Неприятное развитие событий
Зловоние над Понивиллем
Хейсид Тёрнэп Трак остановился, чтобы вытереть пот со лба. Тянуть мусорную тележку было нелегкой задачей, но платили за это хорошо. Лучше, чем зарплата, было то, что он мог забрать тележку домой, чтобы его жена и жеребята могли перебрать ее в поисках ценных вещей, которые другие пони выбрасывали. Пони так поступали, выбрасывали вещи, и он был не настолько горд, чтобы не забрать эти сокровища себе.
Он вез довольно большой груз и остановился на минутку отдохнуть возле моста, чтобы послушать шум журчащего ручья. Как ручей может журчать? Он не был уверен. Как ни старался, он не мог понять, что он говорит. И слава тем пегасам, ветер дул с юга, что позволяло ему оставаться с наветренной стороны от вонючего запаха, от которого скручивались волосы в носу.
— Интересно, что же кузина Эпплджек собирается выбросить, — сказал он себе, поскольку поблизости не было никого.
Он снова вытер пот с лица, и на этот раз оставил след черной грязи.
— Роллер-дерби приезжает в Понивилль. Я бы с удовольствием посмотрел, как Крутые Бампкины разберутся с этими плохими парнями. — Пони с оскаленными зубами фыркнул, махнул хвостом, чтобы отогнать мух, а затем облизнул зубы, чтобы удалить с них пыль и грязь. — Мне предстоит долгий путь. Уф!
В зубах почувствовалось странное покалывание, и Хейсид остановился. Иногда такое случалось: его зубы начинали покалывать прямо перед нападением монстра. Напрягши уши, он замер, напрягая все свои чувства, чтобы обнаружить опасность. Он посмотрел налево, потом направо, снова налево, еще раз направо, и, не увидев ничего, пожал плечами, отчего зазвенела его сбруя.
Может, у него просто зубы покалывали.
Ветер изменился, а может, и нет. Но что-то было не так, и он почувствовал странное щекотание в носу. Когда он понюхал, он сразу же пожалел об этом, потому что вонь мусора позади него могла сбить с ног даже стервятника. Как будто мусор испортился, прогорк. Что-то в мусорном вагоне стало еще хуже.
— Ну и дела! Этот берег — настоящий адский смрад, точно! Мисс Рэрити, наверное, снова выбросила еду Свити Белль! Фу! — Со слезящимися глазами и покалыванием в зубах Хейсид задвигал копытами, потому что было слишком вонюче, чтобы стоять на одном месте.
— Должен быть закон, — пробормотал он, ступая копытами по дороге. — Должен быть закон о кулинарии Свити Белль!
Позже, внутри Бутика Карусель…
Ноздри Рэрити сморщились самым сдержанным образом, насколько это было возможно для пони. Она любила свою сестру, но неожиданные визиты Свити, или, в данном случае, ее неожиданный завтрак, оставляли желать лучшего. Прошлой ночью Свити Белль появилась незадолго после полуночи, довольно пьяная, и устроила настоящий переполох, войдя в дом.
Конечно, бедную Свити нельзя было винить; ее аспирантура давалась ей довольно тяжело, и поэтому Рэрити очень старалась проявить сочувствие в такие моменты, как этот, когда она стояла на кухне и пыталась придумать, что делать с запахом. Открыть окна было нельзя, так как соседи бы узнали. Конечно, соседи, вероятно, уже знали, так как было сомнительно, что окна и стены могли сдержать этот зловонный запах.
После того, как Свити Белль испортила завтрак, она, страдая от похмелья, вернулась в постель.
Наклонив голову вверх, Рэрити впервые заметила, что к потолку что-то прилипло. Что-то черное. Был ли это тост, превратившийся в уголь? Судя по уликам, таким как яичные скорлупы на плите, она подозревала, что загадочная вещь, прилипшая к потолку, была еще одной попыткой приготовить изысканный тост. Сколько раз она говорила Свити, что его нельзя жарить в сиропе?
Достав флакон духов, она осторожно попробовала немного распылить. Что от этого может быть? Она понюхала и сразу же пожалела об этом. Ее охватило странное ощущение, и ее рог стал чувствовать себя необычно. Неужели кулинарные способности Свити были настолько плохи, что задействовали ее магические чувства? Это было действительно плохо. Это было просто ужасно. Духи каким-то образом сделали все еще хуже, и теперь ее кухня пахла тухлыми яйцами и горячим мусором, оставленным на солнце.
— Ох, — фыркнула она, пытаясь сохранить дамское самообладание, — …это отвратительно.
Она брызнула в кухню еще немного духов, но это не помогло избавиться от запаха. Как и раньше, это только ухудшило ситуацию, и с духами... что-то было не так с духами. Теперь они были слишком сильными, подавляющими. Они превратились из нежных и прекрасных в ужасный запах промышленных спиртов, нефтехимических паров и всего остального, что используется для производства духов. Она знала, что в духи добавляют какие-то ужасные вещества, но до сих пор они всегда пахли так приятно.
Ничего не поделаешь, придется открыть окна на кухне.
— О, это ужасно, — воскликнула она, когда первые слезы начали стекать по ее щекам, оставляя за собой клейкие полосы туши. — О, этот запах! Свити Белль наверняка закусывала выпивку маринованными яйцами. Почему пахнет мусором? Мусор вынесли только сегодня утром! Фу! Фу! ИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИ!
Прыгая на месте, Рэрити закричала, открывая окна.
Недалеко от Понивилля…
— Биг Мак… это… это Рэрити кричала?
— Агась.
— Может, сегодня не лучший день, чтобы ехать в Понивилль.
— Агась.
— Я возвращаюсь домой, Мак. Поработаю над забором, может быть. Пойдешь со мной?
— Агась.
Домик Флаттершай. Отделение неотложной помощи при весенней лихорадке...
— О, бедняжки.
Прикусив губу, Флаттершай посмотрела на своих пациентов и их большие, красные, опухшие носы. Клан скунсов был поражен весенней лихорадкой, и она, и только она, была их опекуном. Шмыгающие, сопливые, чихающие скунсы были ужасны, но кто-то должен был о них заботиться. Им нужны были успокаивающие мази и немного нежной заботы. Возможно, помогли бы несколько блюдец с лечебным травяным чаем.
Прищепка на носу почти не защищала ее, но не было медсестры более решительной, чем Флаттершай. Она ходила между кроватками, выстроенными аккуратными рядами, навострив уши, чтобы услышать каждый кашель, каждое чихание. Она боялась чиханий. Когда скунс чихал, у неё почти не оставалось времени, разве что на несколько вздохов, и затем наступала катастрофа. Когда скунсы чихали, происходили ужасные вещи.
Она должна была быть очень осторожной.
— Похоже, все мои помощники исчезли, — заметила она, осознав, насколько она одинока. Даже мыши сбежали, а ведь мыши были верными, постоянными спутниками. Она очень давно ни на одну из них не наступала, поэтому не могла понять, почему они бросили ее в час нужды.
Этот внезапный, неожиданный хруст под копытами был довольно тревожным и трудно игнорируемым.
Порыв ветра заставил деревья покачнуться, листья зашуршали, а лепестки цветов закружились в вихре. Флаттершай боялась пыльцы, но не смела заносить скунсов в дом. Этот ветер казался ей зловещим, хотя она не могла сказать, почему. Это был болезненный ветер, и ее нежное сердце болело, потому что у нее не было для него постели, места, где он мог бы поправиться. Когда ветер дергал ее гриву, хвост и перья, она чувствовала, что что-то не так.
И тогда, совершенно неожиданно, даже с прищепкой от Рэрити, она почувствовала, что что-то не так. Сначала появился запах тухлых яиц, за которым последовал зловонный аромат горячего компоста или, возможно, мусора, она не могла сказать наверняка. Был запах гари, но и другие зловония тоже, и как раз когда эта симфония запахов достигла кульминации, ее ноздри поразили отвратительные промышленные пары. Что-то вроде спиртовых растворителей, возможно, чистящих средств или больничных дезинфицирующих средств, а также что-то, очень похожее на нафту.
Это был ужасно вызывающий чихание запах, и вокруг себя Флаттершай слышала резкие вдохи, когда скунсы, за которыми она ухаживала, вдыхали ядовитые пары. Маленькие пушистые хвостики поднялись в ожидании того, что должно было произойти, и Флаттершай, окруженная со всех сторон своими пациентами, поняла, что нет смысла бороться с неизбежным. Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, она закрыла глаза и стояла непоколебимо, ожидая худшего.
— Апчхи!
Первый чих был самым страшным, потому что, как зевок, он распространился как лесной пожар. Появился зловонный запах, который с каждым чиханием становился все сильнее. С закрытыми глазами и стиснутыми зубами Флаттершай стояла непоколебимо посреди хаоса. Когда ужасный запах проник в ее ноздри, она задалась вопросом, что делает Дискорд, и пожалела, что его нет здесь, чтобы увидеть это. Это сделало бы его счастливым, а Дискорд заслуживал быть счастливым. Он нашел бы это увлекательным.
Даже когда разрушение окружало ее со всех сторон, Флаттершай считала, что звуки чихания были самым очаровательным, что она когда-либо слышала, но она не осмеливалась открыть глаза, чтобы посмотреть. Она почувствовала присутствие в ветре, что-то теплое, зловонное и отвратительное. Возможно, это была злая магия бури, пришедшая, чтобы натворить беду. Ветряной гремлин. Ситуация и без того была плохая, но стала еще хуже, однако, будучи тихой пони-пегаской, она крепко держалась за свое спокойствие.
Она напомнила себе, что и это, как газы, пройдет.
На лугу недалеко от Белохвостого леса...
Теплое, щедрое солнце принцессы Селестии приятно согревало ее живот, и Пинки Пай смотрела на облака над головой вместе со своей сестрой Мод, которая лежала рядом. Это был ленивый день, и Пинки было более чем достаточно просто лежать на траве и смотреть, как плывут облака. Мод согревала ее своим телом, и Пинки чувствовала себя в безопасности и немного сонливо.
— Это... чудесно, — без выражения сказала Мод.
— Да, действительно. Это идеальный весенний день.
— Никаких жеребят, — продолжила Мод невозмутимым тоном. — Никакого мужа. Никаких очаровательных мантикор, рыскающих по дому. Никакой необходимости гоняться за Слаем. Заметки? Забудь о них. Корректура моей лекции по геологии? Нет. Это... это чудесно.
— Трудно быть замужем, сестра моя? — спросила Пинки.
Не было немедленного ответа, только долгая почти полная тишина. Птицы щебетали, пели, наслаждаясь великолепной весной. Колокольчики на лугу звенели, когда их колыхал легкий ветерок. Пинки так и не могла понять, как растение может звенеть, но с магией возможно все.
— Часть меня все еще остается одиноким существом, — сказала Мод, произнося слова медленно и взвешенно. — Я никогда не хотела бы отказываться от того, что у меня есть, но иногда...
— Мод, ты хочешь, чтобы я осталась? — Пинки Пай почувствовала себя виноватой за свой внезапный всплеск эмоций, но ей нужно было узнать, не хочет ли сестра побыть в одиночестве. Похоже, что да.
— Нет, все в порядке. — Бесстрастный тон Мод был как всегда успокаивающим. — Я скучаю по Лаймстоун и Марбл.
— Я начинаю ненавидеть Лаймстоун...
— Пинки Пай, не говори так, — сказала Мод, как старшая сестра, что как-то проступало сквозь ее бесстрастные слова.
— Она всегда работает, Мод. Всегда. Всегда, всегда, всегда. У нее больше нет времени для меня. Мне больно.
— Прости, Пинки.
Перевернувшись на бок, Пинки перекинула одну переднюю ногу через туловище сестры и прислонила голову к левой передней ноге Мод. Пятна от травы ее не беспокоили, и она немного пошевелилась, пока не нашла удобное положение. Закрыв глаза, Пинки прижалась к сестре и замерла.
— Теперь я чувствую себя виноватой.
— Почему ты чувствуешь себя виноватой, Мод?
— Мне трудно найти время для тебя, — ответила она тихим голосом.
— Мы занимаемся семейными делами, — сказала Пинки, надеясь поднять сестре настроение.
— Но у нас больше нет сестринского времяпровождения, как раньше. — Мод вздохнула, тяжело и с трудом, словно прошла целая геологическая эпоха.
— Семейные хлопоты приносят удовлетворение. — Пинки глубоко вздохнула и вспомнила, как она и ее сестры были жеребятами. То были счастливые времена, счастливые времена, которые оборвались, потому что она уехала из дома. Хотя ее глаза были закрыты, она сжала их еще сильнее, потому что чувствовала вину.
Она их бросила.
— Когда все стало таким сложным? — спросила Пинки сестру, хотя и не ожидала достойного ответа.
— Мы не можем оставаться маленькими и беззаботными вечно, — ответила Мод.
Нахмурившись, она потерла щеку о грубый рукав сестринской блузы. В последнее время слишком многое напоминало ей о том, что она выросла и что жизнь стала гораздо менее интересной. По правде говоря, иногда вечеринки казались ей немного скучными, и Пинки понимала, что ей приходится все чаще прибегать к сумасшедшим, чрезмерным вещам, чтобы они оставались интересными.
Она не хотела, чтобы что-то менялось, но изменения все же произошли.
Все больше и больше она хотела найти смысл в своей жизни, но его не было. Она даже не знала, с чего начать поиски. Все остальные пони повзрослели и приняли взрослую жизнь, а она изо всех сил пыталась удержать ощущение вечного детства. Любовь всей ее жизни не казалась ей очень любящей, и она даже не могла вспомнить, когда они разговаривали в последний раз.
Возможно, прошел год или больше.
Все сложные мысли Пинки обрушились на нее беспорядочной кучей, когда она открыла глаза. Что-то... она почувствовала покалывание, когда ее Пинки-чувство заставило ее тело содрогнуться. Это было что-то новое, неизвестное, и она не имела понятия, что ее тело пыталось ей сказать. Бабочки в животе, толчки в ногах, покалывание в ягодицах... и страх.
Ошеломляющий страх.
— Мод...
— Да, Пинки?
— У нас проблемы, Мод!
— Что случилось, Пинки?
Подняв голову, она почувствовала, как это ощущение захлестнуло ее. Она не могла вспомнить ни одного случая, когда ее, чувство Пинки вело себя так, никогда. Она могла с полной ясностью вспомнить, когда вернулась Найтмер Мун. Когда Дискорд вырвался на свободу. У нее были яркие воспоминания о буйстве Тирека, но она не могла вспомнить, чтобы когда-либо чувствовала себя так.
Мод села, а затем встала. Ее блуза была помятый, покрытый травой и розовыми волосками. Пинки посмотрела на сестру и увидела, как Мод сжала челюсти. Что бы это ни было, Мод тоже это чувствовала. Пинки с трудом встала, но ее лучшая подруга-сестра помогла ей встать на ноги. Ее хвост жил своей жизнью и трясся так сильно, что из него выпадали вещи, такие как ее любимая мерная чашка, некоторые праздничные сувениры и ее самый любимый, самый лучший вибратор, Морковный-Колчан 4000.
Как неловко!
— Слушай, я купила один такой для Октавии на День Согревающего Очага...
— Мод, нет... мы не можем об этом говорить. Ни сейчас, ни когда-либо!
— Держись, Пинки. Это добром не кончится.
— Можешь не говорить “кончить” после того, как увидела мою морковку?
— Никогда не меняйся, дорогая сестра, никогда не меняйся. — Уперев ноги, Мод решительно встала на пути того, что приближалось.
Пинки Пай обхватила шею сестры передними ногами и держалась изо всех сил, не зная, что будет дальше. Слышался рев ветра, и что-то щекотало Пинки нос. Хотя она почувствовала лишь легкий запах, ей хотелось как-то спрятать лицо в шее, чтобы уберечься, потому что что-то пахло ужасно. Хуже, чем смена подгузников Паунда и Пампкина. Или подгузников Слая, когда у него были проблемы с животом.
Что-то ужасное пронеслось по лугу, помяв цветы и придавливая траву. У Пинки заслезились глаза, и, как бы она ни хотела этого избежать, она продолжала принюхиваться. Она просто не могла удержаться. Этот запах был неописуем, совершенно непохож на все, что она когда-либо чувствовала. Она вдыхала его, как будто была полна решимости уничтожить себя, и ее взбешенный разум пытался дать названия этим преступным, гнилостным запахам, атакующим ее ноздри.
Это было хуже, чем Рейнбоу Дэш, покрытая мусором, и с каждой секундой становилось все ощутимее. Это был горячий, влажный запах, который невозможно было описать, и его удушающая природа заставила все локоны в ее гриве улететь куда-то подальше, в далекую страну, где не было зловония. Слезы текли по ее щекам, глаза слезились, а слюнные железы заливали странные мясистые места прямо под языком.
По мере того как неопределимый запах усиливался, Пинки Пай чувствовала себя все менее розовой.
— Останови это! — кричала она, отчаянно цепляясь за шею сестры.
Но зловоние не имело границ и не прекращалось. Что-то в нем смутно напоминало Пинки Пай кулинарные изыски Свити Белль, но это было единственное, что она могла различить. Как будто Свити приготовила суфле из скунса — soufflé au moufette. Пинки Пай поняла, что на ее плечи ложится ответственность за долгожданный разговор со Свити Белль о ее кулинарных талантах.
Слезы текли по лицу Мод, и Пинки почувствовала, как колени сестры задрожали. Насколько сильно должно было пахнуть, чтобы так повлиять на сестру? Мод теперь шмыгала носом и стискивала зубы. Пинки держалась, решив пережить эту вонючую бурю, но она не была уверена, сколько еще сможет это выдержать.
И тогда, так же внезапно, как и началось, все закончилось. Или это, или ее “пики-нюхалка” потеряла обоняние. Она понюхала, и ничего не почувствовала. Вокруг нее были увядшие цветы, помятая трава и ошеломленные бабочки, лежащие на земле, беспомощные. Пинки моргнула и огляделась, пока по ее щекам продолжали течь слезы.
— Это закончилось? — спросила она.
— Это никогда не закончится, — ответила ее сестра, у которой подкашивались ноги.
— Мод... мы должны сказать Твайлайт, что в Понивилле завелось злое зловоние.