали на улицы, солдаты кричали команды, а над всем этим продолжал разноситься жуткий рёв моторов. Самолёты заходили на новый круг. Фларри увидела, как один из них пикирует прямо на центральный район. А затем заметила, куда именно падает бомба. Её глаза расширились от ужаса.

— Нет…

Прямо на отель. На тот самый отель, куда перенесли её покои. Единорог среагировал мгновенно. Он рванул вперёд, снег взорвался у него под копытами, а сердце во внутреннем дворе уже начинало пульсировать багровым светом, словно откликаясь на его волю. Бомба падала вниз.

Секунда.

И в последний момент над сердцем вспыхнул огромный полупрозрачный щит. Мир дрогнул. Взрыв осветил улицы так ярко, что Фларри на миг ослепла, а ударная волна едва не сбила её с ног, но щит выдержал. Бомба срикошетила. И вместо сердца врезалась в верхние этажи отеля. Здание буквально разорвало пополам. Огромный огненный шар вырвался наружу вместе с кусками стен, стеклом и мебелью, а затем верхняя часть гостиницы начала медленно оседать вниз среди пламени. Фларри почувствовала, как внутри всё похолодело.

— Книга!..

Она сорвалась вперёд.

— Книга заклинаний была там!

Но Сомбра уже поднялся после удара. Огненные отблески плясали по его броне, а в глазах впервые мелькнуло нечто, очень похожее на настоящий гнев. Он даже будто не услышал её слов. Только резко повернулся к ней и рявкнул:

— Проводи ритуал. Сейчас же!

Над городом снова загудели моторы. Новый строй самолётов выходил из облаков. Сомбра медленно поднял взгляд к небу, где на фоне северного сияния двигались всё новые тёмные силуэты. А затем почти тихо, будто самому себе, произнёс:

— Нет…

Его глаза сузились.

— Они не могли добраться сюда так быстро…

Но очередной взрыв уже оборвал мысль. И город окончательно погрузился в хаос. Единорог даже не обернулся. В тот самый миг, когда очередной взрыв разорвал улицу неподалёку и огненная волна ударила по фасадам зданий, заставляя кристальные витрины рассыпаться дождём сверкающих осколков, он резко схватил Фларри за плечо, буквально впечатывая взглядом в себя, и в его голосе впервые за всё это время не осталось ни насмешки, ни раздражения, ни той язвительной игры, которой он обычно прикрывал почти любые эмоции.

— Заканчивай ритуал.

Фларри вздрогнула. Он продолжал, уже почти рыча на фоне нарастающего гула самолётов:

— От этого зависит слишком многое.

Новый взрыв прокатился по городу, где-то справа рухнула крыша, в небо взметнулся столб огня и снега, а затем Сомбра исчез. Буквально.

Его тело распалось густой чёрной тенью, словно само растворилось в воздухе, и рванулось прочь длинным дымным потоком над улицами Кристального города, между горящих зданий и мечущихся пони, пока Фларри ещё пыталась прийти в себя после происходящего.

Тень пронеслась над центральными кварталами. Над площадями, где уже выли сирены.

Над переполненными улицами, где солдаты Короля грубо расталкивали гражданских, загоняя их в подвалы и шахты. Над огромными колоннами рекрутов, которые быстрым строевым шагом покидали город под непрерывный рёв моторов и далёкие разрывы бомб. А затем Сомбра материализовался вновь. Прямо перед ровным строем марширующих солдат.

Его появление было настолько резким, что передние ряды невольно дёрнулись, но уже через секунду вновь выровняли шаг, продолжая движение через снежные поля на западные укрепления. Вокруг всё уже выглядело совсем иначе, чем несколько часов назад. Безмятежность исчезла полностью.

Далеко впереди, вдоль растянувшегося на километры горного хребта, виднелась непрерывная линия обороны — окопы, редуты, траншеи, рвы и чёрные, кристальные конструкции, уходящие вдоль снежных склонов до самого горизонта, а между ними непрерывным потоком двигались фигуры пони в тяжёлых шлемах Короля. Кто-то тащил ящики с боеприпасами. Кто-то катил полевые орудия. Кто-то укладывал колючую проволоку прямо поверх снега. Сотни факелов и прожекторов прорезали ночь, а далеко впереди уже виднелись вспышки первых схваток. Сомбра быстро пошёл вдоль линии солдат, идущих к фронту.

— Быстрее двигаться! — проревел он, и его голос прокатился над колоннами как удар грома. — Если кто-то собирается умереть — умрёт на позициях, а не в снегу по дороге!

Солдаты ускорили шаг. Даже несмотря на то, что многие из них были наскоро мобилизованными пони, ещё вчера бывшими шахтёрами, рабочими или продавцами, шлемы Короля уже почти полностью стирали их прежние личности, превращая страх в тупую, механическую исполнительность. Сомбра стоял на вершине заснеженного холма, возвышаясь над линией собственных укреплений как чёрный, неподвижный силуэт на фоне полыхающего горизонта, и ледяной ветер трепал его гриву и плащ, пока перед ним разворачивалось зрелище, которого он не видел за всю свою долгую, искалеченную жизнь. Не просто войско, и не просто орда варваров или коалиция князей, к которым он привык в своей эпохе.

Это было нечто иное, нечто чудовищное. Весь горизонт двигался. До самого края снежной бури тянулись бесконечные чёрные массы чейнджлингов, летящих, бегущих, ползущих вперёд сквозь снег под непрерывный рёв моторов и грохот артиллерии, и даже на таком расстоянии земля уже едва заметно дрожала под копытами.

Над армией кружили десятки самолётов. Чёрные вытянутые машины с острыми крыльями прорезали небо стройными клиньями, а ниже, сквозь снежную пелену, двигались ряды техники, подобных которым Сомбра прежде даже представить себе не мог. Огромные стальные машины на гусеницах продолжали двигаться вперёд, даже не останавливаясь для стрельбы. Их башни медленно поворачивались, посылая ответные залпы по укреплениям Короля, и каждая вспышка выстрела освещала снег вокруг кроваво-оранжевым светом.

Некоторые машины были низкими и быстрыми, другие — тяжёлыми, угловатыми, с длинными пушками, а за ними шли бронированные транспорты, набитые вооружённой до зубов пехотой. Сотни и тысячи. Чёрные точки всё продолжали прибывать из снежной бури, словно сама ночь рождала их. А затем Сомбра увидел ЭТО.

В центре наступающей армии двигалась громадина настолько чудовищных размеров, что сперва он принял её за движущуюся крепость. Стальная махина возвышалась над остальной техникой как замок на гусеницах, ощетинившийся бесчисленными орудиями, прожекторами и башнями, а вокруг неё уже клубилась целая снежная буря, поднятая движением более мелких машин сопровождения. Каждый оборот её гусениц будто вдавливал саму землю глубже в снег. Сомбра лишь усмехнулся. Медленно, и почти восхищённо. Его красные глаза отражали вспышки далёких орудий, пока он смотрел на приближающуюся армаду так, будто перед ним был не ужас, а величайший вызов в его жизни. Рядом уже выстраивались его собственные войска.

Бесконечные ряды кристальных пони в чёрных шлемах занимали траншеи и редуты вдоль всего горного хребта, прожектора выхватывали из темноты линии колючей проволоки, артиллеристы лихорадочно готовили орудия к новому залпу, а где-то дальше по линии фронта уже начинались первые перестрелки разведчиков.

Но даже вся эта оборона теперь казалась маленькой. Слишком маленькой. Словно жалкая плотина перед надвигающимся морем. Снежная буря впереди всё сильнее смешивалась с дымом выстрелов и гарью топлива, а огромная стальная крепость продолжала медленно приближаться. Единорог не отводил взгляда, и только тихо произнёс:

— Великолепно…

Он действительно это чувствовал, восхищение. Безумное, искреннее восхищение тем, насколько далеко ушёл мир без него. Сколько силы, сколько разрушения. Сколько воли потребовалось, чтобы построить подобное. И в глубине души он уже понимал — это не просто битва за город. Это столкновение эпох. Старого мира и нового. Магии и индустрии. Короля-колдуна из древности против чудовищной машины современной войны. А далеко позади фронта, в разрушенном центре города, Фларри Харт в это время стояла среди обломков собственной комнаты.

Вернее того, что от неё осталось.

Верхний этаж отеля был почти уничтожен попаданием бомбы. Пол провалился местами вниз, стены обуглились, из разбитых труб валил пар, а снег медленно засыпал помещение через огромную дыру в потолке, где ещё недавно были окна и часть крыши. Фларри тяжело дышала, стоя посреди этого хаоса. Она уже вся была в пыли, саже и крови от мелких порезов, пока отчаянно рылась в грудах обломков, разбитой мебели и обугленных страниц, разбрасывая всё вокруг магией.

— Нет… нет… нет…

Её голос дрожал, она переворачивала куски дерева. Выдёргивала из-под камней остатки книг. Судорожно перебирала мокрые, обгоревшие страницы.

20. ...и прямо в шторм

Вся арка гвардии, отсылает к игровому событию "Всадники апокалипсиса", если кто не понял.
Музыка: https://youtu.be/Nb4GYo1ufCs?is=KmosgRUXk4tEIQxQ

Первая линия обороны перестала существовать практически в тот самый момент, когда началось полноценное наступление. Вначале пришёл звук. Глухой, далёкий, похожий на раскаты чудовищной грозы, но слишком ритмичный, слишком механический, чтобы быть естественным, и уже через несколько секунд снежное поле перед укреплениями буквально вспухло от сотен одновременных разрывов, когда внезапно возникшая волна артиллерийского огня накрыла передовые позиции с такой плотностью, какой этот мир прежде, возможно, и не видел.

Земля просто исчезла под ударами. Редуты, окопы, заграждения, огневые точки, спешно выстроенные укрепления — всё это разлеталось на куски под чудовищным шквалом, а воздух мгновенно наполнился режущим воем осколков, кристальной пылью, снегом, грязью и клочьями тел. Там, где секунду назад стояли десятки солдат, теперь оставались только дымящиеся воронки и куски искорёженного металла.

Огромные стальные силуэты шли вперёд сквозь дым и снег, посылая новые залпы прямо на ходу, пока за ними плотной чёрной массой двигалась пехота чейнджлингов.

Единорог стоял на холме на фоне пожаров, красные глаза спокойно следили за полем боя, пока внизу кристальные солдаты Короля без единого лишнего движения, вели непрерывный шквальный огонь по наступающему врагу. Кристальные винтовки вспыхивали синими и фиолетовыми импульсами, прожигая снег, металл и плоть, а ближайшая бронемашина чейнджлингов внезапно дёрнулась, когда особенно меткий выстрел угодил в уязвимое место под башней. Секунда, и её разорвало изнутри. Стальной корпус вспучился, затем вспыхнул ослепительным взрывом, выбросив башню в сторону, а сопровождавшая её пехота попадала в снег, укрываясь от обломков.

Сомбра лишь чуть наклонил голову, оценивая картину, и вздохнул. Словно происходящее было скорее утомительным, чем пугающим. Тень сорвалась с холма чёрным размытым силуэтом и уже через секунду материализовалась прямо в одном из передовых окопов, как раз в тот момент, когда туда с шипением нырнул чейнджлинг в тяжёлом штурмовом снаряжении. Тот даже не успел ничего понять. Меч вошёл ему в грудь навылет, пробив броню с влажным хрустом, а следующее движение уже отсекло голову второму, который пытался перепрыгнуть бруствер следом. Чёрный ихор брызнул на снег. Третий успел выстрелить, единорог даже не уклонился. Пучок магии ударил в щит, вспыхнув в воздухе, а сам Король уже шёл дальше по окопу, будто прогулочным шагом, игнорируя хаос боя. Где-то слева обрушились кристальные заграждения. Он лениво махнул копытом. И чёрные кристаллы, ещё секунду назад раздробленные взрывом, вновь начали стремительно расти из земли, переплетаясь, поднимаясь вверх, смыкая проход перед наступающей пехотой, которая тут же врезалась в них, теряя темп.

Сверху прилетела граната, потом ещё одна, минный заряд, снаряд лёгкой пушки. Сомбра даже не посмотрел. Все они зависли в воздухе перед ним, окружённые фиолетовым свечением телекинеза. Он лениво повёл рогом. И всё это полетело обратно. Разрывы последовали почти сразу, разбрасывая тела чейнджлингов по снегу. Огромная машина вдали его, казалось, совершенно не смущала. Он просто отмечал её существование как ещё один интересный фактор. Один из солдат неподалёку продолжал стрелять без остановки, пока горячий ствол винтовки уже дымился от перегрева.

Сомбра остановился рядом, и слегка скучающим тоном спросил:

— Где Кордис?

Солдат даже не повернул головы. Просто коротко махнул копытом куда-то глубже вдоль окопа. И продолжил стрелять. Сомбра удовлетворённо хмыкнул.

Внутри блиндажа было тесно. Потолок, усиленный грубыми балками, низко нависал над головой, лампы под кристальными колпаками нервно мерцали от вибрации — каждый новый далёкий разрыв с поверхности отзывался дрожью в стенах, осыпающей с потолка пылью и тихим звоном плохо закреплённого оборудования. Здесь пахло раскалённым металлом, мокрой шерстью, машинным маслом и озоном от магических приборов. Гонцы, писари и подчинённые двигались быстро, почти бесшумно, хотя в тесном пространстве всё равно то и дело сталкивались плечами, а поверх столов, карт и импровизированных стоек тянулись провода, трубки и какие-то непонятные Сомбре светящиеся блоки.

Чейнджлинг сидел в самом центре этого хаоса с такой невозмутимостью, будто находился не в осаждённом командном пункте, а в собственном кабинете. Перед ним лежала тонкая прямоугольная пластина из тёмного материала, поверхность которой светилась мягким голубоватым светом, по ней непрерывно двигались строки данных, символы, схемы, какие-то меняющиеся квадраты и линии. Первое, что он сделал, войдя, было вовсе не обращение к Кордису. Он просто резко выхватил меч, один короткий, почти ленивый взмах. И один из стоящих рядом охранников лишился головы так быстро, что тело ещё целое мгновение продолжало стоять, словно не осознавая произошедшего, прежде чем шея взорвалась тёмной кровью. Голова покатилась по полу, ударившись о ножку стола. Остальные не шелохнулись, даже глазом не моргнули. Обезглавленное тело вспыхнуло ярким зелёным пламенем, шерсть и броня исчезли за секунду, раскрывая под ними хитиновый силуэт чейнджлинга, который уже безвольно рухнул на пол, подёргивая конечностями.

Сомбра медленно повернул голову к Кордису.

— Ты намеренно его не замечал?

Кордис даже не сразу оторвался от своего устройства. Лишь спустя секунду поднял взгляд. И привычным пустым, сухим голосом произнёс:

— Чейнджлинги адаптировались бороться друг с другом столетиями. Маскировка — не абсолютна. Но принадлежность к одному виду не означает автоматического распознавания.

Сомбра сузил глаза.

— Первая линия уничтожена почти мгновенно.

— Да.

— Я заметил! — рявкнул он так резко, что ближайший писарь едва не уронил стопку бумаг. — Как это, во имя тьмы, произошло?!

Кордис не отреагировал ни на тон, ни на вспышку. Он просто чуть повернул устройство к Сомбре.

— Они не стали разбираться в происходящем.

На экране двигались потоки информации, казавшиеся сперва бессвязным набором символов, но кое-что было ясно даже без пояснений.

Legio I Sombra — 44%

Legio II Caliginosus — 59%

Legio III Tenebrosus — 73%

Цифры продолжали меняться. В меньшую сторону.

— Судя по всему, хайвсмаршал решил не проверять гипотезы о локальном восстании. Он предположил худший сценарий и немедленно мобилизовал всё доступное. Их инфильтраторы заранее уничтожили наблюдательные посты. Удар оказался внезапным.

Сомбра молча смотрел на цифры.

— Тем не менее, — продолжил Кордис, — абсолютная преданность кристальных пони сыграла роль. Вместо деморализованной толпы враг встретил организованное сопротивление. Но мы уже потеряли большую часть собранных сил. И большую часть вооружения.

Ещё одна строка сменилась на экране.

— Часть припасов и резервов спрятана в шахтах. Горные батареи всё ещё работают благодаря удачному расположению. Однако при текущей интенсивности боя...

Он чуть наклонил голову.

— Максимум до рассвета.

Сомбра смотрел на экран молча ещё несколько секунд. Затем ткнул копытом в светящуюся пластину.

— Что это за игрушка?

Кордис перевёл взгляд на устройство.

— Один из сохранившихся образцов техники Кристальной Империи. Найден на складе.

— Оно показывает войну?

— Оно помогает понимать её.

Сомбра вскинул бровь.

Кордис продолжил:

— Обилие кристаллов позволило Империи развивать технологии. До вторжения она была одним из оплотов магофутуризма, по описаниям. Электросети, вычислительные системы, коммуникации. Но война с чейнджлингами оборвала развитие до массового внедрения. У Эквестрии были большие планы на свою колонию, но им так и не было суждено стать реальностью.

Сомбра хмыкнул.

— Какая ирония. Они построили игрушки. А не армию.

— Верно.

Сомбра перевёл взгляд обратно на Кордиса, прищурился.

— Ты подозрительно энергичен для существа под контролем разума.

— Я не против сражаться против своих собратьев. Никогда не испытывал к ним большой симпатии. До объединения под знамёнами Кризалис наш вид находился в состоянии почти непрерывных междоусобиц. Королевы травили друг друга. Ульи уничтожались в бесконечных войнах. Лояльность внутри вида — относительно новое явление.

Он посмотрел на мёртвого шпиона у пола.

— Некоторые из нас хорошо помнят старые порядки.

Сомбра медленно усмехнулся. Это было почти уважение, почти.

— Что можешь посоветовать?

Кордис, как и всегда, не позволил себе даже намёка на эмоции. Вместо ответа он просто потянулся к стоящему на столе странному угловатому аппарату — металлическому ящику с сетчатой панелью, лампами и несколькими ручками. Сомбра уже видел подобные устройства в последние дни, но до конца так и не понял, почему неодушевлённая коробка временами начинает разговаривать. Чейнджлинг спокойно провернул одну из ручек. Аппарат зашипел, затрещал, и раздался поток помех. А затем вдруг сквозь шум прорезались резкие, скрипучие голоса.

— Они не учли, что я знаю каналы связи, используемые форматы передачи данных и базовые шифровки.

Ещё один щелчок, новая частота, новый голос. Кто-то требовал артиллерийскую корректировку. Кто-то сообщал о потерях. Кто-то истерично требовал инженерные машины.

— Я прослушиваю их переговоры с начала боя. Это оказалось полезно.

Он ткнул копытом в карту.

— Например, несколько рот егерей, пытавшихся обойти нас с фланга под видом уцелевших кристальных пони с первой линии, были встречены шквальным огнём сразу после входа в сектор.

Ещё щелчок.

— Штурмовой обоз севернее был поражён нашей батареей после перехвата маршрута.

Новый канал, крик. Сомбра даже различил знакомую интонацию паники.

— Несколько офицеров внезапно обнаружили, что их маршруты и позиции слишком хорошо известны противнику.

Сомбра раздражённо рыкнул:

— Прекращай набивать себе цену и переходи к сути.

Кордис выдержал паузу, затем ткнул в гигантскую отметку.

— Так называемый «сухопутный крейсер». Мобильная крепость и командный узел. Вероятно, там находится руководство.

Он поднял взгляд.

— Уничтожить его — лучший способ остановить атаку.

Сомбра скрестил копыта.

— Тогда почему он ещё существует?

— Потому что они не идиоты.

На экране гигантская отметка продолжала медленно ползти вперёд, но всё ещё держала дистанцию.

— Большая часть кристальных заграждений, способных тормозить бронетехнику, уничтожена артиллерией. Однако...

Он чуть повернул голову.

— Заряженные вашей магией кристаллы оказались крайне эффективны против техники. Настолько, что крейсер не рискует приближаться без полной уверенности.

Сомбра задумался.

Кордис продолжил:

— Пока он на дистанции, он практически неуязвим. Его броня слишком тяжела. А артиллерийское прикрытие слишком плотное.

Тишина, где-то сверху снова дрогнула земля. Завыла сирена. Кто-то вбежал, начал докладывать, но Сомбра даже не посмотрел. А потом его губы дрогнули в знакомой, неприятной усмешке.

Он понял.

— Значит, надо убедить их, что победа уже у них в копытах.

— Да.

Единорог резко выпрямился. Голос стал ледяным и властным.

— Передать приказ: всем доступным подразделениям, отход на третью линию. Под непрерывным огнём. В полном беспорядке. Сделать вид, что мы разбиты.

— Рискованно.

— Именно.

— Потери будут чудовищными.

— Так и есть.

Кордис на секунду замолчал.

— Если они распознают ловушку...

— Тогда мы всё равно проиграли.

Секунда.

Потом Сомбра добавил:

— Оставить отряд магов-единорогов. И полсотни раненных кристальных пони.

— Единорогов мало.

— Я знаю.

— Это ценный актив. Без их магии последующая оборона станет почти невозможной.

— Если будет последующая оборона.

— Вы предлагаете обменять ключевой резерв на одну атаку.

— Я приказываю.

Контроль над Кордисом работал, безусловно. Он видел это, но не так, как на кристальных пони. Личность была задавлена, но не выжжена дочиста. Любопытно, очень любопытно.

— Моя магия, действует на тебя иначе.

Кордис не отвёл взгляд.

— Чейнджлинги устроены иначе.

— Или сопротивляешься лучше.

— Возможно.

— И всё же выполняешь приказы.

— Да.

— Почему?

Военачальник перевёл взгляд обратно на карту.

— Потому что вы, — мой король.

---

Отступление выглядело убедительно именно потому, что было настоящим. Кристальные пони действительно отступали под чудовищным огнём, теряя солдат, орудия и позиции, и даже если Кордис передавал приказы с механической точностью, даже если подразделения не ломались и не разбегались, сама картина выглядела как медленное, неизбежное крушение. Вторая линия обороны уже горела. Кристальные укрепления, ещё недавно казавшиеся прочными, превращались в груды искрящихся обломков под непрерывной работой вражеской артиллерии. По снегу, почерневшему от копоти, тащили раненых, которых ещё можно было тащить, бросали тех, кого уже нет, расчёты спешно снимали уцелевшие орудия, а колонны пехоты под прикрытием последних заслонов отходили назад, к третьей, последней подготовленной линии перед самим городом. Всё это время вражеские самолёты продолжали кружить над головой, сбрасывая свой груз дальше по тылам, а чёрная масса наступающей армии неумолимо ползла вперёд, пожирая пространство.

И где-то посреди всего этого, в снегу, неподвижно лежал Сомбра. Зарытый в сугроб так, что наружу торчала лишь едва заметная тень его силуэта, прикрытая обломками кристаллов и трупами, словно какой-то древний хищник, терпеливо лежащий в засаде. Вокруг него, столь же неподвижные, залегли отобранные единороги и несколько десятков кристальных пони.

Сухопутный крейсер действительно двинулся вперёд. Не сразу, сначала медленно. С подозрением. Но когда стало очевидно, что сопротивление действительно рушится, когда последние организованные залпы начали смещаться назад, когда кристальные позиции впереди опустели, громадина, наконец, решилась.

Она двинулась через изуродованное поле боя, перемалывая гусеницами снег, обломки и трупы с одинаковым безразличием. Огромная машина ползла вперёд, как металлическая гора, ощетинившаяся пушками и прожекторами, а рядом шли машины сопровождения — десяток более лёгких бронемашин, двигавшихся плотным эскортом вокруг своей драгоценной крепости. Их двигатели ревели, снег фонтанами вылетал из-под гусениц, прожектора резали серую мглу, а из бойниц торчали силуэты расчётов.

И только когда гигант оказался достаточно близко, его глаза вспыхнули красным. Он коротко махнул копытом, что послужило сигналом. И снег вокруг буквально взорвался. Из сугробов, из-под трупов, из замаскированных ям, словно восставшие мертвецы, рванули кристальные пони, увешанные до абсурда плотными гроздьями заряженных магией кристаллов, некоторые едва могли бежать под этим весом, но двигались молча, не замедляясь, прямо под огонь ошарашенного эскорта. У чейнджлингов было меньше секунды на понимание. Потом первый из смертников врезался в бок бронемашины. Вспышка была такой яркой, что снег вокруг стал белым как в полдень.

Затем вторая.

Третья.

Четвёртая.

Мир на секунду превратился в сплошной огонь. Взрывы были настолько мощными, что ближайшие машины буквально отрывало от земли, броню рвало как бумагу, башни улетали в сторону, а пехоту сопровождения смывало ударной волной, швыряя в сугробы изломанными куклами. Эскорт исчез почти целиком. Сомбра уже был на ногах.

— Гусеницы! — проревел он.

Единороги ударили одновременно. Пучки магии, тяжёлые ударные заклинания, огненные импульсы — всё это врезалось в ходовую часть гиганта. Несколько ударов просто рассеялись о броню. Но достаточно было и тех, что попали точно. Металл заскрежетал, одна секция ходовой вздрогнула, другая искривилась. Крейсер попытался дать задний ход. И в этот же момент земля под ним ожила. Чёрные кристаллы рванули вверх. Они росли прямо под корпусом, впивались между гусениц, ломались, дробились под чудовищным весом, но тут же вырастали новые, цепляясь за металл, мешая ходу, замедляя эту стальную махину ровно настолько, насколько было нужно. Экипаж внутри, наконец, понял, но слишком поздно. Единорог уже стал тенью. Чёрный силуэт рванул вперёд и буквально втянулся в один из главных орудийных стволов. Один из артиллеристов только повернул голову на странный скрип внутри казённика, когда тьма уже материализовалась среди них.

Первый лишился головы раньше, чем успел закричать. Второго Сомбра просто впечатал магией в стену так, что позвоночник сложился с влажным хрустом. Третий успел выхватить пистолет — меч вошёл ему под нижнюю челюсть и вышел через череп. Узкие внутренние коридоры превратились в мясорубку. Там, где он проходил, из пола, стен и даже приборных панелей прорастали чёрные кристаллы, ломая механизмы, разрывая трубы, пробивая тела насквозь. Крики смешались с тревожными сиренами, чейнджлинги пытались стрелять в тесноте, мешая друг другу, спотыкались, падали, пытались закрыть переборки, но он уже был дальше. В командном отсеке началась паника. Кто-то орал приказы. Кто-то требовал срочную эвакуацию. Кто-то уже ломился к аварийным люкам. Но король оказался быстрее. Один за другим выходы захлопывались, чёрные наросты буквально запечатывали пути отхода, срастаючись в непроходимые стены. Внутри началась настоящая бойня. Металл дрожал, кто-то пытался сдаться. Кто-то молил. Кто-то стрелял вслепую. Когда всё закончилось, внутри сухопутного крейсера осталось только месиво из тел, крови, ихора, раздробленных механизмов и дымящихся магических систем. Сомбра покинул его так же, как вошёл. А затем материализовался уже снаружи, на снегу, среди десятков искорёженных машин, горящих остовов и разбросанных тел. Его плащ был изодран, доспехи покрыты кровью и чёрной копотью, но сам он выглядел скорее раздражённо, чем уставшим. Он мельком взглянул на пылающую махину, затем на собственные войска. И коротко приказал:

— Отступать. К последней линии у города. Немедленно.

Оставшиеся кристальные подразделения начали отходить, а сам Сомбра вновь превратился в тень. И полетел обратно.

---

Передовой штаб чейнджлингов располагался в нескольких километрах от фронта, за плотной линией артиллерии, ремонтных подразделений и санитарных зон. Земля под копытами едва заметно дрожала от дальних залпов, воздух был густ от запаха топлива, мокрой земли, лекарств, раскалённого металла и той сладковатой, неприятной вони, которую неизбежно приносит большое количество свежих трупов. Огромные прожектора прорезали снежную мглу, выхватывая из темноты длинные колонны техники, санитарные палатки, склады боеприпасов и непрерывный поток раненых, которых стаскивали с грузовиков, волокли на носилках или просто сбрасывали у входов в медицинские пункты, где уже работали хирурги и медики, не успевающие даже толком отмывать инструменты между операциями. Рядом лежали ряды тел, уже завёрнутых в плотные мешки, одинаковые, безликие, аккуратно выложенные в длинные, почти геометрически ровные линии. Слишком много линий.

Фаринкс стоял среди всего этого, мрачно осматривая последствия дня, и его морда выражала не столько скорбь, сколько раздражение. Он медленно выдохнул сквозь зубы, провожая взглядом очередную группу искалеченных солдат, один из которых, судя по отсутствующему выражению глаз, уже был жив лишь технически.

— Это какой-то абсурд, — наконец произнёс он с откровенным презрением, обращаясь скорее в пустоту, чем к кому-либо конкретному. — Армия, которая завоевала весь Эквус, завязла в драке с кучкой оборванцев в снегу.

Он фыркнул, глядя, как мимо волокут ещё один мешок.

— Триммель мне за это уши оторвёт.

Позади него раздался голос. Спокойный, даже чуть насмешливый.

— Внезапно, тактика хайвсмаршала, построенная на абсолютной вере в железо и массу, дала сбой. Довольно экзотическое зрелище.

Фаринкс раздражённо обернулся. Позади него стояла высокая фигура, заметно отличающаяся от обычных воинов роя. Движения плавные, уверенные, почти ленивые. Её хитин был ухожен, тёмный, с аккуратными переливами, а выражение морды слишком спокойным для существа, стоящего в эпицентре неудачной операции. Она выглядела как кто-то, кто по ошибке оказался в зоне боевых действий, но чувствует себя тут вполне комфортно.

И оттого раздражала ещё сильнее.

Фаринкс смерил её взглядом.

— Что одна из королев вообще забыла так далеко от дома? — сухо спросил он. — Разве вам не положено сидеть в тёплых ульях, среди слуг и комфорта?

Высокая фигура тихо рассмеялась.

— Какая очаровательная прямолинейность.

Она неспешно подошла ближе, скользя взглядом по раненым, как исследователь по лабораторным образцам.

— У меня есть хобби.

Фаринкс промолчал.

— Я учёный.

Она произнесла это с тем тоном, каким другие говорят "я художник" или "я коллекционер".

— Когда мне привезли странные шлемы, снятые с этих... бедолаг, — она кивнула в сторону мешков, — я просто не могла остаться в стороне.

Она остановилась рядом, и склонила голову.

— Но, если уж быть честной, ты облажался.

Фаринкс скривился.

— Спасибо за экспертное мнение.

— Потери значительные. Несколько ударных групп уничтожены. Егеря мертвы. Сухопутный крейсер потерян.

Она произнесла последнее почти с удовольствием.

— Целый сухопутный крейсер, Фаринкс.

Он раздражённо дёрнул крылом.

— Это был не обычный мятеж.

— Именно.

Она чуть улыбнулась.

— А твоя оценка была ошибочной.

Фаринкс шагнул ближе.

— Ты хочешь что-то сказать — говори.

Она спокойно вытащила папку. Внутри лежали распечатки, схемы, доклады.

— Мои шпионы зафиксировали подозрительную активность в городе.

Фаринкс скользнул взглядом по бумагам.

— И?

— Спектр магического излучения характерный для аликорна.

— Что?

— Удивительная деталь, правда?

Она перевернула страницу.

— Более того. Это ещё и темная магия.

Фаринкс коротко хмыкнул.

— Бред. Фларри Харт мертва.

— Возможно.

Она пожала плечами.

— А возможно — нет.

Фаринкс раздражённо выдохнул.

— Ты строишь выводы на основе каких-то глупых магических всплесков?

— На множестве совпадений.

Она постучала копытом по листу.

— Пропавшая наследница. Неожиданное организованное восстание. Аномально эффективное применение магии, столь нехарактерной для обычных единорогов.

Она подняла взгляд.

— Если бы я была азартной, поставила бы на то, что она жива.

Фаринкс скрестил копыта.

— И?

— Я уже отправила группы на поиск источника.

— А если они провалятся?

Впервые её улыбка стала чуть шире, почти неприятной.

— Тогда не переживай. Я принесла кое-что с собой.

Фаринкс прищурился.

— Что именно?

Она наклонилась чуть ближе.

— Секретное оружие.

Это прозвучало почти игриво, что раздражало сильнее любых угроз.

— Следующая атака будет успешной.

Она произнесла это с абсолютной уверенностью. Как математический факт. Затем наклонила голову набок.

— Или жалкий дрон, пусть даже генерал, сомневается в мудрости королев?

Фаринкс смотрел на неё несколько долгих секунд. Затем холодно выпрямился.

— Нет, моя королева.

Чейнджлинг развернулся и пошёл прочь, оставляя позади ряды мёртвых, войну и ту неприятную мысль, что ситуация становится куда хуже, чем он готов был признать вслух.

---

Фларри Харт сидела на обломках того, что ещё недавно было её комнатой, а теперь представляло собой лишь искорёженный скелет отеля, торчащий в зимнее небо чёрными зубьями балок и треснувших стен. Снег медленно оседал на битый камень, на обугленные доски, на разбросанные клочья ткани, на сожжённые страницы книг, на выбитое стекло, что хрустело под копытами, и среди всего этого хаоса особенно неестественно смотрелось Тёмное Сердце. Оно стояло на временном постаменте посреди руин, огромное, с глубинным багрово-фиолетовым свечением, будто внутри него что-то билось, жило, дышало. Оно действительно пульсировало. Медленно, глубоко, словно гигантское сердце неведомого существа, скрытого под землёй.

Фларри сидела совсем рядом, почти касаясь крупом обломка стены, и держала перед собой несколько кое-как спасённых обрывков страниц, мокрых от снега, местами подпалённых, с рваными краями и полуразмытыми символами. Она уже который раз переводила взгляд с одного клочка на другой, бормоча себе под нос что-то раздражённое, обрывочное, больше похожее на спор с самой собой.

— Нет, не так... нет... там был другой порядок... или сначала дыхание?.. Дискорд бы побрал эту дурацкую писанину...

Она стиснула зубы, копыта дрогнули. Слишком много пробелов, слишком много утрачено. А времени не было вовсе. Где-то вдали, за городом, битва продолжала греметь так, что снег с крытых карнизов время от времени осыпался вниз. Далёкие вспышки озаряли низкое небо. Ветер приносил едва различимый рокот артиллерии, и всё это только усиливало ощущение, что мир заканчивается прямо сейчас, пока она сидит над клочками бумаги, как бесполезный ребёнок.

— Ну же... — прошипела она, с силой прижимая страницы к камню. — Вспоминай.

— Я бы на твоём месте не рассчитывала на бумажки.

Голос прозвучал сзади, Фларри резко подняла голову. К ней неспешно приближалась Иридисцент. Пегаска выглядела так, будто собиралась не на осаду, а на переезд: на ней уже был тёплый лётный костюм, поверх которого висели ремни, подсумки и ремешки, а за спиной болталось столько багажа, что казалось удивительным, как она вообще держится в воздухе. Рядом, стрекоча тонкими полупрозрачными крылышками, тащился Сноу Скрол, буквально завешанный сумками, тюками, свёртками и каким-то хламом так, что из-под этого вороха едва было видно самого жеребёнка.

Иридисцент остановилась, оценила картину, хмыкнула.

— Выглядишь отвратительно.

Фларри устало скривилась.

— Спасибо.

Пегаска вздохнула.

— Я серьёзно. Слушай внимательно. Нам нужно уходить.

Фларри медленно моргнула.

— Что?

— Прямо сейчас.

Иридисцент подошла ближе.

— Пока ещё не поздно.

Фларри молчала, пегаска продолжила, уже серьёзнее:

— Ты понимаешь, кто ты для этих пони?

Фларри отвела взгляд.

— Очередная проблема?

— Нет, дура. Объединяющая фигура.

Она ткнула копытом куда-то в сторону города.

— Для них ты — наследница. Последний аликорн, и их законный монарх. Живая надежда. Символ.

Кивок в сторону фронта.

— Не он.

Фларри нахмурилась.

— Сомбра...

— Местечковый тиран.

Сказано было резко, без колебаний.

— Да, страшный. Да, сильный. Да, умеет ломать вещи и убивать всё вокруг. Но для обычных пони он не спаситель. Он старый кошмар, который внезапно снова вылез из шкафа.

Она наклонилась ближе.

— А ты нет.

Фларри молчала.

— Если ты уйдёшь сейчас, пока фронт ещё держится, мы сможем вытащить тебя через горы. Скрыться. Добраться до безопасных территорий. Ты возглавишь сопротивление. Настоящее. А не это безумие.

Она махнула в сторону горизонта.

— Пусть Сомбра и чейнджлинги перебьют друг друга. Это идеальный сценарий.

Фларри сидела неподвижно, слишком неподвижно. Иридисцент продолжила, не замечая перемены.

— Подумай. Ты не обязана умирать вместе с этим психом. Он использует тебя. А ты можешь...

— Заткнись.

Сказано было тихо. Но настолько резко, что даже Иридисцент осеклась. Фларри подняла голову. И выражение её лица изменилось так резко, что пегаска действительно отшатнулась. Глаза потемнели, голос стал твёрдым, почти холодным.

— Ты хоть понимаешь, что несёшь?

Иридисцент открыла рот, но Фларри не дала ей.

— Ничего этого. Ничего. Не было бы без него.

Она вскочила, крылья дёрнулись. Обрывки страниц разлетелись по снегу.

— Я была бы мертва. Уже давно! Или хуже!

Голос становился всё жёстче.

— Он спас меня! Он дал мне силу! Он единственный вообще сделал хоть что-то!

Иридисцент попыталась вставить слово:

— Фларри, он...

— НЕ СМЕЙ.

Теперь это был почти рык, даже Сноу Скрол пригнулся.

— Ты предлагаешь бросить всех?!

Она махнула в сторону фронта.

— Тех, кто прямо сейчас умирает там, в снегу, просто чтобы выиграть для меня время?!

Её голос сорвался от ярости.

— Без него никакого сопротивления вообще не было бы! Любые попытки выгнать чейнджлингов были бы просто самоубийством! Мы уже проиграли бы!

Она тяжело дышала, пегаска молчала. Фларри выдохнула, закрыла глаза. Что-то складывалось внутри. Как щёлкающий механизм, потом резко шагнула к Сердцу. Положила копыто на холодную, пульсирующую поверхность.

— Только бы сработало...

И в следующий миг её глаза закатились. Тело дёрнулось, и она рухнула прямо в снег. Сноу Скрол нервно подпрыгнул.

— ЭТО НОРМАЛЬНО?!

Иридисцент несколько секунд просто смотрела. Потом честно ответила:

— Без понятия.

Жеребёнок сглотнул, пегаска уже натягивала лётные очки.

— Так. Ты. Домой. Быстро. Собрать вещи.

Он моргнул.

— У меня нет вещей.

— Что?

— Ну... вообще.

Он замялся.

— Единственной вещью была мягкая игрушка принцессы Каденс. Но её забрали другие жеребята. Несколько лет назад.

Иридисцент медленно выдохнула, закрыла глаза, и буркнула:

— Найду тебе другую.

Он оживился.

— Правда?

— Если переживём ночь.

Она уже хотела сказать что-то ещё. Но вдруг замерла, словно превратилась в статую. Сноу Скрол заметил первым.

— Что?

Иридисцент медленно подняла голову. Воздух, что-то было в воздухе. Запах, очень слабый. Знакомый, очень знакомый. И совершенно не тот, который должен быть здесь. Её зрачки сузились.

— В отель.

— Что?

— ЖИВО.

Сказано было так резко, что жеребёнок даже не спорил.

— Но...

— В ОТЕЛЬ. СЕЙЧАС.

Он рванул с места. Иридисцент не отрывала взгляда от темноты между разрушенными улицами. Секунду ничего не происходило. Но она знала что не ошиблась. Запах был реальным. Знакомый, сладковато-хитиновый, тонкий, но слишком характерный. И через пару секунд они действительно появились. Они буквально выползли из проломов, из теней между стенами, из оконных проёмов. Из каких-то тёмных технических шахт и завалов, где, казалось, никто не мог бы спрятаться. Тонкие, гибкие силуэты в облегающем снаряжении, с короткими автоматическими карабинами, приборами на шее и глазами, блестящими в полутьме. Они двигались без лишнего шума, грамотно расходясь полукольцом, отрезая направления отхода.

Иридисцент медленно выдохнула.

— Ну конечно.

Один из них шагнул вперёд. Сухой, жилистый, со старым шрамом через морду.

— Уйди.

Пегаска молчала. Он поднял оружие чуть выше.

— Нам нужен аликорн.

Ещё один сместился левее, третий занял позицию у пролома. Первый продолжил:

— Убирайся, и останешься жива.

Иридисцент тяжело вздохнула, будто её отвлекли от скучной работы. Затем неспешно подняла копыто. Стянула очки с лба, надела их на глаза. Только потом ответила:

— Не ожидала встретить тут паразитов.

Несколько стволов дёрнулись в её сторону, но голос её оставался почти ленивым.

— Хотя, если подумать, это буквально ваша профессия.

Шпион оскалился.

— Последнее предупреждение.

Иридисцент покосилась на Фларри, та продолжала что-то бормотать в трансе. Совершенно бесполезная сейчас. Пегаска чуть скривилась.

— Увы, я не могу отдать вам аликорна.

Кто-то из них хрипло рассмеялся, главный переглянулся с остальными.

— Тогда ты сама выбрала судьбу.

Иридисцент уже спокойно шагнула ближе к Фларри, и встала рядом, как будто закрывая её собой. Хотя выглядело это почти комично. Одинокая пегаска против отряда вооружённых инфильтраторов.

— Ну да.

Главный коротко махнул конечностью.

— Огонь.

Выстрелы грянули одновременно с металлическим треском. Но ни одна пуля не достигла цели. Прямо перед пегаской вспыхнул зелёный магический щит, полупрозрачный, тонкий на вид, но идеально плотный. Пули ударились о него и разлетелись осколками, с визгом рикошетя по камню. Шпионы замерли, Иридисцент тяжело выдохнула.

— Я правда не люблю насилие.

Она чуть склонила голову.

— Это утомляет.

Первый шагнул назад, слишком поздно. Её тело уже вспыхнуло характерным зелёным пламенем.

---

Фларри падала. Это ощущалось именно так — не как шаг, не как переход, не как сон, а как медленное, бесконечное погружение вниз, туда, где не существовало ни воздуха, ни света, ни хоть какого-либо понятного ощущения пространства. Просто абсолютная, неприглядная, густая тьма, такая плотная, что казалось, её можно трогать копытами, вязкая, почти живая, и чем глубже она уходила, тем сильнее становилось чувство, будто она находится где-то на дне чудовищного чёрного океана, настолько глубокого, что само понятие поверхности там уже не имело смысла. Она уже знала это место. И от этого становилось только хуже. Фларри медленно двигалась вперёд, хотя не могла бы сказать, как именно это делает. Тут не было пола. Не было направления. Просто внутреннее знание, что идти нужно туда. Именно туда. По уже проверенному маршруту, которым она проходила прежде, только тогда всё казалось смутным, хаотичным, неосознанным, а сейчас — болезненно ясным.

И вокруг было движение.

Она не смотрела прямо. Не хотела. Но чувствовала. Что-то скользило рядом. Громадное, древнее. Совершенно чужое. Где-то вдалеке медленно проворачивался силуэт, напоминающий искривлённую фигуру драконикуса, только растянутую, словно её переломали и снова собрали неправильно. Длинные, невозможные конечности шевелились в темноте так, будто существо не плавало, а само пространство вокруг него изгибалось под его движением. Где-то выше, или ниже, невозможно было понять, проплыло нечто похожее на виндиго, но чудовищно древнее, лишённое привычной формы, словно сам холод обрёл сознание и теперь лениво наблюдал за ней пустыми провалами вместо глаз. Ещё дальше, за пределами прямого взгляда, что-то щёлкало суставами, будто гигантские создания перебирали невидимые кости.

Фларри старалась не смотреть. Потому что инстинкт подсказывал — некоторые вещи безопасны только пока ты не признаёшь их существование. В какой-то момент она поняла, что остановилась.

Перед ней была знакомая, тёмная фигура. Будто силуэт, нарисованный из густого дыма, в котором угадывались рог, тяжёлый корпус, острые зубы, размытые пустые глаза и эта чудовищная неподвижность, от которой мороз шёл по позвоночнику.

Оно ничего не говорило, просто стояло. Преграждая путь. И этого было достаточно, чтобы её копыта сами сделали шаг назад. Сердце ударило где-то в горле.

Нет.

Нет, нет, нет.

Не снова.

Фларри стиснула зубы, фигура чуть качнулась вперёд.В детстве именно так всё и начиналось. Ощущение абсолютного бессилия. Громадное чудовище.

Она маленькая, беспомощная, совершенно одна. Голос почти сорвался:

— Нет...

Она почти уже чувствовала знакомое желание просто сжаться, закрыть голову крыльями, заплакать, молить, лишь бы это кончилось.

Но потом...

Память, не о страхе. О другом. Сомбра, буквально орущий ей в лицо.

Поднимайся.

Дыши.

Бей.

Не смей быть добычей!

Фларри резко вдохнула, и заставила себя выпрямиться. Копыта дрожали, но уже не отступали. Фигура приблизилась ещё. И тогда она, срывающимся голосом, почти крича сквозь собственный ужас, выдала:

— Ты не он!

Темнота будто дрогнула, фигура замерла. Фларри сама удивилась собственной злости.

— Ты вообще не он!

Ещё шаг вперёд, теперь уже её.

— Ты страх!

Голос становился крепче.

— Просто мой страх!

Она чувствовала, как магия шевелится под кожей. Фиолетовый огонь дрожал вдоль рога.

— Ты — воспоминание маленькой кобылки, которая видела монстра!

Фигура дёрнулась, будто раздражённо. Она почти рассмеялась от злости.

— Но я больше не ребёнок!

Темнота вокруг затрещала.

— Слышишь?!

Шаг, ещё. Она уже почти ткнулась мордой в эту громадную тень.

— Ты не настоящий Сомбра!

Магия рванула сильнее.

— Настоящий Сомбра — мерзкий, самодовольный, пьяный, высокомерный психопат из другого времени, который бесит меня каждый второй час!

В темноте что-то издало низкий, вибрирующий звук, почти рычание. Фларри оскалилась.

— Но не ты.

Фигура наконец двинулась. Резко, как хищник, но было поздно. Фларри сама с воплем сорвалась первой. Рог вспыхнул, тёмная магия ударила в силуэт, как копьё. Фигура попыталась расползтись, уйти, стать дымом, но она уже чувствовала его структуру, понимала, что это не живое существо, а сгусток её собственного ужаса.

— ПОДЧИНЯЙСЯ!

Ещё удар, и тень треснула.

— ТЫ МОЙ СТРАХ! А НЕ Я ТВОЯ ДОБЫЧА!

Фигура начала рваться, по ней пошли фиолетовые разломы. Она завыла, но Фларри уже не отступала.

С яростным криком она буквально разорвала её тёмной магией, вспоров силуэт на части, и тот рассыпался рваными лоскутами чёрного дыма, которые тут же втянулись обратно в бездну.

Фларри стояла перед ними, тяжело дыша, всё ещё чувствуя, как по позвоночнику гуляют остатки ледяного ужаса после схватки с собственной тенью. Победа не принесла облегчения. Лишь странную, гулкую пустоту внутри. Перед ней в бездонной черноте висели бесчисленные фигуры — молчаливые, неподвижные, вытянутые в ровные ряды, уходящие куда-то за пределы зрения, будто здесь, в этом мёртвом кармане реальности, целая армия была законсервирована вне времени, в ожидании приказа, который так и не прозвучал. Приближаясь к ближайшей фигуре, она вдруг снова почувствовала себя неловко. Как ребёнок, случайно забредший туда, где ему не место. Фигура перед ней была высокой, сухой, закованной в древнюю броню, грубую, тяжёлую, без всякого изящества. Из щелей шлема не было видно глаз, только вязкая темнота. Фларри сглотнула, осторожно подняв копыто.

— Эм... простите?

Тишина, она кашлянула.

— Я... мне нужна ваша помощь. Империи нужна ваша помощь.

Фигура не шевелилась.

— Там... снаружи... битва. Империя снова в опасности. И если вы можете... если вы способны...

Шлем едва заметно повернулся. И голос, который раздался в ответ, был таким, будто скрип старых ворот обрёл речь. Грубый, низкий, тяжёлый, с непривычной архаичной манерой, от которой слова звучали так, словно пришли из старинных хроник.

— Почто дерзаеши тревожити нас, отроковица?

Фларри моргнула.

— Я...

— Мы клятву давали. Не тебе.

Теперь фигура двигалась. Медленно. Очень медленно. И каждое движение брони отзывалось скрежетом.

— Мы служим королю. Ему единому. Ты же... не владычица сия державы.

Фларри вздрогнула. Старое желание спорить, оправдываться, заявить кто она такая, уже почти поднялось внутри, но тут же столкнулось с объективной реальностью. Он был прав. Она больше не правительница. Не принцесса, не лидер. Она медленно выдохнула. И, к собственному удивлению, склонила голову.

— Да.

Даже фигура, кажется, слегка замерла. Фларри продолжила, уже тише:

— Да. Вы правы. Я не правитель Империи.

Слова царапали горло, но она заставила себя произнести их.

— И не стану вам лгать.

Она подняла взгляд.

— Я прошу не как ваша владычица. Я... слуга короля. Такая же, как и вы.

Эти слова дались почти физически тяжело, но назад пути не было.

— И я взываю к вам от его имени.

Фигура молчала, Фларри шагнула ближе.

— Империя погибает. Прямо сейчас.

Голос дрогнул.

— И с вами поступили ужасно.

Шлем слегка качнулся, она продолжила:

— Вы были такими же слугами Империи, как и все остальные. Сражались. Умирали. Исполняли долг.

Сглотнула.

— А потом вас просто... забыли.

Слова эхом ушли в пустоту.

— Бросили. Вместе с вашим королём. Я не могу исправить всё. Не могу вернуть вам прожитые века. Но если вы подниметесь... если ответите... я клянусь, что это будет исправлено.

Она опустила голову.

— Потому что мой долг... заботиться обо всех жителях Империи. Даже о тех, кого уже давно никто не помнит.

Тишина, долгая. Очень долгая. Потом фигура вдруг дёрнулась. Голова поднялась выше. И голос прозвучал уже иначе. С ноткой потрясения.

— ...Леди Хоуп?

Фларри моргнула.

— Что?

Фигура вдруг опустилась на одно колено, за ней — вторая. Третья, десятая. Гул пошёл по рядам.

— Простите нас...

Скрипучий голос стал почти виноватым.

— Мы не признали вас.

Фларри в полном замешательстве отступила.

— Нет, я не...

— Мы ответим.

Фигура резко поднялась. И прежде чем она успела что-то понять, костлявое бронированное копыто схватило её за переднюю ногу. Холод был чудовищным, пронизывающим.

— ПРОСНИСЬ.

Мир взорвался. Фларри с криком рванулась вверх, жадно хватая воздух, будто действительно вынырнула из ледяной бездны. Реальность ударила по чувствам сразу всем разом — запах гари, крови, мокрого снега, разрушенного камня. Она лежала там же, у Тёмного Сердца. Но теперь вокруг были тела. Несколько тел чейнджлингов, сломанные. Искривлённые. Кто-то с аккуратной дырой в голове. Кто-то с раздробленной грудной клеткой. Кто-то, судя по положению, пытался уползти, но не успел.

Иридисцент сидела прямо на одном из трупов, совершенно буднично используя его как табурет, и что-то задумчиво чертила карандашом на клочке бумаги. Сноу Скрол с восторженным визгом пинал чей-то хитиновый бок.

— А ЭТО ЗА ТО ЧТО ВЫ СТРАШНЫЕ!

Пинок.

— А ЭТО ЗА ТО ЧТО ВЫ МЕРЗКИЕ!

Пинок.

— А ЭТО ПРОСТО ПОТОМУ ЧТО МНЕ ПОНРАВИЛОСЬ!

Фларри моргнула, потом прохрипела:

— Что... произошло?..

Иридисцент даже не подняла головы.

— Гости.

— Какие...

— Невежливые.

Фларри попыталась встать, голова кружилась.

— Что с ними...

— Умерли.

Фларри уставилась на неё.

— Да это я уже вижу!

Пегаска пожала плечами.

— Тогда вопрос закрыт.

Фларри уже открыла рот, чтобы начать расспросы подробнее, но не успела. Потому что прямо за развалинами, между тенями стен, пространство вдруг дрогнуло. И из самой тени начала медленно материализоваться высокая фигура. И Фларри, тяжело сглотнув, сделала шаг вперёд. Тень уплотнялась медленно, будто сам воздух густел, собираясь в форму, и чем отчётливее становился силуэт, тем сильнее Фларри ощущала странное, иррациональное напряжение. Первым проявился блеск металла. Затем очертания тяжёлого нагрудника. Закрытый шлем с узкой смотровой щелью. Высокий тёмный гребень на навершии, напоминающий скорее украшение парадного шлема древнего полководца, чем что-либо практичное. Плотная, идеально подогнанная броня выглядела пугающе архаичной и при этом слишком добротной, чтобы казаться музейной рухлядью. Существо перед ней стояло слишком твёрдо, слишком реально, и когда материализация завершилась, жеребец не потратил ни секунды на осмотр. Меч с сухим металлическим звоном вылетел из ножен и в ту же секунду оказался направлен Фларри в горло.

— Коварна еси! — рявкнул он голосом, от которого будто скрипнула сама ночь. — Обманом вводила нас! Ты аликорн!

Фларри взвизгнула, едва не завалившись назад.

— Стой! Стой, стой, стой! Нет! То есть да! Да, я аликорн! Но это не...

Острие чуть качнулось ближе. Она тут же заговорила в панике, тараторя быстрее, чем сама понимала слова.

— Мы на одной стороне! Правда! Я из Империи! Я родилась здесь! Королю нужна помощь! Прямо сейчас! Там бой, он сражается, всё очень плохо и...

Жеребец не двигался, потом меч чуть опустился. Он медленно склонил голову.

— ... Коли так.

Фларри тяжело выдохнула. Жеребец убрал оружие обратно в ножны с подчёркнутой точностью, словно любое движение у него было ритуалом.

— Прощения прошу, государыня... либо кто бы ни была ты.

Фларри моргнула.

— Я...

Он ударил копытом в землю.

— Капитан Королевской Гвардии.

Сказано это было так, будто титул сам по себе объяснял всё. Он огляделся, и Фларри впервые увидела, как под идеально дисциплинированной внешностью проступает нечто вроде глубинного недоумения.

— Где есмы?

Тишина. Далёкий взрыв. Он поднял голову к небу.

— И... что за ересь творится?

Ответить Фларри не успела. Тёмное Сердце за её спиной издало хруст. Глубокий, напряжённый треск, будто что-то внутри не выдержало колоссального давления. Все обернулись, по гладкой поверхности артефакта пошла трещина.

Одна.

Вторая.

Третья.

Сердце вспыхнуло багрово-фиолетовым изнутри. А потом буквально лопнуло. Не взрывом, скорее, раскрылось. Как перезревший плод. Из разломов рванули густые клубы чёрной энергии, растекаясь по земле, по стенам, по улицам, по крышам. И из этих теней начали выходить фигуры.

Одна, десять, сто, сотни, тысячи.

Закованные в броню жеребцы. Вооружённые копьями, мечами, арбалетами, массивными сверкающими алебардами. Их появление было почти бесшумным. Они просто появлялись, словно шагали сюда из другой эпохи. На улицах, в переулках, на крышах, во дворах. Прямо рядом, Фларри сделала шаг назад. И тут же почувствовала, как желудок скрутило.

— Что... что со мной...

Капитан бросил на неё быстрый взгляд.

— Аура подавления.

Она подняла мутные глаза.

— Что?..

Он объяснил совершенно буднично:

— Дар короля.

Постучал копытом по собственному нагруднику.

— Броня зачарована. Оружие зачаровано. Мы — также.

Он чуть наклонил голову.

— Для недругов присутствие наше... гнетуще.

Фларри сглотнула. То есть её мутило буквально от того, что рядом стояли несколько тысяч древних элитных убийц. Капитан тем временем поднял голову. Туда, где в темноте снова мелькнули силуэты самолётов. Он смотрел несколько секунд. Потом выдал с искренним омерзением:

— Что за непотребство летает в небесах?

Иридисцент тихо хмыкнула, Сноу Скрол восторженно запрыгал:

— ОНИ СТРАШНЫЕ!!

Капитан проигнорировал обоих и развернулся. Посмотрел на бесконечные ряды вокруг, и коротко произнёс:

— Королевская Гвардия, — воскресла!

Фларри наконец пришла в себя достаточно, чтобы рвануть к нему.

— Империя захвачена!

Он повернул голову, она тараторила, сбиваясь:

— Чейнджлинги! Захватчики! Весь мир, кажется! Всё ужасно! Сомбра сражается прямо сейчас! Ему нужна помощь! Очень срочно!

Капитан молча выслушал, потом вытянул копыто в сторону улицы. Фларри проследила взглядом. И только теперь по-настоящему увидела масштаб. Эта часть города была буквально забита до отказа. Каждая улица, каждый перекрёсток, каждый двор. Везде стояли они. Некоторые озирались с плохо скрываемым презрением. Некоторые молчали. Некоторые переговаривались между собой на том же старом, скрипучем диалекте. Кто-то рассматривал электрические фонари как колдовство. Кто-то с явным подозрением тыкал в остов автомобиля. Один особенно суровый жеребец, кажется, пытался понять, не демон ли тостер, который он нашёл в развалинах кухни.

Капитан сухо сообщил:

— Нас, — пять когорт.

Фларри моргнула.

— Сколько?..

— По четыре тысячи.

Она уставилась на него.

— ...Двадцать тысяч?!

Он нахмурился.

— Малочисленно, по меркам походным.

Фларри всё ещё стояла с приоткрытым ртом, переводя взгляд с бесконечных рядов закованных в древнюю броню жеребцов на капитана, словно её сознание просто не успевало обработать сам факт происходящего, когда позади неё резко, почти раздражённо фыркнула Иридисцент. Пегаска уже поднялась со своего импровизированного сиденья из мёртвого чейнджлинга, стряхнула копытом снег с боков и без всякого почтения, словно перед ней стоял не древний капитан элитной гвардии, а очередной упрямый чиновник, вмешалась прямо в разговор.

— Если мы уже распределяем ресурсы, — сухо произнесла она, — то две когорты нужно немедленно отправить на эвакуацию местных жителей.

Фларри резко повернулась.

— Что?

Иридисцент ткнула копытом куда-то в сторону города, где за рядами древней гвардии всё ещё виднелись дома, в которых сидели, прятались и просто ждали развязки тысячи обычных кристальных пони.

— Их нужно выводить. Сейчас.

Фларри моргнула.

— Ты с ума сошла? Нам нужны все воины.

— Нет.

— Там Сомбра...

— Фларри!

На этот раз голос Иридисцент прозвучал так резко, что даже Фларри замолчала. Пегаска шагнула ближе.

— Поверь мне.

Фларри нахмурилась.

— Я...

— ПОВЕРЬ. МНЕ.

— Если город падёт, — сказала она уже тише, но жёстче, — тех, кто останется, ждёт не просто плен. Фларри замолка, позволяя Иридисцент продолжить.

— Я точно знаю.

Капитан рядом медленно повернул голову к пегаске. Ещё до того как Фларри успела ответить, несколько ближайших гвардейцев мгновенно шагнули вперёд. Движение было настолько слаженным, что казалось, они читают мысли друг друга. Щиты поднялись, копья опустились. Иридисцент буквально оказалась отрезана от Фларри стеной брони. Один из жеребцов с поднятым забралом презрительно смерил её взглядом.

— Дерзка больно.

Другой хмыкнул:

— Смерд жалкий.

Третий, особенно мрачный, глухо проговорил:

— Госпоже надлежит наказать дерзостную.

Иридисцент закатила глаза.

— О, замечательно.

Фларри быстро подняла копыто.

— Стоп! Хватит!

Гвардейцы замерли, но не расступились.

— Я... — Фларри замялась. — Я хочу спасти жителей. Но куда?

Она махнула в сторону горизонта.

— Весь континент принадлежит Кризалис.

Иридисцент ответила мгновенно, словно уже всё продумала.

— В забытый лес.

Фларри нахмурилась.

— На границе с Якякистаном?

— Да.

— Яки покорены, так же, как и мы.

— Формально.

Пегаска усмехнулась.

— Но они не слишком любят быть чьими-либо подданными.

Капитан тихо хмыкнул на слове "яки", словно вспоминал что-то неприятное. Иридисцент продолжала:

— Эти территории удалённые. Холодные. Негостеприимные. Поддерживать там полноценный контроль сложно даже для крупной державы. Она ткнула копытом в карту, что всё ещё торчала из её сумок.

— Леса. Горы. Старые тропы. Заброшенные поселения. Контрабандные маршруты. Шахты. Если тебе нужна не просто победа в битве, а армия в будущем, лучшего варианта не будет. Мы выведем всех, кого сможем. И заберём всё, что сможем. Деньги, еду, медикаменты, остатки оружия. Всё ценное, и растворимся в лесах и горах.

Она пожала плечами.

— Если повезёт, через несколько месяцев получишь не толпу беженцев, а ядро настоящего сопротивления.

— И вести их будешь ты?

Иридисцент неожиданно усмехнулась.

— Верно, я бы предпочла сбежать в первых рядах и не оглядываться.

Даже Фларри криво усмехнулась, пегаска вздохнула.

— Но вместо банального дезертирства предлагаю полезную версию бегства.

Фларри медленно выдохнула, подняла голову. И постаралась выглядеть настолько уверенно, насколько могла.

— Хорошо.

Иридисцент моргнула, Фларри продолжила уже твёрже:

— Жизни населения теперь моя ответственность.

Капитан чуть склонил голову.

Она повернулась к нему, и заставила голос звучать внушительно. Почти как у матери. Или хотя бы как ей казалось, что должно звучать.

— Капитан.

Он выпрямился.

— Да, госпожа.

— Выделите две когорты, немедленно. Прикройте отход нашего народа. Кристальные пони будут едины, все вместе! Никого не бросать.

Капитан смотрел на неё несколько секунд, потом медленно выдохнул.

— Бесполезная трата сил.

Фларри напряглась, но он продолжил:

— Разделение войска при неведомой тактической обстановке есть деяние сомнительное. Однако...

Он ударил копытом в снег.

— Аз не ведаю здешней войны.

Он кинул короткий взгляд на самолёты, на руины, на горящий горизонт.

— А потому принимаю повеление.

Он резко развернулся, голос его прогремел так, что даже древние гвардейцы по всей улице мгновенно замерли.

— ВТОРАЯ И ЧЕТВЁРТАЯ КОГОРТЫ!

Эхо ударило по улицам, тысячи голов повернулись.

— СОПРОВОЖДЕНИЕ ЖИТЕЛЕЙ ИЗ ГРАДА!ЖИВО!

И весь город пришёл в движение.

20.1. Цена ошибки

Теги: война, пытки и чут-чут попытка изнасилования 👉👈 (´• ω •`)
Музыка: https://youtu.be/X_z54cEKrdg?is=7TfdqOByFUv5q723

Сомбра стоял на изрытой, изломанной линии обороны, среди грохота, вспышек и дыма, как неподвижный чёрный шип, вбитый в саму реальность, и взгляд его скользил по полю боя уже не с азартом первых минут, а с холодным, неприятным чувством опытного полководца, который прекрасно понимает, когда битва начинает медленно, но неумолимо ускользать из копыт. Картина перед ним была откровенно скверной. Остатки последней линии обороны держались уже не благодаря фортификациям, не благодаря тактике и даже не благодаря численности — потому что ничего из этого у них толком не осталось, — а исключительно за счёт чистой, тупой, почти механической фанатичной стойкости подчинённых солдат, которые, лишённые воли, не знали страха, не знали усталости и не умели отступать иначе как по прямому приказу. В иных обстоятельствах он бы даже нашёл в этом что-то поэтичное. Сейчас же это просто давало ему ещё немного времени. Слева очередной сектор окончательно рухнул под натиском танков — тяжёлые машины буквально переехали траншеи, дробя кристальные укрепления, а пехота чейнджлингов уже переливалась через пролом, ведя плотный автоматический огонь, срезая остатки обороняющихся почти в упор. Где-то севернее вспыхнуло хранилище боеприпасов, подняв в небо гриб из огня, льда и сияющих осколков кристалла. Вдалеке горели остовы уничтоженных машин, в некоторых всё ещё что-то рвалось внутри. Но его губы дрогнули в самодовольной усмешке.

— Хех.

Кордис, стоявший рядом и быстро просматривавший поток данных на планшете, поднял взгляд.

— Что.

Сомбра чуть склонил голову.

— Кажется... девчонка справилась.

Чейнджлинг нахмурился.

— С чем именно?

Сомбра уже откровенно ухмылялся.

— С ритуалом. Королевская гвардия поможет нам.

Кордис мгновенно опустил взгляд обратно на планшет. Его копыто забегало по панели, перебрасывая окна, схемы, карты, обрывки информации.

— Подкрепление действительно было бы уместно.

Ещё один взрыв где-то совсем рядом осыпал их снегом и землёй.

— Все подразделения в горах либо выбиты, либо уничтожены. Артиллерийские позиции потеряны. Южный сектор почти отсутствует как организованная структура. Потери среди боеспособных частей превышают допустимые значения.

Сомбра фыркнул.

— Говори проще.

— Мы почти проиграли.

Сомбра оскалился.

— Почти.

Он снова поднял взгляд к полю. Там, далеко за основными штурмовыми волнами, за роями бронетехники, в снежной дымке двигались новые, огромные силуэты.

— Любят же они гигантские игрушки.

Кордис спокойно ответил:

— Эффективные игрушки.

Сомбра прищурился.

— С мощью аликорна им, конечно, не сравниться.

Он произнёс это почти лениво.

— А аликорн этот верен мне.

В голосе было слишком много самодовольства. И ровно в этот момент Кордис резко замер, он всмотрелся в данные. Потом резко поднял голову.

— Это...

Сомбра не обернулся.

— Что.

Чейнджлинг ткнул копытом в горизонт.

— Там.

Сначала Сомбра действительно не понял. Что-то маленькое, очень быстрое. Слишком быстрое для самолёта. Оно шло почти по идеальной дуге, оставляя за собой тонкий след.

— Это ещё что за...

Кордис перебил впервые за долгое время с заметным напряжением:

— Ракета. Советую укрыться.

Сомбра уставился на него, потом на приближающийся объект. И откровенно усмехнулся.

— Издеваешься?

Кордис не ответил. Объект нёсся прямо к ним, единорог даже не пошевелился. Лишь его рог вспыхнул густым фиолетовым огнём. Перед ним мгновенно развернулся тяжёлый магический щит.

Ракета ударила в него, взрыв был ярким. Но не катастрофическим. Щит выдержал, Сомбра даже не сдвинулся с места. Лишь снег ударил в стороны. Он презрительно фыркнул.

— И это всё? Очередная безделушка.

Но Кордис не расслабился.

Наоборот, он смотрел вверх. И именно тогда Сомбра заметил. Из облака взрыва сыпалось что-то вниз. Тёмное, и очень мелкое, как пепел, сажа. Как странная, жирная пыль.

Она оседала на снег, на броню, на землю, на кристальные укрепления, на трупы. Сомбра нахмурился.

— Что за...

Он не договорил. Потому что в следующую секунду его словно ударило изнутри. Как если бы кто-то внезапно выдрал кусок прямо из позвоночника. Он резко втянул воздух, фиолетовое свечение рога мигнуло. Сомбра замер, и резко попытался поднять кристальный барьер перед очередным артиллерийским залпом. Один из снарядов прошёл почти насквозь, разнеся часть позиции. Единорог ещё несколько секунд отказывался верить в происходящее. Это было слишком нелепо. Слишком абсурдно. Он был королём-колдуном, существом, которое буквально держало на одной лишь своей воле эту жалкую страну, этот город, эту армию марионеток, весь этот безумный спектакль, разыгранный против державы, завоевавшей континент, и сама мысль о том, что какая-то грязная пыль способна вот так, в одно мгновение, выбить у него почву из-под копыт, казалась оскорбительной. Он зло втянул воздух, рог вспыхнул, и он привычным усилием попытался обратиться тенью, естественным движением сознания, которое за последние дни уже почти перестало требовать усилия. Ничего. Не просто ничего — хуже. Мир резко дёрнулся. Желудок скрутило так, будто внутренности кто-то резко провернул тупым крюком. Перед глазами пошла мутная рябь. Он пошатнулся, закашлялся и в последний момент удержался на ногах, не позволив себе рухнуть на глазах у Кордиса. Из пасти потянулась густая слюна, а к горлу подкатил тот унизительный, мерзкий спазм, который предшествует рвоте. Сомбра яростно сглотнул, будто одной только злостью мог заставить собственное тело подчиниться.

— Нет...

Это прозвучало хрипло, он снова попытался. Рог дрогнул, магия вспыхнула, и тут же сдохла. На этот раз его действительно согнуло пополам. Не вырвало только каким-то чудом. А потом произошло нечто ещё хуже, куда хуже.

Сначала один кристальный солдат впереди вдруг просто замер посреди стрельбы. Затем другой. Затем сразу десяток. Словно кто-то одним движением выдернул шнур питания из целой армии механизмов. Их движения стали неровными. Дёргаными. Кто-то медленно поднял голову, будто только что проснулся. Кто-то пошатнулся. У кого-то винтовка просто вывалилась из копыт. И почти сразу по всей линии обороны пошла волна. Свет в шлемах начал тухнуть. Сомбра смотрел, не моргая. Один солдат рухнул на колени, другой просто упал лицом в снег. Третий схватился за голову, начав судорожно дёргаться. По линии прокатились первые крики. Живые существа, которые внезапно очнулись прямо посреди мясорубки, и не понимали, где они. Кристальные пони падали, рыдали, пытались ползти, кричали, некоторые просто сидели, тупо глядя перед собой, не способные осмыслить возвращение собственного сознания. И чейнджлинги это увидели. О, они это увидели.

По фронту пронёсся рёв. Животный, ликующий, хищный рёв. И чёрная масса сорвалась вперёд. Дроны рванули в проломы, танки ускорились. Транспортёры полезли прямо на остатки укреплений. Пулемётный огонь моментально стал плотнее. Первые беспомощные кристальные пони падали уже не десятками, а сотнями. Единорог резко повернулся к Кордису и буквально вцепился в него копытами, подтягивая к себе.

— Предупреди...

Голос сорвался кашлем.

— Фларри Харт... Скажи... бежать...

Кордис смотрел на него несколько секунд, и вдруг изменился. Его глаза расширились, лицо перекосило. Он резко отшатнулся, и дико заорал. Прямо Сомбре в морду.

— ТЫ!!!

Он захлёбывался словами, не мог говорить, не мог дышать. Только орал, и прежде чем Сомбра успел понять, что происходит, Кордис рванул пистолет у ближайшего кристального солдата, который даже не сопротивлялся, слишком занятый собственным ужасом. Поднёс ствол себе под челюсть, копыто легко на спусковую скобу. Сомбра успел только понять, пуля ударила в край шлема Кордиса, и срикошетила.

Ушла в сторону, и врезалась в единорога. Король пошатнулся, попытался устоять. Не смог. Последнее, что он увидел — как город вдали начинает захлёбываться огнём, как чёрные фигуры вливаются в улицы, как Кордис, захлёбываясь криком, пытается снова приставить оружие к себе.

А потом всё погасло.

---

Фларри Харт неслась впереди колонны так быстро, как позволяли её ещё дрожащие после ритуала ноги, почти не замечая, как копыта срываются на битом льду.

— Быстрее! — крикнула она, почти сорвав голос, оглядываясь назад. — Им нужна помощь!

Позади неё двигались ровные, плотные, тяжёлые колонны закованных в броню пони, чьи шаги гулко отдавались по мостовой единым ритмом, будто сам город снова оживал под поступью давно мёртвых легионов. Капитан заметил её нервные взгляды и фыркнул, словно речь шла не о штурме города, а о небольшом уличном дебоше.

— Госпожа излишне тревожится.

Фларри резко повернулась.

— Там бой!

— Это то зримо.

Она стиснула зубы.

— Тогда почему вы все такие спокойные?!

Он повернул к ней голову, и хотя лица за забралом не было видно, в голосе слышалась почти снисходительная усмешка.

— Мы не дрогнули пред аликорнами.

Фларри моргнула.

— Что?

Он продолжал всё тем же размеренным, почти торжественным тоном:

— Не сдались пред существами, подобными вам.

Короткий взгляд.

— Что ж до неких... жалких жуков...

Он презрительно фыркнул.

— Тем паче.

Несколько ближайших гвардейцев одобрительно ударили древками о мостовую. Фларри уставилась на него.

— Вы вообще понимаете, что происходит?!

Капитан продолжал идти, не ускоряясь.

— Разумеется. Ибо сие есть война. Король даровал нам участь нашу. Велика часть нас не рождена благородными. Я сам родом из Северяны.

Фларри удивлённо моргнула, он заметил.

— Слыхали о такой?

Она неуверенно кивнула. Капитан продолжил:

— Мы были никем.

— Крестьяне.

— Лесорубы.

— Охотники.

— Рудокопы.

— Те, кто пахал бы землю до самой смерти.

Он ударил копытом.

— А потом пришёл король. И сказал: всяк сильный да возвысится. И лучшие из нас стали элитой Империи. Мы обязаны ему всем. Мы уже отдали за него души. Отдать жизни — малая плата.

Фларри хотела ответить, но не успела. Потому что перед ними открылась следующая улица, и она резко остановилась. Сердце ухнуло вниз, обороны не было, вообще. Кристальные пони шатались по улицам как пьяные или контуженные. Некоторые сидели прямо в снегу, кто-то плакал, кто-то орал, кто-то пытался ползти. Кто-то срывал с себя шлемы, кто-то просто смотрел пустыми глазами.

А за ними уже двигались чёрные фигуры. Фларри почувствовала, как всё внутри резко похолодело.

— Нет...

Капитан тоже замедлился.

— Что за...

Треск, щелчок. Фларри даже не сразу поняла. Потом что-то ударило совсем рядом. Кусок стены за её головой взорвался каменной крошкой. Из переулка справа ударил автоматический огонь. Первый ряд гвардейцев буквально смыло. Один рухнул сразу, другой отшатнулся. Третий закрылся щитом, в который тут же врезалась очередь.

— ЗАСАДА!

кто-то рявкнул, но поздно. Слева тоже ударили, потом спереди, потом сверху. Загоняя их под перекрёстный огонь. Стройная колонна на секунду замерла, просто не понимая природы происходящего.

Они знали стрелы, копья. Осадные машины, магию, но не это. Первый десяток гвардейцев уже валился.

Капитан рявкнул:

— ЩИТЫ!

Но многие просто не успели, где-то впереди рванула граната. Кого-то буквально отбросило на витрину. Фларри Харт ударилась спиной о мостовую, воздух болезненно вылетел из лёгких, а вокруг уже творился хаос. Визг пуль был повсюду. Они щёлкали о стены, вспарывали витрины, выбивали искры из древней брони, с мерзким мясным звуком входили в плоть, и хуже всего было то, что врага почти не было видно. Очередной взрыв сотряс улицу, сверху посыпались стекло и куски фасада, а в следующее мгновение выехавшая из соседнего проезда бронемашина с грохотом развернула башню и одним коротким, почти ленивым залпом буквально срезала передний строй гвардейцев. Фларри даже не сразу поняла, что произошло — просто перед ней ещё секунду стояли пони, закованные в древнюю броню, уверенные, почти презрительные, а затем их не стало. Части тел, разбросанные копья, куски зачарованного металла и кровь на снегу. И на этот раз её не парализовало. Она резко зажмурилась, ударила себя копытом по виску так сильно, что в глазах вспыхнули искры.

— ДУМАЙ!

Голос сорвался почти в истерику, вспоминая уроки из книжек Сомбры. Не паниковать, оценивать, менять поле боя, навязывать свои условия. Она резко вскочила.

— НЕ СТОЯТЬ НА ОТКРЫТОМ ПРОСТРАНСТВЕ!

Её голос, усиленный магией, неожиданно прокатился по улице, капитан резко повернул голову. Фларри ткнула копытом в боковые улицы.

— В ПЕРЕУЛКИ! В ДОМА! РАЗБИТЬ СТРОЙ!

Она сама удивилась тому, насколько резко это прозвучало.

— ОНИ СИЛЬНЕЕ НА ДИСТАНЦИИ!

Очередь ударила в стену у её головы, она даже не дёрнулась.

— ЗАСТАВЬТЕ ИХ ДРАТЬСЯ БЛИЗКО!

Капитан мгновение смотрел на неё.

Потом проревел уже своим чудовищным голосом:

— СЛЫШАЛИ АЛИКОРНИЦУ?!

Он выхватил меч.

— В ПЕРЕУЛКИ!

Гвардейцы наконец пришли в движение, и это спасло их. Потому что ещё секунда на открытой улице — и их бы просто перемололи. Они рванули в стороны, в здания, под арки, в проломы, под защиту стен, в переулки, оставляя на снегу десятки тел, но выходя из-под того чудовищного перекрёстного огня. А дальше всё резко стало куда более... понятным для древних воинов. В узких пространствах, в домах, на лестницах, и в проломах. Где нельзя было стрелять на сотни метров. Где нельзя было работать артиллерией. Где нужно было смотреть врагу в глаза. И там они оказались ужасающи. Первый чейнджлинг, не успевший отступить после засады, получил копьё прямо сквозь грудную пластину прежде чем вообще понял, что происходит. Второго буквально разрубили мечами в тесном дверном проёме. Их зачарованное оружие работало слишком хорошо — древняя магия, вложенная в клинки и копья, пробивала броню, хитин и плоть куда легче, чем современные материалы ожидали. Чейнджлинги быстро поняли, что ближний бой с этими психами в тяжёлой броне — плохая идея.

Но техники это не касалось, тот самый танк, что минуту назад срезал десяток гвардейцев, попытался развернуться, чтобы расчистить улицу ещё раз. Гвардейцы буквально облепили его. С десяток фигур одновременно взобрались на корпус, цепляясь копытами, щелями брони, ремнями, шипами. Кто-то колотил мечом по смотровым щелям, кто-то пытался просунуть клинок между плитами. Кто-то просто долбил как безумный. Машина рванула вперёд, пытаясь сбросить их. Не вышло, она просто уехала прочь вместе с орущими на броне гвардейцами. Фларри даже не успела осознать абсурдность увиденного. Капитан возник рядом с кровью на мече и доспехами в саже.

— Неплохо.

— Что?

— Вы ведёте нас.

Он бросил короткий взгляд на разрушенный город.

— В сию новую, мрачную эпоху войны, о коей мы не ведаем ничего. Но учимся быстро.

Фларри сглотнула, и тут же выдохнула:

— Нужно найти Сомбру.

Капитан нахмурился, она уже оглядывалась. Кристальные пони, освобождённые от контроля, метались по улицам. Фларри рванула к ближайшим.

— Где король?!

Никто не ответил, она схватила жеребца за плечо.

— ГДЕ СОМБРА?!

Тот вырвался, сверкая безумными глазами.

— ОНИ ВЕЗДЕ!

Другой просто пронёсся мимо, третья кобыла истерически рыдала. Фларри пыталась остановить их.

— СТОЙТЕ!

— СОБЕРИТЕСЬ!

— МЫ МОЖЕМ...

И тут кто-то в панике врезался в неё. Как животное, бегущее от смерти. Она потеряла равновесие, поскользнулась и упала. И только лёжа поняла, куда именно.

Она повернула голову, и увидела огромные гусеницы бронемашины прямо перед собой. Мысль была совершенно детской.

Меня толкнули.

Не враг.

Не Сомбра.

Не чейнджлинг.

Свои.

Обычные кристальные пони.

Те, кого она пыталась спасти.

Что-то болезненно щёлкнуло внутри, она попыталась вскочить. Но не успела, сбоку мелькнула фигура. Чейнджлинг-пехотинец не стрелял, просто подлетел, и со всей силы ударил прикладом ей прямо в висок.

Мир взорвался белым, потом чёрным, и исчез.

---

Фларри возвращалась в сознание медленно, болезненно, словно её не просто ударили по голове, а буквально вытаскивали обратно в реальность ржавым крюком, цепляя за что-то внутри черепа. Сначала пришла боль. Затем холод. Такой пронизывающий, мерзкий холод, который не бодрит, а медленно пожирает, особенно когда ты лежишь на чём-то твёрдом, сыром, каменном, с онемевшими боками и затёкшими конечностями. Потом запах. И именно запах заставил её окончательно прийти в себя. Кровь. Гарь. Горелая изоляция. Мокрая штукатурка. Чужой пот. Моча. Дым. Что-то сладковато-гнилостное, от чего желудок тут же болезненно дёрнулся. И только потом пришли звуки.

Они были повсюду. Где-то неподалёку кобыла кричала так, что голос уже сорвался в сухой, звериный вой. Не один раз. Снова. И снова. Не видя происходящего, Фларри понимала достаточно, чтобы её живот скрутило. Где-то кто-то рыдал, умоляя оставить что-то, кажется, дом, еду, детей — слова тонули в общем хаосе. Раздался резкий детский плач, отчаянный, истеричный, надломленный голос жеребёнка, который уже хрипел, выкрикивая: «Мама! Мама! МАМА!» — снова и снова, пока кто-то грубо не рявкнул на него заткнуться. Где-то ближе раздался звук удара. Потом ещё один. Тупой, мясной. Затем короткий крик, который резко оборвался. Дальше слышался смех. Весёлый. Будничный. Как будто всё происходящее для кого-то было просто тяжёлой, но привычной работой. Где-то лязгали ящики, били стекло, что-то волокли по полу, гремели металлом. Аликорн резко дёрнулась, и только тогда поняла, что связана. Передние ноги заведены и перетянуты так, что копыта уже почти не чувствовались, задние тоже стянуты грубо, без малейшего расчёта на комфорт, верёвка впивалась в кожу, и при попытке пошевелиться она только глубже врезалась в шерсть. Крылья были прижаты так, что любое движение отзывалось тупой болью в суставах. Рог тоже что-то неприятно сдавливало у основания, будто кто-то предусмотрительно ограничил и это. Она лежала среди руин. Какой-то внутренний двор или обрушившаяся площадь — сразу было не понять. Остатки стен, выбитые окна, битый кристалл, снег, перемешанный с золой и кровью.

И тела.

Она увидела их не сразу. Сначала лишь силуэты, а потом сознание начало складывать детали, и её дыхание сорвалось. Несколько кристальных пони лежали совсем неподалёку, — демонстративно изуродованные. У одного грудная броня была срезана вместе с частью тела под ней, словно её методично вскрывали. У другого нижняя челюсть была выбита или вырезана так, что морда застыла в вечном, немом крике. Ещё один был буквально прибит к обломку двери металлическими штырями через конечности, будто его кто-то использовал как предупреждение. Фларри резко отвернулась, чувствуя, как желудок снова болезненно сжимается. И только тогда увидела Сомбру. Он сидел напротив, тоже связанный, прислонённый к обломку колонны, и вид его был настолько плох, что Фларри сперва не узнала его. Лицо... нет, уже не лицо, а месиво из отёков, крови и синяков. Одна сторона морды была так разбита, что линия челюсти казалась неровной, будто её ломали и не вправляли. Один глаз заплыл полностью, второй, мутный, налитый кровью, едва держался открытым. Губа была разорвана, на шерсти запеклась кровь, а дышал он коротко, неровно, со свистом. На груди и боках виднелись длинные, аккуратные разрезы, местами грубо зашитые, местами оставленные как есть, обожжённые участки кожи. Когда единорог понял, что она пришла в себя, попытался что-то сказать. Или предупредить. Из разбитой пасти вырвалось только невнятное, хриплое мычание. Он попытался дёрнуться, но тут же зашипел от боли.

— Мммх... фф...

Фларри уставилась на него в шоке.

— Сомбра...?

И именно тогда раздался голос, спокойный. Почти вежливый.

— О, превосходно.

Она резко повернула голову. Чейнджлинг сидел чуть в стороне, так непринуждённо, словно находился в собственном кабинете, а не посреди разрушенного города. На нём был фартук. Светлый когда-то, теперь густо заляпанный кровью и чем-то темнее, въевшимся в ткань. На шее болтались какие-то инструменты, а в копытах он как раз аккуратно укладывал скальпель в жёсткий футляр с другими инструментами, закрывая защёлки с той неприятной педантичностью, которая пугала сильнее крика. Он поднял на неё взгляд и улыбнулся.

— Добро пожаловать обратно, принцесса.

Фларри почувствовала, как всё внутри леденеет. Он кивнул в сторону города, откуда всё ещё доносились вопли, плач и хаотичный шум разгрома.

— Должен признать...

Он чуть наклонил голову.

— Вы создали нам удивительно много проблем.

Сомбра снова дёрнулся, захрипев что-то нечленораздельное, явно пытаясь либо заткнуть его, либо предупредить её. Чейнджлинг лениво покосился на него.

— Ах, не начинайте снова.

И без предупреждения пнул Сомбру в разбитый бок. Тот резко согнулся, захлебнувшись болезнным кашлем. Фларри вскрикнула, чейнджлинг снова посмотрел на неё. Улыбаясь всё так же мягко.

— Не волнуйтесь, с вами мы только начинаем.

Он неторопливо поднялся, отряхнул копыта так буднично, будто только что закончил не допрос с пытками, а обычную хирургическую процедуру, и, обойдя Фларри, остановился чуть сбоку, позволяя ей видеть и его, и Сомбру, и часть того, что осталось от города. Он вздохнул почти театрально, как лектор, собирающийся начать рассказ.

— Знаете, что самое забавное, принцесса?

Фларри молчала, он всё равно продолжил.

— Этот город.

Он обвёл руины копытом.

— Сдался нам практически мирно. После падения столицы сюда пришёл приказ, сюда пришли наши части, сюда пришёл новый порядок, и местные, как это обычно бывает, решили, что лучше жить на коленях, чем умереть стоя.

Он пожал плечами.

— Рациональный выбор. Кто бы мог подумать, что именно эта дыра станет плацдармом последнего аликорна для столь нелепого реванша. Романтично, если не учитывать количество трупов. Впрочем, жители, что решили пойти за вами... и этим странным единорогом...

Он кивнул в сторону Сомбры.

— Поплатятся, в полной мере. Слишком много наших погибло, слишком много ресурсов потрачено. Что до вас...

Он подошёл ближе. Фларри инстинктивно дёрнулась, насколько позволяли верёвки, он почти ласково провёл кончиком копыта по её щеке.

Она вздрогнула.

— О, у меня было много вопросов.

Копыто скользнуло ниже, к шее, Фларри резко отвернулась.

— Не трогай меня.

Он проигнорировал, и провёл по плечу, по шерсти. Обошёл рыло, осторожно перебрал перья, словно оценивая дорогой товар.

— Такая нежная кожа, такие пушистые крылья.

Фларри ощутила, как к горлу подступает ярость вперемешку с ужасом.

— Я бы с удовольствием...

— Достаточно.

Чейнджлинг тут же отступил Фларри подняла взгляд. Высокая, изящная, куда менее грубая на вид, чем рядовые чейнджлинги, с характерным вытянутым силуэтом, хитиновыми пластинами.

— Принцесса Фларри Харт.

Голос мягкий, даже приветливый.

— Я так много о вас слышала.

Она остановилась напротив, осмотрела Фларри почти с любопытством.

— И всё же аликорны... просто чудеса, украшающие этот мир, не так ли?

— Что... вам нужно?

— Всё довольно просто.

Она обошла Фларри кругом.

— Вы станете нашей марионеткой, и будете править Кристальным протекторатом. Когда Триммеля... подвинут.

Фларри нахмурилась.

— А?

Королева слегка усмехнулась.

— Внутренняя политика, не забивайте голову. Вы принцесса пони, законная фигура, символ, последний аликорн. С вашей мордочкой и нашим контролем убеждать местных подчиняться будет удивительно легко.

Фларри замерла, королева пожала плечами.

— Взамен?

— Автономия.

— Дворец.

— Статус.

— Безопасность.

— Ваши пони будут жить.

Фларри... задумалась. Это было отвратительно, но рационально. Её взгляд невольно скользнул к Сомбре.

— Что...

Голос дрогнул.

— Что вы вообще с ним сделали?

Королева проследила за взглядом, и спокойно ответила. Даже с оттенком профессиональной гордости.

— Ничего особенно изящного.

Она чуть пожала плечами.

— Я взяла небольшой фрагмент Чёрного Трона Кризалис, перемолола в пыль. Оказалось, свойства подавляющие магию никуда не исчезают.

Улыбка стала шире.

— Когда я поняла, что только благодаря его силам эта нелепая армия вообще держится... Ну, некоторые более... прямолинейные лидеры нашего народа привыкли решать проблемы грубыми, мясными атаками. Я предпочитаю интеллект.

Фларри смотрела на Сомбру, потом снова на неё. Внутри уже зрело решение. Спасти тех, кого ещё можно. Но в этот момент что-то дёрнулось внутри, даже сквозь подавляющий браслет на роге. Как будто сама магия внутри неё зашипела от ярости. И прежде чем Фларри успела подумать, она резко плюнула. Прямо королеве в лицо.

Даже фон будто исчез на секунду.

Аликорн сама замерла в ужасе. Плевок медленно стекал по щеке королевы. Та не двигалась, просто стояла с абсолютно неподвижным лицом.

Даже палач рядом выглядел шокированным.

Один из стражников дёрнулся.

Королева медленно моргнула.

Очень медленно подняла копыто, и стёрла слюну. Фларри успела лишь вдохнуть, когда тяжёлый удар пришёлся по морде так резко, что голова дёрнулась в сторону, а во рту тут же вспыхнул металлический вкус крови. Сомбра издал хриплый, рваный звук, нечто между рычанием и бессильным мычанием, дёрнувшись в своих путах так резко, что едва не завалился набок. И именно тогда королева впервые по-настоящему улыбнулась. Она повернулась к Сомбре, заметив это мгновенно, как опытный хирург замечает непроизвольную реакцию пациента. Подошла к нему, почти ласково подцепила копытом его разбитую морду снизу, заставляя поднять голову. Он пытался отвернуться, но шея дрожала от слабости, и сопротивление выглядело жалко.

— О-о-о… — почти промурлыкала она. — Так вот оно что.

Единорог прохрипел что-то нечленораздельное, один мутный глаз смотрел с концентрированной ненавистью.

— Как очаровательно, — мягко продолжила королева. — Я уж думала, ты не способен ни к чему кроме злобы и мании величия. А оказывается… тебе всё-таки бывает не всё равно.

Она чуть сильнее сжала его морду, заставив болезненно зашипеть.

— Значит, всё проще, чем я думала.

Развернувшись, она кивнула дознавателю.

— Начинайте.

Фларри ощутила, как внутри всё сжалось ледяным комом.

— Нет...

Но её уже не слушали. Дознаватель подошёл к футляру, открыл его, выбрал инструмент, проверил копытом заточку, отложил. Затем достал ампулу с мутной жидкостью. Кто-то из стражников резко зафиксировал голову Фларри, и прежде чем она успела понять, игла вошла в шею. Жжение пошло почти мгновенно. Сначала локальное. Потом волной. Сердце ударило чаще. Дыхание сбилось. Сознание, наоборот, будто стало болезненно ясным.

— Что… вы…

— Стимулятор, — буднично пояснил дознаватель. — Не позволит тебе отключиться.

Фларри рванулась, но удерживавшие её чейнджлинги только сильнее вжали в камень. Первый удар пришёлся неожиданно, прямо в морду. Хрустнуло что-то мелкое — возможно, внутри носа. Мир вспыхнул белым. Она заорала.

Второй удар.

Третий.

Четвёртый.

Уже не различая направления, только вспышки боли, глухой мясной стук, собственный крик, который быстро сорвался в сип. Губа лопнула. Щёку распороло о камень. Один глаз почти сразу заплыл, и через него мир стал мутным багровым пятном. Она чувствовала, как по морде течёт горячая и липкая кровь.

Сомбра издавал какой-то чудовищный, сдавленный звук.

— Не ломайте ей шею, — спокойно заметила Королева. — И с головой не переусердствуйте. Она нам нужна. Из неё можно получить почти безграничный запас любви.

Дознаватель кивнул.

Когда избиение прекратилось, Фларри уже почти не понимала, где верх, где низ. Стимулятор не давал отключиться.

— Крылья, — произнесла королева.

Фларри замерла.

Нет.

Нет.

Два стражника резко расправили ей крылья в стороны, несмотря на её отчаянные рывки.

— НЕ НАДО...

Паника сорвала голос. Дознаватель взялся за блестящий, тяжёлый инструмент. Металл блеснул. Единорог забился так, что один из державших его стражников едва удержал. За первым ударом последовал мерзкий, влажный хруст, и ослепляющая вспышка боли. Фларри закричала так, что голос сорвался в хрип уже на середине, но её мучителей это не смущало.

Удары следовали один за другим, что-то тянуло, кожа буквально рвалась, обнажая плоть. Сухожилия медленно отсекались. Боль была такой, что разум отказывался вмещать её целиком. Мир сузился до рвущего ощущения в спине. До тёплого, хлещущего по бокам, до запаха крови. До собственного крика. Потом с другой стороны, снова. Она не понимала, сколько это длилось.

Минуты?

Вечность?

Когда всё закончилось, от каждого движения в плечах вспыхивал новый кошмар. Она чувствовала только невозможную пустоту там, где раньше были крылья, и пульсирующее, рваное пламя боли. Единорог уже не мычал, он тяжело, сипло дышал. Королева подошла ближе, осмотрела Фларри, и плавно наклонилась.

— Всё ещё красива, по-своему.

Затем повернулась к Сомбре.

— У нас, в конце концов, есть планы.

Она чуть улыбнулась.

— Ещё один аликорн в распоряжении нашего нового королевства никогда не бывает лишним. Твайлайт Спаркл оказалась полезным прецедентом.

Фларри едва это услышала, она уже дрожала всем телом, захлёбываясь неровным дыханием, вся светлая шерсть была спутана, мокрая от крови, грязи и талого снега.

Королева снова подошла к Сомбре, наклонилась к самому уху.

— Хочешь увидеть, чем это закончится?

Он с трудом поднял мутный взгляд, она усмехнулась.

— Или…

Кивок в сторону Фларри.

— Можешь принять её боль на себя, и не увидишь самое страшное.

Сомбра долго не двигался. Казалось, он либо не услышал, либо уже не способен понимать речь. Один мутный глаз смотрел куда-то мимо, дыхание шло короткими, рваными толчками, каждый вдох давался с заметным усилием, а разбитая грудь поднималась неравномерно.Он издал влажный звук, попытался что-то сказать, но из разбитой пасти вышло лишь бульканье крови и воздуха. Затем, с усилием, едва заметно, кивнул.

Фларри сначала не поняла, потом поняла. И попыталась закричать, из распухшего горла вырвался только сорванный, животный звук. Она задёргалась, насколько позволяли путы, но это было уже не сопротивление, а бессмысленные судороги искалеченного тела. Слёзы сами пошли из единственного глаза, который ещё видел относительно ясно, смешиваясь с кровью на разбитой морде, стекая горячими дорожками по грязной шерсти.

Королева мягко улыбнулась.

— Разумный выбор.

Она кивнула своим.

— Сохранить ей жизнь. Это важно.

А затем, почти небрежно:

— А его… обезвредить.

Фларри сперва не поняла, что именно это значит, пока один из стражников не принёс инструмент. Не меч. Не топор. Что-то грубое, зубчатое, механическое, слишком утилитарное. От самого звука металла по металлу внутри всё похолодело. Один стражник удерживал голову, другой плечи. Он пытался вырваться, но после всего пережитого это выглядело почти жалко. Королева подошла ближе.

— Не драматизируй.

Она почти ласково коснулась его щеки.

— Так ты перестанешь представлять угрозу. Магия аликорна нам ещё пригодится. А твоя… нет.

Сомбра что-то прорычал сквозь кровь, она даже не отреагировала.

Инструмент коснулся основания рога. Фларри почувствовала, как внутри всё проваливается, словно сама почувствовала как лезвие коснулось оголённого нерва. Первый звук был хуже, чем крик. Грубый, вибрирующий скрежет. Жеребец выгнулся всем телом так резко, что удерживавшие его едва не сорвались. Из него вырвался такой звук, какого Фларри не слышала никогда. Не рык. Не вопль. Что-то гораздо хуже — первобытный, надломленный звук существа, утратившего все чувства, кроме агонии. И когда зубья вошли глубже, Сомбра буквально начал захлёбываться. Его тело билось в ремнях, мышцы ходили судорогами, мутный глаз распахнулся шире, наливаясь кровью, а из пасти шёл влажный кашель вперемешку с криком. Фларри смотрела, не могла не смотреть, он тоже.

Сквозь слёзы, кровь и помутнение она видела, как он не отводит глаз.

Скрежет продолжался, медленно, поступательно. Чудовищно долго. Королева наблюдала с почти научным интересом.

— Любопытно, — негромко заметила она. — Насколько много личности на самом деле хранится в магической структуре.

Ещё немного.

Ещё.

Потом резкий, мерзкий треск, и всё кончилось. Сомбра обмяк не сразу. Сначала его ещё трясло. Дёргало. Он тяжело, прерывисто дышал, словно каждый вдох проходил сквозь ножи. Из обрубка текло что-то тёмное и густое. Его взгляд уже почти не фокусировался. Но он всё ещё смотрел на неё. Королева, удовлетворённая увиденным, отступила.

— Ну вот.

Она улыбнулась.

— Совсем другой разговор.

Она бросила последний взгляд на Сомбру, потеряв к нему интерес. А потом повернулась к Фларри. Точнее, не к ней. К одному из солдат роя, стоявшему чуть поодаль, тому самому, что слишком внимательно наблюдал за происходящим.

— Она твоя.

Фларри похолодела. Королева произнесла это так буднично, словно передавала имущество.

— Можешь сломать её, если хочешь. А когда закончишь…

Она усмехнулась.

— Мы снова попробуем поговорить.

Её несли почти волоком. Вернее, в какой-то момент Фларри смутно осознала, что не идёт сама вовсе — её именно тащат, грубо, не заботясь о том, как рваные остатки спины цепляются за камень, как каждое резкое движение прошивает тело новой вспышкой боли. Сознание то проваливалось, то возвращалось обрывками, мир распадался на грязные фрагменты: потолочные балки над головой, качающаяся лампа, запах копоти, тяжёлое дыхание тащившего её чейнджлинга, мокрый снег, переходящий в грязь. Всё было каким-то липким, слишком ярким и одновременно далёким.

— Ну-ну, принцесса, не смотри так, — почти весело тянул он, перехватывая её удобнее. — Я уверен, тебе понравится в темноте, люблю романтику.

Фларри мало что понимала, но отдельные слова пробивались сквозь боль как иглы.

— Не переживай ты так, не умрёшь. Не сразу, во всяком случае. Обычно после такого ваши кобылки становятся куда спокойнее и покладистее. Некоторые, правда, потом с собой кончают. Хотя, конечно, если уже носят потомство, не всегда. Забавно, да?

Фларри чувствовала только тупой ужас.

Он продолжал, явно наслаждаясь собственным голосом:

— Но ты другое дело.

Он наклонился ближе.

— Представляешь? Последняя принцесса пони. Молодая мамочка гибрида.

Он даже мечтательно присвистнул.

— Какой сюжет для пропаганды, живое воплощение единства двух таких разных рас...

Дверь распахнулась, и Фларри едва не вывернуло от запаха. Её швырнули внутрь. Она упала неловко, с болезненным вскриком, почти ничего не видя через заплывший глаз, но затем зрение медленно сфокусировалось. И она увидела вторую кобылу, лежащую у стены. Шерсть слиплась, тело мелко тряслось, а из горла вырывались тихие, надломленные рыдания уже без сил на полноценный плач. Чейнджлинг захлопнул дверь, замок щёлкнул. Он довольно хмыкнул.

— Видишь? У тебя будет компания.

Фларри попыталась отползти, но бесполезно.

Он грубо перевернул её, как вещь, устраивая удобнее, и она только бессильно дёрнулась, уже почти не чувствуя собственных конечностей. Он склонился ближе и подарил ей, жадный, влажный поцелуй в щёку, пахнущий железом и чем-то кислым. Фларри замерла от отвращения.

— Мм.

Он провёл взглядом по её лицу.

— Даже сейчас ничего.

Затем его взгляд поднялся к рогу, и тут он усмехнулся.

— Ах да.

Он потянулся, сняв браслет с почти детской небрежностью.

— Какая теперь разница, ты едва жива.

Он наклонился ближе, явно собираясь продолжить. Взгляд аликорна дёрнулся к лежащей у стены кобыле. Одно мгновение, и та... замолчала. Её рыдания оборвались, как будто кто-то щёлкнул выключателем.

Её мучитель не испугался. Потому, даже увидев вспыхнувший рог Фларри, он лишь отшатнулся на секунду, выругался, а затем раздражённо фыркнул, как на досадную техническую неисправность, и снова полез вперёд.

— Ах ты дрянь…

Он грубо навалился на неё всем весом, прижимая к кровати. Всё существование сузилось до пульсирующего тартара в спине, тяжёлого металлического вкуса во рту и какого-то ледяного спокойствия внутри. Он уже раздвигал её ноги, неторопливо ощупывая вымя, и что-то шипел ей в ухо про то, как она «всё равно никуда не денется», когда вдруг замер.

Не из-за неё, из-за другой кобылы. Та стояла. Не дрожала. Не рыдала. Не пыталась прикрыться. Просто стояла у стены, вся грязная, избитая, с пустым, мёртвым выражением лица, и смотрела прямо на него. Не мигая. Её глаза светились странным светом.

— Чего?

Он раздражённо повернул голову.

— Шлюха, хочешь присоединиться?

Даже хохотнул.

— Вот это уже...

Он не договорил. Потому что кобыла бросилась на него без предупреждения. Не с криком, не с яростью — молча. Она врезалась в него всем телом, так резко, что он сорвался с Фларри и ударился о пол, успев лишь выругаться. Он был сильнее, но не ожидал сопротивления вообще. Фларри, едва удерживая сознание, чувствовала это как натянутую до предела нить — чужой разум в своих копытах. Скользкий, ломкий, искалеченный, но подчинённый.

Убей его.

Мысль далась как чистый рефлекс. Кобыла подчинилась, он оттолкнул её, ударил по лицу так, что она отлетела, но сразу поднялась. Он потянулся за оружием — слишком поздно. В её копыте уже был длинный осколок стекла или кристалла, подобранный с пола. Она вцепилась в него снова, и в хаосе борьбы, среди сиплого мата, глухих ударов и тяжёлого дыхания, осколок вошёл в горло. Один раз. Потом глубже. Потом с рваным движением в сторону. Всё произошло быстро, мерзко и очень тихо. Не было красивой дуэли, только влажный захлёбывающийся звук, горячие брызги и внезапное осознание на его лице, когда он понял, что умирает. Он попытался что-то сказать, но воздух выходил через развороченное горло с жутким хрипом. Потом он рухнул. Кобыла просто отпустила его, принимая обычную стойку. По её телу медленно стекали следы липкой, белесой жидкости, что была буквально везде, но лицо оставалось пустым. Свет в глазах не гас. Фларри едва дышала.

Возьми меня.

Мысль шла тяжело.

Подними. Унеси.

Кобыла подчинилась без колебаний. Подошла, осторожно — неожиданно осторожно — подняла её, как могла, несмотря на собственное истощение. Каждое движение отдавалось Фларри такой болью, что перед глазами вспыхивали белые пятна, но она не отключалась. Дверь открылась. Королевы уже не было. Очевидно, она сочла представление завершённым.

Но Сомбра был там, его не убили. Пока. Его подвесили под неудобным углом, так что собственный вес мучительно тянул повреждённое тело, а рядом возился всё тот же дознаватель, методично, с той же раздражающей профессиональностью, работая инструментами. Сомбра едва был в сознании, голова бессильно свисала, тело периодически дёргалось в слабых, рефлекторных спазмах боли.

Но вокруг… связанные кристальные пони. Десятки. Некоторые избитые. Некоторые просто сидящие с пустыми лицами. Кто-то тихо плакал. Кто-то смотрел в пол. Кто-то прижимал к себе жеребёнка, уже даже не пытаясь его успокоить. Рог Фларри вспыхнул так резко, что ближайшие тени дрогнули. Дознаватель обернулся слишком поздно. Фларри зажмурилась, собирая остатки магии воедино, чувствуя, как по нервам словно гонят раскалённую проволоку, как трещит сознание, как кровь стучит в висках.

И выпустила, волна магии прошла почти незаметно. Секунду ничего не происходило, потом один из связанных кристальных пони медленно поднял голову. Потом второй, третий, четвёртый.

Дознаватель нахмурился.

— Что за...

И в следующую секунду вся площадь словно взорвалась. Запуганные. Избитые. Сломленные. Те, кого уже списали. Те, кто ещё минуту назад смотрели в пол. Они поднялись одновременно. Без крика. Без предупреждения. Просто бросились на своих пленителей. Стражника сбили на пол и начали бить всем, что попадалось под копыта. Другого буквально вцепились зубами. Кто-то душил чейнджлинга собственными связанными передними ногами, пока другой, хромая, вырывал у мёртвого карабин, кто-то бил охранника обломком камня до состояния, в котором уже не остаётся ничего узнаваемого, жеребёнок, ещё недавно плакавший в углу, визжа, кусал за сухожилия чужую ногу, как дикий зверёк. Повсюду были крики, выстрелы, кровь, паника, зелёные вспышки магии, дым, и среди этого кошмара Фларри Харт, кашляя так, что кровь выступала на губах, сипло приказала своей невольной марионетке опустить её. Та подчинилась сразу. Фларри рухнула бы лицом в камень, если бы не случилось нечто иное — из земли под ней, словно откликаясь на её состояние, с сухим треском поползли вверх чёрные кристаллы. Один вырос под боком, как костыль, другой рядом, как опора, третий поднялся дальше, словно прокладывая путь. Фларри даже не осознала этого до конца. Её сознание держалось на клочках воли, боли и чего-то гораздо более тёмного. Она просто заставила себя двигаться. Остатки спины горели так, будто туда вбили раскалённые гвозди. Единорог безвольно висел, выглядя так, словно его пропустили через мясорубку. Освободить его телекинезом оказалось неожиданно трудно — не потому что путы были сложными, а потому что её магия то вспыхивала, то срывалась, реагируя на боль. Один ремень лопнул, его тело буквально рухнуло вперёд, и Фларри едва успела принять этот вес на себя, почти сразу повалившись вместе с ним на колени. Он был тяжёлым, но она не отпустила. Вместо этого, прижав к себе то, что осталось от некогда страшного короля, она вдруг просто разрыдалась. Её окровавленная морда уткнулась в его шею, передние ноги судорожно прижимали его к себе, а тело тряслось от рыданий и шока.

— Нет... нет... пожалуйста... пожалуйста...

Он не отвечал.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. В алых глазах, которые всегда горели раздражением, высокомерием, холодным расчётом или хотя бы ненавистью — не было ничего. Никакой реакции. Просто пустота. Фларри всхлипнула так, словно её снова ударили.

— Сомбра?..

Чёрные кристаллы начали расти уже не рядом, а повсюду. Сначала отдельными копьями, потом целыми гроздьями, пробивая пол, стены, остатки мостовой, колонны, трупы, оружие. Они трещали, лезли вверх, ползли по зданиям, словно болезнь. Никто не управлял ими осознанно. Фларри кое-как поднялась, почти повиснув на нём и заставляя кристаллы поддерживать её, как живые костыли. Один шаг. Потом второй. Она не знала, куда идёт. Её израненные ноги скользили по снегу и камню, за ней тянулся кровавый след, а город вокруг продолжал меняться. Кристаллы ползли всё дальше, дальше, по улицам, по фасадам, по выбитым окнам, переплетаясь в гигантскую уродливую сеть. Некоторые из чейнджлингов пытались убежать — их буквально отрезало. Другие орали, оказавшись за новыми чёрными стенами, буквально вмурованные внутрь кристаллов. Фларри этого почти не замечала, снаружи метался снег. Где-то вдали всё ещё шла стрельба. Но её путь продолжался сквозь этот чёрный, растущий лабиринт, пока наконец ноги просто не отказали. Она рухнула, вместе с ним. В какой-то заваленной снегом улице или дворе — уже было не понять. Сил не осталось. Абсолютно. Она лишь снова притянула его к себе, прижимаясь, как будто могла согреть, как будто от этого что-то изменится.

Сознание поплыло окончательно.

Холод пришёл мягко. Почти нежно. После всей этой боли он казался милосердием.

Сквозь мутную пелену она увидела силуэты. Несколько фигур. Приближаются. Вооружённые. Высокие. Броня. Она уже не могла понять, враги это или нет. Единственное, что видела ясно — его лицо рядом. Спокойное. Неподвижное. Сломанное.

— ЭТО ОНИ!

Из тумана вырвался знакомый силуэт. Капитан королевской гвардии, в сопровождении десятка гвардейцев, уже вооружённых отобранным у чейнджлингов современным оружием, выглядящих сюрреалистично со своими древними доспехами и новомодными карабинами. Он бросился к ней почти бегом.

— ГОСПОЖА!

Его голос прорезал холод.

— Не смейте!

Он опустился рядом.

— Не засыпать!

Фларри не могла сфокусироваться, он почти кричал ей в лицо.

— СЛУШАЙТЕ МОЙ ГОЛОС!

Кто-то уже поднимал Сомбру, кто-то суетился вокруг. Капитан схватил её за плечи.

— Вам нельзя спать!

Его голос дрогнул от отчаянной ярости.

— БОРИТЕСЬ! ВО ИМЯ ИМПЕРИИ!

Фларри попыталась что-то сказать, но у неё не вышло. Её глаз медленно закрылся, с голос капитана становился всё дальше.

20.2. Коронация

ПС: Происходящее вполне может быть классифицировано как сексуальное насилие над инвалидом-ветераном войны.

Фларри Харт резко пришла в себя так, будто её выдернули из глубины ледяной воды за волосы. Первый вдох вышел рваным, болезненным, с сухим кашлем, тело дёрнулось само собой, и она уже почти закричала, увидев прямо перед собой чужое лицо. На расстоянии буквально нескольких сантиметров. На секунду сердце ушло в копыта, и лишь затем разум догнал увиденное. Сомбра. Это был Сомбра. Он спал — или скорее лежал без сознания. Морда его даже сейчас выглядела ужасно: один глаз закрыт, лицо всё ещё с остатками отёков и старых гематом, рог... нет, рога больше не было, лишь грубая перевязь и уродливый обрубок у основания, от вида которого у Фларри внутри что-то неприятно сжалось, хотя она не понимала почему так остро. Она резко отпрянула, насколько смогла, запутавшись в тяжёлых одеялах, и только тогда осознала, что находится в какой-то палатке. Снаружи слышался ветер, потрескивание костров, далёкие голоса, топот копыт, скрип снега.

Она тяжело дышала, пытаясь собрать мысли. И почти сразу поняла странное. Боль была. Но будто не настоящая. Как после очень тяжёлой болезни, когда тело помнит страдание, но мозг уже не может ухватить его источник. Всё ломило. Ныло. Тянуло. Но как-то приглушённо. Смазано. И память… память была как кусок льда с выломанными секциями. Она помнила бой. Но дальше — словно кто-то провёл грязной тряпкой по внутренней стороне черепа. Обрывки. Шум. Страх. Ничего цельного. Она нахмурилась, пытаясь восстановить хоть что-то, машинально пошевелилась… и замерла.

Что-то было не так.

Очень не так.

Фларри резко повернула голову назад, и не сразу поняла, на что именно смотрит. Там ничего не было. Ничего. Её крыльев не было. Несколько секунд разум просто отказывался принимать увиденное. Затем она резко дёрнулась, уже почти в панике ощупывая спину, и наткнулась на грубую перевязь, на тугие бинты, на прижжённые, болезненно онемевшие культи там, где раньше были её огромные, сильные, красивые крылья. Мир качнулся.

— Что…

Голос сорвался.

— Что?!

Она едва не вывалилась из палатки, запутавшись в ткани и одеялах, почти рухнув наружу. Мороз ударил в лицо, воздух пах дымом, мокрой шерстью, снегом и едой. Перед ней раскинулся лагерь. Повсюду стояли палатки. Горели костры. Кристальные пони сновали туда-сюда, кто-то носил ящики, кто-то перевязывал раненных, кто-то чистил оружие. Силуэты древних гвардейцев соседствовали с обычными выжившими. Это выглядело странно и почти нереально. У ближайшего костра капитан королевской гвардии спорил с Иридисцент, причём спорили они как обычно — он с каменной рожей древнего офицера, она с лицом вечно язвительной кобылы. Фларри, щурясь и протирая глаз, осторожно подошла.

— Что случилось?..

Они оба обернулись, она моргнула.

— Почему у меня всё болит? Будто все кости переломали... И мои крылья!?

Она посмотрела на Сомбру в палатке, потом обратно. И уже почти с искренним ужасом:

— И почему, ради тёти Селестии, я проснулась с Сомброй?!

Иридисцент и капитан синхронно переглянулись. Пегаска первой взяла слово.

— Ну…

Она поправила очки.

— Всё довольно предсказуемо пошло в тартар. Мы проиграли.

Она пожала плечами.

— Тебя… серьёзно ранили в бою. Ты была в отключке почти неделю, регенерация аликорна исцелила большую часть увечий. А перед этим, если верить тем кто видел, ты каким-то чудом нашла Сомбру и пыталась вытащить его.

Фларри моргнула.

— Я?..

— Ага.

Пегаска кивнула.

— Его успели поймать и… слегка попортить.

Это было сказано так сухо, что Фларри даже не сразу уловила смысл.

— Мы вас буквально не могли растащить. Ты вцепилась в него как сумасшедшая.

Капитан хмыкнул в шлем, Фларри покраснела.

— О чём вы?!

Иридисцент продолжила, нарочито игнорируя это.

— Кажется, тебя контузило.

— Крылья…

Она замялась.

— Снаряд.

Фларри уставилась на неё.

— Снаряд?!

— Бывает.

— БЫВАЕТ?!

Фларри почти завизжала.

— Я НЕ МОГУ ЛЕТАТЬ!

Она резко развернулась, будто от этого крылья вернутся.

— ВООБЩЕ!

Пегаска подняла копыто.

— Магия осталась. Это уже больше, чем у него.

Кивок в сторону палатки, Фларри сглотнула, затем нахмурилась.

— Я ничего не помню.

Иридисцент посмотрела на неё неожиданно серьёзно.

— Поверь. Там нет ничего важного, что тебе стоило бы вспоминать.

Фларри замерла, тон был не её обычный. Почти… мягкий, она не стала давить. Капитан прокашлялся.

— Как бы то ни было.

Он выпрямился.

— Благодаря вашим действиям, госпожа, спасено множество жителей. Мы вывели выживших, и что важнее, спасли короля! Потери велики, но мы живы.

Он положил копыто на грудь.

— А значит, война продолжается. Мы будем ждать ваших указаний.

Фларри моргнула.

— Я?..

Капитан кивнул.

— Судя по всему, именно вы теперь лидер.

Фларри нервно ткнула в Иридисцент.

— А она?

Он фыркнул.

— За этой вертихвосткой?

Иридисцент закатила глаза.

— Очень мило.

Капитан даже не повернулся.

— За аликорном, пусть даже теперь без крыльев, пойдут охотнее.

Пегаска вздохнула.

— Пока что мы в безопасности, они нас тут быстро не найдут, и ты можешь отдохнуть.

Фларри уже собралась уйти, но вдруг замялась, и посмотрела на палатку. Потом на Иридисцент.

— Подожди, я что… должна делить палатку с ним?

— У нас не хватает вообще всего, так что да. Не переживай, он тебя не укусит. Особенно учитывая, что до сих пор так ни разу и не пришёл в сознание за прошедшую неделю.

Фларри опустила взгляд.

— Ему… очень плохо?

— Ну, мы его буквально по частям собирали.

Это ударило сильнее, чем она ожидала, Фларри опустила голову. Воображение само дорисовало всё, чего она не помнила. Её передёрнуло, холод леса тут же стал ощущаться куда острее на фоне бинтов, швов, слишком многочисленных открытых ран и отсутствия привычного тепла собственных крыльев. Она молча развернулась, и ушла обратно в палатку. Туда, где лежал тот, кого она вроде бы должна была бояться. Она осторожно, почти не дыша, потянулась к спине, нащупала перевязки. Там, где были её крылья. Её прекрасные, сильные, огромные крылья, которыми она с детства гордилась, которые были неотъемлемой частью её самой, доказательством её природы, её статуса, её силы. Теперь там было... это. И в этот момент память дала первую трещину. Не мысль. Не воспоминание даже. Ощущение. Резкий, животный ужас. Чужие копыта. Холод металла. Давление на тело. Невозможность пошевелиться. Фларри резко отдёрнула копыто, сердце заколотилось так, что стало трудно дышать. Нет. Нет, нет, нет. Она зажмурилась, пытаясь прогнать это. Но сознание, словно почувствовав слабину, стало возвращать больше. Потом боль. Абсолютная, за гранью всего, что она считала возможным. Будто мышцы сами помнили. Будто нервы сами вспоминали, что с ними делали. Она резко согнулась, зажимая рот копытом. Ещё вспышка. Сомбра. Его взгляд. Кровь. Звук пилы. Она распахнула глаза, правда ударила сразу всей массой. Это был не бой, её пытали. Ей отрезали крылья.

А Сомбра...

Фларри издала какой-то сдавленный звук, похожий на всхлип и рвотный спазм одновременно, а потом её просто переломило. Она схватила себя передними ногами, будто пыталась удержать тело вместе, сжалась в комок и разрыдалась так, как не плакала никогда. Это было слишком много. Боль. Стыд. Ужас. Потеря. Пустота. И вина. Особенно вина. Именно тогда рядом что-то шевельнулось. Она вздрогнула так резко, что почти закричала. Единорог просыпался. Или скорее всплывал откуда-то из глубины бессознательного. Что-то бессвязно захрипел, попытался шевельнуть головой и тут же дёрнулся так, словно это причинило ему невыносимую боль. Фларри замерла. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и она поняла. Его нет, сознание и личность были утрачены вместе с рогом. Осталось только разбитое существо с интеллектом младенца, смотрящее сквозь неё. Он что-то прохрипел, какой-то бессвязный набор звуков, словно не мог даже собрать мысль, и попытался пошевелиться, но тут же дёрнулся от боли в голове.

— Это... из-за меня...

Он, конечно, не понял, или не мог понять. Но она уже не мыслила связно. Она двинулась прежде, чем осознала. Подползла ближе, всё ещё плача, с трудом контролируя собственное дрожащее тело. Аккуратно коснулась его. Забралась поверх, стараясь не давить на раны ни ему, ни себе, хотя сама едва не потеряла сознание от вспышки боли в спине. Он бессвязно хрипнул, явно не понимая, что происходит. И тогда она его обняла, уткнулась в корпус, а потом жадно поцеловала. Она буквально впилась в его губы, всхлипывая прямо в поцелуй, дрожа всем телом, почти всасываясь в него. Слёзы стекали по её морде, капали на него. Её передние ноги вцепились в него почти судорожно. Единорог дёрнулся. Не как ответ. Скорее как реакция тела на внезапный стимул. Издал сдавленный, болезненный звук, особенно когда импульс боли прошёл через остаток рога. Но осмысленного сопротивления не было. И осмысленного ответа тоже. Но кобылу это уже не останавливало. Она всхлипывала прямо в поцелуй, её копыта не оставались неподвижными. Они блуждали по нему так, словно ей нужно было запомнить его заново: линия щеки, жёсткая шея, грудь, старые шрамы, тугие перевязки. Потом её внимание сместилось ниже, когда увидела что его член уже начал твердеть. Она почувствовала ответ тела раньше, чем осмыслила это. От этого по позвоночнику пробежала горячая дрожь, и вместо смущения вдруг почувствовала почти болезненное облегчение. Кобыла плотнее прижалась к нему всем телом, начиная без стеснения тереться об него выменем. Она целовала его шрамы, его шею, линию плеча, временами снова возвращаясь к губам.

Когда она окончательно решилась, она приподнялась, располагая уже намокшую промежность над его членом, позволив ему слегка упереться в наружные губы, тут же болезненно вздрогнув, мышцы живота и спины протестующе свело, и ей пришлось на секунду зажмуриться, закусив губу, собирая себя обратно буквально по кускам. Но она не остановилась, снова посмотрела на него, коснулась мордой его щеки, поцеловала коротко, почти благодарно, и затем медленно опустилась. Он ожидаемо упёрся в девственную плену, на доли секунды прежде чем порвать её плавным толчком.

Первые секунды оказались именно такими, какими и должны были быть — болезненными, резкими, почти шокирующими. Она резко втянула воздух сквозь зубы, всё тело напряглось до предела, морда уткнулась ему в гриву так глубоко, будто она пыталась там спрятаться. Её плечи задрожали, передние ноги вцепились в него мёртвой хваткой. На миг ей показалось, что сейчас она отшатнётся, просто не выдержит. Но вместо этого Фларри сдавленно всхлипнула, прикусила губу, а потом, через эту боль, качнулась вперёд ещё немного, загоняя его глубже в истекающее кровью влагалище.

Это было почти символично в своей жестокости. Боль снова как порог. Снова цена перехода. Как всё в её жизни в последние дни. За силу — боль. За взросление — боль. За лидерство — боль. За любовь, если это вообще можно было таковым назвать.

Она подняла голову только затем, чтобы снова поцеловать его, вкладывая в этот поцелуй не страсть даже, а чистый крик, который не позволила себе выпустить наружу. Её дыхание было сбитым, быстрым, мокрые ресницы дрожали, а бедра продолжали ритмично опускаться, позволяя его члену зайти глубже в её тугое нутро, периодически лаская набухший, красный как помидор холмик клитора, что выступил наружу по мере её возбуждения. Постепенно острый шок стал отпускать, движения — сначала скованные, почти судорожные — начали выравниваться. Она осторожно нашла ритм. Очень медленный. Почти неуверенный. Такой, будто училась заново дышать.

Её копыта снова нашли его передние ноги и подтянули ближе, устраивая их на своём крупе. Она выпрямилась чуть выше, волосы упали ей на лицо, грудь тяжело вздымалась, на шкуру всё ещё капало что-то тёплое с её собственных свежих ран, но теперь она уже не останавливалась. Медленно, плавно, через остаточную боль, она продолжала двигаться, всё увереннее быстрее, с трудом скрывая стоны. В процессе не сводя взгляда с его разбитого, пустого лица.

— Мне жаль.

Последовало, ещё более глубокое движение, едва не принимая его всего, от чего её вымя подскочило.

— Очень жаль.

Её копыта сжали его крепче.

— Но мне это нужно...

Она двигалась жадно, тяжело, иногда слишком резко, от чего сама же вздрагивала, едва не теряя дыхание, но тут же снова продолжала, прерываясь лишь на жаркие поцелуи. Каждое движение отзывалось сразу в нескольких местах — тупой, тянущей болью в изранённой спине, горячей пульсацией ниже, ломотой в дрожащих ногах, и поверх всего этого — этим новым, совершенно невыносимо ярким чувством, которое уже не просто кружило голову, а буквально захватывало её целиком. Аликорн уже не прятала лицо. Не пыталась глушить звуки. Наоборот — всё, что раньше она сдавливала, теперь вырывалось наружу свободно. Сорванное дыхание. Короткие всхлипы, непроизвольные стоны, от которых сама бы сгорела со стыда ещё неделю назад. Она то ложилась на него почти полностью, прижимаясь выменем, клитором и животом так тесно, что между ними не оставалось ничего, кроме жара и влажного дыхания, то снова поднималась, с усилием, дрожа всем телом, чтобы вогнать его глубже. Иногда она просто опиралась на него, что бы не упасть. Иногда наоборот — гладила почти ласково, как будто хотела и утешить, и получить ещё больше ощущений для себя.

Её собственное тело уже вовсю подсказывало ей, что усиливает это состояние. Она вскидывала голову, резко втягивала воздух, движения сбивались на секунду, но потом её бёдра только жаднее опускались, заталкивая его в новые точки, игнорируя кровь что покрывала их внутреннюю поверхность, стекая на его раз по основанию члена. Это было слишком ярко, для нервного, закомплексованного и движимого гормонами подростка. Настолько, что в какой-то момент она почти засмеялась сквозь слёзы — нервно, бессвязно, на грани истерики, потому что просто не знала, куда девать переизбыток ощущений.

Когда он наконец вошёл полностью, она не пыталась сдержать вырвавшийся из груди крик. Её тело напряглось, сжимая его, потом обмякло лишь на секунду, но даже этого оказалось недостаточно. Она не остановилась. Наоборот. Как будто этот первый пик только распахнул что-то внутри шире. Теперь она двигалась почти лихорадочно, с мокрой от пота шеей, дрожащими боками, она даже бессознательно устраивалась так, чтобы он — даже в своём полубессознательном состоянии — видел её живот, небольшое вымя и покрытую соками киску, с небольшими, влажными губками. Её движения стали длиннее, глубже, с тем рваным, отчаянным упорством, которое появляется, когда тело уже само знает, чего хочет, быстрее головы. И именно тогда она почувствовала, как под ней что-то меняется. Глубокое напряжение, прокатившееся по его телу, было слишком явным, чтобы не понять. Он кончил внезапно. Настолько резко, что даже она не сразу поняла, что произошло — только почувствовала мощную вспышку тепла внутри. От неожиданности у неё буквально вырвался хриплый вскрик, а потом всё тело снова свело волной, куда сильнее прежних. Она инстинктивно прижалась ещё теснее, не отстраняясь, наоборот — будто само тело, уже не спрашивая разрешения у разума. Несколько бесконечных секунд она продолжала двигаться уже почти рефлекторно, пока наконец силы не кончились совсем. И только потом всё начало возвращаться обратно. Тяжёлое дыхание. Боль. Холод по краям палатки. Запах крови, бинтов, пота. Семя что медленно вытекало из неё. Она замерла. Судорожно сглотнула. Её глаза распахнулись чуть шире.

— ...нет... Я... что...

Паника пришла резко, но поздно. Слишком поздно. Она тупо уставилась вниз на него, потом зажмурилась так сильно, будто это могло отменить случившееся.

— О, Селестия...

И почти сразу после этого просто рухнула обратно на его грудь без сил, дрожа, всё ещё машинально гладя его шею, и отключилась раньше, чем успела испугаться.

---

Полог палатки откинулся так резко, что внутрь вместе с порывом ледяного воздуха влетели снежная пыль, запах дыма и знакомый раздражённый голос, уже на вдохе готовый к очередному спору. Иридисцент вошла быстрым, уверенным шагом, не особенно заботясь о церемониях, явно собираясь с ходу вывалить какой-то новый срочный план, но замерла буквально на втором шаге, будто налетела грудью на невидимую стену. Её очки съехали чуть ниже по переносице, глаза округлились так, что на секунду она стала почти комично похожа на жеребёнка, застигнутого за чем-то запрещённым. Она молчала ровно секунду, потом выдохнула с таким искренним потрясением, будто увидела пришествие самой богини.

— Мать моя Кризалис...

Фларри отреагировала быстрее мысли. Даже не успела осознать, что делает. Магия просто сорвалась с рога сама — резкая, инстинктивная, грубая, как удар нервом. Зелёное свечение дёрнулось по палатке, и Иридисцент вдруг вскинулась в воздух, захрипев, отчаянно вцепившись копытами в собственное горло, пытаясь отодрать от себя невидимую хватку. Стул у входа с треском перевернулся.

— П-пусти! ПУСТИ, дура! — прохрипела она, болтая ногами. — Я не... кха... не осуждаю тебя! Да Дискорд тебя подери, я просто зашла не вовремя!

Фларри сидела как вкопанная, растрёпанная, красная до кончиков ушей, с совершенно диким выражением лица. Несколько секунд она просто смотрела, тяжело дыша, потом хватка сорвалась, и Иридисцент рухнула на пол с глухим ударом, тут же закашлявшись и отползая на пару шагов, держась за шею.

— Ты... ты совсем с ума сошла?! — прохрипела пегаска, растирая горло. — Я конечно знала, что аликорны нервные, но душить союзников — это уже перебор.

Фларри открыла рот, но вместо слов вышел какой-то жалкий, сломанный звук. Она дёрнула на себя сбившееся одеяло, будто только теперь осознала собственный вид, собственное положение. Лицо её стало ещё краснее, если это вообще было возможно.

— Я... я...

Голос сорвался. Она судорожно сглотнула.

— О, Селестия...

Иридисцент, всё ещё сидя на полу, подняла копыто.

— Нет, не надо. Если ты сейчас начнёшь объяснять, я почти уверена, что услышу то, чего не хочу знать.

— Это не... — Фларри сорвалась почти на писк, потом осеклась, опустив взгляд. — Это не так... Ладно. Может, именно так. Я не знаю!

Иридисцент молча поднялась, отряхнула шерсть, поправила очки и уже совсем другим взглядом посмотрела на Фларри — не насмешливо, а неожиданно внимательно. Почти мягко.

— Стресс, — спокойно сказала она. — Шок. Гормоны. Потеря крови. Травма. Пара попыток тебя убить. Пара попыток пустить по кругу, подозреваю. На этом фоне я бы удивилась, если бы ты не слетела с катушек.

Фларри дёрнулась так, будто её ударили.

— Я просто... Я не хотела, чтобы... чтобы это было не по моей воле. Они... — Фларри резко зажмурилась. — Они почти... несколько раз...

Слова застряли. Она обняла себя копытами, плечи дрогнули.

— А я... я просто... хотела сама выбрать.

Иридисцент медленно выдохнула, подошла ближе, уже без привычной язвительности.

— Слушай меня внимательно. Ты жива. Он жив. Это уже чудо на фоне последних месяцев. Всё остальное — потом.

Фларри вскинула на неё мокрые, совершенно потерянные глаза.

— Это мерзко.

— Возможно.

— Это неправильно.

— Очень вероятно.

— А если он... если он очнётся и...

Она не договорила.

Иридисцент вздохнула, села рядом прямо на край походного ящика и потёрла переносицу.

— Сейчас он едва понимает, как дышать. Если мы вообще сможем вернуть его разум к чему-то похожему на прежнего психопата-садиста, это будет отдельное чудо. До тех пор у нас есть куда более срочные проблемы, чем твой моральный кризис.

Она неопределённо махнула копытом в сторону палатки, Сомбры, Фларри и атмосферы тотального катастрофического стыда.

Фларри уткнулась мордой в копыта.

— Я ненавижу тебя за то, как спокойно ты об этом говоришь.

— Я вообще удивительно функциональна в кризисах. Это мой талант.

Несколько секунд молчания. Потом Фларри очень тихо, почти не слышно:

— А если...

Иридисцент сразу поняла, не дав закончить.

— Нет. Даже не начинай.

— Но если...

— Фларри.

Тон стал жёстче.

— На нас охотится крупнейшая военная машина континента, целая раса мерзких, хитиновых паразитов. У нас лагерь беженцев в лесу. Половина припасов на исходе. Древняя гвардия смотрит на меня так, будто хочет публично четвертовать. Твой ручной король-колдун превратился в полуовощ, что пускает слюни. Фларри только шмыгнула носом в ответ.

— Я отвратительная.

— Да.

— Эй!

— Но далеко не настолько, как тебе кажется.

Она отстранилась, поправила очки, снова став похожей на себя привычную.

— А теперь поднимай свою королевскую задницу. Во-первых, — сухо начала она, поправляя ремень сумки на боку, — если тебе от этого станет легче, ты всё ещё не самый проблемный элемент в этой палатке.

Фларри слабо простонала и прикрыла морду копытом.

— Пожалуйста, не начинай.

— Наоборот, я только начинаю. Потому что, — Иридисцент ткнула копытом ей прямо в грудь, не особенно церемонясь, — пока ты тут драматично тонешь в собственном кризисе личности, все остальные уже пытаются понять, как жить дальше. И у меня для тебя плохие новости: ты в этом уравнении не просто участник. Ты, к сожалению, ключевой актив.

Фларри моргнула, всё ещё сидя на сбитых одеялах, ощущая тупую, изматывающую ломоту по всему телу, особенно там, где бинты грубо перетягивали изуродованную спину.

— Я калека.

Это прозвучало неожиданно сухо. Даже без жалости к себе. Иридисцент посмотрела на неё так, будто услышала несусветную глупость.

— О, ради всех ульев мира, опять?

— У меня нет крыльев! — сорвалась Фларри, внезапно громче, чем хотела, голос дрогнул от накопившегося напряжения. — Я аликорн, который не может летать! Это буквально половина того, чем я являюсь!

— Нет, — отрезала пегаска так резко, что Фларри осеклась. — Это половина того, как ты себя представляла. Есть разница.

Она прошлась по палатке, подбирая перевёрнутый табурет, скидывая с него чью-то перевязочную ткань и садясь напротив так, будто собиралась читать лекцию.

— Даже без крыльев ты бессмертный аликорн. Возможно, единственный полноценный, живой, относительно здоровый и, что особенно важно, не сидящий в клетке аликорн на всём континенте. Ты буквально ходячий символ. Воплощение гармонии, магии, всей этой вашей пафосной небесной чепухи, которую простые пони готовы боготворить просто потому, что ты существуешь.

Фларри поморщилась.

— Не называй это так.

— Почему? Потому что звучит цинично? Отлично. Мир циничен. Привыкай.

Она наклонилась ближе.

— Крылья — это удобно. Да. Красиво. Но рог у тебя на месте. Магия у тебя есть. Причём такая, что ты умудрилась поднять из небытия двадцать тысяч фанатичных древних солдат в чёрных доспехах.

— Я...

— Нет, серьёзно, — перебила Иридисцент. — Ты вообще понимаешь, насколько ненормальна?

Фларри машинально покосилась на свою спину.

— Я не чувствую себя чем-то великим.

— Тебя ещё недавно чуть не разобрали по частям. Это нормально. Но это не меняет фактов.

Она вздохнула и, наконец, перешла к тому, зачем вообще пришла.

— Так вот. Пока ты тут... кхм... восстанавливалась, — она бросила короткий косой взгляд на Сомбру и тут же вернулась к делу, — у нас образовалась одна интересная политическая ситуация.

Фларри насторожилась.

— Какая?

Иридисцент сцепила копыта.

— Те кристальные пони, что современные, всё ещё видят в тебе законную принцессу. Не все, но достаточно. Для них ты дочь Каденс и Шайнинга, последняя ниточка к прежней Империи. А вот древние...

Она выразительно поморщилась.

— Те, которые разговаривают так, будто язык умер тысячу лет назад?

— Именно. Они, разумеется, терпеть не могут аликорнов. Исторические причины, культ личности, королевский милитаризм, всё такое. Но. Ты вытащила их короля. Ты буквально вытащила эту развалину из лап чейнджлингов. Для них это важно. Очень.

Фларри перевела взгляд на Сомбру. Его грудь всё ещё едва заметно поднималась. Без рога он выглядел... меньше.

— И?

Иридисцент улыбнулась слишком довольно.

— И они хотят церемонию.

Фларри моргнула.

— Что?

— Я сама без понятия, может какая-то формальная чушь. Наверняка с кучей древней ерунды, которую я даже не пойму. Но суть проста. Они хотят, чтобы ты стала регентом Кристальной Империи в изгнании. Пока их любимый монарх пребывает в около-вегетативном состоянии. Тишина длилась несколько секунд.

Фларри даже не сразу поняла смысл слов.

— ...регентом?

— Именно.

— Я?

— Нет, жеребёнок из кухни. Конечно ты.

Фларри нервно рассмеялась — коротко, почти истерично.

— Это какой-то бред.

— Наша жизнь часто бред.

— Я боюсь.

Иридисцент фыркнула.

— Отлично. Значит, в тебе осталось хоть немного здравого смысла...

---

Повсюду слонялись измотанные кристальные пони, рядом с ними двигались тяжёлые фигуры древней королевской гвардии. Они всё ещё с подозрением трогали найденные предметы, тыкали копытами в металлические кружки с термоизоляцией, спорили о назначении керосиновых ламп, а один особенно суровый гвардеец с полным презрением ковырял радиоприёмник так, будто подозревал в нём мелкого демона. Двое других всерьёз пытались отобрать у каких-то молодых кристальных пони электрический чайник, сочтя его, судя по лицам, важным магическим артефактом.

И всё же, как только Фларри вышла дальше от палатки, пространство ощутимо изменилось. Один за другим головы склонялись. Даже часовые, стоящие у импровизированных укреплений из брёвен и ящиков, вытягивались и опускали морды. Фларри ощущала на себе десятки взглядов и впервые не пыталась съёжиться. Ей было больно. Под бронёй горела спина, каждый шаг отзывался ломотой, голова была тяжёлой, словно набитой ватой. Именно тогда из группы древних гвардейцев отделилась одна фигура. Капитан подошёл ближе и впервые, без церемониальной театральности, снял шлем. Фларри невольно замерла, она ожидала чего угодно. Изуродованного ветерана. Сурового старика. Шрамированного мясника. Лицо, соответствующее этой тёмной, тяжёлой броне. Вместо этого перед ней оказался жеребец, выглядевший удивительно... молодо. Старше неё, да. Лет на шесть, может семь. Лицо мягкое, почти слишком спокойное. Чёткие скулы. Длинная, аккуратно убранная тёмная грива. Холодные, внимательные глаза. Красивый, если не считать этой странной, неуютной собранности, будто внутри всё давно окаменело. Он уловил её выражение сразу и чуть хмыкнул.

— Госпожа, быть может, ожидала узреть нечто иное?

Его старомодная манера речи звучала мягче, чем у прочих, но оттого не менее чуждо. Фларри моргнула.

— Я...

Он едва заметно усмехнулся.

— Большинство полагает, что капитан королевской гвардии должен быть непременно сед, уродлив, покрыт рубцами и пахнуть кровью. Увы, вынужден разочаровать.

Фларри невольно выдохнула почти нервный смешок, когда вспомнила своего отца, но напряжение не ушло. Совсем наоборот. Потому что он был слишком спокоен. Слишком вежлив. Он заметил и это.

— Не тревожьтесь. Я не извлеку меча. Я навёл справки, пока вы пребывали без чувств, — продолжил он спокойно, обходя её полукругом. — И должен признать... история у вас занимательная. Дочь узурпаторов.

Он произнёс это ровно. Без злобы. Просто как факт.

— Последняя принцесса новой эпохи. Потом беглянка. Потом ученица короля. Впечатляет.

— Мои родители не были узурпаторами.

Он посмотрел на неё с тем доброжелательным спокойствием, от которого становилось не по себе.

— Для вас — без сомнения. Для нас — история выглядит несколько иначе. Но ныне сие не столь важно.

Он остановился напротив.

— Я Виктриций. Капитан Королевской Гвардии. Командующий тем, что от неё осталось.

Он склонил голову, но не слишком низко. Ровно настолько, чтобы признать статус, не унижаясь.

— Я воин. Не правитель. И посему не стану лукавить. Империя, даже в изгнании, нуждается в верховной власти. Сие не предмет спора. Без власти армия превращается в сброд. Народ — в беглецов. Дисциплина — в анархию. Наш законный государь пребывает... в прискорбном состоянии.

Даже в его голосе это прозвучало почти как личное оскорбление миропорядку.

— И неизвестно, когда его разум возвратится. Если возвратится.

Фларри невольно опустила взгляд.

Виктриций продолжил:

— Мы не видим иного законного монарха, кроме него. Однако обстоятельства требуют гибкости.

Последнее слово он произнёс почти с отвращением.

— Посему, скрипя сердцем, мы допустили возвращение к практикам времён до возвышения государя.

Фларри нахмурилась.

— Я не понимаю.

Он чуть приподнял подбородок.

— Диархия.

Она уставилась на него.

— Вы серьёзно?

— К несчастью, да.

Он чуть наклонился ближе.

— Одна часть выживших последует лишь за вами. Ибо вы их принцесса. Другая — лишь за королём. Ибо они принадлежат ему душой и кровью. Пока он недееспособен, раскол недопустим. Следовательно... нам нужен регент.

— Я не знаю, как править.

— Научитесь.

— У меня даже...

Она запнулась и невольно дёрнула плечом под плащом.

— ...крыльев нет.

На секунду он действительно посмотрел туда. Потом вернул взгляд к её лицу.

— Если уж быть буквоедом, можно спорить, уместно ли нарекать вас аликорном ныне.

Фларри дёрнулась. Он, кажется, даже уловил эту боль и всё же продолжил:

— Однако сиё не меняет главного. У вас рог. Магия. Родословная. Символическая ценность. И, что важнее, воля к действию. Вы спасли короля. Вы истекали кровью за сие дело. Для солдата сего довольно.

Он улыбнулся.

Эта улыбка заставила Фларри внутренне похолодеть. Она была мягкой. Почти приятной. Но в ней чувствовалось что-то нездоровое. Что-то фанатичное. Что-то от по-настоящему опасного жеребца, который может быть ласков и при этом совершенно искренне повести тысячи на смерть.

— Посему, госпожа, — тихо сказал он, — коль скоро вы не падёте в обморок, мы желали бы уточнить формальности.

Виктриций не дал ей долго переваривать сам факт внезапно свалившейся на голову власти. Он вообще производил впечатление существа, которое искренне не понимает, зачем кому-либо нужно время на эмоции. Пока Фларри всё ещё стояла посреди лагеря, чувствуя, как на неё давят десятки взглядов, капитан уже жестом подозвал одного из своих и через минуту ей в копыта буквально вложили пачку помятых, уцелевших бумаг. Виктриций, стоя рядом, спокойно наблюдал, как Фларри пробегает глазами текст, сначала не понимая, потом хмурясь, потом моргая снова.

— Это... что?

Он наклонил голову.

— Бумага. Полезная штука новой эпохи.

Фларри бросила на него раздражённый взгляд.

— Я вижу, что бумага. Я спрашиваю, что это значит?

Там чёрным по белому, с подписью, печатью и всем возможным официозом, значилось, что аликорница Фларри Харт, за верность, заслуги перед Короной и в знак особого доверия, назначается герцогиней региона Рейнбоу Фолс и губернатором одноимённого города. Она перечитала дважды, потом третий раз.

— Он... что?

Иридисцент хмыкнула.

— Жест доброй воли. Или политический ход. Или попытка уточнить твоё место в империи. Или всё сразу. Не знаю, я не лезу в голову древним садистам.

Фларри тупо уставилась в текст.

— Он... подарил мне целый регион?

— Формально — да.

— Когда?!

— Перед тем как всё окончательно пошло в Тартар.

Фларри коротко, совершенно ошарашенно рассмеялась — не от веселья, а от абсурда.

— Это ненормально.

Виктриций вмешался ровным голосом:

— Напротив. Весьма разумно.

Фларри посмотрела на него так, будто он только что сказал что-то глубоко тревожное.

Он спокойно продолжил:

— Формально, Рейнбоу Фолс — часть Кристальной Империи. Король обладал правом пожалования титулов. Следовательно, вы не просто гражданка Империи. Вы законный дворянин и наместник территории. Пусть ныне и оккупированной. Это даёт основание вам править нами.

Фларри выдохнула сквозь зубы. Она долго смотрела в бумаги, потом медленно сложила их.

— Хорошо.

Её собственный голос прозвучал непривычно низко.

— Если уж всё равно в тартаре, то, лучше уж, с короной. Но мне понадобится помощь.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

— Хороший правитель знает пределы своих знаний. Однако не торопитесь считать вопрос решённым.

— Что ещё?

Он посмотрел на неё почти с сожалением.

— Помимо титула. Помимо формальностей. Помимо согласия обеих сторон. Есть ещё... традиция.

У Фларри уже начал формироваться нехороший инстинкт на это слово.

— Какая?

Виктриций выдохнул так, будто объяснял что-то очевидное ребёнку.

— Как было установлено самим государем. Правитель, даже временный, должен быть сильным.

Фларри медленно напряглась.

— Я уже сражалась.

— Да.

— Я вела пони в бой.

— Да.

— Я чуть не умерла!

— Да.

Он даже не моргнул.

— И показали себя достойно.

Фларри чуть расслабилась. Очевидно, излишне рано, потому что Виктриций продолжил совершенно ровно:

— Но крови врага вы не вкусили.

Фларри не сразу поняла смысл.

— ...что?

Он жестом предложил следовать за ним.

Она стояла на месте ещё секунду, потом всё же пошла. Иридисцент за их спинами тихо пробормотала что-то очень нелестное про "древних психопатов", но не вмешалась. Они прошли дальше, к краю лагеря, туда, где лес становился гуще, а костров было меньше. Там стояли караульные. И там, у одного из деревьев, она увидела связанного чейнджлинга. Избитого, но живого. Он был примотан к стволу грубыми ремнями, один глаз заплыл, крыло сломано, дыхание сиплое, но при виде приближающихся фигур он всё же поднял голову. В его взгляде не было героизма. Только страх.

Фларри резко остановилась.

— Нет.

Виктриций не отреагировал. Один из гвардейцев шагнул вперёд и молча протянул ей винтовку. Она не взяла.

— Хватит!

Капитан повернулся к ней.

— Формально, это должен быть ритуальный поединок.

Он окинул её взглядом.

— Но, учитывая ваши раны... а равно и дух эпохи... допустима адаптация.

Фларри уставилась на него с почти животным ужасом.

— Вы серьёзно?

— Совершенно.

Он сделал шаг ближе.

— Вы желаете власти?

— Я не...

— Желаете защитить Империю?

Она сжала зубы.

— Да.

— Желаете быть не символом, но правителем?

— Да.

Он кивнул на пленника.

— Тогда заберите свою первую жизнь.

Её желудок сжался.

— Он пленник.

— Он враг.

— Он безоружен.

— Как и многие наши погибшие.

— Это казнь.

— Скорее инициация.

Она тяжело дышала. Винтовка всё ещё была протянута ей. Виктриций говорил спокойно, почти мягко, как учитель.

— Взять жизнь того, кто желал зла Империи. Совершить необратимое. Принять на себя грех, что всегда лежит на правителе. Это не жестокость. Это долг. Фларри смотрела на пленника. Тот уже понял. Уже дёргал ремни, и тяжело, рвано дышал.

— Я...

Её голос дрогнул, Виктриций чуть наклонился ближе.

— Или вы желаете, чтобы другие убивали и умирали за вас, пока вы останетесь чисты?

Ударило больно. Потому что в этих словах была логика. Перед ней дёргался связанный чейнджлинг, уже понявший всё окончательно, дыхание у него сорвалось на почти животные, панические хрипы. Он что-то быстро заговорил на своём языке, потом, увидев отсутствие реакции, перешёл на ломаный общий, торопливо, бессвязно, почти скуля. Просил. Оправдывался. Клялся, что исполнял приказы. Что у него есть выводок. Что он не хотел. Что он просто солдат.

— Я не могу...

Собственный голос показался ей чужим.

— Можете.

— Нет.

— Можете.

— Это неправильно!

— Для кого?

Она резко повернула к нему влажные глаза.

— Для всех нормальных!

Но прежде чем он успел ответить, воздух рядом вдруг изменился. Это было не движение. Не звук. Просто внезапное, почти физическое ощущение чьего-то присутствия рядом. Слишком знакомого. Фларри застыла, и медленно повернула голову.

Сомбра стоял справа от неё так, словно был здесь всё это время. С этой мерзкой прямой осанкой, вечной тенью самодовольства на морде и алыми глазами, в которых всегда жило раздражающее ощущение, что он видит её насквозь. У Фларри перехватило дыхание.

— ...что?..

Он лениво покосился на неё.

— О, не делай такое лицо. Ты либо сходишь с ума, либо твоё подсознание наконец научилось формулировать мысли моим голосом. Какая разница?

Фларри отшатнулась так резко, что чуть не выронила винтовку.

— Ты... ты не здесь.

— Правда?

Он огляделся с показной задумчивостью.

— А мне кажется, вполне.

Она замотала головой.

— Нет. Нет, ты... ты в палатке!

— Полуживой, безрогий, пускающий слюни и абсолютно беспомощный. Да, весьма унизительное состояние. Благодарю, что напомнила.

Фларри тяжело сглотнула.

— Что происходит?

Он посмотрел на неё так, будто вопрос был невероятно тупым.

— Происходит? Ты стоишь на пороге взросления и, как обычно, собираешься всё испортить.

— Я не...

Он резко шагнул ближе.

— Жалкая.

Это слово ударило почти физически.

— Не потому, — продолжил он, холодно, медленно, с тем особым презрением, которое умел вкладывать только он, — что буквально отымела беспомощного, искалеченного единорога, пока его разум пребывал где-то между небытием и животным состоянием, словно я какая-то дешёвая игрушка для твоих пубертатных фантазий.

Фларри вспыхнула так резко, что дыхание сбилось.

— Заткнись!

— А потому, что даже теперь, даже после всего пережитого, даже после пыток, ты всё ещё пытаешься убежать от ответственности.

Она зашипела сквозь зубы.

— Я изменилась!

Он резко рявкнул так, что она вздрогнула:

— ДОКАЖИ!

Даже гвардейцы будто отступили на шаг — хотя, конечно, никто его не видел. Это было только в её голове. Только её личный демон.

— Или у тебя хватило смелости лишь на то, чтобы трахнуть полумёртвого жеребца?!

— ПОШЁЛ К ДИСКОРДУ!

Она почти закричала это, дрожа всем телом. Он оказался прямо перед ней.

— Тогда докажи обратное.

Его копыта легли поверх её передних. Она сопротивлялась инстинктивно, но ощущение было почти физическим, до абсурда убедительным.

— Не...

— Докажи.

Он рывком поднял винтовку вместе с её конечностями. Чейнджлинг дёрнулся, заорал. Фларри попыталась вырваться.

— Нет!

— Сделай это!

Её копыто сорвало скобу на спуск. Грохот выстрела разорвал лес, на секунду всё замерло. Чейнджлинг дёрнулся всем телом, ремни натянулись, потом он просто обмяк, тяжело повиснув на дереве. Кровь слишком ярко выделялась на снегу. Фларри застыла, в ушах звенело. Она тяжело дышала, не моргая глядя на мёртвое тело. Потом резко повернулась туда, где был Сомбра. Никого, только холодный воздух. Даже если разум завернул его в галлюцинацию, даже если ей понадобился призрак монстра, чтобы перейти черту — спуск нажала она. Тишину разорвал звук металла о снег. Виктриций опустился на одно колено.

— Ave Regens.

Следом рухнул второй гвардеец.

Потом третий.

Потом весь круг.

Двадцать. Пятьдесят. Сотни тяжёлых фигур в древней броне преклонились перед ней синхронно, как единый механизм. Даже современные пони, растерянно переглядываясь, начали повторять жест. Фларри стояла в центре этого круга, всё ещё с винтовкой с дымящимся стволом, в шоке, с бешено колотящимся сердцем. Виктриций поднялся медленно, держа в копытах металлический предмет.

Корону. Ту самую, что прежде принадлежала Сомбре.

— Пред ликом Империи, — произнёс он громко, голосом, который раскатился по лагерю, — пред павшими, в отсутствие законного государя, но с признанием его воли...

Он подошёл ближе.

— Нарекаю Ми Аморе Фларри Харт Великим Регентом Кристальной Империи в изгнании.

Металл лёг ей на голову тяжело. Почти болезненно. Но когда он коснулся гривы... что-то внутри странно дрогнуло.

Ужас?

Да.

Шок?

Безусловно.

Но вместе с этим... ещё кое-что. Почти приятное. Чувство, что сотни глаз смотрят на неё снизу вверх. Что пространство замерло в ожидании её воли. И ей это... почему-то не было отвратительно.

Очень далеко от лагеря, на границе леса, среди голых деревьев, другая фигура лежала неподвижно в снегу, скрытая белым маскхалатом и ветками. Ствол длинного ружья всё ещё был направлен точно туда, где стояла Фларри. Прицел ловил её голову идеально.

Мисти Маунт не двигалась уже несколько минут. Она видела всё. Медленно выдохнув, она убрала копыто с ружья, опустила оружие. И долго смотрела на маленькую фигуру в меховом плаще, слишком юную для такой ноши.

— Мне жаль, маленькая принцесса... — пробормотала она едва слышно.

Её голос тут же сожрал зимний ветер. Она поднялась плавно, перекидывая винтовку за спину.

— Но твоя судьба, кажется, уже решена. Мы ещё встретимся. Когда придёт время.

И растворилась между деревьями.