Сам себе тиран

Тирану Кристальной империи предстоит понять как жить дальше и играть по новым правилам. Сомбра поведает свои тайны внимательному слушателю так как это единственное, что он может.

Флаттершай Король Сомбра

Триксе

Триксе. Однажды утром всё стало Триксе. Потому что Триксе.

Спайк Трикси, Великая и Могучая Другие пони Старлайт Глиммер

Откуда берутся жеребята?

Каждый, у кого есть дети знает, что однажды его кобылка или жеребчик зададутся вопросом, откуда они взялись... А потом они спросят об этом у родителей...

Твайлайт Спаркл Принцесса Миаморе Каденца Шайнинг Армор

Последняя из Эпплов

- Так почему ты опоздала? - спросила Эпплджек. - Потому что твой час еще не настал. Я пришла за другими пони, и эти пони - твои близкие, - ответила Смерть. Она пришла за другими пони, близкими Эпплджек... Яблочная пони не верила своим ушам, ее бросало то в жар, то в холод. Она внезапно почувствовала гнев. Повенувшись к Смерти, она закричала: - Так кто же это... - она не договорила, так как уже все поняла. Она увидела свой дом, охваченный пламенем.

Эплджек Другие пони

Тень луны

Скуталу и Спайк попадают на луну и находят гигантский, заброшенный замок. Им предстоит найти путь обратно в Эквестрию, но это оказывается не так просто.

Скуталу Спайк

Курьером не рождаются

"Сколько мороки с этой дипломной! Хочется взять, и уехать в отпуск! С семьей и друзями позагарать на пляже, покупаться на теплом соленом море... И на время забыть о внешнем мире. Но рано или поздно придется вспоминать..."

Эплблум Скуталу Свити Белл Спайк DJ PON-3 ОС - пони

Принцесса прошлого

Казалось бы, что могло пойти не так в день коронации принцессы Аметист? Да, собственно, ничего, если бы это всё не вылилось в грандиозный побег принцессы в совершенно другой город, безо всяких умений и целей.

Рэрити ОС - пони

Суфле

Праздник Смеха и Улыбки отмечает каждый пони, и даже принцессы не нарушают эту традицию!

Принцесса Селестия ОС - пони

Маленькое потерявшееся Солнышко

- Ты лицемерка! У тебя самой нет друзей! - звучат обидные слова Сансет в ушах принцессы Селестии. Стоя в коридоре перед комнатой своей ученицы, она вспоминает все события, оставившие её наедине с миром, во главе огромного королевства. А маленькое Солнышко в это время мчится прямиком в ловушку...

Принцесса Селестия ОС - пони Сансет Шиммер

The Conversion Bureau: Чашка на ферме

Прошли годы с того дня, как исчезли последние люди, но как бы ни пыталась новопони Чашка быть "просто" пони, человеческое прошлое не даёт ей покоя.

Твайлайт Спаркл Эплджек Принцесса Селестия ОС - пони Человеки

Автор рисунка: Stinkehund

Янтарь в темноте

Пролог

Карта Эквестрии


— Динк, а хочешь услышать историю о принцессе, живущей на луне?

— Ау?

— Реально мрачная история. Ты не представляешь, как я мечтаю её переиграть.

О, мрачные приключения она любила! Чтобы вьюга, чтобы волки, чтобы древние сокровища в подземельях юникорнийских руин. Чтобы бросить кубики, и аж замирает сердце, а герой ждёт своей судьбы: между огненным дыханием дракона и спасением своих безрассудных друзей.

Ну а пока злых драконов не видно — их с Дёрпи ждал город. Не просто город, а Город! Самый знаменательный на континенте. Город, в котором живёт божество. К которому ведёт огромная река, усеянная белыми как льдинки пятнышками плоскодонок, а пони из окрестных селений заполняют сходящиеся к столице тракты цветастым ковром. Саней столько, что и не сосчитать.

Сегодня морозно. В преддверие весны всегда морозно, но если поднять взгляд выше, к стеклянному потолку их с Дёрпи планёра, то тучи ответят той особенно мрачной чернотой. В которой и тёмные вихри, и барабанящие по кровле потоки града, и настолько лютый ветер, что полёты наверняка отменят, а им с Дёрпи обратно домой уже никак не успеть.

Но всё это будет ночью. Тучи пугливые, тучи боятся Солнца: так что зимняя буря грянет, как только отгорит закат.

— А я читала, что это Найтмер Мун призвала в мир злых вендиго, — Динки потёрла нос.

— Её зовут Луна. Лу-на, с ударением на первый слог. А «Найтмер», это прозвище. Вернее — позывной.

— Позывной?

— Ага, — Дёрпи потянулась на пилотском месте. Расправила крылья, поддерживая высоту их скрипучей лоханки, да и оставила одно крыло открытым, создавая крен.

Они отделились от пегасьего потока, неспешно кружа над голыми кронами пригородных садов. Вечерние дымки предместий прятали сам город: его латунные башни магистратов и академий, бесконечные ряды белёных фабричных домишек, да и сами фабрики, которые целыми кварталами тянулись вдоль огромной Кантерской дамбы и этих новых, разросшихся повсюду как лианы, толстых медных проводов.

Дёрпи рассказывала о старом мире. Мире, где были не только дамбы и генераторы, но и огромные железные цветки, именуемые станциями тропосферной связи; где через океан ходили самоходные парусники, называемые пароходами; а самобытные пегаски жили не только в оставшемся Клаудсдэйле, но и в десятках таких же исполинских, путешествующих по миру небесных городов.

А потом «БАХ», и прилетели вендиго! И будто мало им зимних бурь, — сволочи принялись так шуметь, что вообще всё поломалось. И радио, и оставшиеся без топлива пароходы, и облачные замки пегасов, — и даже проводной телеграф. Короче, целый вагон оправдашек, почему ленивые единорожки из Академии ничего не придумали на замену, а её Дёрпи каждый день улетает с полным планёром писем, а возвращается запоздно, да и не каждую ночь.

Обидно же. Особенно когда до дня рождения недалеко.

А Дёрпи всё говорила, не оглядываясь на неё:

— …Серьёзно, Динк. Твоя принцесса — не та неженка из жеребячьих сказок. Которая ко-ко-ко, мою ночь никто не любит. Которая ко-ко-ко, устрою вам ледяную пустошь, научитесь любить. Нет, она мудрее. Она была адмиралом на заре жизни, первым врачом Эквестрии в Столетнюю зиму, а после создателем научного метода, каким мы его знаем сейчас…

Дёрпи такая Дёрпи. Называется — пустили барда в огород. Эта пегаска настолько увлеклась архивами, что одна единорожка уже сама себе ужины готовила. Да так готовила, что прибегали соседские пони: кашляли, пучили глазищи, зеленели мордочками — да и забирали одну маньячку-поджигательницу к себе.

А она всего-то и репетировала роль…

— …Луна была упрямой. Чудовищно упрямой. Не злой, а скорее упёртой, никогда не отступающей со своего пути. Если она хотела дать пегасам композитные кости, то, Дискорд забери, — Дёрпи взмахнула крылом, — она сделала это. Если хотела подарить всем пони резервное сердце, то работала над этим, выводя изменённых жеребят. А если не могла победить эпидемию чахотки лекарством, то что же, просто истребляла виды-носители в природных очагах.

— Поэтому Селестия плюнула, да и испепелила её?

— Враньё! Это театралы придумали! Наша принцесса живёт на Луне.

Ага. Где нет воздуха; камни невкусные; а проще удавиться, чем вырастить кабачок.

— …Я говорю всё это к тому, что Луна — гораздо страшнее, чем просто злая пони. Нет, её не задобрить конфетой в «Кошмарную ночь». Её не обмануть дружбой. Она превратилась в чудовище в тот день, когда осознала, что вовсе от нас не зависит. Своими мышекрылыми она хотела заселить весь мир!

— Буу!

— Вууу! — Дёрпи обернулась, сложив губы трубочкой.

— Эй! Следи за маршрутом, пока не влетели в сугроб!

Фырканье, и пегаска вернула взгляд к стёклам кабины. И очень вовремя! Они уже летели так низко, что фанерное брюхо планёра едва не касалось ветвей придорожных падубов, а лопоухие сельские жеребята задирали мордочки, как бы спрашивая: кто это там летает против правил — и ленится пробежаться милю-другую от взлётного поля на плато.

Но Дёрпи — мастер. Приземлилась так мягко, что только снег заскрипел под полозьями, а сама уже тянет свою почтовую сумку. Умылась в сугробе, расправила крылья. На мордочке щёлкнули защитные очки.

— Ты сама хочешь попрощаться? — Дёрпи подошла.

— Ага…

Динки вытянула свой ранец, а за ним и зеркальце. Проверила маскировку. На неё смотрела белая-белая, огненногривая крылорожка. Идеальная крылорожка! Такая, какой она и должна быть. В огненной, под цвет гривы, куртке старого мира. С шипастым ободком в растрёпанной причёске, с латунным Солнцем на груди.

Она потянулась — и дорожные жеребята оглянулись. Она расстегнула куртку, показывая идеально-белые крылышки — и взгляд простонародья прифигел.

— Кстати, Дёрп. А почему аликорницы не размножаются?

— Да за такие вопросы!..

— Ладно-ладно! Просекла! Всё, готова играть роль!

Поклон. Ответный поклон. И они разбежались. Бумажный фонарик Динки держала зубами, так что на вопросы увязавшихся жеребчиков только задирала нос. Но они особенно-то и не спрашивали. А вдруг настоящая?.. Каждый столичный знал, что Селестия — никогда не отвечает. Вообще никогда. Не принимает подарки, не ест, не касается питья.

Живая статуя из мрамора и пламени, живущая в своём латунном замке: где всегда сухо и жарко, а стены скрипят и пощёлкивают, словно часовой механизм.

Когда больно, ей можно написать. И кто-то… кто-то ответит. Кто-то знающий слишком много, чтобы быть просто музейной служащей из дворца. Кто-то, способный подсказать, где спрятаться от всех тётушек и дядюшек, и в ком найти друга — с той особенной косоглазой соломенногривой мордочкой, которая с ответным посланием постучится в окно. Можно написать снова, и снова, и снова, но ответов больше не будет: только открытки с латунным сердцем, означавшие, что письмо дошло.

А сколько грустных жеребят в тридцатимиллионной стране? Сколько таких писем? Сколько в них мелких ябед и повседневных обид. Сколько миллиардов строк, которые навсегда останутся в памяти чего-то очень далёкого и страшного: живой статуи из мрамора и пламени, которая читает письма; и, видимо, одними лишь письмами управляет страной.

Брр, да она даже не знала, как такое чудовище играть!


В поле каменных столбиков было тихо. Очень тихо. Преследующие её жеребчики остались снаружи, а другие кобылицы с бумажными фонариками, конечно, посматривали, но семейное, это очень личное — и в святилище никто никому не мешал.

Она пришла сюда, чтобы подумать о родных. О всех тех пони, которые больше, чем она лично. Чьими стараниями у них есть книги, города, поля и дороги. Тёплая постель, сельские школы, пирог на столе. И связи, связи, связи — где родичи всегда помогут, всегда поддержат, всегда найдут. А они с Дёрпи словно две одинокие крылорожки из легендарного времени, уцелевшие каким-то чудом, и теперь стоящие против огромной страны. Которая может сказать: «Ты Селестия по прозвищу Дэйбрейкер — и ты убила свою сестру». А на вопрос: «Вы там от праздности совсем одурели?» — любезно выдать: мол, не обижай творческих пони, так история становится острей!

А вдруг и правда она жива? Жива… за пределами нашего понимания. Пройдя одиночество в тысячу лет.

Бррр… ну и жестокость.

Заходящее солнце красило снег багрянцем. Ветер совсем улёгся, над предместьями поднимались высокие и ровные белые дымки. Будет буря — теперь Динки уже не сомневалось. Разве честно, что в день представления?.. Но стихия, вообще, нечестная штука. Может прийти тайфун, может налететь ураган. Может дом загореться, и все будут плакать, разыскивая под завалами пропавшего жеребёнка. А потом кто-то может сломаться. Кто-то, уже немолодой и так-то желавший ей блага, по её вине может умереть.

Почему жизнь пони такая хрупкая, а богини в латунных замках всё живут и живут?..

И вот она прячется за зеркальными очками и бутафорскими крыльями, за огненной гривой и белёной шерстью. Лишь бы спустя два года — аж шестой с половинкой кусочек жизни одной потеряшки — никто из родичей её не узнал.

— Ты настоящая? — на выходе с кладбища спросил совсем мелкий жеребчик.

Земной такой: с пятнышком на носу, большеглазый. Который наверняка верит, что Селестия читает все письма, а в Канун очага присылает своих волшебных перитонов, чтобы оставили новогодние подарки у каминной трубы. А вдруг и правда присылает?! Однажды в подарках оказался просто божественный набор фломастеров, который она тут же спрятала, а папа, презиравший её рисунки, вроде как ничего и не узнал.

— А ты… а?

Она боднула жеребчика носом. Несильно ухватила за ворот плаща, потянула за собой. Подзывая остальных — взмахнула крылом! Её крылья, конечно, состояли из реек, шарниров и пожертвованных понивильскими пегасами пёрышек — но она же, ёпта, единорожица! А крыло, окрашенное звёздным сиянием магии, это чистая эстетика и стиль.

Они пошли. И как пошли! По Королевской дороге, вдоль улиц латунных башен, горящих яркосветами витрин и беломраморных стен. Не оглядываясь, она чувствовала, как толпа позади всё растёт: увлекая за собой припозднившихся школьников с их санками, пегасов с фургончиками службы доставки, раздающих мороженое снежногривых кобылиц. Кто-то убеждал других: «Она настоящая! Она ничего не говорит!» — а другие верили, шумно хлопая крыльями, и чтобы заглянуть на мордочку залетали на крыши впереди.

Да, её учили держаться в толпе. Гордо, словно богиня. В детстве ей редко удавалось уединиться: в поместье, которое было полно гостей и служащих с их семьями — и с жеребчиками, которые даже в окно её спальни совали любопытные носы. Это было нормой жизни: богат — будь у всех на виду. Отгрохал домище — приюти гостя. Разбогател — создай красоту, и красотой поделись. И это не было так уж плохо. Её детство… не было плохим.

Вроде морозный вечер, а ей тепло и спокойно. Амулет с латунным солнышком приятно греет на груди.

Роль. Вот она — настоящая роль. Богини импульсивны — вот оно, понимание. И где простая пони испугается решения, там богиня сделает — и так сделает, что все от страха онемеют. Убить врага? Даже мускул не дрогнет. Спасти жеребёнка? Легко. Даже если враг вовсе не злой пони, а всего лишь имеет своё мнение на счёт его собственных фабрик и безопасности труда; а жеребёнка вусмерть измучили уроками, но всё-таки любят в родном доме и стараются как подобает воспитать.

А вот и огромная вывеска с пончиком и абрикосовым листком. «Сахарное королевство», совсем как их понивильский «Сахарный уголок». Осколки когда-то их с отцом семейной империи, которые теперь живут сами по себе. Огромный домище, дымки фабричного квартала, частокол пекарских труб. Эти — осилят. В точности как всегда осиливали заказы на очередную годовщину Абрикосов, а к ней в дом набегало столько падких до халявы жеребчиков, что хоть спи с ними в обнимку, хоть по спинам ходи.

Она постучалась. Улыбнулась удивлённой земной со знакомой мордочкой, протянула бумажку с заказом и очерченный золотистой каёмкой банковский чек. А чтобы пресечь все сомнения — вот тебе крыло, в золотистом сиянии магии, а вот твоя ошарашенная мордочка. И крыло, самым кончиком, делает носику буп.

— Ты настоящая?..

Ха-ха, может и так. Дёрпи тоже не подвела, и вот уже появились земные с бочонками корневого пива, из кафешек напротив принялись вытаскивать столики, а аромат горячих угощений потёк по толпе. Площадь перед Латунным замком быстро заполнялась, а выглянувшие оттуда гвардейцы смущённо почёсывали ноздри, но таки послушались её команд жестами. Мол, помогайте жеребчикам с шатрами вон там и вон там.

Родись она в том же Мэйнхеттене — всё было бы иначе. Там все за всё платят, там все так рвутся наверх, что уже одурели от этой гонки — и в бесплатный пончик не поверят, за так не помогут, халявную сладость в рот не возьмут. Но здесь — средний запад. Страна до сих пор живой аристократии, высоких башен и родовых поместий. Страна, где копытами в грязной соломе стоит чистокровка ошалеть какого знатного рода. Которую заставляли учить Путь династий до самого Старого мира, на закате которого её предки вели в битву воздушные корабли.

Какой она была, эта битва? Последняя битва отчаянных, которых призвали две ещё совсем юные аликорницы. Воссоздавшие ужасное оружие древности, и в белых как Солнце вспышках истреблявшие драконов, чудовищ, архонтов и архимагов — старых богов. Может горячая — как пожар в родном доме. Или тёплая в завершении — как праздник перед театральным вечером, к которому все конечно же заранее подготовились, чтобы каждому хватило вкусноты. А может и грустная; как рассказывала Дёрпи; когда дружба сестёр распалась, а за годы до этого их снова, снова и снова их же собственные пони пытались убить.

В отличии от многих она понимала, что убийство, это не бросок кубиков, обиженный выдох и тихий звон гитарной струны. Это нечто ужасное, чего иногда хочется — и что может случиться в реальном мире, внезапно и случайно, по стечению обстоятельств и их с Селестией общей вине.

— Голи, какие же классные крылья!..

Она взмахнула ими. Подняла над толпой.

— А у меня хуже…

Она показала кобылке из «Вестника» длинный, раздвоенный на конце язык.


Роль они репетировали вместе.

«Я Бог! Как ты можешь убить Бога? Какое великолепное, головокружительное простодушие». — бормотала эта заика с невероятно писклявым голосом, а она улыбалась до ушек и шагала вперёд. «Давай же, сложи оружие, еще не истек срок моего милосердия!» — вопила кобылка, а её собственные крылья уже поднялись и горели солнечным огнём. Носы встретились, сделали буп друг дружке, и крылья легли на спину непутёвой сестры.

— Но… всё не так же было!

— А будет — так.

Смотри. Она протянула помощнице их с Дёрпи правки. Вот здесь Селестия бы так сказала, вот тут бы просто кивнула, а вот тут бы упёрлась и стояла на своём. Так что хватит! Хватит унижать божеств, рисуя их теми безумными кобылицами. Это не пони должны принижать богов до уровня своего разумения, а хоть иногда открыть глаза и взглянуть на нечто действительно далёкое и страшное: что взмахом крыла меняет судьбы, отблеском рога перестраивает границы народов, а Солнце на небе разогревает силой своего волшебства.

— Она слишком страшная. Я не справлюсь… — кобылка с повисшими крылышками опустила взгляд.

Фи. А ведь эта бездарность взрослее. И в отличии от неё, беглой первогодки, уже три года как училась в школе для одарённых кобылок. Да так заучилось, что худющая, копытцем поднимешь: будто специально морила себя голодом, чтобы отыграть эту безумную ведьму из Диколесья. Которая должна быть страшной, оттого что в сказках летает на мышекрылой колеснице и похищает непослушных жеребят. Вууу! Не забирай меня, Найтмер Мун!

— Просто… чёрт возьми. Не смогу разучить роль снова. Я не спала ночью. Голова болит.

Оправдашки! Роль должна течь! Как река! Как ветер! Чтобы играть по настоящему — импровизируй! Найди тьму в себе, окунись в неё, и взгляни на мир новыми глазами. Теперь ты не пони, ты богиня, и пение звёздного ветра сопровождает тебя. Вууу, будь злой! Вууу, будь упрямой! Твори мир по своему образу и подобию, ведь он по праву твой!

Вот как обратилась бы настоящая Найтмер Мун!

— Скажи, сестра. Разве для того мы прошли через век Зимы, Смерти и Белого пламени, чтобы прислуживать этим однодневкам? Разве у ребёнка есть право возразить матери, которая знает, как лучше? Разве это не наше достижение — их спасение. И ответственность за их жизни тоже на нас.

А вот так ответила бы Селестия!

— Но всё же они — наши дети. Мы сделаем их лучше, Мы возведём их наверх. И чтобы не отступиться, давай обещаем друг другу: никогда больше их не унижать.

Кобылка вздёрнула уши.

— …Ты знаешь, я без тебя не справлюсь. Я умею править, но никогда не училась изобретать. Я могу вести их, но не вижу в будущем верного пути. Мы так и будем жить век за веком, сберегая энергию нашего слабеющего Солнца, а вокруг городов выращивая дровяные леса. Эта страна будет тихой, неспешной и безопасной; где пони поверят, что пиратство, предательство и убийство — всего лишь броски кубиков на игральной доске. Таким будет мой мир, оскудевший без тебя.

— Ааа… стоп! Откуда это?..

Ха-ха, Дёрпи поделилась! А Дёрпи всеведущая — она знает о богинях всё!

Но хватит репетиций. Что перед выступлением самое важное? Именно — окунуться в среду. Чтобы если играть в рейнджеров, то на опушке дикого леса; если в полярников-мореходов, то перед снежным пингвином; а если в аликорниц — то в их собственном дворце.

Дёрпи рассказывало, что когда-то, в годы первого и второго века, за ворота дворца никого не пускали. Он был закрыт большим аметистовым барьером, а если подойти к нему слишком близко, то линии на стенах краснели и искрились, собираясь в злой узор. Но, в самом деле, нельзя же вечно быть злюкой?.. Вот и Дэйбрейкер перебесилась: с кем-то подружилась, кому-то помогла. Потом помогла снова, и снова, и снова — давая по морде нахальным лэндлордам, равняя их замки с землёй для железной дороги, отвечая на избранные письма — мелькая то в одном городе, то в другом.

Теперь же, на рубеже тринадцатого века, в её дом можно без заморочек заглянуть. Понюхать, потрогать, а если вдруг попадётся сама богиня, посмотреть в её чёрные как обсидиан огнистые глаза — и коснуться носом белой пушистой груди. А потом спросить: каково это, быть взрослой? Супер-взрослой, как десять раз по десять таких как она подростков, а может и ещё больше, оттого что настоящий возраст Селестии не знает никто. Но это уже верх нахальства. Это беспардонное нахальство! Доступное только приближённым, которых всего-то неполная дюжина — и с которыми богиня, в её невообразимой гордыне, всё-таки снисходит поговорить.

Хотя… может и просто осторожничает. Её ведь убить пытались. А как наслушаешься о богах Старого мира — так там были такие монстры, что выжили, наверное, самые лютые из всех.

— А что мы задумали? — поёжилась лунокрылая кобылка.

Ха, показать проще! Они уже миновали музейные залы и полные приезжих козочек гостевые, заглянули в библиотеку и всегда пустующий тронный зал. Дальше начинались запретные для любопытных кобылок покои. Зал кристального сердца, куда вообще никого не пускали; лестница с парой удивлённых гвардейцев в их вельветовых плащах, масках и золотистых мундирах, длинные-длинные ступени наверх.

— Ааапчхи!..

Пыльно. Реально пыльно. Не то, чтобы очень, а как в старом доме, в который уже месяцы никто не заходил. Последние лучи Солнца пробиваются через огромные витражи галереи, поскрипывают обитые миртом двери, а паркет под копытами звонко стучит.

Здесь никого. Совсем никого. Только фигура большой латунной птицы, которая вдруг расправляет огненные крылья, а красные как рубины глазищи смотрят на них.

— Аааа…

— Не бойся! Смотри!

Ну Дёрпи, если ты соврала…

Два больших финика лежали в кармане куртки. Динки вытянула их — не магией, зубами! — осторожно протянула, отставляя как можно дальше от мордочки вытянутые копыта, а брюхо марая о пыльный пол. И большая латунная птица… не притронулась к подношению. Но не было и страшных молний, жгущих хвосты потоков пламени и ужасающего рёва. Словно бы их оглядели, чуть пощипали клювом за холки, да и сочли достойными дома последней из древних богов.

Птица ушла.

— Голи… это уже слишком!..

— Ты не должна бояться! Страх убивает разум! Сёстры победили, лишь потому что не боялись никого!

Она открыла последнюю дверь башни. Распахнула выходящие на площадь окна, улыбнувшись удивлённым пегаскам снаружи. Сдёрнула с постели прикрывающее её полотно. И постель, кстати, была вовсе не аликорньей — которая в своей божественности даже спать разучилась — а самое большее на пару подростков, которые аликорнице по грудь ушками. Ну, или для того невеликого дракона, которого все сторонятся — оттого что морда зубастая, огнедышащая, да и вообще… дракон.

Динки представила, как страшная морда рептилии заглядывает в окна. КТО ПОМЯЛ МОЮ ПОСТЕЛЬ? КТО ВОШЁЛ В МОЮ ОПОЧИВАЛЬНЮ? КТО ПОПОЛНИТ СОКРОВИЩНИЦУ ВЛАДЫКИ НЕБЕС?! А две кобылки дрожат, прижимаясь друг к дружке. Они пищат, вырываясь, пока слетают одежды и бутафорские крылья — а на шеях защёлкивается длинная прочная цепь. И дракон ведёт их, жертвенных жеребяток, через жаркие и тёмные подземелья под городом — в замке злой богини обязаны быть подземелья! — ведёт и рассказывает, что ждёт их, и что не выйдут они больше никогда. Никогда! Вууу!..

Динки облизнулась.

— Мы подождём здесь, — она решила.

— Но!..

— Во-первых перед сценой нельзя пончиками объедаться. Во-вторых жеребчики, вдруг попортят реквизит. В третьих, надо проникнуться атмосферой места. В четвёртых, хочешь настоящего Шато глотнуть?

Лунокрылая кобылка призадумалась. Поправила вьющуюся чёлку на носу.

— Подумай о драконах.

— А?

— О могучих, великолепных, божественных драконах! Которые так сильны, что не терпят никого над собой. Которые летят над своей землёй, среди родной стихии ветра и неба. Чьи крылья покрывают весь изведанный свет!

— Оу, — кобылка зарделась. — А знаешь. Я — дракон.

— Ха-ха, тогда я убью тебя последней! Я тоже! Богиня любит меня!

Широко улыбаясь, Динки вытаскивала из карманов куртки фигурки. Деревянные, вырезанные одной аккуратной земной по её рисункам, и потому такие красивые, что она с величайшим тщанием раскрашивала их. Вот пегасочка в полных латах гвардии, которой на вид не больше пятнадцати лет; вот единорожка с рубиновым сердцем и звёздным плащом посланника, а вот и зебра из далёкого южного племени — без которой можно, но не так интересно. Ведь зебры — охуенные! И, ходят слухи, что до сих пор дарят драконам на воспитание самых непослушных дочерей.

Зубами из куртки она вытянула бутылочку Шато Драконика. Для храбрости, такого пряного, что просто огненного! В окно вместо дракона заглянули крылатые жеребчики, и Динки, чертыхнувшись, пригласила их на банкет. Застучали кубки и кубики: она принялась объяснять недотёпам правила игры. Вот единичка — это явное поражение. Вот двадцатка — это всегда победа. А вот я — дракон. Самый главный и хитрый ваш противник, который так строит свою сокровищницу, чтобы пусть крошечный, но шанс на победу был всегда.

Потому что иначе неинтересно. Драконы, в точности как и злые огнегривые аликорницы, — любят поиграть.


Солнце скрылось, поднялся ветерок. Закрывая окна в покоях богини, Динки наблюдала, как на окраинах города мерцают те особенные, яркие как полярное сияние призрачные лепестки. Горячая волна прошла сквозь тело, так что аж в глазах помутнело на мгновение, а когда зрение прояснилось, она уже видела, как над городом поднимается сияющая шестигранниками аметистовая стена. Последние порывы ветра были особенно злые, особенно отчаянные. Но вот щит закрылся, вендиго остались на той стороне.

А все пони — за городскими стенами. Всё же праздник — не в деревеньках же сидеть.

Спустя час она уже стояла в гримёрной, снова и снова клыкасто улыбаясь и показывая раздвоенный язык зеркалу. А вдруг что-то отклеится? Вдруг иллюзия спадёт?.. Было чуть муторно, как и всегда перед выступлением: мандраж бил до хвоста. Но нет, в отличии от лунокрылой недотёпы, она не боялась. Театр — свет жизни! И не для того она устроила фурор сначала на понивильских, а затем и на столичных выборах актёра, чтобы слиться в последний момент.

Образ, это важно. Образ, это супер-важно! И вновь она то расправляла гриву, то снова заплетала её в хвост шипастой тесёмкой, а то и перетягивала эту тесёмку на шею, чтобы как ошейник застегнуть.

— Я покажу вам Селестию, — она прошептала. — Такую, какой вы её ещё не видели! Такой настоящей, какой она когда-то была!..

Дверь щёлкнула позади.

— …И слушай, «сестрёнка», хоть у тебя и не главная роль, кончай разыгрывать слабость. Мне Дёрпи всё правильно разъясняла. Луна просто не могла быть ничтожеством, если так упрямо стояла на своём.

— Верно. Я сыграю вместо тебя.

— Ха-ха!.. — Динки обернулась. — Видишь свой нос и это копыто?..

Слова оборвались. Её зеркальное отражение стояло напротив. Белая шерсть, белые крылья, оранжевая как закат усыпанная карманами куртка — и поднятые на лоб солнцезащитные очки.

Горящие в огненном море обсидиановые глаза смотрели на неё.

— Эмм… почему? — Динки спросила.

— Мы друзья, а подруга болеет. Она не сильна в театре, но многое сделала, чтобы эта премьера состоялась. В Луну она влюблена. У меня свободный вечер и я сделаю ей подарок. Да и ты, Динк, тоже не останешься без компенсации. Хочешь весь город эпично разыграть?

— Ммм?

Одуреть просто. Она болтала с богиней. ОНА БОЛТАЛА С БОГИНЕЙ! А та… тоже хорошая, сначала в письме приглашает, а теперь морда как мраморная глыба: мол, прекрасная работа, моя верная ученица, но твой сценический образ я похищаю! ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! Хочу всю славу себе! Вууу!

— А я на твоём дракончике покататься хочу, — Динки широко улыбнулась. Хвост задрожал.

— Ты не поняла. Сегодня — тебя никто не остановит. Сегодня ты — будешь мной.

Упс. Серьёзно? Взгляд из гримёрки, и мгновение охренения. Там свита. Гвардейские плащи, звёздные одежды посланников, и морда чешуйчатого — который оглядел её тем особенным драконьим взглядом. А на груди у него рубиновое сердце, а глаза такие клёвые, что сразу видно, это второй после богини злюка в стране.

Сменить облик для божества несложно. Вообще не сложно. Как свой, так и чужой. И вот солнцезащитные очки Дэйбрейкер оказались на морде, снова поднялись — и на неё взглянули её собственные ошарашенные глаза. А когда она сама обернулась к зеркалу, то увидела в своих глазницах тот яростный огонь и тёмный как ночное небо обсидиан.

Иллюзия, конечно. Но всё равно… жуть.

— Вау. Компенсация принята! Дракончика я забираю! Ты только не облажайся там!

Что она несёт…

— Ты сама не облажайся! Мой дракон на тебе ездить будет, если заиграешься и обидишь хоть одну пони в моей стране.

Теперь она поверила. Окончательно поверила. Это не шутка: не игра старших учениц Школы. Она, дракон забери, шифровала письма! Дёрпи учила! Только Дёрпи и сама богиня знали, что с ней можно грубо пошутить о драконах: и глаза не станут одуревшими, а голос сбивчивым — разве что мордочку под слоем грима зальёт жаркой краснотой.

— Последняя минута, Динк, — Селестия потыкала её пястью в нос. — Решайся. Ты выходишь, а я остаюсь, или вон оконце, я в сугроб вышвыриваю тебя.

Дэйбрейкер прижала копыто к груди и улыбнулась так заискивающе, так просяще. Что аж будто зайчики заплясали в горящих как лесной пожар глазах.

Славная богиня, не правда ли? Миролюбивые, но вспыльчивые драконорожки-кирины аж целый талмуд написали, почему их Тия, это именно их Тия, а подлые пони украли её сердце и спрятали под медной горой.

Динки вдохнула, выдохнула, да и метнулась за дверь. «До. Ре. Ми. Хай, Спайк!» — она ухмыльнулась красивому как аметрин дракончику, чувствуя, что теперь не только глаза накрыло иллюзией, но и голос вдруг стал ниже и сильней. А ещё появился запах: слабый аромат, словно от горящего на ритуальном костре снопа пшеницы и еловых иголок, который ощущался повсюду в латунном дворце.

Так пахли драконы. Она точно знала! Она знала о драконах всё!..

— Ааапчхи!

Мгновение поражённых взглядов, и её нос вдруг обтёрло платочком с лавандовой звёздочкой. Чисто машинальным жестом это сделал гвардеец в маршальском плаще.

— Аа… ам?

Гвардеец прищурился, вскинул бровь. Его грива была прекрасной, как лазурные волны, расстёгнутый на груди мундир подчёркивал идеальные мускулы, а в глазах искрилась холодная синева. Вот были драконы, которых одна юная единорожка, честно, любила всем сердцем; а были и убийцы драконов. Своих внутренних дракончиков она взяла в охапку, да и подальше от беды запихивала копытцем, пока глаза бегали от взгляда жеребца.

Он улыбался ей. А потом вдруг что-то прошептал.

— А? Повтори пожалуйста, — она вскинула взгляд.


Здесь, в краю редких звёзд, в век быстротечный.
Мы, свой путь, как и все хотели найти.
Миф храня, что лишь нам светит Путь млечный.
И среди нас не растут чужие цветы.

— Ааа… о чём это?

— О Русалочке. Я же тоже хочу сыграть свою роль.

Ага, ясненько. Вот были жеребчики, которые фон жизни. Были жеребцы, которые слушаются главных в семье кобылиц. Были дракончики, которые независимые и сильные. А были и лорды, такие властные, что слова поперёк не скажешь. И стоишь ты, маленькая-маленькая кобылка, просто кивая, пока отец говорит, что ты будешь учить до обеда, а что после обеда; какую пищу юной единорожице полагается кушать, и почему сладкое в работе с экзаменом разрешается, но в будние дни вовсе нельзя.

Она сбежала не потому что отец обращался с ней дурно. Просто, его слишком много было в жизни. Она терялась, она теряла себя.

— Эммм…

— Действительно, хватит слов. Сегодня мы отдыхаем. Сегодня все пони в безопасности и всё будет хорошо.

Шкряб-шкряб — облачко магии почесало её за ушком. Лазурногривый объяснил, что цель учений наконец-то достигнута, и все пони научились укрываться в защищённых городах за единственный день. Шкряб-шкряб. И единорожица рядом заметила, что ущерба от одних только буреломов ожидается за полмиллиона, так что учения на реальных вендиго обходятся стране слишком уж большой ценой. Шкряб-шкряб — ушко почесала пегаска, да и прямо сказала, что погодники страшно обидятся, когда есть все средства, чтобы утихомирить бурю, а отчего-то нельзя. А потом они всей компанией решили, что голос маленькой Дэйбрейкер против решения Совета ничего не стоит, и сегодня буря играет над городом последнюю ночь.

Это хорошо, наверное, когда государство работает, а богиня только и делает, что пишет письма, заботится о ничейных дракончиках и спасает проблемных жеребят.

Конституционная теократия, такая вот фигня.


Это был огромный амфитеатр, в котором могла собраться половина города с окрестностями, а если хорошо потесниться, то и вообще все. Это была высокая сцена, которая никогда не пустовала, и великолепная акустика сапфирового купола, благодаря которой даже тихий голос актёров окутывал весь зал.

Каждый год, в праздники весны, самое интересное начиналось с иллюзий. Выпускницы школы волшебства соревновались, показывая облачные города и панорамы мегаполисов древности. Великие сражения, где летучие и морские армады перестреливались яркими вспышками. Страшнейших чудовищ, исполинских как горы, выходящих из глубин. А тихий голос лунокрылой кобылки рассказывал о старых временах.

Двенадцать веков назад мир выглядел иначе. Не было ни льдов, ни зимы: далеко за горами, что теперь называют Замёрзшими, жили многомиллионные народы пони; а где сейчас растут леса Эквестрии тянулись прерии и пустыни. Мир прошлого был полон зла. Божественные драконы жили на небесах: они охотились на пони ради забавы; для развлечения стравливали народы, так что разгорались войны; устраивали бедствия, когда начинали скучать. Древние боги были чудовищами, лишёнными благородства, не знавшими долга, чести, вины или стыда.

Но однажды в море мрака появился свет. Юная драконорожка по имени Селестия со своей названной сестрой, Луной, решились выступить против остальных. Сёстры сражались с богами и небо горело. Они победили: одних чудовищ заперли в сферы волшебных ловушек, а других уничтожили, но восстание едва не закончилось смертью для всех. Что-то сломалось в небе, началась длинная ночь, а после неё природа уже не могла восстановиться. Зима поглотила мир.

Королевства исчезли, остатки северных народов жались к последней полосе тёплых земель.

— …Но мы уцелели. Мы не убивали за пищу, а учились выращивать больше и больше на скудной почве и в морской воде. Мы не грабили другие народы, а лишь едва победив голод помогали им. Только лишившись прошлых надежд наши вожди осознали, что настоящая сила, это не топливо с бесконечных полей и не жрущие его огромные армии, а единство. Что мы все живём под одним Солнцем и небом, на общей для всех земле.

Лунокрылая кобылка говорила со сцены, в море плывущих иллюзий рассказывая о себе и о других.

Конец эпохи Хаоса, короткий век Зимы. Это было непростое время, когда божества вели народы, а сами учились у живущих внизу. Селестия с Луной, собрав пони и остальных, восстановили маленький клочок побережья. Его назвали Эквестрией в честь объединения племён. Со временем Сёстры вернули власть над небом и Солнцем, но они привязались к подданным и уже не могли их оставить. Богини решили жить на земле.

Воды океанов согрелись под силой магии Сестёр, облака закрыли небо, не позволяя теплу Солнца уходить, и льды отступили. После столетней зимы в мир вернулось лето, самое счастливое лето для всех. Поля приносили изобильные урожаи; где когда-то лежали сухие пустыни, высаживали леса. Тысячи крылатых пони обещали всегда приглядывать за погодой Эквестрии — так появился Клаудсдейл, город среди облаков и холодных ветров. Затем богини велели построить Кантерлот — столицу вдали от обжитых земель, зато в центре страны и рядом с домом пегасов, чтобы верные крылатые никогда не чувствовали себя забытыми.

Это был дикий, ещё полный бедствий, но в чём-то очень притягательный мир.

О, сколько же игр она в нём провела!

— Но мы… не были совершенны, — между тем говорила лунокрылая кобылка. — Нас убивали болезни, которые мы, все перемешавшись и живя скученно, уже не могли остановить. Маленькие пегасята в огромном числе разбивались о землю, а единороги погибали ужасной смертью, оттого что ещё только учились глубинным законам волшебства. Наконец, земных развелось слишком много, и если бы мы ничего не сделали, сегодня это был бы мир миллиардов голодных земных!

Подняв крылья, и лишь на миг переведя дыхания, она принялась объяснять прифигевшим земным, что злая Найтмер Мун была права. Мелькали неловкие пегаски, хнычущие с разбитым носом у расколотых в крошево каменных стен; сонные единорожки мирно проходили день совершеннолетия, когда от буйства их магии сияет аж сама шерсть; а жеребята, что же, больше не рождались в семьях тех, кто ещё не научился уважать друг друга и самоотверженно любить.

— Это не решалось политикой! Не решалось законами! Нужно было не терпеть гадства, а как подобает воспитывать мелких засранцев, живущих в родовой крови. И нет, не отбором. Не как сорта новых яблок! Чудовищная Найтмер делала ужасные, но добрые дела!

Ужасно добрые дела?

Кобылка воодушевлённо махала копытцами, едва не взлетая над землёй.

— Вот может же, если захочет…

Динки аж улыбалась, разглядывая её мордочку в театральный бинокль. Такая-то смесь ярости и смущения, поднятых крыльев и обиженных на весь свет слёз на глазах. А вокруг призрачные кобылы, которые тыкают копытцами — и в вышедшую из своего дворца богиню летят гнилые помидоры, кувшины горючего масла, остро отточенные арбалетные болты. Они кричат: «Отдай наших жеребят!» — а Найтмер Мун сжимает зубы и не отдаёт.

Вторая не вмешивается. Ничуть она не боится — стоящее на сцене огнегривое чудовище — а просто считает, что каждый должен встречаться с последствиями своих поступков. В неё летят бомбы, гаубичные снаряды, взрывы белого как Солнца ослепляющего огня; а она стоит и строит свою Первую империю: лебединую песню старого мира, которая закончилась точно так же, как и началась.

Когда все поняли, что богини злые; когда не в силах победить отказались сотрудничать. И долгие, долгие столетия просто жили так, будто Огнегривой из латунного замка вовсе не существует. Кирины на востоке, олени на севере, пони на западе, а уцелевшие драконы в небе и среди морских вод.

Или же сама Дэйбрейкер стала мудрее. Ведь облик для божества не более чем одежда, окружавшее тёмное, ничто никогда не забывающее существо.

А ещё всё это можно было прочесть в книгах. Селестия не обижала книг.


Динки любила читать.

Ещё совсем крошечной она читала взахлёб, самые невероятные истории. О спрятанном в корнях дуба книжном домике, где живёт побеждённая аликорница; о невидимке из города забывчивых пони; о мелкой пегаске, похищенной драконом в облике жуткого властного жеребца. Если задрать нос, минуя детский зал библиотеки, то открывались настоящие сокровища; а если пони за стойкой имеет что-то там против личной свободы, то вот оконце, вот жеребчик с корзиной, а вот и тебе, лавандовая зануда, длинный аристократический язык.

Она читала, что когда Сёстры сражались, вокруг были и другие пони. Но в каком-то смысле — их и не было. Одни смотрели, другие бежали. Одни поддержали одну, другие другую. Кто-то погиб, кто-то убил. Была зелёная страна, вновь рассечённая взрывами белого света; то вспыхивающее, то затухающее Солнце; яростный вой в небесах.

И одинокий жеребчик, вдруг ожививший ворону. Встретивший кобылку из театра и её маму, рыцаря в сияющих доспехах, многих других друзей. И нет, они никого не обидели и не сделали ничего плохого — они просто решили жить сами по себе.

Именно из той книжки она взяла свой девиз:

«Пределы дурости — для слабаков!»

— Спайк, а можно забраться тебе на спину?

Дракончик её обнюхал. Обнюхал! Будто сомневаясь, почему это названная мама была как подобает злой и огромной, а тут вдруг маленькая и глупости говорит. Уж не подменили ли?.. Если подменили — мало не покажется. Ибо драконы растут от жадности, а жадности маленького дракончика есть где разгуляться в городе золота и роскоши, где одни кобылки перелетают от него на другую сторону улицы, зато другие прячут в корзине кристаллик пирита, чтобы фотографией похвастаться и храбрость свою испытать.

А третьи же просто… любят. Ведь в душе у иной единорожки живёт яростный дракон.

— Я подарок принесла, — она сказала дракончику, как только им удалось уединиться. А вернее — гвардейцев прогнать.

Нет, не маффин с лазурной присыпкой. Извини пожалуйста, с маффинами не получилось — сгорели. Но вот рисунок, где огромный дракон поднимает когтистой лапой мордочку мелкой светлогривой кобылицы. А та вся мокрая, с поджатыми ушками, а хвост так задран, что аж липнет к потной спине.

Её шедевр. Лучший из всех!

Если что, папа был вовсе не против, когда она придумала рисовать дракончиков во вкладыши шоколадных конфет. Аж прослезился, мол, какой же молодец ты, моя Динки, растёшь вся в отца. А спустя месяц какой-то жеребчик — мразь, тварь — выдал ему, что она делает с драконами и другие рисунки. И даже пишет истории в картинках, которые публикуют в называемой «Жеребячьим вестником» скандальной газетёнке. И он их увидел. И всё — звездец.

Между тем дракон, как видно, рисунок запомнил и теперь оглядывался в поисках обещанной кобылки. Где там она прячется? На сцене? За сценой? Под столиками королевской ложи?.. А когда она забралась ему на спину, только лениво потянулся, перебирая чешуями. Мол, эта крылорожица хорошая — ей всякое можно. А оттого хорошая, что под её присмотром дракон растёт большим и сильным, а значит и очень жадным. И многие сокровища принадлежат ему!

— А вот и моя Твайлайт, — он многозубо улыбнулся.

— Аа?

Взгляд остановился на сцене, куда забралась мелкая-мелкая, копытцем накроешь, лавандовая зануда. Её рог горел, уши дрожали. И вдруг ВЖУУХ! Пегасы пролетели над сапфировым куполом. ВЖУУХ! Ряд призрачных пони пронёсся над толпой. Какая-то кобылка завизжала, увидев чёрного-чёрного клыкастого вендиго, какой-то жеребчик восторженно засвистел. Но это были всего лишь иллюзии.

Они осветились красными шлейфами, закружили над рядами зрительских мест. Пегасы в ярко-синих костюмах погодников неслись, уклоняясь от вихрей и чёрных дымчатых пастей, очерченные красным тени кидались им наперерез. А внизу разгорались сапфировые точки. Вон появилась пара единорожиц, ещё пара, и ещё, и ещё — покрывая поля и сады предместий частой сетью своих огоньков, а небо тёплыми, готовыми удержать неосторожную пегаску всполохами. Особенно злобные вендиго кидались на них, но тут же сверкали вспышки, возникали фигуры в ярких как Солнце доспехах — и яростно белые носы вжимались в яростно чёрные зубастые пасти: кто-то грозился «кончать нарушителей нахрен», кто-то рычал.

Вообще, если каждую зиму скучать в тени чудовищных вендиго, то как-то сами собой устанавливаются правила. А спустя века мелкие пегаски уже улетают в бурю, чтобы вернуться с белыми как снег вьющимися гривами. И улыбаются до ушек, и странно шутят, и делают из снега и льда вкуснейшее мороженое, которое раздают всем с льдистыми искорками в больших бездонных глазах. И так до самой весны, пока богиня не скажет: «Довольно!» — и Солнце так припекает, что предательницы мигом обращаются к свету. Всё возвращается во круги своя.

Ну а у одной единорожицы, вот, дракончик. Не ей судить.

— Она славная.

— А?!

Дракон смотрел на кобылицу на сцене. Которая аж губу прикусила, глаза завела. А в небе над городом клубилась огромная чёрная воронка, которую в клочки рвали яркие как искры потоки пегасьих погодных команд. Иллюзия реального времени?.. Ладненько, это действительно круто. Такого она ещё не видела, да и если бы даже не сбежала со школы, не осилила бы ни на выпускном, ни вообще никогда.

Но да и кому оно надо? Сила не в роге! Сила в сердце! Сила в свободной, яростной душе!..

Она погладила рисунок, подхватила магией. Снова протянула дракончику под нос.

— Ммм… хочешь её?

— Она красивая. Я понял недавно, что есть в мире высшее сокровище. Не власть, не золото, не роскошь, а благородная душа.

— Ага! Ага! — Динки часто закивала.

— Хочу, — произнёс дракон.

Мгновение, и она решилась. Из тайного кармашка показались другие рисунки. Она протянула их, всю стопку, рассыпав веером по номерам страниц. Весь так никогда и не опубликованный полностью комикс, где поджавшая ушки кобылка обнимает и обнимается. Где тянется навстречу и алеет мордочкой. Где брыкается единственным копытцем, покуда второе дрожит в когтистой лапе, а огромные глаза ни на миг не прерывают контакта, пока вздёрнутый носик вжимается в пышущий тонкими струями пламени драконий нос.

Она чувствовала, как всё тело дрожит на спине дракона, а вжавшаяся в гребень мордочка алеет словно помидор.

Теперь не страшно и сгореть.

— Тебе нравится?

Дракон промолчал. Она хотела спросить снова, как вдруг едва не задохнулась. «Ееееп!» — и когтистые лапы стягивают её на ковровую дорожку. «Ееееп!» — и мордочку задирает жарким как печь носом: в точности как в комиксе, где глазища дракона заглядывают в испуганные глаза. Его взгляд невероятный! Совсем не как у пони — глаза которых открытая книга — а словно две вертикальные чёрные прорези, хранящие море ужасающих тайн.

Её хвост забился о бёдра и спину, метаясь как ураган.

— Позавчера я протирал книги…

— Ааа… ммм?!..

— …Её старые записи из школы, которые Твайлайт велела рассортировать. Она не говорила мне протереть их, но я вдруг понял, что они все пыльные и так ей будет приятно. Я сделал это, а сегодня утром она подарила мне комикс. «Легенды Буресвета» — выпуск которых столько раз откладывался, что я и отчаялся ждать.

— Она не боится. Это чудесно! Все кобылицы вокруг либо трусливые, либо похотливые. Но она вовсе не читает ту низкую мерзость. Она ничего никогда не забывает. Она всегда выполняет обещания. Она приятно пахнет и говорит мудрые вещи. Я думаю, она — лучше тебя.

Дракон облизнулся. Своим длинным раздвоенным языком. Глаза вновь заглядывали в глаза. Она не понимала их выражения, совсем не понимала. Но вдруг осознала единственное — он читал. Читал её истории! И ему… не понравилось. Он называл её… плохой.

— Можно мне остаться с ней?

— Мммм… можно.

Динки оступилась. Отскочила. Поджала хвост.

Она устояла. Она не бросилась бежать.


Был день, когда она тоже не побежала. Она говорила, задирая мордочку к лицу самого страшного в её жизни жеребца. «Я люблю это! Я уважаю! Я себя — уважаю! — она кричала ему в морду, едва не плача: — Никто не смеет мне говорить, что это уродство, а их натюрморты — такие красивые, что аж хочется съесть».

Тогда папа сказал, что хорошая пони — уважает других.

Ей расхотелось быть хорошей пони. Она подпалила дом.

И она ошиблась. Ужасно ошиблась. Книги ведь говорили ей, что любви не бывает без признания; но не бывает и без уважения! Она любила своих воображаемых дракончиков, всегда зная, что настоящий — совсем иной.

Просто… она любила себя. Имела право любить!

— Ты плачешь?

— Я никогда не плачу!

Появился платочек с лавандовой звёздочкой. Стёр слёзы, щекотно обмакнул нос. Она смотрела на морду лазурногривого жеребца, глаза которого так умело скрывали выражения, что она даже не могла догадаться — распознал ли он её маскировку, или Дэйбрейкер настолько дикая, что гвардия уже не удивляется ничему.

Да ёпт, во что она верит, конечно распознал!..

— Я в порядке, просто думаю о своём.

— Хочешь, принесу тебе крем?

— Аа? Ага!

Пьеса уже подходила к завершению. Две кобылки стояли с разных краёв сцены, смотрели друг на друга, вздыхали. Их гривы и крылья горели силой аликорньей магии, а вздёрнутые носы улетали к небесам. Они спорили, жёстко и прямо: о тех жертвах, которые допустимы; о тех потерях, которые неизбежны; о тех целях, что они должны объединить.

Грустно слушая, Динки узнавала от них, что есть три ценности. Как три основы хорошего общества, на которых держится мир. Найтмер Мун уважала жизни. Она сохраняла их, любой ценой, даже когда от подопытного оставался слабо дышащий обрубок, а душа после смерти замирала в клубящемся азоте, пронзённая трубками, тонкими как игла. Дэйбрейкер обожала счастье. Счастье общее, в пирогах с кленовым сиропом и празднике урожая, и счастье личное: в настойке на листьях коки и курительной трубке, в яркой мечте и красивом слове, в праве быть чудовищем и в праве чудовище убить.

А пони любили свободу. Свободу, которая даёт силу маленьким низвергать чудовищных больших.

Пони подружились с Дэйбрейкер, найдя в близкой душе много общего, но почти совсем позабыли её ужасающую сестру.

— А твоя сестра… хорошо заботится о Спайке? — Динки спросила, слизывая с чашки лимонную пенку.

— Они сдружились. Я поначалу был против, а после так удивлён.

Маршал почесал ей ушко, да и заметил, что такой жест дракон счёл бы вторжением. Снова протёр нос платочком, да и показал иллюзией крошечного злого дракончика, который мгновенно испепеляет платок. А потом кобылицу с чернильницей-непроливайкой, которая возится с книгами. Перебирает их, раскладывает, что-то записывая на большой грифельной доске. Приходит время ужина, и она в облачке магии запекает сэндвичи, протягивая два из них дракончику: посыпав пряностями ровно в той мере, как он предпочитает, и ровно теми присыпками, которые полезны для чешуи.

Она не подходит к нему, не тискает, не обращается первой. В её неловкой заботе столько холода, будто это живой вендиго в обличье пони. И дракон вдруг начинает прислуживать, прося чуть большего. И вскоре правда получает едва заметную улыбку, подарок с открыткой, чуть больше внимания и тепла.

— Она… она…

Полное чудовище! Она записывает приказы в таблицу, оформленную как большой школьный журнал! Она заставляет дракона прибираться! Она учит его готовить салат для себя!.. И они вместе уже так долго. Так долго! Она уничтожила его!

Больше не смотря на иллюзию, Динки перевела взгляд на сцену, где между чёрной и белой аликорницей влезла всё та же Твайлайт. Её рог горел, выражение на морде застыло как театральная маска: эта единорожица что-то там говорила и взмахивала копытцем. Что-то показывала, и облака иллюзий превращались в счастливых жеребчиков, живущих в большой зелёной стране. А вместе с обычными как день жеребятами в тех образах играл и маленький аметриновый дракон.

И нет никаких подземелий под Латунным замком. И злая Селестия не облизывается, ожидая к ужину исполнивших роль жертвенных жеребят. И пони уже тысячу лет как не воевали: ведь Война за небеса давно закончилась, а даже вендиго уже не те…

— Это неправильно, — она прошептала.

— Согласен. Пони должны жить с пони, а драконы с драконами. Пусть другие сами создают свои прекрасные культуры. Когда все одинаковы, нечего и уважать.

Она вздрогнула, вскинула взгляд. Мысли спутывались. Она могла много чего высказать жеребцу рядом. Известному, очень красивому, нередко мелькавшему на передовицах газет. Которого звали Шайнинг Армор, в честь его волшебной сияющей брони. Который, конечно же, озаботился тем, чтобы путь младшей сестрёнки через жизнь был лёгким и приятным. Чтобы в школе ей позволялось самой выбирать уроки, а домом была целая библиотека, пока младшие ученицы ютятся в комнатках, одних на двоих.

Он не был справедлив!

— Как тебя зовут?

— Д-динки.

— А сколько тебе?

— Три… четырнадцать, — она чуточку приврала.

Жеребец почесал ей ушко магией, а потом вдруг это же тёплое облачко скользнуло по горлу, по вискам, по глазам. И маленькая-маленькая Дэйбрейкер будто бы чертыхнулась на сцене. Обернувшись, она скорчила яростную морду. Шайнинг показал ей язык.

— А ведь клёво сделано. Язык ты сама заколдовала? А крылья — тоже сама?..

Динки зарделась.

— Хочешь продолжить? Дай угадаю, ты вылетела из школы, а теперь мечтаешь вволю поразвлечься на посвящении старших учениц?.. — жеребец приблизил морду, почти касаясь её носа и широко улыбаясь. — Тогда я на твоей стороне! Они этот день запомнят надолго! Или мы можем съесть большую пиццу, посмотреть пегасье шоу, а потом, если хочешь, я провожу тебя домой.

Рог его сверкнул снова, и большая толстозадая Дэйбрейкер вдруг приземлилась на пуфике рядом. Мордочка Селестии на сцене стала ещё яростнее, а Дэйбрейкер только по-матерински улыбнулась ей и помахала пирожным, которое тут же и проглотила, роняя крошки на ковёр.

Уже ничего не понимая, Динки метала взгляд между жеребцом и его немезидой. Ясно как день виделись клетки и подземелья, дико смеющиеся огнерожки и яростные злобные красношкурые драконы. Которых уже не водится… но пофиг! Откопает. И одна маленькая кобылка будет корчиться под когтистой лапой, прося даже не прощения, а хотя бы снисхождения, под взглядом бешено хохочущей аликорницы и рвущего оковы могучего жеребца!..

— Так что, Динки…

…Но они вырвутся! Вырвутся на свободу! Когда Дёрпи прокрадётся мимо чудовищных стражей и освободит тут же сразившего дракона жеребца. Они будут бежать по тёмным туннелям, разбивая в прах ужасных латунных гончих и скрываясь в тенях от огнекрылых птиц. Будет голос, тихий голос пророчества; ведущий их силуэт ночного светила на небосводе; долгое долгое путешествие в поисках спрятанных злой богиней волшебных камней. Элементов! Элементов Гармонии. Коими только и можно низвергнуть чудовище. Которое будет стоять перед ними, склонив голову, когда его обнимет и закроет собой тихая темнокрылая кобылица, с начала пути сопровождавшая их.

— …Динки, ты слушаешь меня?

— А?.. Ага!

Динки мотнула гривой, восторженно улыбаясь жеребцу.


Отсюда вопрос. Сколько сладкого может поглотить Дэйбрейкер, прежде чем лопнет?.. Они с Шайнингом всерьёз задумались о полевых испытаниях, когда брюхо кобылы слегка округлилось, а столик сладостей в королевской ложе опустел.

Сказано — сделано. Динки шла, осторожно перебирая копытцами, и слушала наставления друга, как правильно держать нить управления иллюзией. Очень сложную штуку, змеившуюся по воздуху едва различимыми отблесками: заставляя хвост их собственной богини слегка отсвечивать, а её рог с непривычки чуточку болеть.

— Йо-хо-хо, — Динки сказала шёпотом.

— ЙО-ХО-ХО! — возликовала аликорн.

Взмах её маленьких крылышек. Взмах огромных крыльев. Взлёт и падение чудовища — жалобно скрипнувший пряничный киоск. Широкая улыбка, и эта восторженная морда аликорницы, которая от подбородка до ушей облизала пряничную пегаску — точно тем же жестом, как и Динки облизывала иллюзию перед собой. В облачках левитации взлетели исполненные в виде цветных коз имбирные пряники. Аликорница принялась ловить их своим остроконечным рогом, а с рога слизывать языком.

Первая козочка — лимонная вкуснятина. Вторая — ананасовая. Третья — черничная глазурь.

— Аа?! — прифигела пряничная пегаска.

— Счастливого дня!

Теперь зрители. Взмах крыльев, знакомые мордочки жеребчиков, самые нижние и потому видимые отовсюду зрительские ряды. Аликорница спустилась, держа магией целую волну пряничных козочек, принялась раздавать. При этом длинный аликорний язык тянулся к каждому кульку пончиков, который она видела, а когда очухавшийся жеребчик делился — до ушей облизывала его.

— ХА-ХА-ХА!

Рокочущий смех крылорожины, наконец-то прифигевшие зрители, и этот яростный-яростный взгляд со сцены, от которого аж осветилась ночь! А впереди кучка прижавшихся друг к дружке единорожиц: белые плащи и яркие полумаски, огромные карие глазища выпускниц волшебной школы и шляпки в копытцах осевших на круп придворных кобылиц.

— Эй, — Динки закричала. — Ваше испытание начинается, угадайте его!

— ВАШЕ ИСПЫТАНИЕ НАЧИНАЕТСЯ, УГАДАЙТЕ ЕГО!

Ага, именно так. Чтобы умнорожки не скучали, «проблему дружбы» нужно было ещё и отыскать. В прошлом году это была гонка по всей Зебрике, где отчаянные единорожицы в белых плащах хвастались веялками и сеялками, а самая хитрая сговорилась с лесным драконом, продав его подопечным паровые сковороды для солода и большие медные котлы. В позапрошлом году все единорожицы вместе подтягивали связи, пытаясь убедить коз не пугаться этих новых хлопкоуборочных чудовищ, а ещё раньше выпускницы разбились на две большие команды, люто ненавидящие друг друга, и вместо строительства новой дамбы умудрившиеся перессориться с племенами предгорных бобров.

Но последнее — это норма. Если нахальные единорожицы умудрялись не усугубить кризис, до сих пор не решённый ни дипломатической службой, ни лично богиней, значит они — вместе с их семьями — чего-то там стоили. Если дружились между собой и распределяли роли в команде, то, бывало, и достигали какого-то успеха. А когда выбирали сильного лидера, то тут уж самой Селестии оставалось только сжать зубы и подписать приглашение. Сила нового поколения стояла против силы старых, и сдружившиеся выпускники сами находили задачи на службе себе лично, своих семей и своей компании, а в итоге и родной страны.

Это папа ей все уши истрепал, поучая, как оно важно. Показывал своё рубиновое сердце, после чего махал копытом: мол, это просто блестяшка. Мол, богиня признаёт только силу, а если ты, Динки Ду, не сумеешь создать силу из себя и своих друзей, то ничего никогда и не достигнешь. Ты будешь всю жизнь скучать на вторых ролях, даже и не осознавая, какой восторг даёт полная ответственности осмысленная жизнь.

Ага-ага, а ещё все знают, что это одни только Спарклы всегда на вершине, а мелкой Абрикоске придётся так рваться к победе, что от неё любимой и не останется ничего.

— Я твоей сестрёнке спуску не дам, — Динки шепнула.

— Она не хочет играть.

— А?

— Они с подругой договорились, что Твайлайт останется на втором месте, а команду поведёт пони, которая в эту мечту вложила всю жизнь.

Серьёзно? К огроменному минусу рядом с лавандовой неженкой добавился скромненький плюсик. Впрочем, сегодняшняя игра, это только пролог для настоящего испытания. Время начинать!

— НАЧАЛИ!

Вспышка рога, крошечная иллюзия перед носом. Жест копытом — мол, помоги! И аж со скрипом зубов настоящее заклинание. Маленькая твайкорожка на сцене вдруг нашла себя в окружении бобров с большими красными колпаками. И они пели! Пели как рокочущий весенний гром: «Мэрэ-мэрэ Мэрэ Сью, Мэрэ Сью, Мэрэ Сью!»

— Динки!

— …Мэрэ Сью, Мэрэ Сью, Мэрэ-мэрэ Мэрэ Сью!

Ха, проняло! Глаза жеребца аж сверкнули. В воздух взмыла тележка «Сахарного королевства». Поднялось блюдо горячих, блестящих сиропом пончиков, а пегасочка в фартуке побелело под взглядом облизнувшейся аликорницы. Огромная пасть делает «ам», огромное блюдо делает «хрусть», а крылья пегаски уже машут в диком темпе — визг удаляется к самому дальнему из театральных рядов.

Блюдо проглочено, но готовых пончиков в тележке ещё море. Потоком они сыплются в бездонную пасть.

— Мы должны… делать пончики? — Тваечка одуревала там.

Крылорожина ухмыльнулась.

— Съесть больше? — спросила другая.

Улыбка показала клыки.

— Да нет же! — взвизгнула очкастая кобылица. — Это задача на процессы управления! Это кризис! Мы должны организовать пончики здесь и сейчас!

Мелькнули вспышки заклинаний, застучали несущиеся во весь опор копыта. Кто-то заорал, подзывая посыльных пегасов; кто-то принялся измерять брюхо аликорницы мерной тесёмкой, строча в блокноте длинные вереницы циферок и таблиц. А кто умел, тут же метнулись готовить пончики. Целые груды их взлетали, прямо в воздухе шипя и покрываясь глазурью, пока аликорница довольно облизывала кобылицам мордочки, а потом и к подношению тянула огромный загребущий язык.

И она росла. С каждым пончиком она росла!

— Так, внимай, — быстро зашептал Шайнинг. — Иллюзией сейчас управляет Кристальное сердце. Продолжай обучать её, если тебя учили.

— Учили!

— Отлично. Соизмеряй движения, паника в зрительских рядах нам не нужна!

— Ага!

Динки кружила по королевской ложе, то вытягивая язык, то снова скрывая его за бутафорскими клыками. Шайнинг помогал, колдуя перед ней маленьких, удирающих от языка единорожек и дорожки призрачных пончиков. А она гонялась за теми и другими, помогая себе крыльями и стараясь контролировать инерцию, ведь с каждым пончиком и без того немаленький круп аликорницы всё тяжелел и тяжелел.

— Ехууу!

Твайка попалась!

— ЕХУУУ!

Все три единорожицы, пытающиеся вытянуть однокашницу, теперь дико оглядывались, до ушей залитые стекавшим с языка сиропом, а мелкая лавандовая зануда аж взбрыкнула, когда последний пончик с её рога улетел в бездонную пасть.

— Не увлекайся!

— Да я нежно!

— Да не любит она этого, оставь!

Фу, зануда. Ну да ладно, рядом хватало и других беглянок. Вот белокрылая крылорожка, которая горит хвостом и мечет молнии; вот чернокрылая, которая держится ей за шею, крича что-то пегасам вокруг. А чудовищный язык тянется, тянется, тянется, и наконец — хвать — обе крылорожки висят на хвостах под стекающим с клыков сиропом. Взгляды бешеные, рожки горят.

— Ай, больно! — Динки аж на круп хлопнулась, когда по носу прилетело искрой.

— Защищайся!

Она не умела защищаться! И всё что могла, это махать крыльями, как большая-пребольшая курица. Но и этого хватило! Мелких крылорожек просто сдуло! По длинной дуге, прямо к подхватившим их гвардейцам. Через крики: «Гаси узурпатора!» — от старшей; — «Бегите глупцы!» — от младшей; и дружное недопонимание всей армии — в какую сторону воевать.

Тонко визжали посыльные пегаски, засыпая в пасть Дэйбрейкер целые корзины подвезённых пончиков, и соревнуясь, кто опаснее спикирует и оттолкнувшись о нос наберёт высоту; восторженно орали жеребчики, прикрываясь копытцами от длинного липкого языка; а единорожки в белых плащах уже пытались колдовать поддельные пончики, которые Динки метко отстреливала обратно в них.

Вкусы к зрелищам у большинства пони, право же, были немудрены.


Дэйбрейкер росла.

Огромная, уже как десять подсаженных друг на дружку пони, она заставляла помост скрипеть под великанским крупом, зрителей трепетать, а придворных пегасок опасно пикировать, когда за очередной порцией угощения тянулся длинный как рулон бархата раздвоенный язык.

Ещё минуты назад восторженный — театр затих. Сегодня богиня принимала подношения. Нет, она требовала подношений. Уже годились и пряники, и вафельные трубочки, и даже те сухие печенья, которых никто кроме пригородных козочек и не любил. Ряды дрожали, когда богиня дышала. Слабые духом прятались под скамьями, а храбрецы-пегасы кружились повсюду, большими фотографическими камерами увековечивая момент.

Битва в небе тоже приостановилась. Удивлённые погодницы вперемешку с вендиго смотрели с той стороны аметистового купола. Уже достающее макушкой до королевской ложи, богиня всё округлялась. Флаги трепетали, ветер свистел.

— Добавим огонька? — Динки ухмыльнулась.

— Давай! — Шайнинг улыбался аж до ушей.

Взмах лазурной гривы; глазищи жеребца, яркие как синие звёзды; подзывающее копыто — и она метнулась навстречу. Касание. Бок к боку, щека к щеке — и её магия сдёргивает маршальский плащ. В мгновение ока она подвязала его на собственной шее, во второй миг стёрла краску с гривы, грим с шерсти, отбросила солнцезащитные очки.


Мир будто стал другим,
Я так хочу быть с ним!
И на исходе дня,
Преображаюсь я!

Хватит с неё маскарада! В облаке хлестнувшей по лицу лимонной гривы она взлетела на перила. Балансируя на задних копытах, ухмыльнулась чудовищу внизу. Липкий язык потянулся навстречу — но нет, не поймаешь! — «Пёрышко», Динки-прыжок! Через короткий свист ветра и удар копыт о упругий носище, она метнулась выше. Мимо витого рога, сквозь яркую как пожар огненную гриву. Она повисла на шее вставшего на дыбы чудовищного существа.

— Да у тебя душа пегаски! — рядом повис точно так же спрыгнувший жеребец.

В облаке волшебных пёрышек и лимонных прядей гривы она улыбнулась ему.

И исполинская Дэйбрейкер улыбнулась им тоже. Обернулась, вытянула язык. Чудовищная пасть сделала «Ам».

— ОНА ПРОГЛОТИЛА ЕЁ!

Затихающий визг испуганных пегасок, море жарких пончиков вокруг. Динки аж дыхание сбило от этого сладко-кленового запаха, а широко распахнутые глаза видели только ряды окутанных облачками магии сладостей. Толкавшие её в бока и справа и слева, давящие со всех сторон. Но цельных — совершенно цельных! — прослойки аметистовой магии оберегали каждое пирожное от других.

И такой же сиреневый щит поднялся над её шерстью, мягко раздвигая липкое море. Словно в мыльном пузыре она зависла среди пончиков, вдруг ставших прозрачными. В окружении пегасок, со всех сторон метнувшихся на аликорницу, вытянувших её чудовищный язык копытами и заглядывающих в многозубую пасть.

— Вижу её! Сейчас! — испуганная мордочка гвардейской пегаски появилась впереди.

— Спокойно, всё под контролем!.. — голос жеребца.

Дэйбрейкер сделала «ам».

— Ааааа!..

Рядом плюхнулась ошарашенная пернатая.

— …Это часть испытания!..

— АаааААА!

Вторая пегаска.

— …Угадайте его!

Чудовищная пасть захлопнулась, успев напоследок втянуть ещё и чертыхнувшегося жеребца. Липкого от сиропа, в лишившемся пуговиц мундире, а оглядывающегося вокруг с таким диким восторгом, что обе проглоченные пегаски, мигом забыв собственный ужас, бросились его обнимать.

Другая кобылка спросила бы: «Всё точно под контролем?» — но не, одна гордая единорожка уже видала такие переделки. Могла представить себе и Шайнинга с чашечкой кофе, причёсанного с пробором, прямо как папа, который утешает окруживших его кобылиц: «Всё в порядке, мои милые леди, всё под контролем», — пока вокруг вихрятся фабричные акции, блестящие как языки пламени, а одна пегаска грызёт копыта, потому что вложила всё своё состояние. А другая белая-белая, прямо как Селестия, и даже глаза светятся тем самым бешеным огнём.

И сейчас, кстати, тоже светятся. Носится среди своих гвардейцев, орёт приказы писклявым голоском, а те, видя рост мелкой крылорожицы, ничуть не слушаются её. Ровно до того мгновения, пока сцена под аликорницей не вспучивается. Глаза мечут всамделишные молнии, а угольно-чёрная рожа, возникшая из подземелья, всё растёт и растёт. И нет, это вовсе не дракон, это вторая крылорожина! Страшная, чёрная от чернозёма, а ещё такая худющая, будто ни одного пончика не видела за всю свою кошмарную жизнь.

Зато у неё глаза как у кошки. И они светятся! Оскал показывает хищные клыки.

— О, она нас съест.

— Девчонки, мы выберемся…

Вспышка. Ударившая со всех сторон волна пончиков. Сбитое дыхание, смешавшиеся в кучу крылья, хвосты, копыта — и этот дикий наклон, когда их собственная крылорожина, разглядев соперницу, встала на дыбы.

— Это… Это же! — крик снаружи.

— Саморастущая креатура Авариса! Отрежьте её от пищи! Сейчас!

— …Мы выберемся. Нас спасут.

В пасть зарычавшей Дэйбрейкер влетела третья пегаска. Обвязанная канатом, с верёвкой в зубах. Аж взвизгнувшая от испуга, когда нашла конец каната тонко срезанным, а чудовищные зубы креатуры, словно пилы, захлопнулись позади.

— «Эскорт», оставьте. Это не учения. Код угрозы «Жёлтый». Повторяю, код угрозы «Жёлтый», — Шайнинг говорил, вытянув из мундира амулет. — Ждите приказа батальонного КП.

— Эмм…

Амулет запищал пегасьим: «Ясно! Держитесь там!» — и мелодично звякнул, затихая.

— А наш командный пункт, милые леди, отныне называется Передовым…

Их снова подбросило, перевернуло. Через рёв крылорожины протащило дальше в наполненную пончиками глубину.

— …Разведывательно-передовым.

Всякое Динки повидала в жизни. И жеребчиков, которые на спор забирались на окно её ванны, чтобы стрелять семечками пушистогривца из соломинки, а в ответ получать в морду большой пенистый лимон; и других мелких пятнистых, которые рассказывали страшные истории о Найтмер Мун, пока они всей бандой рыскали по свалке старых вагонов и фабричных машин; и даже третьих — которые говорили, что когда-то богини были большущими, словно слоняра, драконище, или огромный винджаммер-сухогруз.

Но нет, даже если считать папу, ни разу она не видела жеребца, который бы сочетал с бешеным аж до звёздочек жеребячьим взглядом абсолютно невозмутимое лицо. Сияющее в окружении пегасьих перьев и весело улыбающихся мордочек. «О, нас съели!» — «Случается». — «А что делать?» — «Радоваться. Будет что в Тартаре предкам рассказать». А у одной пегаски метка с лезвием; у другой клыкастый череп; у третьей плащ такой длинный, что наверное нечто совсем ужасное, зато улыбка счастливейшая — как у пони, наконец-то ощутившей рядом дыхание судьбы.

Словно у одной единорожки с кистью и огненными звёздами, которая в день совершеннолетия почему-то не уснула и не потеряла сознание, а металась среди языков ласкового пламени, в прах и пепел выжигая родной дом.


Хорошие пони не идут в гвардию — это папа ей рассказывал однажды — хорошие пони готовят обеды на всех друзей и соседей в своей уютно обустроенной кухарне, мастерят изящную утварь в своей мастерской, выращивают медоносы на собственной пасеке. Приносят тучи, возят товары, собирают богатый урожай.

Но бывает так, что жеребчика зовут помогать, а тот только кривит нос над курительной трубкой. «Пипсквик, о будущем подумай!» — его убеждают. «Нахер идите», — мудро возражает тот. Почему мудро? Да потому что не все готовы отдаться рутине! Не все пони одинаковые! Не все пони хорошие! Не все пони желают блага другим! Мудрая природа рождает разных пони, а мудрая страна, ради собственного блага, не станет обижать плохих.

Потому что плохие — тоже хорошие. Как её отец, который мог взять и заставить всё работать, через слёзы кулинаров заваливая город дешёвой конвейерной вкуснотой. Или как приёмные жеребчики в доме, с которыми их собственные родители уже нифига не справлялись, зато папа легко находил с ними общий язык, а одна единорожка дико кайфовала с толпой приспешников, играми каждый вечер и домашним театром для ребят.

И даже как гвардейцы злой богини — которые страшные, в алых как кровь плащах и с жуткими латунными масками. О которых рассказывают кошмарные истории, а хитрая Дэйбрейкер их только раздувает. Но другим копытом ставит во главе гвардии жеребца со звёздным щитом на метке, диким взглядом свободолюбивого жеребчика и чисто Спаркловской привычкой организовывать всё и вся.

А ещё у него личная стража из самых красивых гвардейских пегасок. И троица из них сидят, подёргивая ушками, пока жеребец тыкает их в носы копытом, разъясняя план.

— Нет, прорываться мы не станем. Смотрите, в одной Креатуре заложники, на спине второй крылорожки сидят. Значит испытание усложняется. Мы не хотим, чтобы чудовищ скучно выжгли с воздуха, закидав горелыми пончиками зрительские ряды.

— Не хотим… — согласились пегаски.

— Это серьёзный кризис, достойный умного решения. Достойный моей Твайлайт! Но я верю, что сестра справится. Если другие… не будут слишком сильно мешать.

Между тем представление продолжалось. Две злющие аликорницы, встав на дыбы и упёршись носами, клыкасто скалились одна на другую. Одна огромная, словно откормленная кукурузой земных полевая индейка, а вторая худющая как дикий хорёк. Одна белая и пушистая, и разве что чуть липкая от кленового сиропа, а вторая так заляпанная чернозёмом, что настоящий цвет шерсти и не разглядеть.

Только пони, спустя тысячелетие, уже ничуть не боялись гнева божеств. И там и здесь мелькали пегаски «Эскорта», кружащие вихрем над сценой: они тащили прочные корабельные канаты и ловчие сети, горящие солнечным огнём. Бросок, второй, третий: поймали в петлю копыто, связали крыло. Две мелкие крылорожки на спине чудовища орали: «Вы не туда воюете!» — но их тоже закидывали сетями, и едва не повязали. И повязали бы! Если бы старшая не призвала сияющий белым пламенем щит.

Огромные крылорожины тоже начали что-то осознавать. Огляделись, заворчали, взмахнули ещё не связанными крылищами и хвостами. Тут бы их и повалили одна на другую, но как только команда пегасов вышла на курс, целясь тараном в круп белокрылой, вторая зажгла свой рог.

— Тревога! — резкий крик из амулета. — Сто пятыми. Дважды! Цель «Чарри»!

— Эмм…

— Огонь!

Прежде чем Динки успела добавить: «Там, вообще-то, кроме богини живая кобылка», — что-то вспыхнуло, что-то громыхнуло. Огненные струи пронеслись от парапетов театральной стены. Вспышки покрыли чёрный как обсидиан щит. Он рухнул осколками, крылорожина закричала. Второй залп настиг бы её, если бы не прикрывшие её спину огромные белые крылья — и встретившая снаряды огненная волна.

— Это же опасно… Блин, для нас опасно!

Восторженные пегаски с этим не согласились. Глазищи огромные, улыбки зубастые, а жеребец рядом только по-жеребячьи ухмыляется. Мол, я им доверяю. Да и ты — доверяй. Ага, доверяй, — когда их собственную богиню тут невзначай дырявят, а если прицел у кого чуть собьётся, то всё, рожек крылышек не соберёшь. И нет, слышать она не желает ни о каких «Сферах неуязвимости»! Которые прозрачные и продавливаются под пегасьими крупами словно большой мыльный пузырь!

— Сто тридцатыми! Трижды! Цель «Дельта»! Стреляй!

— Ох ё…

Это было уже слишком! Как только огненные стрелы вырвались из своих труб, Динки сжалась в клубок, закрывая мордочку копытами. Вдруг оказалась в объятиях, пушистые крылья закрыли со всех сторон, но она только дрожала, пока вокруг грохотали взрывы, заставляя на одной ноте визжать.

И вдруг её дёрнуло, понесло, потащило. Дыхание выбило из лёгких. Белые как снег звёзды засверкали в крепко зажмуренных глазах. На миг сквозь веки она увидела приближающийся аметистовый купол городского щита, от которого их отбросило обратно, огромное здание амфитеатра ниже. Тучи блёклых как призраки гвардейских пегасок, королевскую ложу в груде ящиков серых огнестрельных труб.

Когда глаза распахнулись, она нашла себя на ковровой дорожке, среди опрокинутых столиков и единорогов в яркой как Солнце броне.

— Извини. Я думал, тебе понравится.

— Аа?!

— Ничего не бойся. Гвардия защищает пони. Ты в безопасности, никто сегодня не рисковал.

Вокруг грохотало. Трубы всё менялись и менялись на больших железных треногах, пуская вниз огненные стрелы. Гейзеры сгоревших пончиков вырывались из под шкуры чудовища. Второе, прикрытое первым, пыталось бросать в ответ молнии, но их легко отражал названный «Сферой неуязвимости» аметистовый щит.

Вот мелькнула внизу лавандовая единорожица с ракетницей. Вот другая из школьных, как огнём окутанная магией, бросилась к крылорожинам и каким-то жутким всполохом обезглавила вторую из них. Но солдаты не остановились на этом. Сверху стреляли, снизу бросали молнии — вихри сгоревших пончиков вырывались из уже распадавшейся иллюзии, но их сжигали тоже. Они всё жгли и жгли, пока земля на месте сцены не превратилась в оплавленное пятно.

Это заняло какие-то секунды.

Динки остановившимся взглядом смотрела вниз.

— И это… умное решение?!..

— Посмотри вверх.

Буря над городом затихла. Большеглазые погодницы в охренении зырили из-за аметистового купола, а в обнимку с ними дрожали чёрные как тени зубастые вендиго. Должно быть они размышляли о всяком — а может и вовсе не думали, как одна испуганная единорожица, а только смотрели и видели, как закрывают копытами мордочки, а вокруг грохот, крики пони вокруг горящего здания, и кружащий над руинами страшный белый огонь.

Мелкая огнегривая крылорожка хохотала рядом. Лунокрылая школьница подле неё смеялась навзрыд.

— Мы разрешили кризис?

В облаке магии Твайлайт взлетела на королевскую ложу. Рядом с ней встали другие липкие от сиропа и до ушей покрытые копотью единорожицы. Оказалось, что это они, а вовсе не гвардейцы, первыми открыли огонь. И одна из них, высокая и чёрная от сажи, вышла первой. Коротким жестом копыта она обвела остальных.

— Мы справились с задачей. Мы показали им, как далеко можем зайти!

— Да, это тоже решение, — Дэйбрейкер призналась.

Она вернула собственный облик. Высокая статуя из мрамора и пламени смотрела на полумесяц смело вставших напротив кобылиц.

— И ты… говоришь со мной, — почти такая же высокая единорожица яркоглазо улыбнулась. — Ты говоришь со мной! Я так о многом хотела с тобой поговорить!

— Это приемлемый план, Твайлайт. Умно и достойно, что ты решила попросить помощи брата. Хорошо, что лично оставаясь в тени поставила смелую исполнительницу во главе. Я согласна, что демонстрация силы лучше погодной войны. Ты нашла угрозу и устранила её. Добро пожаловать в Совет.

Невысокая, как подросток, лавандовая единорожка неловко молчала. Вторая рядом с ней смотрела в пустоту.

Глава первая «Первый день весны»

Карточка Твайли


Родители назвали её Твайлайт. Как говорила мама — в честь сумерков рассвета. Её меткой стала парная звезда.

Считалось, что звёздная метка, это символ власти. Но ей вовсе не хотелось становиться политиком или послом. Она многое сделала в тот день, чтобы остаться второй, чуть позади умолявшей об этом первой. Чтобы помогать и направлять, как бывшая соперница сама же и просила. Ведь опыт всей истории народов Эквуса подсказывал, что из вражды ничего не рождается, а сила дружбы — или хотя бы командной работы — прикрывает у каждой пони её слабые черты.

Ей лично недоставало смелости. В день испытания она без возражений приняла рубиновое сердце, позволила себя вымыть от сиропа и пироксилиновой копоти, съела угощения. Она кивала на поздравления и обещала каждой из бывших соперниц, что их ждёт славное будущее рядом с ней, что каждому таланту найдётся применение, а в наградах никто не будет обделён. «Отныне друзья!» — они улыбались. «Отныне команда!» — блестели глаза. «Команда по спасению мира», — шутила мелкая белая аликорница. Должно быть та актриса, ведь настоящая почти сразу же ушла.

Лишь к следующей ночи она смогла вырваться. Только спустя часы, с помощью «Поиска метки», нашла Глоу на выходящей к вокзалу замковой стене. Было страшно, но нет, в нос не прилетело копыто. Подруга никогда не обижала тех, кто физически слабей. Не было ни молчания, ни обиженного взгляда, ни грубых слов. Они ведь уже взрослые. Ей исполнилось двадцать, подруге — двадцать три. Они образованные, опытные, мудрые — быть может, как бы ни стыдно было это признавать, одни из самых компетентных пони в стране.

«Мы должны всё исправить», — сказала тогда Твайлайт.

«Должны?»

Над бездной рухнувших надежд они поговорили. Вместе решили, что, возможно, не всё ещё потеряно. Что нужно работать дальше, добиваясь справедливости для себя. Глоу показала письмо, в котором богиня ещё до испытания объяснила своё решение: «Личная верность мне не нужна». Когда они вернулись домой вместе, Твайлайт открыла сейф с собственными письмами: где богиня и подсказывала, и помогала, и давала советы — делая её жизнь в школе не просто простой, а мягкой как бархат. Где были объяснения, что ей, из-за природы её личности, вредны излишние стрессы; зато данная от рождения абсолютная память делает пони по имени Твайлайт Спаркл одной из способнейших организаторов в стране.

В этом не было справедливости. Только тихое принятие мира и простой как математика расчёт. Одни пони — организаторы. От мудрости их решений зависит благополучие многих других. Другие — исполнители. От их ошибок могут пострадать единицы. Наконец, третьи — наивные как жеребята — коими они по сути и являются: не зная ни боли поражений, ни жестокости испытаний, а всего лишь живя и следуя своим метком, в рутине любви, дружбы и повседневных дел. «И нет, — в последнем из писем убеждала богиня, — только в сказках слабые прыгают выше сильных. В реальности они пытаются лишь из-за чужого принуждения и набивают шишки, и хорошо если не губят при этом других».

В конце концов судьбу пони определяли лишь три явления: удача, интеллект и уникальный талант.

Удача родиться в богатой семье. Удача получить отборные гены. Удача закончить лучшее образование, которое только могла дать сильнейшая в мире страна.

Твайлайт ждала, что подруга скажет: «Если ты предашь это, я тебя… не пойму». Как сказали бы родители, тётушки и дядюшки, выбранные богиней учителя. Как сказали бы бывшие соперницы из школы — которые доверили ей собственное благополучие и уважение к ним их же собственных семей. Но подруга не сказала этого. Она обещала другое: «Я хочу быть рядом со своим светом. Давай решим эту проблему вместе. Но в любом случае я буду тебя сопровождать».

Словно старший брат, которого она застала однажды с прижатым к носу аликорньим копытом. Шайнинг говорил богине: «Лучшее, что мы можем сделать с этими кровожадными убийцами, это всю гвардию в бездну расформировать!» — а в ответ на вопрос: «Десять тысяч жизней?» — глубоко призадумался. Он тогда почти что бросил её — десятилетнюю — в большой библиотеке при одинокой школе, где все другие ученицы знали, что ей предназначено первое место, и потому либо подлизывались, либо воротили нос. Он окружил себя гвардейскими пегасками, которые под вид хищных клыков подтачивали зубы, носили безликие маски и серьги в ушах. Узнав их лучше, он выбрал десять тысяч жизней — и за десятилетие выбил из рейнджерского клуба под именем «Гвардия» всю их рыцарскую дурь.

Тогда-то Шайнинг и получил своё рубиновое сердце. Второй по счёту жеребец в клубе правящих страной самовлюблённых кобыл.

Лично она избавилась от обиды, когда сама познакомилась со Спайком. В котором за острым взглядом, когтями, чешуями — и чуждым, чуждым разумом рептилии — скрывался воспитанный богиней кроткий и нежный нрав. Сильный разум — сильнее инстинктов. В этом она убедилась. Научившись техникам когнитивной психотерапии, она подавила в себе ревность до едва заметной искры. Нашла ненависть к соперницам и многократно ослабила её. Она увидела в них личности, а не враждебную среду: без подарков и навязчивой любезности она завела знакомства — в том числе и со злюкой по прозвищу «Глоу». Лирой Черривайн. Которая из лидера её противников стала первой помощницей из всех.

Подруга просто доверилась. Она хотела немногого. Всего лишь быть рядом со своей богиней, своим светом и своей судьбой. Всего лишь улыбаться ей и получать в ответ мимолётные улыбки. Всего лишь дружить.

А она сама. Чего хотела от жизни она сама?..

Мотивы не были её сильной стороной.

Да и она сама не была сильной личностью, только никто не хотел этого признавать.


В суматохе дел пролетели недели, закончился последний зимний месяц, и пришёл долгожданный день — первый день весны. В этот день Кантерлот проснулся рано. Улицы города блестели влагой, лёд таял, частые капли падали с крыш. Единороги с пегасами хорошо поработали прошлым утром: ни следа снега не осталось на мостовых улиц и площадей, поэтому все могли наслаждаться праздником, не боясь, что заклинание богини устроит слякоть и потоп.

Свет Солнца усилился лишь ненамного, поэтому каждую весну требовалась помощь волшебства, чтобы очистить Эквестрию от снежной белизны. Так было уже века, пони привыкли, а привыкнув полюбили: волшебный звук звучал как музыка для их ушей. Каждый год он немного менялся, но одинаково приятно окутывал шёрстку щекоткой и теплом. Заклинание было нацелена на снег, который вибрировал в резонансе и быстро таял. Над крышами поднимался едва заметный туман.

Был у «Весенней уборки» единственный недостаток — полёты запрещались. Не личные, конечно, а те полёты планёров Эквестрийских линий, что связывали воедино все города огромной страны. Растапливая снег магия ослабевала, а пегасьи крылья на то и пегасьи, что очень чувствительны к переменам. Небо Кантерлота, обычно разделённое парящими маяками на свои улицы и переулки, сегодня пустовало, плато заполняли тысячи бесхозных планёров. Были, впрочем, и те, кто сегодня летал.

Колесница со «Звёздным щитом» гвардии летела над городом. Внизу проносились золотистые башни, беломраморные ущелья улиц и террасы, усыпанные столиками открытых кафе. Бесчисленные цветные пятнышки — собравшиеся на крышах, чтобы искупаться в солнечном свете и тепле, провожали взглядами этот до странного неуместный в праздничной атмосфере экипаж.

Твайлайт безмятежно разглядывала прохожих. Она не очень-то любила высоту, даже боялась, но сегодня все страхи перекрывала радость наконец-то наступившей весны. Она усилила слух заклинанием, чуть приглушила звуки вторым — и про себя насвистывала мелодию в тон волшебству. «У тебя музыкальный слух», — как-то раз писала богиня. Но представить себя что-то исполнявшей для публики Твайлайт просто не могла.

А устроившаяся рядом подруга никогда не считала застенчивость качеством, достойным развития в себе.

— Командир, заглянем в Вечносвободный? — изумрудная мордочка Глоу так вытянулась вперёд с пассажирского места, что едва не тыкалась носом в пегасий бок.

Гвардеец медленно обернулся, заглянул ей в глаза.

— Нам нужно осмотреть Старый Замок, это недалеко, — пробормотала Глоу как-то тихо, растерянно; заставив удивлённо оглянуться на себя. Это был испуг. Редчайшая редкость в речи подруги. Даже Спайк, обожавший испытывать знакомых, в первый раз её так не смутил.

Гвардеец столь же медленно повернул голову обратно. С начала полёта он ничего не говорил, только бросая в глаза блики от золотистой брони и почти такой же яркой серебристой шерсти.

— Отвези нас. Это ненадолго, — поддержала подругу Твайлайт.

Настроение чуть упало. Гвардия не очень-то прислушивалась к её словам, будто ученица богини и сестра их командира стояла по значимости где-то между торговкой яблоками и любимой крысой замкового повара. Богатейшая пони? Нет, не слышали. Одна из сильнейших? Так по мордочке не скажешь. По утрам Твайлайт смотрелась в зеркало и видела там не взрослую пони, а почти что подростка. Она родилась маленькой. Она медленно росла.

— Отвези. Это приказ.

Планёр сменил курс. Внизу проплывали покрытые снегом поля, мощёные шоссе и редкие рощи, виднелись селения фермеров, а вскоре показались и хутора, где жили пчеловоды и лесники. Стоило миновать пригороды, как начинало казаться, что с каждой милей росло не только расстояние от столицы но и время, уводя всё дальше в прошлое страны.

Покрытый лепниной кирпич сменился морёным дубом каркасных строений, а потом и вовсе стали попадаться потемневшие от времени срубы: украшенные верандами и башенками избы, и даже целые усадьбы — немного несуразные, ведь их строили не по единому плану, а только достраивали, чтобы земнопони могли жить одной большой семьёй.

Колесница пролетала над садами и заснеженными нивами очередного поместья. Небольшого, скрытого в холмах. Среди гонтовых крыш дымили печные трубы, виднелись тщательно очищенные от снега мостовые, где уже успели поставить праздничные столы. Много было и цветных пятнышек: столичные земнопони, известные любители традиций, каждый раз к «Зимней уборке» возвращались в родовые дома.

Земные поглядывали вверх, но, скорее, с неодобрением — уж очень изящный планёр выбивался из облика тысячелетней страны.

— Так похоже на дом… — пробормотала Глоу.

— Скучаешь?

— Ага. Спасибо, кстати. Я всё же решилась написать.

Тычок носом, и подруга фыркнула. А зря. Семья — это важно. И пусть ей самой с семьёй не очень-то повезло, но у подруги-то были и братья, и сестрёнка, и хорошая мама с бабушкой, и добрый отец. Почти все земные, кстати. Они очень гордились ей. Твайлайт встретила их однажды в зимние праздники, и даже бегала наперегонки с младшими Черривайн. Похвасталась немножко, не без этого; но всё равно жуть как приятно было видеть мордочки земных, которые с чистым восторгом смотрели на устроенное ей представление. Драконы, фейерверки, рыбки в небесах.

И сейчас, чтобы не терять зря времени, она тоже тренировалась. Два дракончика следовали за планёром. Аметриновый, как Спайк, и медная: то ли двоюродная, то ли троюродная сестра. Иллюзии, конечно. Обычно Спайк её сопровождал, но сегодня отказался. Мол, у тебя и второй питомец есть. И теперь «второй питомец» постреливала в драконов «звёздочками», а она этой парочкой отчаянно маневрировала. Выше, ниже, снова выше. Нужно было выкладываться на полную, потому что пегас тоже гнал свою «Колесницу» быстрее любых птиц.

«Крылатая колесница» — так называли гвардейские планёры в память о той жуткой древности, когда их ещё вооружали бомбами и бросали на врага. Сегодняшние «колесницы», впрочем, здорово отличались от тех реликтов старины. Остроносая машина легко рассекала воздух; над головой блестел прозрачный купол; сапфировые кристаллы несущих плоскостей тянулись в стороны и немного изгибались, чтобы лучше удерживать поток. Пегас мерно взмахивал крыльями на месте пилота: его врождённая магия окружала планёр подобием магнитного кольца, заставляя воздух редеть вокруг и сжатой струёй вырываться позади.

Кто говорил, что в роге единорога больше силы, чем в крыльях пегаса? Твайлайт знала, что выдохлась бы за час, попробуй она так нести колесницу. А гвардейцу ничего — будто не держал он в воздухе двоих, не считая собственного веса.

— Твай, готовься, твоя очередь.

— Ага, — она ответила, передавая управление иллюзиями. Дракончики сразу же отстали, скрылись за холмом.

Значит — загоризонтная мишень. Серьёзное испытание, ещё недавно Твайлайт бы растерялась. Но не сегодня. «Обнаружить», «Нацелить», «Селекция», «Каскад» — в точности как учила подруга. Шесть секунд, и вокруг собрался вихрь «Звёздочек», одну за другой Твайлайт принялась метать их в цель. «Звёздочки» ей нравились: они хорошие — они никого не ранили. Только связывали. Но если вдруг между целью и «Звёздочками» оказывалась каменная стена, то очень быстро «Звёзды Арвандора» превращали её в пыль.

Ещё она испытала «Разделение» и «Огневспышку», «Стрелу Мельфа» и «Копытце Бигби», «Молнию вблизи» и «Молнию вдали». Она очень старалась, закусив губу, превращая дракончиков в рваные тряпки, а рог в горячую и изрядно побаливающую штуку. В Кантерлоте так тренироваться запрещалось, поэтому они с подругой пользовались каждым удобным случаем. Глоу считала своим долгом подготовить её, раз уж сама не прошла, а ей, что же, нравилось видеть уважение в глазах подруги. Твайлайт даже по утрам бегала, чтобы ещё немного уважения заслужить.

Часы отсчитали дважды по шестьдесят минут, позади остались обжитые земли; пегас поднялся выше и теперь следовал вдоль заснеженного полотна пересекающей страну реки; и справа, и слева, до закрытого дымкой горизонта тянулся не знавший цивилизации лес. Его называли диколесьем, местом приключений, сказок, а то и вовсе триллеров — нового жанра, выросшего из свитков драконьих легенд.

Потемнело. Над Вечносвободным лесом всегда собирались тучи. Пони в чащобах не жили, так что ленивые пегаски из погодной службы стаскивали сюда лишние дождевые облака. А лесу большего и не требовалось. За тысячелетие выведенные Найтмер Мун растения разрослись на сотни миль вокруг, словно тёмное пятно в центре Эквестрии. Никто, кроме дикого зверья, не хотел здесь оставаться. Впрочем, зверей было немного, особенно хищных — гвардия не позволяла тварям расплодиться.

Капли дождя застучали, разбиваясь о стекло кабины. Вдали показались руины замка: серые башни, скалистый холм, излучина широкой реки. Это место было известной волшебной аномалией. Снег здесь быстро таял, деревья не приживались, и только травы лежали прошлогодней желтизной да чернели ветви редких кустов.

Планёр снизился, сделав круг над замком, и мягко, с лёгким поскрипыванием, опустился на грунт. Купол кабины скользнул в сторону; первым наружу шагнул пилот, они следом; шерсть быстро намокала под дождём.

Гвардеец снова оглянулся, и в этот раз Твайлайт поймала его взгляд: странный, безличный, пустой — ожидающий чего-то. Мурашки забегали по спине…

Вдруг рядом сверкнуло: вихрь яркой словно пламя магии закружился в воздухе — над стражником поднялся зонтик щита.

— Мы можем о себе позаботиться, — сказала Глоу.

Кивок, и гвардеец перевёл взгляд в сторону леса. Лишь только через несколько мгновений Твайлайт смогла прийти в себя.

— Мы быстро осмотримся. Совсем быстро, — пробормотала она и следом за подругой поспешила к арке входа.

Твайлайт украдкой оглянулась, но пегас стоял в прежней позе, не шевеля даже кончиком крыла.


Они шли по залам, где ветер шелестел прошлогодними листьями, а с прохудившейся крыши ручьями падала вода. Стены когда-то украшал рельеф, но теперь от него остались только выбоины, трещины, осколки. На заре Эквестрии пони нуждались в металлах, а историков ещё не было, как и учёных вообще. Разве что богиня, но она не любила запрещать. Вот и тащили всё, тащили, пока не вынесли каждую ценность, что можно унести на себе.

Печально, конечно, но многие артефакты наверняка уцелели: незамеченные, или не стоящие внимания глупых расхитителей гробниц. Твайлайт знала: пройдёт время, и археологи переберут до последнего камешка «Старый замок», а затем очистят от следов злой магии и восстановят. Как сейчас превращали в любимое место жеребячьих экскурсий форты у границы ледника. Если богиня будет не против, конечно, но никогда раньше Селестия не осуждала интерес к прошлому страны.

Минуты проходили в размышлениях. Твайлайт шла осторожно, часто останавливаясь, ощупывая нитями поискового заклинания каждую комнату и коридор. Полчаса, и они с подругой обошли внешние залы, затем ускорив шаг миновали поросший жухлой травой внутренний двор. Лестница вела к громаде донжона, издали показавшегося осыпавшейся скалой. Время его до неузнаваемости обтесало.

— Это здесь, — нарушила молчание Глоу.

— А?

— Здесь Богиня сражалась с Найтмер Мун.

— Как поняла?

— Приглядись, камень оплавился же, — Глоу обернулась. — Эй, подруга, очнись! Единственный страх ждёт нас под зонтиком у летуна.

«И правда, что это я?» — встряхнулась Твайлайт. Морось, руины, темнота — было бы чего бояться. Секунда, и она зажгла огонёк перед собой, а следом за ним ещё один, и ещё. Десять, двадцать, тридцать — крошечные сферы потекли в зал, ощупывая камни, чтобы проверить их на прочность. Стены были усыпаны трещинами, местами до провалов, но колонны как прежде держали изогнутые своды: удар солнечного огня достался верхним этажам.

Следом за роем «звёздочек» они ступили в древний зал.

Глоу зловеще рассмеялась:

— Как гласит легенда: оружие, способное уничтожить мир, хранится здесь, во тьме, за печатями тайн!.. — насладившись отзвуками эхо единорожка оглянулась: — Снова твой выход, Твайли, проверим эту чушь.

Твайлайт с невольным смешком выступила вперёд. Память послушно подсказала узоры поиска, рог замерцал, бросая в глаза сиреневые отсветы. Каскады заклинаний расходились волнами, камни оплела аметистовая сеть. Секунда, вторая, и взгляд нашёл искажение, едва ощутимый энергетический провал.

— Тык, — шепнула Твайлайт.

Касание копытом, и стена опала, словно бумажная. Иллюзия, что хранила тайник столетиями, открылась удивительно легко.

— Пять камней? Это они, Элементы?

Камни лежали на постаменте. Непримечательные, серые.

— Твай, я проверю их. Прикрой.

Она наклонила голову, рог окутало свечение мембраны. Сфера сжатого воздуха, расширение, колючая волна. Шум ветра как отрезало, воздух очистился от пыли — но этого было мало: если уж подруга просила «прикрыть», значит ей требовалась настоящая защита. «Сфера неуязвимости», стало быть. Камни пола начали тлеть — едва заметную пелену оплели тысячи нитей. Десять секунд, и нити собрались в многогранную фигуру, подобную выстроенной из треугольников сфере. Минута, и правильный щит-икосаэдр замерцал сиреневым светом, снова обретая прозрачность.

— Знаешь, Твай, нам стоило бы носить щиты с собой.

— Такую тяжесть?

— Да. Сложить ожерельем, или в виде кирасы, как делает твой брат.

Твайлайт ещё долго молчала; по щиту метались потоки искр, собираясь то на одной грани, то на другой; и наконец, трижды проверив защиту, она кивнула подруге. Глоу шагнула ближе, коснувшись преграды кончиком рога. К Элементам потянулся луч света, затух, мелькнул второй, сверкнула молния.

— Всё, сворачивай защиту, они безопасны.

Изумрудная пони смело шагнула вперёд, рог коснулся одного из камней. Странно, но описанной в книгах реакции не было: никаких отблесков переходящего в спектр сияния, никаких белых, клубящихся как туман волшебных потоков. Твайлайт хмурилась и никак не могла поверить собственным глазам. Если с помощью этих камней Селестия победила сестру, тогда что они здесь делают? Будто брошены, как и весь этот старый замок.

— Точно они?

— Точно. Это накопители. Сложные, как кристальные сердца. Они пусты, — от рога к камням вытянулась дуга молнии, — и, кажется, бездонны. Энергия уходит без следа.

— Их пять. Где-то должен быть шестой, — Твайлайт пригладила гриву подруги, но сверкнула ещё одна молния и волосы взлетели опять.

Такая неаккуратная.

— Может, богиня держит при себе? — предположила Твайлайт.

Подруга не ответила. Она стояла, уткнувшись рогом в очередной камень. Не двигаясь, не дыша. «Зависла», — сказали бы в школе. Это случалось. Твайлайт сама зависала глубоко и надолго, так что приходилось вытягивать: когда зубами за шкирку, а когда и жгучей искрой в нос. Только никто не должен был знать, что подругу даже молнией не разбудишь. Она сама выныривала, когда задыхалась. Не очень умелая в трансе, она каждый раз загоняла себя слишком глубоко.

Безопасность? Нет, не слышали. Вернее, слышали, но цель оправдывает средства. Подруга находила себе задачу, после чего вкладывалась так, что зубы скрипели. Не умела она иначе, в этом и был её талант. Сама же Твайлайт хотела прожить долгую, полезную обществу, в идеале счастливую жизнь. А значит никаких экспериментов, никаких экспедиций, никаких Элементов, только работать с бумагами от завтрака до ужина, не забывая про обед.

Обедать она любила. Бегать не очень, но подруга заставляла, так что за неполный год пришлось стать гораздо выносливее и сильнее. И чуть увереннее в себе. Это ведь самое важное, когда есть на кого опереться, когда в Школе, где все друг другу волки, кто-то знает такие слова как «верность», «честность» и «доброта».

— А знаешь, ты мне брата заменила, когда ему стало совсем не до меня, — Твайлайт прошептала, подойдя ближе. В трансе подруга ничего не слышала, и только поэтому она решилась начать: — Ты в точности как он. Совсем о себе не думаешь. Всё рискуешь и рискуешь, как специально. Нельзя же так.

Твайлайт опустила голову, потёрлась щекой о твёрдое как камень плечо.

— Очнись, пожалуйста. Вспомни, как мы играли в «Что дальше, что дальше?» Я хочу служить стране, строить фабрики и верфи. Ты хочешь служить стране, чтобы защитить всё созданное нами. У нас общие идеалы. Чтобы жить счастливо, нам вовсе не обязательно быть лучше других.

Высокая, сложенная как атлет единорожка стояла неподвижно. Доля крови земных, как над этим насмехались. Глупцы. Это дало ей здоровье — самый ценный для чародея ресурс. Для кобылы с такой волей всё могло бы стать ресурсом: и дружба, и честь, и верность — абсолютно всё. Но не стало. Поэтому Твайлайт честно приняла соперничество, а дружбу в конце концов предложила сама.

Это было обдуманное решение. Твайлайт многим отказывала в дружбе. «Богатая, талантливая, безобидная. Простушка», — вот что каждый раз она читала в чужих глазах. Кобылки, жеребчики — все они были как на подбор одарёнными, все крутились как белки, чтобы добиться лучшего места в мире для себя и своей семьи. Они забыли, что есть общая для всех семья — Эквестрия. Да и все в мире братья, потому что другие тоже умеют дружить и не терять надежды, живя под одним Солнцем и небом, на общей для всех земле.

На самом деле у всех в мире были родственные души, но у некоторых простушек родственнее, чем у других.


— Простушка, простушка, — бормотала Твайлайт. — Заканчивай уже.

Подруга отрывалась пару раз, чтобы отдышаться, но после ныряла опять. Неровный, как будто оплавленный, камень Элемента едва заметно мерцал. Твайлайт хотела присоединиться, но каждый раз одёргивала себя. А вдруг рысь? В диколесье водились рыси. Страшные такие кошки с длинными когтями и острыми зубами. Они нападали на других. А ещё волки, недобитые гидры, мантикоры — сотни и тысячи прирождённых убийц.

«Нужно чистить. Взять весь полк гвардии и чистить, чистить, чистить», — настаивала Глоу. Но никто с ней не соглашался. Одно дело держать границы, но совсем другое вот так прийти и убить. «Истребить», — правильное слово. Пони не истребляли других, пусть даже мира не получалось, а сама природа врага требовала крови вместо еды. Это было грустное равновесие, где одни могли убить, но не хотели, а другие хотели больше всего на свете, но не могли.

Они не выходили из леса, но на неосторожных путников могли напасть.

— Хм, — Глоу очнулась. — Сложно-то как…

— Конечно сложно. Мы сейчас не как учёные поступаем, а как глупые расхитители гробниц.

Твайлайт коснулась груди подруги, затем отступила, покачав головой.

— Да не спешу я, не спешу, — Глоу поморщилась. — Оставим их пока что здесь. Вроде отвечают, а как присмотришься, ни ключа, ни контроля, ничего нет. Потом решим, как их использовать.

— Стоило бы расспросить Селестию…

— Нет! — единорожка отскочила, янтарные глаза сверкнули в полушаге впереди. — Мы сами что-нибудь придумаем!

Твайлайт замерла на мгновение, а затем шагнула ближе. Она обняла подругу, без лишних слов уткнувшись носом ей в плечо; облачко магии прошлось по гриве, раскладывая в правильные полоски каждую бирюзовую и серебристую прядь.

— Прости, что так напугала. Я в норме, правда, — Глоу ответила на объятие, опасливо касаясь шеи и спины. Но Твайлайт держала её, пока не почувствовала, как расслабляются мышцы. Тело выдавало бурю эмоций куда вернее слов.

Время не хотело лечить душевные раны. Грань, которую они прошли, возвращалась снова и снова. Каждый раз после секундного приступа подруга замыкалась. Вторая из учениц школы, так долго боровшаяся за первое место — она очень стыдилась неуправляемых эмоций: пыталась сопротивляться им, но делала только хуже. Впрочем, Твайлайт знала, как это бывает, поэтому старалась поддержать.

Они возвращались молча: к светящему тусклым светом выходу из донжона, через морось и заросший колючим кустарником двор. В лабиринте похожих друг на друга галерей Глоу чуть заплутала, но Твайлайт помнила ориентиры и теперь указывала путь.

— Стой, кто это там?! — громким шёпотом выдохнула Глоу, когда они уже почти добрались до выхода.

Искра скользнула по рогу, глаза осветились изнутри прохладным огнём, и сразу же полутьма залов развеялась. Чья-то тень виднелась рядом с самой дальней из колонн. Ещё пара быстрых отсветов, третий и следующие уже никто бы не заметил — они обе скрылись под пологом невидимости и осторожно пошли вперёд.

Это была пегаска. Серая. Она чуть выглянула наружу, задрожала и тут же спряталась за углом. Что здесь могло её испугать?

«Ах да!» — едва не воскликнула Твайлайт, а затем сама осторожно выглянула в дверной проём.

Гвардеец статуей стоял на том же месте, пугающий взгляд сверлил арку входа.

Твайлайт бесшумно отошла шагов на десять, к дальнему окну, сбросила скрывающий покров.

— Эм, привет. Мы здесь…

Пегаска стрелой взлетела вверх. Врезалась в древний светильник. Застряла. Рванулась. И с жутким скрежетом вся конструкция обрушилась вниз. По дуге. На них.

Время остановилось. Рог вспыхнул, но магия никак не желала складываться в нужный узор. Вся жизнь чередой картинок замелькала перед глазами. Вот мама и отец, которые так и не стали для неё друзьями; вот брат, улыбчивый и честный, заменивший ей семью. Вот Школа и Академия, лица и снова лица, а потом подруга — всегда открытая и прямая — которой она так и не призналась, что полюбила её как старшую сестру.

Сверкнуло. Сотни янтарных нитей метнулись к стенам и тут же схлестнулись, оплетая обсидиановый абажур. Сеть остановила падение. Левитация мягким облачком подхватила пернатое чудо, чтобы опустить рядом на пол.

Страх в одно мгновение схлынул, лицо бросило в жар от стыда. Так глупо одна нерасторопная рогатая ещё никогда не попадалась!

— Твай, проверь её!

Последние следы оцепенения исчезли; Твайлайт склонилась над крылатой, узоры лечебных чар замелькали в уме. Сначала диагностика: ультразвук, эхо — кости в порядке, череп цел — новый ритм колебаний, сложнее: теперь цель — мозг.

Пегаска неожиданно дёрнулась, отпрянула к стене.

— Не бойся, мы просто хотели замок осмотреть. Как ты? Сильно ударилась? — произнесла Твайлайт как можно мягче и теплее.

Пегаска зыркнула, мотнула головой. Она никак не могла свести взгляд в одну точку.

— Голова болит? Кружится?

Та только раз кивнула.

— Сказать что-нибудь можешь?

Крылатая перевела взгляд куда-то мимо и вдруг снова затряслась.

— А, это всего лишь моя подруга, Глоу.

— Не только я, — донеслось позади.

Твайлайт обернулась и сама невольно вздрогнула. Уже второй раз за день, а всё по единственной причине. В полутьме коридора блестела золотистая броня, гвардеец не сводил взгляд с изумрудной единорожки, которая настороженно оглядывалась, но никак не могла понять, что не так.

— Твой щит от дождя только что исчез. Я должен был проверить, не случилось ли что, — неожиданно мягким голосом сказал жеребец.

Новый зонтик щита засиял над ним через секунду. Гвардеец молча вышел.

Две пары любопытных глаз вернулись к пегаске. И встретили столь же любознательный взгляд. Пернатая уже поднялась, крылья скользили по бокам, стряхивая прицепившиеся к шерсти сухие листья, паутину и комья влажной земли. Внезапно она улыбнулась, в два шага оказалась рядом. Лёгким движением копыто коснулось груди.

— Спасибо, вовремя поймала. Не думала, что кому-то из столицы будет интересно это забытое временем место.

Твайлайт моргнула, дёрнула ухом. Шестерёнки в голове застряли, никак не желая двигаться дальше. Она смотрела на косые глазки и на удивительно простодушную мордочку, но никак не могла связать это с голосом, который слышит: тихим, но вместе с тем чётким, очень правильным — словно у профессора риторики из школы.

— Я люблю здесь гулять. Красивые руины, даже когда поднимается туман.

— О, ты здесь всё знаешь? — Глоу очнулась первой.

— Как свои пёрышки! И да, я из Понивиля, — пегаска опередила следующий вопрос.

— Мы как раз туда собираемся. Полетишь с нами?

— Нет, меня Дёрпи зовут. Мы ещё встретимся, вы вернётесь сюда.

На сей раз заклинило Глоу. А Твайлайт, наоборот, пришла в себя.

— Не любишь шумные праздники? — с пониманием спросила она.

— Это тоже. Летите. Вы сразу увидите основную причину. Хотя нет, сначала услышите. Зря вы галоши не захватили, кстати говоря…

Сверкнуло, в глазах помутнело от секундной перегрузки. Промелькнул коридор и арка входа, капли дождя забарабанили о шерсть. Твайлайт поёжилась. Она уже просила подругу не делать так, но Глоу, это Глоу. Непонятное — опасно. Опасно — атакуй или беги.

Изумрудная единорожка улыбнулась гвардейцу как лучшему другу, фыркнула, и сразу же нырнула в планёр. Твайлайт оглянулась. Дёрпи не вышла за ними: серая тень стояла среди затенённых камней.

Единорожка моргнула, фигура пегаски исчезла.

Первый весенний день только начинался.


Над Понивилем тоже моросило. Заклинание по прежнему растапливало снега, всё больше водяных паров поднималось в небо. Создать тучи повсюду, вот что было главной целью волшебства: превращать в воду весь снег ни к чему, да и едва ли возможно сделать это без вреда для природы. Настоящая весна начиналась, когда вся атмосфера превращалась в подобие большого парника.

Каждый раз после заклинания дожди шли неделю: поля насыщались влагой, от природы сухой климат субтропиков смягчался в самый важный для будущего урожая сезон. А над городами пегасы вызывали небольшие антициклоны, по крайней мере где у них на это хватало желания и сил.

Понивиль явно не был самым богатым на крылатых городком. Местные, вроде, и должны были очистить небо, но опаздывали каждый год. В этот раз к ним в подмогу даже отправили пару экспертов погодной службы, причём не просто курсантов, а лучших из команды Вондерболтс. Потому что в городе, где откроют праздник Середины лета, всё должно быть идеально, а не как всегда.

— Кстати, а где Блэйз и Мисти Флай? Разве они не должны быть здесь?..

— Поиском пройтись? — предложила Глоу.

— Нет, нет.

Твайлайт оглядывалась, стоя у планёра на взлётной полосе. Щебёнка скрипела под копытами, взгляд гулял вдоль посадочных флагов, крытых лужёной жестью зернохранилищ и мощёной дороги, ведущей дальше к городку. Голые яблони, заснеженные клёны, склон приречного холма. Круглая, как цирковой павильон ратуша виднелась на пересечении улиц, а вокруг неё шатры ярмарки, и сотни, сотни разноцветных пятнышек, столпившихся сплошным ковром.

Это был обычный взгляд. Её учили не ограничиваться обычным взглядом: жителей в городе было три тысячи и семь сотен, не считая гостей из отдалённых общин. Фермеры и садоводы, геологи и лесники, бондари и жестянщики — в основе местных ремёсел. А кроме них охрана фронтира: взвод гвардии и до полуроты городской стражи — крепкие пони, привыкшие к службе на окраине обжитых земель. Пусть безоружные и без доспехов, она легко различала их в толпе. Каждый приглядывал за своей командой, а всего на площади насчитывалось не меньше тысячи прибывших на «Зимнюю уборку» — десять тысяч распределённых по задачам рабочих часов.

Она ждала худшего. Провинция есть провинция, в конце-то концов: грязюка, темнота, неорганизованность — и вездесущая солома. Крыши Понивиля, впрочем, и правда были соломенными; но приглядевшись получше она поняла, что это глиносоломенная плетёнка, прикрытая поверху мягким, любимым пегасами тростником. Тепло, надёжно, огнебезопасно; довольно красиво; да и совсем недорого для окраинного городка.

— Толковый мэр, — она заключила.

— Пожалуй, — Глоу прошлась перед планёром. — План меняется. Подкуп не сработает, нужно смещать. Сначала приглядимся к ней. Хочешь попробовать?

Твайлайт кивнула. Обычно в их дуэте подруга договаривалась с земными, а она с пегасами. Так получалось и быстрее, и эффективнее. С другой стороны, с решительными пони легче общалась Глоу, а с разумными она сама.

— Не жди нас здесь, — Твайлайт обратилась к гвардейцу.

Тот сразу же взлетел.

— Удачи, — она ещё с минуту провожала взглядом силуэт планёра в небесах.

— Смотри, Твай, скоро начинается. Поспешим.

Она оглянулась, кивнула подруге. Мощёная дорога вела к городку.

У них было несколько задач, которые нужно начать сегодня. Договориться о экспедиции к Старому замку: барже, припасах, проводниках. Поставить во главе Понивиля собственную администрацию, чтобы в будущем никто не доставлял проблем. Заменить местную гвардию, чтобы праздник Середины лета охраняли подготовленные офицеры, верные лично им. Наверное, это называлось захватом власти. Хорошие пони так не поступали. Они с подругой всё давно продумали, рассчитали по дням, но на душе было нелегко.

Проблема в том, что главы магистратов им не подчинялись. Деятельные, самодовольные, себе на уме — эти земнопони никого не слушались; особенно волшебников; это называлось разделением властей. Она, как ученица богини, обязана была решать споры, помогать другим помириться. А мэры эти споры создавали. Они заботились о благополучии беднейших в общине, часто в ущерб богатству других. Городские земли, запасы, налоги на товары — всё принадлежало им. Мало кому это нравилось, особенно теперь, когда каждый второй грамотный, а каждый пятый хотел сам продавать в столицу свои яблоки и морковь.

Твайлайт шагала, опустив взгляд к копытам. Поскрипывала мостовая, слышался гомон толпы. Она старалась думать о предстоящем разговоре, но слова Дёрпи о галошах не выходили из головы. Вдруг это важно? Дорога была хорошей, недавно выметенной, но Твайлайт всё равно аккуратно выбирала шаги. Может, «Пёрышко» наколдовать? Так земные ведь, за зазнайку примут. С земными всегда было нелегко.

Пегасы тоже поначалу считали её неженкой, пока Мисти Флай не разъяснила остальным, что нет, хрупкая рогатая не может вести их как богиня. Потому что небо не для единорогов! Но с задачей командира справляется, особенно если дать булочку после бури, а во время работы амулет связи, тепло и уют.

Друзьями они не стали, но соратниками — вполне.

— Эй, а ну стоять!

Твайлайт вздрогнула.

— А?

— Это не к нам.

Липовая роща, изгородь за ручьём, громовое рычание.

— Нам нужна помощь каждого пегаса, каждого! — синяя пегаска тащила другую, розовогривую, ловко расталкивая толпы полёвок и бурундуков.

— Но я же… — тихо возражала та.

— Каж-до-го!

— …За зверьками всегда ухаживала, — чуть твёрже продолжала розовогривая, пытаясь уцепиться за столб.

Синяя отпустила её, вихрем взлетела радужная грива, с шипением прозвучал глубокий вдох.

— Слушай, Шай! Я знаю, ты не веришь в меня. Но верь в себя! Верь в мою веру в тебя! Наши крылья пробьют небеса!

Последние слова грянули громом; все на площади затихли, оглянулись; и Твайлайт, вздохнув, покачала головой. Пара пегасок, пара единорожек, а вон там дальше пара земнопони — в мире хватало странных пар. Кто-то тащил, кого-то тащили, а потом случалось что-то и роли менялись. Таков был этот странный мир.

Вокруг собралось столько понивильцев. Твайлайт случайно задела одного, ненароком коснулась другой. Уши горели. Её учили, как справляться с давлением толпы, но всё равно было непросто. Столько голосов, столько лиц, столько эмоций — они захлёстывали чувства, переполняли мечущийся ум. Вон цветочницы с корзинами, три кобылицы, небогатые на вид — в прошлый праздник Зимы они были в столице, немного заработали, и купили… новые плащи. Вон кобылка-подросток, белокурая, настороженный взгляд. Столичная, родилась там. Вон другая, кучерявая, — пыталась поступить в Школу, но долго плакала после, не смогла. Лица и снова лица, знакомые как у лучших друзей.

«Не думай о именах, не думай о именах», — Твайлайт себя умоляла. Внимание металось то к одной фигуре, то к другой: случайно услышанные разговоры, мельком увиденные фотографии, письма и строки из деловых бумаг — память возвращала то одно, то другое. Для её абсолютной памяти не существовало чужаков, только связи, связи, связи — такова была плата за развитый тренировками талант.


— Ты в порядке?

Взгляд поднялся. Высокая пони стояла перед ней. Незнакомка. Земная из Эпплов, обедневшая ветвь, не глава.

— Эм, да. Просто запуталась. А где мэр?

Что-то легло на спину, обернулось вокруг тела.

— А? — Твайлайт оглянулась. Неожиданно оказавшийся на ней жилет щёлкнул застёжкой.

— Ты в серой команде, — чьё-то копыто повернуло голову, — слушай, что говорит Аметист, она вас поведёт.

Сиреневая единорожка в таком же жилете замахала из толпы.

— Но я…

— Возвращайся к остальным. Не беспокойся, в этом году мы обязательно управимся в срок.

Все пони снова затихли и навострили уши — последняя фраза прозвучала куда громче.

— Непогода нас не остановит. Первым делом мы разбудим зверей. Флаттершай, я знаю, ты одна всегда этим занималась; но не бойся, Эпплджек с другими тоже справятся. Ты летишь к южным озёрам, укажешь путь нашим припозднившимся гусям…

— Эй! — радужная грива показалась над толпой.

— Дэш, не спеши, она успеет вернуться к вечеру. А пока пегасы должны сбить снег с деревьев и крыш. Ты ведь не хочешь, чтобы он растаял и всё здесь затопил?

Светлая пони оглядывала толпу. Белоснежной волной лежала грива, мордочку украшали тонкие очки. По лицам скользил внимательный, цепкий взгляд; но как только Твайлайт пыталась поймать его, блики отражались от скрывающих глаза линз.

— Итак, все собрались. Лидеры команд, инструкции не потеряли?

Три мордочки с планшетками показались над толпой.

— Тогда начнём!

Через мгновение все уже бежали в разные стороны, повсюду звучали громкие, но на удивление организованные голоса. Только Твайлайт осталась, переминаясь о помост.

— Я из столицы, от богини. Я на счёт «Середины лета» хотела поговорить.

— Это хорошо, — белогривая непроницаемо смотрела. — Подыграешь? Вечером праздник, а работа вместе, это лучший способ познакомиться со всем.

— Но я…

— Ты хочешь узнать город?

— Конечно.

— Тогда вперёд, помоги Аметист. Не теряйся, вечером нас ждёт шоу пегасов, а после него ужин. Мы обо всём поговорим.

Твайлайт знала, что следует сказать. «Я занятая пони», — первое. «Я ученица богини», — второе. «Мы должны обговорить всё здесь и сейчас», — третье. Так было бы правильно, и молчаливо следившая из толпы Глоу поддержала бы. Но не хотелось. Так запросто прийти посреди праздника, чтобы говорить с хорошей пони о её отставке. Разве можно так? Разве это правильно?..

Нет, хватит. Всегда можно поступить иначе. И остаться собой.

— Я… буду рада, — Твайлайт неуверенно улыбнулась. — А обедом накормите? Галоши лишние есть?

Белогривая кивнула, улыбнувшись в ответ.


Ей и правда выдали галоши, а ещё непромокаемый плащ, корзинку с печеньями на грудь. Потом появилась Аметист, куда-то потащила; нашлась тележка и упряжь, широкополая шляпа грубого полотна, и уйма, уйма предстоящей работы.

Это только казалось, что десяти сотен «зимних уборщиков» с избытком на полтысячи дворов. Кто-то готовил праздничный ужин, кто-то сбрасывал с крыш уже изрядно подтаявший снег, а кто-то занимался и более тонким делом. Твайлайт осталась у ратуши. Большеглазая Аметист долго слушала, что она умеет, и в конце решила: «Осмотри крыши», — а вернее стропила: все эти брусья и балки, крепления к стенам домов. Это был неожиданно достойный её способностей приказ.

Конечно, крыши и так бы проверили, что делали каждой осенью и весной, но всегда оставались крошечные трещины, смещения, зазоры; а потом начинались пегаски. С разгону — бах; с разгону — бах. Крылатые падали и падали с неба. Раз в день, шесть раз в неделю, сотни раз за год — и что-то обязательно ломалось. Выстроенные по правилам стропила пусть не рушились на головы жильцов, но, бывало, хрустели и смещались: особенно неприятно, когда в дождь.

Твайлайт устроилась на галерее ратуши, разглядывая окрестности с высшей точки Понивиля. Ей не требовалось куда-то идти, не требовалось и работать лично — облако заклинания само путешествовало от кровли к кровли, ощупывая стропила и оставляя пометки на слабых местах. Твайлайт предпочла бы одиночество, или общество подруги, но Глоу отказалась, а вместо неё дали помощницу. Белокурая кобылка-подросток крутилась рядом, подсказывая имена и названия: кто ответственный, а кто авторитетный, кто чем владеет и кто где живёт.

Печальные мысли кружились в голове.

«Динки, — Твайлайт разыгрывала диалог, — представь, что может случиться нечто ужасное, если мы не подготовимся. А если поспешим, обидим уйму пони, а ужасного, может, и вовсе не произойдёт».

— А вон там, видишь, забавная крыша зефиркой? Это Кейки отстроились. А дальше по улице у нас ещё трое пекарей живут.

«Динки, представь, что богиня бездействует. Она выбрала ваш город, впервые за столетие перенеся праздник из столицы в приграничную глушь. Она никого не предупредила, здесь не будет гостей. Не будет и армии, всего лишь несколько стражников и она лично против древнего божества».

— Справа мы каток сделали. Так себе получилось, тесновато. Но мэр запретила кататься на озере, а каток с бесплатной соломкой, ну, тоже ничего.

«Динки, представь, что ничего не случится. Глоу этого не переживёт. Представь, что случится ужасное. Тогда вы — приманка в ловушке для злого божества. Вас подставили, потому что всё должно выглядеть естественно. Обычный праздник, обычный городок».

— Мне парк очень нравится. Видишь, чуть повыше. Классный вид на озеро, а когда цветёт вишня у нас тут всё в лепестках.

«Динки, пойми, это необходимо. Она — смертельно опасное чудовище. Она может призвать бурю, может создать болезнь. Если тёмная атакует первой, риск слишком велик. Если Сёстры встретятся в пустоши, исход непредсказуем. А встреча в приграничье, это не вызов на поединок, а приглашение поговорить. Если в ней осталось хоть что-то близкое нам, она не обидит жеребят».

— А в конце улицы, где ты сейчас колдуешь…

— Динки, — Твайлайт обратилась вслух.

— А?

— Можешь не продолжать, я всё поняла.

Белокурая кобылка улыбнулась, переступая с копыта на копыто, из-под чёлки смотрели настороженные глаза.

— Давай играть честно, Динки. Ты следишь за мной?

Юная единорожка смутилась, опустила взгляд.

— Это ничего, я привыкла к слежке. Но если ты будешь честнее, я хорошо заплачу.

— Эм?

— Десять бит, — предложила Твайлайт.

— Уууу…

— Двадцать?

— Гм.

— Слушай, Динки, взрослые столько не зарабатывают и за полный день. Я могу заплатить тебе и сто, и двести, мне несложно. Но работа должна вознаграждаться справедливо, разве не так?

— Хочешь маффин? — кобылка широко улыбнулась.

— А?.. Да.

Скрип узелка на груди, запах арахиса, и чуть неровная по краю булочка коснулась губ. Твайлайт попробовала — вкусно — а потом куснула и во второй раз. Динки тоже захрумкала пирожным в паре шагов.

— Знаешь, я не против десятки, не дура же, — кобылка заулыбалась. — А Дёрпи как-то раз говорила, что каждый её кекс стоит сотни. Ну, если считать по ценности вложенного труда.

Твайлайт молча отсчитала сотню, потом ещё десятку. Протянула кобылке её серебро.

— Ты замечательная, тебе не говорили? — Динки улыбнулась ещё шире. — Можно я тебя найму?

Ещё три маффина вылетели из сумки один за другим, а после зазвенели монеты. Кобылка вернула сотню. Так запросто, даже бровью не поведя. Шутка ли это была, или намёк на что-то, но Твайлайт ответила молчанием, не принимая игру.

— По-честному так по-честному, это мэр попросила Дёрпи за тобой приглядеть, а Дёрпи меня. Видишь, как всё сложно? А я просто хочу послушать, каково это, быть ученицей богини. А в ответ… — кобылка призадумалась. — хочешь знать, кто в городе самая настоящая, тайная власть?

«Быть ученицей?» — Твайлайт опустила взгляд. На самом деле за этот месяц её только об этом и спрашивали: чаще газетчики, но иногда и просто пони со стороны. Приезжие. Цветные ленты, чепчики, большие удивлённые глаза. Им хотелось увидеть богиню, но богиня на то и богиня, что во дворце её не поймать. Селестия не разговаривала с подданными, потому что время имело свою цену, и если цена времени волшебницы — серебро и рубины, то времени богини — жизни других.

Встречи — неэффективны. Суды — не оправданы. Дипломатия — не нужна. Богиня не правила миром, она формировала его. Границы ничего не значили, пределов не существовало — было только туманное пространство будущего, через которое нужно провести как можно большее число живых. В основном пони, потому что роднее других. В основном счастливых, потому что несчастная жизнь хуже не-жизни. И в основном свободных, потому что без свободы не бывает и счастья, каким оно должно быть.

Богиня не препятствовала их работе. Их игре. Но в то же время всё решила сама.

— Ммм, ты не выспалась? — спросила Динки.

— Да нет. Хочешь честности? — Твайлайт улеглась на крыше ратуши, разглядывая затянутый дымкой горизонт. — Поклянись, что ты не из «Вестника», что в газету не побежишь.

— Кекс в глаз себе воткну.

Твайлайт продолжила, с трудом преодолевая нежелание говорить:

— Я не хотела в ученицы. Просто мама сказала: «Так надо», — папа настаивал, я и пошла. А дальше всё само получилось. Я же ничего не забываю, я не могла проиграть. Мне дали печать и красивое звание, теперь я посланница божества. Я делаю, что скажет богиня, а в свободное время готовлюсь распоряжаться делами семьи. Меня уважают, приветствуют на улице, и уже дважды приглашали в Малый государственный совет.

— А я рисовать научилась, — Динки устроилась рядом.

— Правда? Покажешь?

Зашелестело, скрипнула сумка. Динки прикрывала альбом копытцем, пока не выбрала один из последних листов. Там угадывался пляж, тростниковые домишки Зебрики, и косоглазая серая мордочка в окружении чаек и парусов.

— Любишь её?

— А то. Она вечно где-то пропадает, зато потом приносит ужин и обнимает меня перед сном. А иногда мы собираем планёр и летим куда-то на край мира, смотрим слонов и пингвинов, бродячие камни и этих, как их, которые там же в норах живут?

— Саламандры?

— Ага!

Твайлайт прикрыла глаза, проверяя уже двухсотый дом. Небольшая трещина, отметка, и следующее здание. Потом ещё одно, и ещё. Приятно было работать, зная, что экономишь труд десятков других. Печально, что её равняли десяткам тысяч — и как бы она ни трудилась, по-настоящему способности раскрылись бы только на службе стране.

Да, она могла отступить. В любой день. Сдать «сердце» с печатью, извиниться, вернуться к делам семьи. Но это было бы предательством: не столько родителей и подруги, сколько самой себя.

— Динки… — Твайлайт задумалась, подбирая слова. — А представь, что Дёрпи делает нечто очень странное…

— О, она всегда делает странное!

— …Ты бы доверилась ей?

— А то.

Твайлайт кивнула. Она почти не знала Селестию как личность, но это не важно, достаточно было помнить кредо божества. Пони будут жить — первое; будут счастливы — второе; будут свободны — третье. Всё прочее ничего не значило. И если Тёмная встанет против их общих идеалов, что же, пони не сдаются перед врагом.

В ответ на вопрос после той дикости в театре, Селестия о сестре многое рассказала. Но прежде всего главное — такая личность сохранила бы разум.

Она жива.


Давно миновал полдень, а вокруг всё так же кипела работа. Команды земных шастали по улицам, пегасы заканчивали с чисткой крыш и деревьев, и даже совсем мелкие единорожики были при деле — морща мордашки плели кроличьи чесалки и гнёзда для птиц. Старшие присматривали за младшими, ответственные за старшими, а если хорошо приглядеться, там и здесь попадались стражники, а вокруг города кружил вооружённый арбалетами патруль.

Приграничье, этим всё сказано. Мэр Понивиля была очень, очень осторожной. С ней не договориться, её не подкупить, и заменить без вреда для города, тоже, навряд ли получится. Богиня не рисковала понапрасну: правильные фигуры всегда стояли на нужных местах.

— …Видишь розовую пони?

— Хм? — Твайлайт обернулась к кобылке.

— Не видишь. А она есть…

Жеребята. Не так давно Твайлайт сама была подростком, но и тогда недолюбливала остальных. Дерзкие, назойливые, вечно неряшливые — создающие уйму проблем. Ну и что, если другим сложнее учиться? Она всегда знала своё место, всегда работала над собой! И искренне не понимала, зачем нужны эти дурацкие шутки: зачем нужно бездельничать, спать до полудня, играть.

Не стоило сближаться с жеребятами. Даже если они милые. Друзей в этом мире нужно очень тщательно выбирать.

— А Пинки, между прочим…

— Динки, возвращайся к мэру. Я закончила с крышами, теперь ухожу.

— Но… я не рассказала же. Тайная власть…

— Не важно. У меня много дел.

Кобылка фыркнула, но не отвернулась, так что Твайлайт сама отвела взгляд.

Заклинание перехода считалось сложнейшим, и крайне кичливым, если хвастаться при всех; но Твайлайт всё равно пользовалась: тренировка важнее. Развернуть щит, найти метку подруги, выбрать оптимум среди векторов. Мгновение, сбитое дыхание, перегрузка — и словно стрелу её швырнуло вперёд. Над крышами, вверх, и тут же с болезненным ударом копыт — вниз.

— Фюх, ненавижу, — она пробормотала, восстанавливая дыхание. В горле свербело словно песком.

— Я тоже. Наигралась?

— Угу.

Твайлайт нашла себя среди кустов боярышника, а впереди изящно вырезанную скамью. Большой зонт защищал от мороси пару устроившихся на подушках кобылиц. Как всегда чумазая Глоу хмурилась, сидя на крупе в окружении блокнотов, линеек и парящих в воздухе листов; а вторая лежала, прикрыв ноги длинным вьющимся хвостом. Безрогая и бескрылая, красиво кремовая и сине-розовая в гриве, с незнакомой меткой — она не оглядывалась: шелестели ленты и веточки, копыта ловко мастерили птичье гнездо.

— Знакомься, это Бон-Бон. Мы договорились о барже к Замку, с поставками она тоже может помочь. Я ей всё рассказала. Если нужно, она готова подменить мэра до зимы.

Земная оглянулась, чуть наморщив носик. Взгляд был любопытным, но больше раздосадованным, будто это каждый год на Понивиль нападают злые богини, а потом кому-то приходится прибираться после всей суеты.

— Мэр останется, — Твайлайт сказала твёрдо. — Мы ей ничего не скажем. Она ни за что не согласится рисковать своими, поэтому мы будем действовать скрытно. Кроме гвардии никто не должен знать.

— Что? — Глоу поднялась, подошла вплотную. — Что ты несёшь?..

Пришлось рассказать как есть. Мысли, сомнения, очевидный план богини — и решение довериться, потому что иначе нельзя. Все эти динки, эпплы, радужные и розовогривые пегаски — должны жить как жили. Нельзя просто взять и заменить толпу гвардией, а жеребят соломенными куклами, и рассчитывать потом, что Тёмная придёт в подготовленную ловушку. Так не бывает, потому что Найтмер Мун, хоть сто раз древнее чудовище, вовсе не была тупой.

Единственное осталось невысказанным. Они лезли не в своё дело. Две самодовольные кобылицы узнали, что им знать бы не следовало, а теперь топтались о давно подготовленный и до мелочей выверенный план.

Глоу стояла, опустив взгляд.

— Я понимаю, какой это риск, — Твайлайт сказала тихо, — но иначе её не поймать.

— Ничего ты не понимаешь.

— Если мы…

— Пожалуйста, помолчи.

«Хорошо», — Твайлайт встала рядом с подругой, опёрлась плечом о плечо. Взгляд скользил по недавно помеченным домикам, которые на самом деле не очень-то нуждались в починке; по улицам, где уже прибрали зимний мусор; по едва угадывающимся в дымке очертаниям пирса и невеликого озера, что соединялось с Кантером — второй из крупнейших рек страны. Все эти поля, сады, дома и лица — всё могло исчезнуть. Твайлайт пыталась представить: умом понимала, но сердцем — не могла.

Они долго так стояли, пока вдали не послышались особенно громкие голоса.

— …Не в этот раз! Сегодня мы не сдадимся! Тучи будут дрожать от страха! — кричала лидер понивильских пегасов. С полсотни крылатых отряхивались на склоне дальнего холма.

— Ставлю на тучи, — высказалась Глоу.

Наконец-то оттаяла…

— Блэйз и Мисти Флай, забыла про них?

— А ты их видела? Я — нет. Может, случилось что более важное.

Твайлайт внимательнее пригляделась к пегасам. Прищурилась. Она так вызывала заклинание дальновидения, прищуриваясь, собственное зрение было не очень. Знакомых действительно не было видно.

— Летят, — кремовая пони указала на север.

Низкие тучи скрывали небо, но стоило чуть прислушаться, и уши поймали тот особенный звон и свист. Граница звукового барьера. Твайлайт лично знала каждого крылатого, способного её преодолеть. На самом деле она тоже могла, но недалеко и недолго, а такие мастера как Мисти и Блэйз на спор обгоняли рассвет.

Минуло несколько мгновений, и две полосы рассекли небо: цвета затухающего огня и воды в лучах Солнца. Все пегасы с места рванулись вверх, построились клином. Первой летела их лидер, за ней следовал радужный след.

— Как её имя? — Глоу спросила новую знакомую.

— Рэйнбоу. Дэш.

Голубая и оранжевая молния держали фланги, Рэйнбоу вела всех. Клин пегасов пробил центр тучи над городом, вихрь следовал за ними. И облака закружились, потекли. Первые лучи вечернего Солнца пробились через дымку. Ещё очень тонкие, прерывистые, они лишь на миг касались земли. Тучи не хотели сдаваться так запросто. Но все пони внизу заулыбались, когда крупные, отражающие радугу капли посыпались с неба. Ливень падал волнами, ритмично, создавая над линией горизонта прерывистый узор.

Твайлайт не раз командовала отрядом Вондерболтов, лучшими лётчиками Эквестрии, но выступления восхищали её снова и снова. Наблюдая снизу, расслабив тело и глаза, она словно бы летела вместе с пегасами, уклоняясь от потоков злого ветра, разбивая тучи на пути. В такие мгновения вместо страха высоты приходил покой, появлялась безмятежность, уверенность в себе. Кто знает, может поэтому вондерболтам так нравилось, когда выступлением с земли управляла «лавандовая волшебница», далеко не самая опытная в погодных делах.

Но откуда в пегасах такое могущество? Рекомбинация всего лишь пары камней в нити щита потребовала от неё трети волшебных сил. Трети, что равнялась бы бочке пороха, весом с неё саму! Но те энергии, что использовали пегасы, были несравнимо больше. Невольно Твайлайт подсчитывала объём облака, нависшего над городом. Миль десять диаметром, высота не меньше двух, формой напоминает полусферу — значит сотня кубомиль, не меньше. И это чудовище разрывали в клочки всего полсотни пегасов. А соберись крылатых вдесятеро больше, и они могли бы попросту столкнуть тучу дальше в лес — передвинуть целое озеро скрытой в воздухе воды!

«Целое озеро? Ха!» — Твайлайт вспомнила таблицу водности, да и не поленилась посчитать. Три миллиона кантерских бочек; ровно; по шесть тысяч на каждого пегаса. Немаленьких таких бочек, в каждую из которых можно посадить пони вроде неё.

В такие мгновения единорожка, называемая величайшей волшебницей поколения, щупала рог копытом и не казалась себе особенно большой.

— Попробуем завербовать эту Рэйнбоу? Она была бы полезна, — предложила Глоу.

Заскрипел стилус, в воздух взлетел чуть почерневший от сажи блокнот: чумазая единорожка принялась записывать новый пункт плана, по земнопоньски держа перо в уголке рта. И Бон смотрела на неё с симпатией, отложив очередное, аккуратно украшенное ленточками птичье гнездо.

— Так что думаете. Стоит, нет?

— Не стоит. Она крутая, но бестолковая, — негромко ответила Бон.

Взгляд поймал взгляд. Земная пони поморщилась, будто титул «бестолковая» предназначался далеко не только синей пегаске. Но Твайлайт смолчала. Были в мире кобылы, которые недолюбливали всё. И яблоки, и суетливость, и самоуверенных рогатых. Всё! Исключая чумазых единорожек, чья зелёная шёрстка так красиво дополняла их собственный цвет.

А ещё кремовым пони нравились скамейки. Впрочем, уютные скамьи под зонтиком нравились всем.


Вечерело. Уже давно земля очистилась от сугробов, но вода не исчезала в никуда: мелкая морось усилилась, превратившись в протянувшийся от горизонта до горизонта ливень, но над Понивилем и на милю окрест словно бы поднялся огромный зонт. Область сжатого воздуха, крошечный антициклон, уголок покоя среди окруживших город весенних бурь.

Зонт создали пегасы, но пегасья магия на то и пегасья, что мимолётна как ветер; поэтому зону прохлады над городом закрепили по-настоящему могущественным волшебством. Твайлайт смотрела со «Взглядом истины», и видела полупрозрачные нити, вытянувшиеся от ратуши в темнеющее небо. Понивильская волшебница — та самая большеглазая Аметист — работала с кристальным сердцем, и камень послушно направлял море энергии, накопленное за зимние дни.

Вообще-то богиня не для того раздавала кристальные сердца магистратам, чтобы недоучки отгоняли дожди, пугали насекомых, или устраивали фейерверк. Огромный как скала камень был щитом в себе, созданным с единственной целью — защитить город, если случится нечто ужасное. Когда он поднят в полную силу, из-под купола ещё можно было выйти, но нельзя войти.

Считалось, что прочность «сердца» ровно такая же, как тела божества. И это было неразрешимой проблемой. До сегодняшнего дня…

— То есть ты снова испытывала «Луч» без защиты? — Твайлайт смотрела в глаза подруги. — Нельзя каждый раз делать всё по-своему! Ты могла покалечиться. Умереть.

— Ну-ну, кто-то же должен заниматься делом, — чумазая от гари единорожка белозубо ухмылялась. — Ты понимаешь, что нам теперь вовсе не нужны Элементы?! Показать?

Глаза подруги горели весельем, словно настоящим огнём. Она не менялась. Некоторые пони просто не умели не рисковать.

— Показывай.

Изумрудная единорожица наморщилась, сосредотачиваясь. Над пятачком земли размером с копыто поднялась полусфера, нити густо оплетали формирующийся щит.

— Смотри, Бон, это наш с Твайли особенный «двадцатигранник». Его даже лучом не пробивает, вообще ничем.

Действительно, по правилам созданный щит поглощал любую энергию: электрическую, кинетическую, тепловую — не важно. Он был невероятно прочным и лишь прогибался под теми ударами, что разбивали сталь. Его невозможно было пробить, только перенасытить энергией и так сломать. Это являлось аксиомой всех магических дисциплин, да и причиной, почему сотни безумных учёных в Академии ещё не поубивали себя.

— А теперь прищурьтесь.

Твайлайт послушалась, краем глаза видя, как подруга сверяется с очередным листом. Она записывала заклинания. Снова записывала! Закономерно теряя блоки, а потом придумывая их на ходу…

Сверкнула, в лицо ударило горячим воздухом. Слепяще белый росчерк отпечатался в глазах.

«Безопасность? Нет, зачем. Экранирование для слабаков».

Когда Твайлайт проморгалась и со словами: «Вот что ты творишь?» — толкнула подругу, та только указала на «двадцатигранник». Щит стоял как прежде, но пятачок грунта под ним спёкся в стекло.

— Эмм… Можешь повторить?

Вспышка. Всплеск расплава под щитом, дымка ионизированного воздуха.

— Ещё раз!

Вспышка. Ощутимый на краю слуха свист — поток раскалённой гари, покидающий остывающую сферу — расчертившая землю огненная струя.

— Ты его пробила, — прошептала Твайлайт. — Пробой крошечный, а энергия огромна…

— В точку!

Изумрудная мордочка напротив улыбалась до ушей.

— Как тебе это удалось?!

— Нуу, знаешь, прежде чем сформировать разряд молнии заклинание создаёт до цели плазменный канал…

Твайлайт терпеливо слушала известные каждому жеребёнку азы, ни словом, ни взглядом не прерывая подругу. В такие моменты она умела ждать.

— …Вся хитрость в том, что в моём заклинании по каналу идёт вовсе не молния. Вот, смотри, — Глоу зажмурилась, с явным напряжением рисуя в воздухе корневые узлы, — видишь эту правку, и вот эту? Я с этой молнией и так и эдак экспериментировала. Сначала придумала, как сконцентрировать свет ещё больше, чтобы он и без молнии всё сжигал, но против «двадцатигранника» это не помогало. И тогда мне пришла на ум поистине гениальная идея…

Изумрудная мордашка улыбнулась до ушей.

— …Я отправила по усиленному плазменному каналу антимолнию! Никто никогда так не делал, а ведь достаточно только одно место в узоре изменить. Все говорили: «Это опасно!» — и действительно, можно рог сжечь. И это в сто раз сложнее, чем высвободить обычную молнию. Но смотри, смотри! Это работает! Если создать в канале достаточно разрежённый воздух, антимолния бьёт на полсотни шагов. И щит ей не преграда! Вообще!..

Твайлайт не находила слов. «Двадцатигранник» в классической форме был создан богиней. Кому-то он давался лучше, кому-то хуже, но ещё никому не удавалось найти оружие сильнее щита.

— Мы должны сказать Селестии. Немедленно.

— Уже. Все вчерашние выкладки я переписала, Дёрпи с планёром отправилась час назад.

— Тогда давай… — Твайлайт едва сдерживала дрожь. — Ещё раз!

— Полегче! Я на нуле.

«На нуле?»

Значит, заклинание с энергией пороховой бочки, с КПД меньше процента, с растрёпанной единорожицей вместо создателя. Оно было уникально! Впервые за столетие появилось нечто новое в магии. Впервые за век родилась пони, способная дополнить волшебную науку, а может и кучу сопутствующих дисциплин. Да что в сравнении с этим значила какая-то там «абсолютная память»?!

Некоторые пони просто занимались своим делом, пока другие тратили талант на сотни никчёмных соломенных крыш.


Праздник забылся. Твайлайт сидела над записями подруги, вслушиваясь в её монолог; дрожь бегала от холки до хвоста. Глоу работала по наитию: не умела она толком запоминать заклинания, поэтому каждый раз додумывала их. Так молния превратилась в антимолнию, «магнитная сфера» в накопитель, а «Светляк» в плазменный канал. Потом были месяцы разочарований и сотни попыток, и одна «лавандовая засоня», которая всё запоминала, всё подсказывала, а суть работы не могла уловить.

«Гений и её ходячая библиотека», — так это называлось. Твайлайт чувствовала, как лицо бросает то в холод от страха, то в жар от стыда.

— …А вообще, главная проблема, это накопитель, — Глоу расхаживала перед скамьёй. — Хранить антиэлектроны на кончике рога, ну, так себе идея. Нам нужна магнитная ловушка, причём прочная, чтобы держала пробой.

— Эмм, Элементы?

— Да к якам Элементы! Берём кристальное сердце, рубим в клочки антимолнией, настраиваем осколки на сферу-магнит. Дёшево и сердито. И запас энергии всегда будет, если враг сумеет небо закрыть.

Твайлайт отчаянно замотала головой. Нельзя просто так вломиться в ратушу и забрать из города его «сердце»! Пони расстроятся же! Нельзя так запросто ломать созданное богиней, она ведь вложила в «сердца» столько труда. И нельзя угрожать сестре Селестии по-настоящему опасным оружием…

Она ведь может так умереть.

— Глоу… — Твайлайт вдохнула и выдохнула. — Кажется, мы увлеклись. Мы должны помочь богине, а не строить смертельную ловушку для её сестры. Это неправильно. Так нельзя.

Подруга покачала головой, жестом показав, что можно не продолжать. Она не хмурилась, не кривилась, но Твайлайт знала: ей есть что сказать. И о чудовищах, которые не заслуживают жизни; и о бесконечной ценности каждого жеребёнка; и о том, как на угрозу нужно отвечать убийством: быстрым и безболезненным, чтобы хищник даже не осознал собственную смерть.

— Она не хищник. Она такая же как мы.

— Тем хуже, — Глоу отвернулась. — Хочешь знать, что я бы сделала на её месте? С её властью и мечтой отомстить?.. Первое. Я создала бы смертельную болезнь. Второе. Выпустила бы споры в небо Эквестрии. Третье. Потребовала бы капитуляции от сестры.

— Это глупо.

— Конечно. Хочешь знать, что бы я сделала на месте Богини? Я бы убила сестру сразу как выйдет из ловушки. Никакого риска — один точечный удар.

Твайлайт опустила взгляд. Раньше подруга не была такой. Она любила улыбаться и часто смеялась, обожала побеждать вопреки всему, но никогда — никогда! — не говорила об убийстве так буднично. Словно вся обида досталась не богине, а её изгнанной сестре.

Но даже если отбросить чувства, даже если рассуждать как часовой механизм: убийство, это не решение. Убить, значило признать поражение, значило — не спасти.

С другой стороны, не всё в мире решается добрыми словами. Бывали чудовища, злодеи, безумные вожди — с такими Эквестрия не вела переговоров. Они умирали. И если волка в обжитых землях разрешалось убить любому пегасу, то с худшими угрозами помогала гвардия — как проекция силы. И богиня — вынося и исполняя приговор.

— Глоу, а представь… — Твайлайт запнулась. — что это я на её месте. Ты бы тоже убила, даже не попытавшись поговорить?

— В этом-то и проблема.

Голова опустилась. Ну конечно же, проблема была именно в этом: Глоу не верила, что богиня может быть непредвзята с собственной сестрой. Подруга хотела сама встать против, если понадобится, — под удар, но не готова была рисковать другими. Особенно беззащитными, не знавшими о беде.

Сама Твайлайт тоже не сумела бы так, но могла понять. Всё имело свою цену: и главной ценностью было — спасённые жизни. Если то, что писали о Найтмер Мун хоть на одну сотую правда — она могла помочь очень и очень многим больным.

На самом деле стране служили не только хорошие пони. Жадные, циничные, себялюбивые — иногда бывали исключительно компетентны. И богиня оберегала их.


— Ты грустная.

— Ага, — Твайлайт пнула камешек. — Знаешь что?.. Нам ужасно не хватает взаимодействия. Завтра же мы пойдём к Селестии. Вместе. И всё обговорим.

Глоу не ответила.

— Я знаю, ты справишься. Ты тоже выскажешь свои мысли. И если она не ответит, это ещё не значит, что ей нет до тебя дела. На самом деле она хочет, чтобы мы мыслили свободно, в точности как сейчас…

— Мы не одни.

Твайлайт поморщилась, вскинула голову. Взгляд нашёл привычно хмурую Бон-Бон, пристроившуюся рядом Динки, её насмешливую улыбку и сверкнувшие из под чёлки хитрющие глаза.

— Снова ты.

— Ага. Тайная власть, помнишь? Я же обещала познакомить вас.

Взгляд вернулся к Бон-Бон, и кремовая пони едва заметно кивнула; с признанием; будто решив что-то для себя.

Твайлайт не раз встречала таких. Амбициозных, но недооцененных; влиятельных, но скрытных; слишком трусливых, чтобы принять всю ответственность за собственные дела. Даже в распоследней деревне нашлась бы кобылица, через которую проблемы решались минуя магистрат. Иногда за дорого, иногда за услугу, а иногда и просто по-дружбе. Богиня шутила, что в противовес законам это называется «тёплый мир».

— Раз уж ты всё знаешь, — Твайлайт сказала устало. — Ты можешь взяться за организацию праздника? И отвлечь мэра на что-нибудь? Мы заплатим, векселями, полмиллиона бит.

— Нет.

Жаль. Мало, конечно, но счета семьи и так пустели на глазах.

— Извиняюсь. Золотом. Три четверти миллиона.

— Хм, — Динки подобралась.

— Я не смогу выделить больше. У нас много сопутствующих расходов, пожалуйста пойми.

— Ты тоже грустная.

Копыта опустились на плечи, мокрый нос ткнулся в шею сзади, да так неожиданно, что мурашки пробежались по спине. И вдруг стало гораздо спокойнее, теплее — до сих пор только Глоу так обнимала её.

— Ага, знаю. Это не моё, — Твайлайт смущённо улыбнулась. — Я не очень-то разбираюсь в других. Может ты хочешь яхту, поместье в Кантерлоте, безбедную жизнь? Тогда тебе миллиона было бы более чем достаточно. А вдруг ты решила построить верфь в Понивиле? Расширить железную дорогу? Открыть новый торговый путь?.. Так и сотни миллионов не хватит, но узнай тебя лучше, я постаралась бы помочь.

— Ты хорошая.

— Едва ли. Мы ведь Спарклы, мы наживаемся на зебрах. Сбываем им залежавшиеся товары втридорога, а сахар покупаем так, будто не знаем, сколько в него вложено труда. Мои деньги — они грязные, пойми. Я должна вложить всё во флот и дороги, чтобы цены были справедливыми для всех. Никому не станет лучше, если я всё растрачу, а вместо новых парусников мои помощники понастроят себе усадьбы и особняки.

Твайлайт прикрыла глаза, наслаждаясь вдруг пришедшим спокойствием. Иногда очень хотелось выговориться, но Глоу, это Глоу — денежные дела она понимала ещё меньше неё. Богиня, конечно, была прекрасным собеседником, и в общем-то соглашалась, но сложно было просить поддержки, зная, что железные дороги и так съедают весь бюджет. А тут ещё эта Найтмер Мун. Наверняка ужасно старомодная, знать не знавшая, как так бывает, чтобы аликорница жила в долгу перед банкирами, а владельцы доброй четверти морской торговли экономили на личном планёре в Понивиль.

— Твайли, можно так тебя называть?

— А? — Твайлайт оглянулась.

И замерла в удивлении, увидев вовсе не подругу, а незнакомку с улыбкой на лице. Пушистая грива, розовая как зефир мордочка, морщинки в уголках глаз — пони напротив весело ухмылялась, касаясь её плеча. А Глоу стояла поодаль, покусывая вафельную трубочку — смущённый румянец красил её щёки до ушей.

— С вишней? — Твайлайт неуверенно улыбнулась.

— Попробуй!

Мгновение смущения, и она шагнула ближе, куснула трубочку с другой стороны. Правда — вишня. А ещё мёд вместо сахара, и очень, очень хрустящие вафли. Между прочим, тёплые, только из печи. Второй укус, и третий, четвёртый и пятый — трубочка закончилась — нос уткнулся в нос, и Глоу хохотнула, смущённо отступив.

— Для Луны я сделаю с черникой.

— Эм?

— Я точно знаю, ей нравится черника! А ещё морошка и Санвильский виноград.

Розовогривая смотрела задумчиво, почёсывая подбородок краем копыта. Взгляд скользил по их лицам, но чаще задерживался на улицах внизу.

— Думаю, мы справимся, — она ободряюще улыбнулась. — А сейчас у нас праздник. Баня с бассейном, ужин и танцы, а потом, скажу по-секрету, настоящий фейерверк.

— Оу, у вас даже бассейн есть? — удивилась Глоу.

— Озеро же! Аметист как раз подогревает. И уткам очень нравится, и кроликов нужно искупать…

Пинки щебетала дальше, обнимая теперь уже изумрудную единорожку, и та отвечала, смущённо улыбаясь. Вафельная трубочка закончилась, но целая тележка таких же стояла рядом, а мимо проходящие пони то и дело вытягивали очередную, смешно тыкаясь мордочками, когда заканчивали одну на двоих.

Другие понивильцы стекались к озеру: где шумными компаниями, где парами, а где и неся на спине уставших в ноль пегасок. Твайлайт узнавала многих, но появились и новые лица, крылья и метки. Как это всегда бывает, некоторые ленились, некоторые не хотели даже в праздники помогать. Впрочем, это не важно — Эквестрия могла прокормить всех. И не только пони: каждую утку, каждую полёвку, каждого бобра, кроля, кабанчика или бурундука.

Твайлайт видела открывшиеся из под снега изгибы оросительных каналов, башни зернохранилищ у пристани, ряды ветряков за железной дорогой. Она знала, что в Понивиле есть и сеялки, и молотилки, и даже новые самоходные копатели для овощей. Десятки миль пашни окружали город, сотни ферм скрывались за холмами водоразделов и полосами дровяных рощ.

Добрую половину зерна и фруктов всего континента приносили такие же «понивили», густо стоящие вдоль Кантера и объединённых южным водосбором рек. Их было много, их соединяли каналы и железные дороги, баржи и почтовые планёры, сотни вымощенных за столетия ровных как линии шоссе. Это и называлось Эквестрией — тем шедевром, что оберегала богиня, но построили именно они.

Луна не была героем. Ей ближе была роль исследователя, архитектора, творца. Она тоже строила дороги и размечала каналы, рассчитывала мельницы и первые парусные суда. Как и все их предки, она была творцом лучшего будущего, она тоже работала, чтобы все в мире жили счастливо, занимаясь любимым делом и не нуждаясь ни в чём.

Она не была плохой.


— А знаешь, — Твайлайт вгляделась в лицо подошедшей Пинки. — Будь я на её месте, я бы не тронула такую красоту.

— О, ты понимаешь!

— Ага.

Твайлайт подняла взгляд к темнеющему небу, нашла Медведицу с Колокольчиком — особенно яркие россыпи путеводных звёзд. Солнце уже скрылось, Понивиль освещало магией кристального сердца, а за скрытой дымкой линией горизонта пряталось бледное пятнышко луны.

— Она ведь тоже поймёт, правда?

— Обязательно поймёт! — Пинки широко улыбалась. — Ты же поняла!

Ещё одна вафельная трубочка коснулась губ, и Твайлайт послушно куснула. В этот раз она тыкнулась мордочкой с хихикнувшей Динки: чуть мокроносой, но всё равно очень милой, когда улыбается до ямочек на щеках. Настороженность развеялась, глаза кобылки искрились любопытством. Несомненно, она почуяла тайну, и очень, очень хотела всё разузнать.

Наверное, стоило ей рассказать. Наверное, это было бы честно. И уж наверняка мелкая разболтала бы всем.

«А может это и к лучшему?»

— Я скажу мэру, — решила Твайлайт. — Это их право знать, что Понивиль выбран для особенной встречи…

Пинки тихо рассмеялась.

— …Мы подготовим праздник. И трубочки, и бассейн, и фейерверк. Я соберу библиотеку и сама останусь, чтобы ответить на каждый её вопрос. Мы ждём, что она чудовище. А вдруг нет? Мы ждём, что она плохая пони. А разве это важно? Не все в мире хорошие, но даже последняя злюка не ответит ударом на теплоту.

— О да, ты поняла!

Взгляд коснулся взгляда, Пинки заулыбалась ещё шире, и в этот раз они прыснули вместе, а через мгновение к веселью присоединилась и Динки. Только Глоу стояла поодаль, с сомнением почёсывая нос.

— Я предлагала не совсем это…

— Ха, ты предлагала встретить её армией, потрясающая идея! — Пинки отскочила, вдруг посерьёзнев. — Богиня решила начать с переговоров. Но объяснить нам? Куда там, лишь бы спали спокойно. И наконец-то я слышу дельное решение. Ты и правда хорошая, Твай.

— Но мэр…

— Никуда не денется. Её я беру на себя. Твоих солдат, Глоу, тоже дозволяю. Просто пусть отработают план защиты, а оружие держат в стороне. Если понадобятся деньги, обращайтесь к Бон. А Динки у нас в вместо писаря и счетовода, ей вы можете полностью доверять.

— Ты земная? — Глоу приблизилась. — Правда земная… — магия коснулась взбитой как крем на торте гривы. — Богиня говорила с тобой?

— Нет.

Взгляд подруги потеплел, оживился. Если до этого её улыбка была смущённой, то теперь засияла словно в лучшие дни.

— Ты проницательная, — Глоу начала удивлённо, — ты сама всё поняла. Ты тоже была в столичном театре? Или по учебникам истории сложила два и два? Не важно. Ты решила помочь, хотя не уважаешь методы богини. Ты правда готова рискнуть теми, кого знаешь всю жизнь?

— Да, всё так. Да, готова. Доброта всегда лучшее решение. А если мы ошиблись, по крайней мере мы сделали всё что могли.

«Всё, что могли?»

Твайлайт качнула головой. Нет, они могли сделать гораздо, гораздо больше. Статьи в «Вестнике», полумесяцы на шпилях городов, достойный возвращения богини дворец. Она была одинока в прошлом? Но это же так легко исправить! Её труды не признавали? Ну так мир стал гораздо свободнее за прошедшие века. И мир нуждался в ней, потому что одна богиня не могла быть повсюду: не могла помочь каждому, не успевала каждого спасти.

— Так мы команда? — вкрадчиво спросила Пинки.

— Конечно. Я живу ради таких как ты.

Глоу, вот чудо, совсем оттаяла — и улыбалась прямо до ямочек на щеках. Показалась очередная вафельная трубочка: в древнем как мир жесте дружбы они с Пинки захрустели ею на двоих.

— Так ты умеешь танцевать? — спрашивала Пинки, — А ты, Твай?

— Ну, не очень…

— Научим! Но сначала бассейн и наш особенный торт!

— Ага…

Её повели через шумную толпу, словно земной помогли раздеться, а потом была беговая дорожка, пристань, и тёплая аж до пара вода.

Твайлайт сразу же нырнула, коснулась дна, с наслаждением загребла. Она обожала плавать. Некоторые боялись — глубина же! — но ей ничего. Нередко она даже засыпала, вдохнув воды и наслаждаясь той щекоткой, с которой заклинание помогает лёгким дышать. «Морепони», — шутила подруга. Да и пусть, плавание было делом принципа. Того принципа, когда родители запрещали, а она всё равно вскидывала голову и сквозь слёзы доказывала, что хоть в чём-то вправе сама строить свою жизнь.

Мордочка Глоу показалась рядом, и Твайлайт, покачав головой, улыбнулась. Пони вышли из воды, разве не ясно?.. Одни заселили землю, другие небо. А она с детства верила, что однажды её народ тоже найдёт свою стихию. И когда-нибудь, когда-нибудь, кроме верфей и парусников в Эквестрии засияют подводные города!

Подруга потянула её наверх, тоже заулыбавшись. Правила есть правила, конечно же: нельзя давать жеребятам плохой пример. С детства её учили блюсти законы, быть лидером, образцом учтивости и скромности для всех. Получалось не очень. Иногда родители требовали от неё слишком многого. Она не любила спорить, чаще просто ловила течение и плыла вперёд.

Но сегодня, сегодня всё иначе. Переговоры в приграничье — не решение. Селестия ошиблась: не доверилась им, чтобы рассказать; не подготовила страну к возвращению сестры; не собрала свиту, чтобы было кому показать аликорнице изменившийся мир. Не сочла это важным, или не посчитала нужным.

Всё просто: Селестия не нуждалась в почитании. И даже лучшие из нас, бывало, судили всех по себе.

Зато мы вместе — нет. Твайлайт пела с друзьями и улыбалась до ушей.

The Pony Folk


Oh, the pony folk have a pretty song
They sing it while they're marching along.
When you come across them coming through,
Just give a shout, and they'll hear you!

And the pony folk got music,
And the pony folk got song,
And the pony folk got dancing,
So come on and dance along!

Yes the pony folk have goods,
And the pony folk have games,
Just give them a friendly smile,
and you know they'll do the same!

When you come across the pony folk
You may be blue or pink
Or white (It's true!)
Or yellow too
and wonder what they think

But purple red or midnight
the pony folk won't mind
They'll see a shining rainbow
of new friends they can find

Глава вторая «Кошмарная ночь»

Карточка Твайли-посла


— Все готовы? — спросил из амулета знакомый голос.

— Да.

Твайлайт ответила кратко, едва сдерживая дрожь. Она ждала снаружи понивильской ратуши, вслушиваясь в настороженный гомон толпы. Последний знак возвращения появился в небе: четыре яркие звезды, неуловимо отличавшиеся от остальных, приближались к своим местам. Всё начнётся, когда они соединятся с кругом луны. И они плывут так быстро, остались последние минуты.

— Все, доложить о готовности. И по правилам, пожалуйста. Коза вас дери.

Кровь прилила к мордочке, Твайлайт едва не чертыхнулась вслух.

— Свита, готовы.

«Небо, готовы», «Поиск, готовы», «Сердце, эмм, на связи», — слышались из амулета знакомые голоса. Уверенные и не очень, испуганные и храбрящиеся, но знавшие своё дело. Наверное. Они подготовились насколько могли. Мысли метались по слабым местам плана — здесь не успели, там не смогли — но, в целом, всё было сделано. Они встанут вместе с богиней, они не оставят её одну.

Селестия была рядом. С надеждой Твайлайт ждала, что она примет командование, но этого не случилось. Сотни поисковых нитей в ратуше ощущали аликорницу, что-то делавшую с кристальным сердцем — она не говорила ничего.

— Луч, готовы, — Глоу закончила перекличку. — Теперь молчим. Повторите про себя, что должны делать. А потом снова, это помогает, я говорю.

Твайлайт коснулась висевшей на груди корзины. Вафельные трубочки, черничные, Пинки их только что приготовила, а заклинание не давало остыть. Тёплые ведь самые вкусные? Конечно — самые! Она скрупулёзно проверила. Сотня младших единорожек раздавали «Лунные вафли» на улицах Кантерлота, и разбирали их вдвое быстрее остальных. Впрочем, в чистоту эксперимента вмешивалась новизна.

Уже месяц как титульную страницу «Вестника» занимал портрет тёмной аликорницы, в ратушах ставили новые витражи, а шпили столицы украшали лунные флаги. Пони стряхнули пыль с «Хроник первого века», и изрядно удивились, узнав, что да, богиня не была одной. Твайлайт ждала вопросов, сомнений, может даже волнений в дальних селениях — но ничего такого не случилась. «Одна, две, да какая разница?» — говорили некоторые, не видя дальше урожая или графика торговых судов.

Селестия стояла вне пирамиды власти. Формально на вершине, но фактически вовне. Она не указывала, не издавала законы, не принимала послов. Судебная власть уровня «разбитых носов» принадлежала врачам, мелкососедские проблемы разбирали посланницы с рубиновым сердцем, а серьёзные кризисы богиня решала лично: стремительно и незаметно для остальных. И почему-то многие начинали считать, что власть законотворцев выше власти ведущего Солнце по небу божества.

Сегодня был день летнего солнцестояния. Вернее ночь, пока ещё ночь. Девять утра, а Солнце не всходит. В этот раз длиннейший день в году достался заокеанским народам: жирафам, лемурам, драконистым киринам и странным лисицам, живущим в бамбуковых лесах. А в Эквестрию, раньше срока, вернулся праздник ночного маскарада, «Найтмер Найт». На самом деле единственный праздник, посвящённый тёмной богини, но честный — его придумали жеребята первого века, когда скучали по Найтмер Мун.

В «Кошмарную ночь» делились вкусностями, бегали в костюмах волков, а самое лучшее оставляли у фигурки тёмной аликорницы, чтобы «Леди темнолесья» подарила страшные, но обязательно весёлые сны. Считалось, что она правит душами и сновидениями. Чушь полная! Но холодок всё равно бегал по спине.

— Гости волнуются, я начну? — спросила мэр.

— Хорошо, разрешаю.

Касание о плечо, и светлогривая пони вышла перед толпой. Послышались распоряжения, шум перекрыли ноты флейты и клавесина, красивая розовогривая пегаска взлетела со стайкой певчих птиц. Эти двое ничего не знали, никто в толпе и представить не мог, что в ратуше скрывается смертельное оружие. И всего дюжина знакомых с ним гвардейцев, но лучших из лучших, каждому из которых Глоу доверяла как себе.

«Луч не понадобится, не понадобится…» — шептала про себя Твайлайт, теребя копытом полу украшенного звёздами плаща.

Насколько всё было бы проще, если бы Селестия повела их. Но она просто кивнула. Кивнула! Будто пони вправе строить смертельную ловушку для её сестры.

— Это ужасно, — Твайлайт прошептала вслух. — Если она поймёт…

— Едва ли.

Замершее дыхание, оборот, и знакомая огненная грива, чёрно-янтарные глаза. Селестия стояла рядом, касаясь плеча. И пони вокруг её как будто не замечали.

— Она выросла на рыцарских романах, — богиня начала негромко. — Не жди вероломства, это не её стиль.

— Эмм…

— На нашей стороне столетия научного метода, работа тысяч подобных тебе учёных и сотен выдающихся стратегов. Чего бы она ни добилась, это игрушки в сравнении с достижениями страны. Поэтому, Глоу, выслушай. Все векторы её атак рассчитаны, ресурсы ограничены, пределы известны. Она сильнее вас, но как тактик — ничто. Вы легко её убьёте, если понадобится. В прошлом она калечила пони, так что причины есть.

— Я не убью, — Глоу ответила кратко, едва не закашлявшись. Она с трудом могла дышать.

— Мне следовало убить её в прошлом, — богиня продолжила сухо. — Она всего лишь друг детства. В моём мире живёт множество созданий куда лучше неё. И сейчас, я вижу, наша встреча заканчивается её смертью. Поэтому оставляю вас одних. Если сможете, пожалуйста, спасите. Не выйдет, решайте сами. Не справитесь, я её убью.

Селестия отступила и не зажигая рог растворилась в воздухе. «Переход», — ощутила Твайлайт. Но даже с тысячами поисковых нитей вокруг не смогла отследить его вектор: волны северного сияния расходились в небесах.

— Это маяк, — быстро заговорила Глоу. — Она уже на пути к планете. Небо чистое, она видит нас.

— Зажигайте! Небо, зажигайте!

Минута, другая — мучительное ожидание — и горизонт окрасило всполохами: на севере Понивиля разгоралась заря. Алюминий и магний, пороховые ракеты, мили вересковых полей. Глоу предлагала воспользоваться кристальным сердцем, что было бы и чище, и красивее, но Твайлайт настояла. Магия то, магия это — не всё в мире сводилось к магии. Они и без магии могли доказать, что многого достигли за века.

Вспышки, грохот, прищуренные глаза. Первая волна фейерверков раскрылась белой полосой в небе, вторая дополнила её; затем пришла и третья, и четвёртая. Линии сложились в символы, а символы в слова:

«Мы помним. Мы рады тебе».

В этом была доля лжи — все ведь позабыли — но и доля правды тоже. Жеребята радовались, весёлые пегаски кружили над толпой. Фейерверк на то и фейерверк, что начинал праздник, а в праздничную ночь ничего плохого случиться не могло.


Мэр читала с помоста длинную речь, в притихшей толпе похрустывали печенья. Ожидание тянулось и тянулось, словно Луна осторожничала, не спеша являться, или вовсе решила не приходить. Впрочем, волшебники «Поиска» кое-что ощущали, а вскоре почувствовали все.

Сначала потухли сигнальные нити в небе; рассечённые чем-то; затем настал черёд и силовых потоков — защекотало в роге — а спустя минуты пришло и странное чувство пустоты. Удивлённые пегаски приземлились, оглядываясь на крылья и морща носы.

Найтмер Мун подавила магию. Локально. Даже богиня не смогла бы долго сдерживать текущий через планету поток.

— Она блокирует кристальное сердце, — заметил стоящий рядом гвардеец.

— Не чувствую.

— Это Селестия убрала защиту. Над другими городами уже поднялись бы щиты.

Ещё одно упущение! Твайлайт едва сдерживалась, чтобы не закусить копыто. Вот дурость бы вышла, если бы Луна явилась — и прямо носом о городской щит.

— Снижается, — гвардеец сказал громче. — Помнишь речь?

— Конечно.

— Не бойся, мы рядом.

Она и не боялась. Ну, разве что чуточку. Дрожь бегала от ушей до хвоста, на кончике рога горел лавандовый огонёк. Очень яркий, единственный в толпе. Но это не важно, не важно! Главное отбросить лишнее, вспомнить Школу и маму — а следом всё, чему учили. А учили её многому.

Открытость, честность, доверие — три кредо дипломатии. Она стояла с парой стражников, но лично — не защищённая ничем. Никаких щитов, никакого оружия, только льняной плащ со звёздочками, корзина пирожных и амулет со знаком посла. Точно такие же пони посещали самые дальние уголки мира: просвещали, договаривались, убеждали. Иногда погибали, как бабушка, а иногда достигали огромного успеха. В таком случае ответственность оставалась с ними на всю жизнь.

Твайлайт пошла к центру площади, вызвала «Пёрышко», взлетела на помост. Все затихли.

— Мы собрались… — Твайлайт задрожала.

Море знакомых мордочек приковывало взгляд. Среди них появилась ещё одна, розовая как зефир и яркогривая. Пинки заговорила вместо неё:

— Мы собрались, чтобы встретить одну хорошую пони. Она придумала парусники и вафельные трубочки, ветряки и разводные мосты. А потом случилось печальное, она обиделась, мы обидели её. Но всегда можно всё исправить. Немного уважения было бы хорошим началом. Не шумите, ладно? Говорить будет Твайлайт, мы только поддержим её…

— В ратуше! Она здесь! — крик из амулета.

«План встречи? Какой ещё план?!..»

Твайлайт чертыхнулась, бросилась вперёд.

«Глоу. Держись. Не смей».

Удивлённые мордочки, вскрики, усиленный «Пёрышком» прыжок. Твайлайт едва не врезалась носом в стену ратуши, распахнула дверь.

— Нет! Стой!!! — крик из амулета.

Лоскуты тумана затягивали зал непроницаемой темнотой. Ещё прыжок, и нос во что-то уткнулся. Что-то тёплое. И это что-то вздрогнуло, оттолкнулось крылом.

Она стояла там. Угольно-чёрная, со скрытой в тумане гривой. Повела головой, оглядываясь. Глаза холодные: вертикальные зрачки не дают ничего понять.

— Не боишься? — голос оказался тихим, чётким контральто.

— Нуу, боюсь.

Твайлайт вновь шагнула вперёд, вставая между прячущейся за ложной стеной Глоу и туманногривой аликорницей. И она уже не знала, чего боится больше — молчания подруги или богини. Наверное, всего. В мыслях мелькали слова и фразы: пункт первый речи, пункт второй — вдруг показавшиеся ужасно неуместными.

А ещё была корзинка с вафлями на груди.

— Эмм, хочешь?

Твайлайт опустила мордочку, вытянула одну. Зубами! Краска залила лицо в то же мгновение. Культурные единорожицы не поступали так!

— С черникой?

— Гм, ага, — Твайлайт откусила кончик.

— Мило.

Аликорница куснула с другой стороны; через миг снова, очень быстрым, неловким движением, так что капля варенья едва не упала на ковёр. Но её тут же подхватило бесцветным облачком магии, после чего слизнуло длинным, показавшим клыки языком. Острые, жемчужно-белые клыки.

Мыслей не было — они просто ели: Твайлайт не чувствуя вкуса, а аликорница с явным удовольствием, часто облизываясь и заглядывая в глаза. Секунды сливались, взгляд приближался. В древнем как мир жесте дружбы они столкнулись носами над вафельной трубочкой. Найтмер Мун была тёплой, как и все пони на этой земле.

— Я очень скучала по вам, — она отстранилась. — Вы сильно изменились. Красивее чем прежде. Трёхцветная грива украшает тебя.

— Эмм…

Аликорница говорила на общем языке, используя простейшие обороты. Словно с жеребёнком. Словно кобылица, путь которой преградило назойливое дитя.

— Я не подросток, — Твайлайт поймала взгляд. — Я просто родилась маленькой. Это я решила тебя встретить. Мы восстановили Старый замок. Я собрала библиотеку и сама могу ответить почти на каждый вопрос…

— Жаль.

Аликорница отвернулась.

Её рог загорелся синевой; тёмная нить рассекла крышу ратуши, уходя в небеса; и что-то ответило сверху. Заклинание едва ощущалось, но оно было очень, очень большим. Словно раскинувшееся от горизонта до горизонта облако, а может и охватившее всю страну.

— Прости, если сказала что-то не то, — Твайлайт приблизилась. — Я не хотела.

— Позже. Всё позже.

Найтмер Мун оглянулась на мгновение, блеснули зелёные глаза.

«Будь смелее, Твай, будь смелее», — вот что одной единорожице говорили всегда.

— Пожалуйста, расскажи, что ты делаешь? Это ведь наша общая страна, мы вместе её строили. Может, мы сможем помочь?

— Не поймёшь.

— Я пойму!

Нос едва не утыкался в грудь аликорницы, Твайлайт смотрела ей в лицо. А Найтмер Мун молчала. Тонкие губы чуть кривились, глаза блестели, худоба показывала острые скулы и ямочки на щеках.

«Может, она не в себе?»

— Не надо спешить, — Твайлайт решилась, обняла. — Никто тебя больше не обидит. Хочешь торт?

Аликорница звонко рассмеялась.

— О, так я твой питомец?

— Эмм…

— Это так мило. Так взаимно! Ты в точности как я!

— Я не питомец. Я родилась в Кантерлоте, в богатой, но не очень дружной семье…

Твайлайт начала рассказывать: о доме, о школе волшебства, о подруге и соперничестве, что закалило их обеих. О том как они учились и работали вместе, строили воздушный шар и едва не сгорели на нём; о других пони, их судьбах и мечтах. «Говори с ней, рассказывай о нас, — вчера наставляла Пинки, — Чтобы она знала, что мы тоже живые». — и Твайлайт говорила, обнимая удивлённую Найтмер Мун.

Взгляд поймал жеребячьи мордочки на балконе ратуши; всё-таки просочились; но отвлекаться было нельзя. А потом и вовсе стало поздно — гвардия не удержала любопытных, и сотни, сотни разноцветных пятнышек заполнили зрительный зал.


— Вот и вся моя, пока что недолгая жизнь, — Твайлайт закончила. — А ты, расскажешь?

Найтмер Мун прервала заклинание и уже час как просто слушала её. Тёплые яркосветы освещали зал ратуши, на стене постукивали большие механические часы.

— Может, позже. Уберёшь копыта?

— А? Да…

Твайлайт отступила, теперь стоя на всех четырёх, жуть как дрожащих ногах.

— Я объясню, — аликорница вновь поймала взгляд. — До изгнания я работала с изменением живых. Читала ваши клетки, разбирала их на мельчайшие детали, в которых уже нет признаков живого, только связанные в сети вещества. И собирала заново, часто ломая, но изредка создавая новых существ.

— Темнолесье.

— Да. Это первый опыт. Ты знаешь, как оно питается? Почему так быстро растёт?

— Магией. Изменённые митохондрии, — Твайлайт ответила чётко. Не зря она читала буквально всё!

— Митохондрии? Да, спутники-окислители. Их я тоже изменила. Я взяла свой ключ магии, встроила в синтез пищи для клеток, добилась деления образца. Росток липы развивался очень быстро, ему уже не требовалось Солнце, только немного тепла.

Твайлайт молчала, подняв ушки. Улыбка медленно росла на лице.

— Смотри, — богиня нарисовала схему в воздухе, затем ещё одну, и ещё — полную колец и спиралей, не похожих ни на что. — У нас оставалась единственная сложность. Источник лучистого тепла. В конце концов её я тоже разрешила. Это набор спутников в клетке, которые и питают её, и излучают, и перестраивают изнутри. Они подходят любому растению. И вековому дубу, и мельчайшим водорослям, которые согреют моря.

Принесли столик с кусочками торта, и аликорница с удовольствием прервалась. Чуть посветлев мордочкой, она слизывала клубничный крем и пенку с кофе. Несмелая улыбка стояла на лице.

— То есть изменённые растения могут согревать мир во время зимы, — Твайлайт вдруг осознала. — Мы можем высадить их вдоль улиц и сугробов не будет. Мы сможем собирать по два урожая в году…

— Можем жить в мире вечной ночи, вышвырнув Тию под круп.

Твайлайт мотнула головой, вдохнула и выдохнула. Тысяча лет заточения, это не шутки. Селестию сейчас лучше было вовсе не упоминать.

— Я сделаю вас красивыми. Я подарю вам кожистые крылья, ночное зрение, клыки и кисточки на ушах. Я покажу вам, насколько ночь может быть прекрасной. Я научу вас правильно смотреть.

— Как? — Твайлайт спросила тихо.

— Тебе знакомо учение о восприятии, потоке феноменов, отражённых в сознании свойствах вещей?

— Квалиа.

— Да. Оттенки неба и снега, вкус к еде, скрежет и музыка. Квалиа прививают с рождения. Это детский опыт, его сложно исправить. Но я могу. С помощью аниморфии я могу сблизить наше восприятие. Так вы поймёте моё чувство красоты.

«Аниморфия? Ани. Морфия. Изменение души».

Твайлайт держалась, стараясь успокоить дыхание. Мурашки вновь бегали по спине.

— Мы тоже многого достигли, — она подняла взгляд. — Мы… многое сделали сами. У нас есть врачи, которые могут исправить уродства, и другие, которые помогают потерявшимся пони найти себя. Мы можем жить, не боясь за еду и жилище. Мы сделали бесплатными почту, поезда и планёрные маршруты, гостиницы и станционные кафе. Всё это, чтобы каждый подросток мог путешествовать свободно, искать себя и не зависеть даже от собственной семьи. Понимаешь, мы очень ценим свободу. Свобода для нас всё.

— О, так Тия наконец-то осознала, что можно каждую плаксу не утешать?

— Да, всё так. Нас уже не два, нас двадцать миллионов. С нами живут сотни миллионов других. Мир стал очень большим и очень сложным. Здесь уже нет места абсолютной власти, какой бы хорошей она ни была. Эквестрией управляют Советы, большой и малый, торговые компании, магистраты городов. Не осталось доменов, княжеств, границ. Мы все живём под одним Солнцем и небом, на общей для всех земле.

Найтмер Мун внимательно слушала.

— Может, не надо спешить? Давай сегодня отдохнём, а завтра с рассветом отправимся в путешествие. Нас будут осаждать жеребята, но ты не прогоняй их. Знаешь, они у нас абсолютно безумные…

— Представляю.

— …Не, ни капли не представляешь. Я ученица богини, я исполняю свой долг, но по пути ты наверняка встретишь уйму поклонников, а может и тех, кто станет тебе верными друзьями. И если кто-то захочет превратиться в ночного пони, почему бы и нет? Вольным воля. В мире много странных существ.

— Столько дружелюбия, — Найтмер Мун смотрела без улыбки. — Уже есть планы на меня?

«Сказать честно? Солгать?»

— Я… говорю о сотрудничестве. Выгоднее быть хорошей в мире хороших, чем злюкой в мире плохих.

— Нет, ты говоришь о дружбе. Я знаю, что такое дружба, я умею дружить.

Взгляд богини потеплел, зрачки расширились. И до сих пор нечёткое выражение вдруг прояснилось. Это был восторг. Она наслаждалась каждым мгновением: и кофе, и кусочком торта, и беседой — всем вокруг.

— Прости пожалуйста, — Найтмер Мун обратилась неожиданно мягко. — Приятно было поговорить как взрослые пони. Но личные связи, это ловушка для разума. Дружба мне не нужна.

«Дружба… не нужна?»

— Прежде всего я должна обезопасить свой домен. Я изменю вас, чтобы не грустили в ночи, подарю вам крылья и защиту от внешних угроз. Я не нуждаюсь в почитании, живите как жили. Когда я закончу, вернусь в свой замок, и никому больше не буду мешать. А сейчас я хочу усыпить вас, чтобы никого не пугая закончить работу. Ты не могла бы убрать щиты? Я всё равно их легко пробью.

«Почему так? Где я ошиблась?»

Глаза намокли. Твайлайт едва сдерживалась, чтобы не заскулить. А между тем Найтмер Мун продолжала:

— «Делай что должно, и будь что будет», — это я всегда говорила себе, пока сестра утирала вам слезинки. Перемены всегда требуют жёсткости от творца. С личной стороны, мне больше нравится работать, чем играть в отношения. И наконец, я ленива, а это легчайший путь.

— Нет… — Твайлайт отступила под защиту гвардейцев. — Нельзя же так…

Найтмер Мун снова поймала взгляд, смотря ничего не выражающими глазами. Её рог горел.

Эта глупая-глупая аликорница не понимала их. Даже не пыталась понять.


Они стояли одна напротив другой. Высокая как статуя особа, и другая, сжавшаяся и отчаянно дрожащая. Твайлайт боялась не равнодушного взгляда, не оскаленных в ухмылке клыков, и уж точно не показной жестокости. Это не должно было закончиться так.

— Пони не сдаются, — Твайлайт сказала, собрав последние силы. — Мы сильные и храбрые. Мы тоже умеем бороться. За жизни наших друзей, за счастье и свободу. Пони не сдаются перед врагом.

— А земнопони особенно. Я родилась одной из них.

И так умереть. Через столетие жизни, через века в пустоте…

— Мы же убьём тебя!

Глаза сузились. В одно мгновение аликорницу скрыло непроницаемо-чёрное облако.

Сверкнула. Луч белизны прочертил темноту, стену ратуши, рощу на соседнем холме. Гулкий грохот. Звон. Рёв пламени. Ратуша вспыхнула в потоке раскалённого воздуха, осколки разбитых окон зависли в щитах над толпой. Слабых, наскоро выстроенных, едва удержавших ударную волну…

— Азимут тридцать, — заговорил гвардеец. — Выше сотни. Триста. Триста пятьдесят.

— Глоу, нет!!!

Вспышка. Отпечаток в глазах. Звон разбитых щитов.

«Только бы не моргнуть».

Жаркая волна ударила в лицо, плечо дёрнуло. Веер нитей с рога метнулся в потолок, стены, брусья каркаса. Обхватить. Закрепить. Удержать. Аметистовое сияние окутало здание — осколки застыли, но что-то уже хрустело наверху.

— Бегите.

Пони закричали. В глазах поднималась красная муть.

— Глоу, выход! Грин, направь толпу! — крик из амулета.

Гвардеец схватил её, скорчившуюся на полу, начал поднимать.

— Не трожь. Крыша. Рухнет. Держу.

— Понял.

Золотистый оттенок дополнил её магию, поддержал брусья в потолке. Гвардеец старался, но он не знал устройства ратуши — не мог по-настоящему помочь. Обои, картины, ковры и гобелены — всё загорелось от вспышки. Огонь ревел, перекрывая крики сгрудившейся у единственного выхода толпы, а сверху трещало ещё громче. Балки не выдерживали — рассечённый лучом каркас здания складывался как карточный дом.

— Жеребята. Пробрались. Балкон.

Твайлайт сумела перевернуться на спину, указала направление. И умный пони послушался, под «Пёрышком» метнулся вперёд и вверх. Она ощущала каждый его шаг, троицу кобылок сверху, наскоро очищенное от острых обломков окно. Они успевали. Успевали спастись. Но рядом оставались другие, сотни других. Нити касались каждого понивильца: искажённых страхом мордочек, засевших в шерсти осколков стекла, обожжённых вспышкой глаз. Она почти ничего не видела, а они — тем более. Пони слепо тыкались вокруг.

— Нужно было… раздать очки, — она прошептала, едва не сорвавшись на кашель.

Дыхание сбивалось, пахло горелой рогожей, страхом и кровью, горящей сосной. Языки пламени скручивали обои — пожар вспыхнул разом в тысяче мест.

— Хватайтесь за хвосты. Все, хватайтесь за хвосты идущих впереди!

Мэр справлялась. Глоу начисто вынесла арку входа, втрое расширила проём. Но этого не хватало, всё равно не хватало. Десять пони в ряд — а всего семь сотен. Но почему они так толпятся? Почему не могут просто выстроиться и выйти. Семьсот маленьких Твайлайт вышли бы за минуту, а последние бы ещё и подсказали подруге, как спасти её. Но пони толпились, мешали друг-другу, кричали. Глупые пегаски бросались с жеребятами в окна, ранили себя. И она тоже… поранилось. В плече болело, плащ весь промок.

Твайлайт смотрела вверх. Белая черта ожога смешивалась с красным маревом, по краям зрения поднималась чернота. Но что-то она всё равно замечала. Крошечные, яркие огоньки. Стекляшки. Уже не осколки — потому что осколки ранят других — а просто стекляшки. Они парили в воздухе, отражая пожар и слабеющий свет её магии. Их были тысячи. Ещё никогда она не держала разом столько крупных и мелких вещей.

Они кружились, колыхаясь от жаркого ветра, отражались в глазах. Словно звёзды. Ей всегда нравились звёзды, её меткой была парная звезда…

— Нэста.

Голос рядом.

— Что?

— Держись.

Крылатая пони обняла её, прикрывая своим телом от пожара. Нос уткнулся в плечо.

— Считай за мной. Раз овечка. Два овечка…

— Считай, Твайли. Сто овечек, и всё будет хорошо.

Так много.

— Шесть овечка.

— Семь овечка, — пробормотала Твайлайт.

Это невежливо, считать овечек. Овечки такие же как и все: они тоже жили в городе; её городе; у них тоже были имена. Она играла с ними маленькой, когда мама просила старших прибраться в парке. Там было столько палой листвы.

— Двадцать овечек. Двадцать одна…

Как их звали, ту троицу? А маму? Её все узнавали на улице, она не очень-то часто называла себя.

— Тридцать овечек. Тридцать одна.

Брата не было рядом. Снова. Он остался в городе, чтобы встретить кого-то. Кого-то опасного. Одну пони, которая пришла незваной и не хотела жить как все.

— Сорок овечек. Сорок одна.

Так больно. Она должна была дать ей в нос; этой дуре; и одной, и другой. Чтобы прониклись, чтобы никогда больше не обижали других. Но она совсем не умела драться. Драться — плохо. Разумные пони на то и разумные, что могли договориться обо всём. Вражда ведь убивает. Вражду исправить ещё можно, а убийство не исправить ничем.

— Семьдесят овечек. Семьдесят пять.

— Одна же…

— Нет, сразу пять.

Это хорошо, наверное. Мысли терялись: она уже почти ничего не видела, в горле першило, тянуло плечо.

— Восемьдесят овечек. Восемьдесят пять.

Криков становилось всё меньше, а треска больше. Потолок опускался к ним.

— Девяносто, девяносто две. В подвале ещё! Задохнутся! — пегаска забрала её амулет.

— Не могу…

— Держись. Девяносто пять.

— Спасайся…

— Сто.

Её дёрнуло, бросило через треск и грохот, протащило, ударило, понесло — и вдруг оставило в покое. Мордочка лежала в чём-то мягком. Пахло травой.


Она не знала, держалась ли, или теряла сознание: мысли то исчезали, то возникали снова, ужасно кружилась голова. Шерсть вся промокла, что-то холодное гуляло по телу, а перед затянутым мутью взглядом то и дело мелькала сосредоточенная мордочка пегаски — серая и косоглазая — она обтирала её.

— Спасибо тебе, Твай, — Дёрпи шептала снова и снова, тыкаясь мокрым носом ей в лицо.

— С овечками было… не смешно.

— Ага. А сейчас выпей это.

Фляга ткнулась в губы. Это был заготовленный гвардейцами стимулятор; листья коки; очень сильное, неприятно-терпкое на вкус питьё.

— Остальные?..

— Помогают пострадавшим. Никто не погиб.

«Никто не погиб…» — голова упала на копыта.

«Не погиб…» — слёзы потекли по щекам.

Она плакала долго. Наверное даже очень, недопустимо долго. Шум толпы поутих — гвардейцы разогнали всех лишних по домам, а теперь помогали раненым. У госпиталя сплошными рядами лежали носилки: десятки, если не сотни пострадавших от стеклянных осколков, давки в толпе, дыма и огня.

«Что же ты наделала, Глоу?» — всплыла мысль. Совсем неуместная сейчас.

«Всё правильно. Мы успели. Мы точно ранили её», — ответила другая.

«Я бы поступила так же?» — спросила третья, и Твайлайт, вспоминая ужас на знакомых лицах, не знала ответ.

Подошёл врач из отряда, недолго осматривал, а после второй гвардеец занялся раной на плече. Оказалось, всего лишь царапина: крошечная, неглубокая. Оказалось, что её плащ мокрый и плохо пахнет, а шерсть обгорела бы, если бы она не была «умницей» и не догадалась, как потушить себя.

Она не была умницей. Она предупредила врага.

— Как ты, Твай?

Лицо подруги. Почерневшая от сажи шерсть, дрожащее копыто, сузившиеся зрачки.

— Я… в порядке. Перегорела только. Работать могу.

— Хорошо. Как очухаешься, помоги «Поиску». Скоро вылетаем.

— Она?

— В ратуше была обманка. Иллюзия.

— Невозможно.

— Я сожгла её первым же ударом. Настоящая пряталась снаружи, мы ранили её.

Твайлайт не могла поверить. Она знала иллюзии, мастерски знала! У создания в ратуше не было ничего похожего на нить управления. У неё были живые, глубокие глаза.

— Сильно ранили?

— Не знаю. Ушла к востоку, переходом на сотню миль.

Значит, отследили триангуляцией. Второй отряд поиска в Замке, третий и четвёртый на высотных планёрах — вместе они могли выследить врага в любой точке на полтысячи миль. Но напасть — только своей группой: «Антимолния» давалась гвардейцем не так-то легко.

Твайлайт кивнула подруге, не смея задерживать. Взгляд поймал взгляд, и в глазах изумрудной единорожки не было обвинения — только огромный, перекрывающий всё страх. Но она держалась, а значит одна лавандовая трусиха тоже что-то могла.

— Да, нужно преследовать, — Дёрпи вернулась. — Хирург заканчивает и сразу же вылетаем. Нужно гнать её и гнать, эту сволочь, пока сама перемирия не запросит. Необучаемая порода. Но научим всё равно.

«Как она не понимает? Глупая пегаска».

— Опережая сомнения, она играет по правилам. Если бы хотела, снесла бы нас с Понивилем прямо сейчас. Вам это может показаться странным, но для неё всё честно. Был и вызов, и прямое нападение. Пока что это конвенционная война.

Твайлайт не знала, что это за штука такая — «конвенционная война», что в ней «конвенционного», стало быть «обычного», и чем это отличается просто от убийства. Или массового убийства, если им не повезёт. Но по крайней мере одно было правдой: Найтмер Мун умом не отличалась — особенно тактическим — только не очень грамотная пони стала бы бежать в своё темнолесье, чтобы спрятаться там в обнимку с липой. Она как будто не знала, что вектор «перехода» можно отследить по остаточным волнам.

— Дёрпи, — Твайлайт обратилась. — Ты из военных? Почему ты всё время врёшь о себе?

— Можно позже?

— Прости.

Губы коснулись уха, пегаска чуть дунула, заговорила шепча:

— Ладно, признаюсь. Как-то раз Тия хотела завести себе тайную службу. А потом посмотрела в зеркало, да и поняла, что она сама себе тайная служба. Так и плюнула, к Дискорду конкурентов, разослала недоучек по домам.

— А мы…

— Неа, вас не прогонит. Вы клёвые. Вы лучше неё.

Серая пегаска отпустила её, обошла кругом, принялась снаряжать. На шею опустилось тяжёлое как гиря ожерелье щита, зашуршали ремешки и подсумки, щёлкнуло крепление перевязи за спиной. Наконец, появились очки — большие и очень крепкие — закрывающие и весь верх лица, и особенно чувствительный к холоду нос. Теперь крылатая могла нести её безо всяких усилий, через свист ветра и удары злого волшебства. А скорее единственный удар, который и станет последним.

Дёрпи улыбалась, приободряя, но на самом деле не понимала ничего. Она во всём помогала, была редкой всезнайкой, да и умницей каких поискать — но всё же обычной пегаской. Пегаски любили приключения — так и она любила. Пегаски обожали рисковать — так и она обожала. Но чтобы заглянуть дальше, пегасьей соображалки уже не хватало: от природы наивная, Дёрпи не осознавала, что это уже не игра.

Теперь им оставалось только закончить начатое. Кровь пролилась.


Под крыльями дюжины пегасов мелькали спутанные кроны. След вёл на восток, через дикий лес. Небо потемнело: погасла луна и не светили звёзды — но усиленному магией зрению это нисколько не мешало. На самом деле они могли вовсе не смотреть: волшебники «Поиска» работали с давно заготовленным кристаллом локатора, тихий перестук в амулете показывал сигналы двух других отрядов, а чётко слышимое потрескивание — расстояние до врага.

Тридцать миль. Двадцать девять. Двадцать восемь. Аликорница не двигалась, не пыталась бежать.

— Метка десять и сразу бьём.

Значит, как только покажется над горизонтом, сквозь кроны, ветви и стволы. Неэффективно, зато страшно. Их единственным шансом было снова напугать врага. Заставить её метаться, бить наугад, ставить защиту — которая всё равно не работает против их волшебства.

— Она прямо по курсу. Готовьтесь.

Первая пара поднялась выше. Луч плазменного канала зазмеился по лесу, поджигая деревья, выискивая цель. Но враг не стала ждать: из подлеска взметнулись чёрные нити, темнота залила внешнюю поверхность щитов. Слепящим росчерком пронеслась антимолния, потом ещё раз, и ещё. Тьма развеялась, словно дым, чародейский огонь в одно мгновение оттеснил её. А лес внизу всё разрывали вспышки заклинаний, сверкали слепяще яркие белые лучи.

— Глоу! Не трать камни зря!

— Не зря! Раз задела!

В остаточном сиянии магии не только её рог горел янтарём, тот же свет вырывался из глаз и рта. Твайлайт не могла отвести взгляд. Казалось, что сама Селестия сражалась бы с сестрой в отблесках такого же пламени. Это всё осколки кристального сердца — которое они забрали, разбили, а теперь использовали не глядя. Сама она тоже прижимала к груди светящийся камень: в мысли лезли странные образы, кружилась голова.

Две пары метнулись ниже, прочёсывая лес.

— Потеряли?!

— Летит к оврагу!

И снова внизу вспыхнул огонь.

— Мертва?

— Мертва?!

Двое пегасов приземлились.

— Снова обманка! Сигнал к югу! — крикнул единорог.

Бросило вверх, замутило от резкого виража, отряд перестроился. Они понеслись дальше, стремительным, жестоко трясущим полётом, со скоростью куда большей, чем у любых птиц. Небо затягивало тучами: чёрными, спиральными как в вихре — явно не дождевыми.

— Что же это?! — воскликнул волшебник впереди.

— Что видишь, Гринблэйд?

— Тёмная воронка в полнеба! Она там!

— Бежим! — оглушающе закричала пегаска.

— Не трусь, Дёрпи! Возьмём её! — рявкнула Глоу в ответ.

Она снесёт нас!!! Все назад!!! — крик пегаски ударил, словно бы минуя уши. Все вздрогнули, свернули с курса, бросились следом за ней.

— Десять. Девять. Восемь, — Дёрпи принялась считать.

— Что?

— Не оглядывайся. Пять. Четыре. Три.

Твайлайт перевела взгляд вперёд, на странно заколыхавшуюся линию горизонта, на будто бы растущие в шпили деревья внизу. Зажмурилась. Позади слышался громовой треск.

— Что это?! — крик гвардейца.

— Боится! Пошли сюрпризы! Боится как никогда!..

Ударило в щиты, заметало. Воздух вокруг исчез, но тут же появился снова, ураганом заполняя вдруг опустевшую область; их с Дёрпи закружило как лист на ветру.

— Вау, — пегаска восхитилась, — стильно. А мы так не умеем. Ноль-один.

— Потери?! — Твайлайт ужаснулась, распахнула глаза.

— Не. Живы все!

Она опустила голову, оглядываясь, и оцепенела в ужасе. То что было лесом и небом, изменило форму, превратилось в сплошное переплетение чёрных лиан. Они дрожали, рассыпаясь в прах. Они были неправильными, чужими. Это выглядело так, словно кусок ткани пространства был вырван и сменился чем-то другим.

— О Селестия!.. — воскликнул ещё кто-то, рискнувший оглянуться.

— Она выдохлась! Туда! — закричала Глоу.

«Богиня… Что она делает?!» — Твайлайт смотрела, не веря, как подруга вместе со своей пегаской понеслась прямо к этому… Искажению.

— Все умрём, — выдохнула Дёрпи, бросаясь следом. Её ноги так крепко сжали бока, что перехватило дыхание.

Твайлайт попыталась раскрыть щит, что тяжёлым ожерельем висел на шее; но он не отвечал — сил не осталось даже на эту малость.

«Умрём», — мысленно согласилась она, закрывая глаза. Но прошло пять секунд, десять, она не почувствовала себя мёртвой — трясло и сжимало как прежде немилосердно. Глаза открылись. Серебристый щит Гринблэйда мерцал вокруг.


Пегасы неслись вперёд, разделившись на авангард и три тройки; они ловко уклонялись от рассыпающихся в чёрную пыль обломков лиан, двое лучших волшебников прикрывали отряды. Вдруг впереди вспыхнул огонь, тёмные переплетения загорелись.

— Вы невероятны! — с удивлением и болью воскликнул голос, прозвучавший будто бы отовсюду.

И Твайлайт вдруг осознала, что враг здесь, совсем рядом: прячется за тёмным облаком, в котором гаснут вспышки огня, которое теснит янтарный щит в центре и ударили с флангов остальные.

— Окружайте её! Окружайте! Не дайте уйти! — выкрикивала Глоу.

— Вам меня не убить! — со злым смехом отвечала тьма.

— Забудь о транслокации, Луна! Забудь! Ты в собственной ловушке! — дико хохотала серая пегаска.

Другие тоже смеялись. Пегасы, единороги — для них это была словно охота, словно весёлая игра.

— Грин, правее! Выше, все! — кричала из амулета Глоу. — Контур! Прижмите тварь к земле!

Как будто виверну или гидру, гвардейцы отрезали богиню от неба. Контур антимагии нарушал потоки, превращая самые древние и страшные чары в безобидный огонь. Сверкали молнии, лучи пламени, ослепительно белые плазменные вспышки: тёмная туча с каждым ударом теряла части себя.

— Умри! Умри! Умри!!! — крик подруги заставлял дрожать. А тьма всё смеялась в ответ. Сверху, снизу, отовсюду вокруг. Вдруг Твайлайт осознала, что голос уже не один.

— Враг на шесть! — заорала пегаска.

Сверкнуло, молния ударила в щит позади. Её тряхнуло. Всё закружилось вокруг.

— Все на правую полусферу! На правую! — хрипло кричала Глоу.

— Нечем! Теряю щит! — паниковал кто-то ещё.

Твайлайт зажмурилась. В глазах мелькали тёмные пятна, по лицу текло; запах сажи и чего-то ужасно горелого лез в нос.

Восторженно смеялась пегаска.

— За мной! Отступаем!

— Она схватила его! Схватила!

— К замку! Все к замку!

— Если ты можешь сделать хоть что-то, Твайли, сейчас самое время, — скороговоркой в ухо зашептала Дёрпи.

Твайлайт открыла глаза и едва не ослепла от ударившей рядом молнии. Огни сыпались градом, потоками кружила чёрная пыль.

Впереди мелькнули зелёные глаза.

Узор в голове выстроился стихийно, в один миг — сфера сжатого заклинанием воздуха понеслась к тёмной богине. Взрыв. И аликорница развеялась в пыль.

Обманка. Но в этот раз проще — управляется нитью. Значит можно перехватить. Твайлайт сжала зубы, сосредотачиваясь: работа с иллюзиями ей всегда давалось легко. Потребовалась всего пара секунд, чтобы вызвать узор, ещё три — заметить нить связи, потянуться, схватить…

Она увидела мир десятками глаз. «Не бойся! Защити! Спаси Её!» — хором кричали голоса. Она почувствовала, как тает среди них. Чёрная глубина сомкнулась вокруг, сотни щупалец вцепились в душу, готовясь разорвать; но на миг раньше рванулась она сама, разбивая связи заклинания и одновременно с этим словно бы раскалываясь изнутри. Наверное, так начиналась смерть.

Как вдруг всё прекратилось, рядом сверкнул янтарный щит.

— Ты как, Твай?!

— Они живые… Живые…

— Наружу! — крикнула Дёрпи.

Они летели через заросли чёрных лиан, а позади сверкали быстро удаляющиеся огни. «Бросаем своих», — поняла Твайлайт, но никакого ответа чувств это не вызвало. Голоса эхом звучали в голове: выжигая остатки эмоций, превращая разум в ледяную пустыню. Словно в ратуше, где казалось, что смерть совсем рядом, но теперь не было ни воспоминаний, ни тех оцепенелых мыслей, совсем ничего.

Секунды бешеного полёта, и они вырвались из чащи искажения. Десятки пар зелёных точек мерцали позади — живые иллюзии преследовали их словно тени.

— Твай, готовься! Прыгаем к замку! — хрипло крикнула Глоу.

Две пегаски полетели крыло к крылу.

— Прости, Блэйз. Прости, Дёрпи…

— Заткнись! Оторвёмся! — единодушно разъярились пегаски.

Сверкнуло. Заклинание перехода отправило их прочь.


Мгновение, и всё изменилось, мир превратился в водопады жемчужных сетей. Внизу оставалась земля, вокруг небо; но глаза видели только туман и сияющую оболочку щита, в котором, словно в стреле, они с Глоу неслись вперёд. В ушах звенело, нарастающий жар заполнял тело, не получалось дышать.

По наклонной, сжимая в вихрь волшебные потоки, они взвились к стратосферным облакам. На секунду янтарная игла остановилась среди жемчужного океана и вновь понеслась вперёд. Твайлайт дрожала. Перегрузка сжимала тело, взгляд затопила белая муть, но привыкшее к всякому сознание пока что держалось. Мельчайшие частицы облаков проносились вокруг, но чем дольше длилось заклинание, тем чаще они вспыхивали — огненные светлячки мелькали в глазах.

Минута полёта, вторая — щит начал мерцать. Тысячи и тысячи взрывов сверкали позади, но с каждым мгновением всё больше их появлялось и на острие иглы. Полёт превратился в падение, когда новая вспышка заклинания затопила всё вокруг. Взгляд изменился снова, дыхание вырвалось из груди, тело словно окунуло в кипяток — они вернулись в мир.

Ветер заметал их из стороны в сторону, земля быстро приближалась. Вспыхнули линии магнитного кольца. Тряхнуло. Перед глазами мелькнула стена, новый удар сотряс тело. И всё закончилось, они зависли над землёй.

«Спаслись», — устало подумала Твайлайт, но через мгновение вновь полетела вниз. Камень больно ударил в живот; сверху свалилась Глоу, выбивая дыхание; блестящими стекляшками осыпался щит.

— Вы целы? Помощь нужна? — склонился над ними гвардеец.

Твайлайт не могла ответить, и двинуться тоже не получалось, только мысли стихийно проносились в голове. Переход на полсотни миль был пределом для Глоу. Сколько же она тренировалась, чтобы его достичь, но всё равно редко обходилось без ошибок. В этот раз она сумела просчитать траекторию, не перепутала и с точкой выхода. Вот только собственную выносливость переоценила. Впрочем, как и всегда.

Они лежали на брусчатке, у неровной стены донжона, а прямо под носом васильки украшали газон.

— Готовьтесь! Сейчас она будет здесь! — закричала Глоу, вскакивая.

— Ай! — вскрикнула Твайлайт, когда копыто неловкой подруги наступило на неё.

Быстро бросив: «Прости!» — изумрудная единорожка метнулась к замку. Громыхнула открытая ударом дверь, вспыхнули охранные заклинания, и всё затихло, с парой стражников они остались одни.

— Значит, резервный план? — спросил гвардеец.

Твайлайт кивнула, а затем осторожно, с помощью стражника, поднялась. Голова гудела, по краям взгляда всё плыло; но она чувствовала страх, жгучую боль в глазах и сверлящую под затылком. Чувство ледяной пустоты прошло, словно переход оборвал последние связи с чужим разумом. Она снова могла думать, чувствовать, рассуждать.

— Всех гражданских вывезли?

— Ещё утром, три часа назад.

— Хорошо.

Вчера Глоу убедила её отослать из Замка всех невоенных, так что здесь осталась только рота гвардейских пегасов и сотня волшебников, собранных по всей стране. Не такие верные, как те, кто… остался позади, всё же они были достаточно опытны, чтобы не паниковать. Топча васильковые клумбы, ковровую дорожку, выкидывая столики и книжные полки — солдаты подготавливали для боя главный зал.

В сопровождении стражников она вошла внутрь. Свет кристального сердца выгонял тени из каждого угла, тускло блестели доспехи гвардии, слышались громкие, но не испуганные голоса.

Здесь столько всего было сделано: и камин с тёплым полом, и мебель от лучших мастеров, и даже полумесяц сада — который они по кустику переносили со всей страны. Твайлайт помнила, как волновалась о каждой мелочи. Вдруг что-то не понравится? Вдруг что-то окажется слишком низким для изысканного вкуса божества? И Глоу с Пинки ей помогали, и Дёрпи, и особенно Бон-Бон. Сотни наёмных мастеров и множество добровольцев, десятки учёных, по крупицам восстановивших облик дома богини в тёмном лесу. Тщетно — как оказалось. Как могла в мире жить пони, которая знала дружбу, а потом цинично отвергала её?

Не важно. Они всё ещё могли защищаться. Вдоль внешних стен гвардейцы разворачивали линии сигнальных заклинаний, чертили пометки и ловушки; в центре ограждающего узора мерцал кристалл городского щита: совсем маленький в сравнении с другими исполинами, один из самых новых. «Сердце» должны были отправить в селение далеко на юге, но Твайлайт использовала всё своё влияние, чтобы перехватить груз.

За окнами виднелся лес, ветер шумел. Все молчали. Рядом выстроилась сотня пегасов в полных доспехах гвардии и столь же хорошо вооружённые чародеи: они были лучшими, кого удалось найти. Гвардейцы встречали чудовищ из диколесья и знали, что от страха нельзя бежать. Волшебники были бывшими учителями Твайлайт и товарищами из Академии. «Командой по спасению мира», — как шутила мелкая аликорница в выпускной день.

Всего двести героев в страшном тёмном замке. Словно сцена из спектакля, что вечно сопутствовал праздникам зимы…

Там была тьма и холод, за окнами ветра громкий свист. Щит Кристального Сердца остался далеко позади, до тёплых земель ещё тысяча миль. Сотни единорогов ушли, чтобы дать место под куполом жеребятам обычных земнопони. Архонт Платина не стала смотреть, как они умирают снаружи, она приказала солдатам идти за собой. Никто не посмел ослушаться, хотя в городе оставались их семьи.

Без сил идти дальше они умирали в заброшенном замке, когда случилось чудо, столь редкое в историях из настоящего прошлого. Селестия привела пегасов. Плачущие земнопони с единорогами вместе летели к побережью в копытах крылатого народа, тёплый свет богини согревал их и вёл вперёд. Поступок одной доброй, но вместе с тем очень жестокой волшебницы изменил мир — народы объединились, больше никто не смел вспоминать о былой вражде.

Однажды в спектакле Глоу вырвала для себя роль архонта, а её, скромную лавандовую единорожку, хотели поставить на место Селестии. Пришлось хорошенько спрятаться. В тот год богиню играла кобылка неполных двенадцати лет: маленькая, белая, и, вот ирония, обожавшая снежинки.

«А ведь мы можем уйти, — появилась мысль. — Бросить замок. Улететь. Спрятаться. Оставить дело Селестии».

Глупости. Трусость и глупости. Найтмер Мун слишком опасна. Эти живые иллюзии, фантомы, чуждые миру леса — от таких заклинаний не было защиты; но пока она их недооценивает, шанс ещё есть. А если и нет, что же, тогда их долг заставить врага раскрыть как можно больше карт.

Если они умрут здесь, родятся новые пони; а если погибнет богиня, это станет концом всего.


Кристальное сердце вспыхнуло ярким сиреневым светом. Все невольно вздрогнули, когда прозрачная плёнка прошла через тела. Щит превратился в сферу вокруг замка и вскоре затвердел, чтобы пропускать внутрь только чистый воздух.

— Как ты, Твай? — спросила Глоу, вернувшись.

Твайлайт молча ткнулась носом ей в плечо.

— В бою бесполезна. Думать могу.

— Глотни, — показалась фляжка.

— Нет. Мне Дёрпи уже давала стимулятор.

Но Глоу всё равно заставила выпить. Боль отступила, слабость ушла; хотя это значило, что через пару часов будет ещё хуже.

«Через пару часов?.. — промелькнула удивлённая мысль. — Я уже могу планировать на два часа и дальше?»

Твайлайт облегчённо выдохнула, было приятно наконец-то почувствовать себя собой.

— Ринуться вперёд с Блэйз, — тут же спросила она, — это было хорошей идеей?

— А гнать за мной с Дёрпи? Чем ты вообще думала?

— Я не думала, — опустила взгляд Твайлайт.

— Я тоже, — прозвучал вздох, — но это сработало. Она приняла вызов. Она придёт.

И, будто следуя призыву, в небе появился тёмный вихрь. Она пришла.

— Так вы хотите войны, мои маленькие глупые пони? — голос прозвучал отовсюду.

Столько удивления было в нём, словно Найтмер Мун не могла поверить в очевидное.

— Ваша богиня бросила вас. Она не хотела смотреть, как вы меня убиваете? Что же, вам это почти удалось, но второго шанса не будет.

«Почти удалось?» — Твайлайт бросила на подругу восхищённый взгляд.

— Снимайте защиту, выходите. Я научу вас видеть красоту ночи. Обещаю, ни один день не сравнится с теми чудесами, что я покажу вам. В ночи нет зла: вы это поймёте, как только научитесь правильно смотреть.

Пони молчали.

Аликорница вздохнула:

— Вы никогда не хотели меня слушать. На что я надеюсь… Не одумаетесь? Тогда к бою.

Туча опустилась ниже, вихри стали срывать кроны деревьев; тени закружили вокруг щита, пытаясь найти лазейку внутрь. Ловушки вспыхивали, раскидывая их, но не могли уничтожить. Твайлайт приглядывалась к этим странным созданиям. Сначала голоса как у живых, теперь на удивление живые движения. Тени боялись огня, прикрывали своих, пытались вместе защититься от заклинаний. Невозможно было представить разум волшебника, который мог бы сотворить таких созданий и к тому же ими управлять.

— Вы знали, мои маленькие пони, что я способна читать умы подобно книгам? Я прочла одного из ваших друзей и знаю ваш план. Вы не готовы. Среди вас нет отражений Элементов Гармонии. Так что же заставляет вас сражаться? Надежда? Или всего лишь страх?

— Пони не сдаются, — неожиданно для самой себя повторила Твайлайт.

Все оглянулись на неё, заставив нервно переступить.

— Как же я скучала без вас!.. — с весёлым смехом воскликнула богиня. — Подождите немного, придумаю, как улучшить защиту, и возьму реванш.

Она замолкла, живые иллюзии отступили от щита. Всё снаружи затянуло кружащим в потоках вихря туманом, трещали деревья, ветер выл стаей взбешённых волков.

Да, здесь раньше жили волки. Ветвь народности Коумо. Глоу нашла их селение в пещерах под замком, а затем с Гринблэйдом они сожгли его дотла. Её тоже звали, но Твайлайт отказалась. Она просто не могла. Убивать беззащитных — отвратительно. Это было самой худшей, самой мерзкой работой, какую только можно представить. Она не могла так, хотя и понимала, что всё равно виновата: в конце концов она была ученицей богини, а значит и послом.

Волки тоже виноваты. Они могли бы есть рыбу. Это не так страшно, когда другие едят рыбу, если понадобится пони могли бы даже ловить рыбу для них. Но чудовища отказывались. Они держали взаперти кроликов, выращивали для них овощи, а позже убивали. И пони убивали в ответ. Кровь за кровь — древнейший закон мира, и даже спустя столетия, в Эквестрии, бывало, возвращались к нему.

— Почему ты не пошла в гвардию, Глоу?

Хотелось отвлечься разговором хотя бы на минуту. Мышцы подёргивались, хвост самовольно дрожал.

— А ты видела, подруга, ну хоть раз, чтобы богиня обнимала гвардейца? — громко, на весь зал, сказала изумрудная единорожка.

Пони засмеялись. Потеряв товарищей, ожидая смерти или чего-то худшего, они смеялись над шуткой волшебницы, заставляя её саму неуверенно улыбаться.

— Не принимайте на свой счёт, ребята, — обвела она копытом всех вокруг, — но доспехи у вас дурацкие, а из Шайнинга командор, как из меня радужная пегаска.

«Проклятье, умеет же она всё испортить!» — мысленно чертыхнулась Твайлайт.

Но никто ничего не сказал, все слушали с улыбками. Им неважно было, что говорит эта единорожица, лишь бы она говорила. И Глоу продолжала, словно годами ждала такого случая. Сколько же нелестных слов она могла высказать о гвардии, о страже, о государственных советах, о самом сословии дворян. Твайлайт чувствовала, как кровь приливает к лицу. Гнев поднимался внутри. Слова подруги ранили, особенно когда она ругала брата, а после него сэра Блэкстоуна — экс-командира гвардии — других хороших верных солдат.

— А как же Селестия? — наконец, не выдержав насмешек, кто-то задал опасный вопрос.

— Она замечательная. Из того, что было, она построила дом для всех нас. Эквестрию. Лучшее место в мире, — негромко, но так, чтобы слышали все, произнесла Глоу.

В тишине раздался смех чудовища снаружи; или, может, это ветер так зашумел.

— Иногда следует напомнить себе, за что мы сражаемся. Простите, — опустила взгляд изумрудная единорожка.

Вскоре солдаты стали негромко переговариваться, двое пошли проверить периметр щита. Все успокоились: сама атмосфера, минуту назад напряжённая до предела, заметно разрядилась. Но когда Глоу подошла ближе, она дрожала, глаза испуганно блестели — словно весь этот разряд достался ей.

— Держись, — шепнула ей Твайлайт, обнимая.

— Ага, держусь, — с горечью усмехнулась единорожка. — Не думаешь же ты, что я позволю Гринблэйду, Блэйз и остальным погибнуть зазря?

— Глоу, помни, последний ход сделаю я.

— Ты едва на ногах стоишь.

— Всё равно успею вдвое быстрее, — сурово взглянула Твайлайт на подругу, и через несколько секунд противостояния та опустила взгляд.

Они выбрали место рядом с кристальным сердцем, в паре шагов от ниши с Элементами Гармонии. Волшебные камни не рискнули сдвинуть с места — никто не знал, какое значение имеет подставка, но она явно была непростой. Да и сами камни выглядели далеко не обычными накопителями. Они были способны на большее, на гораздо большее. Глоу говорила — какой-то на неё отзывался; но на касание Твайлайт не отвечал ни один.

«Есть в вас что-то глубоко неправильное», — прошлась она взглядом по пяти невзрачным камням.

«Разве все пони, вставшие рядом с нами, не верны»? — коснулась камня Верности,

«Кто посмеет назвать себя добрым, зная, что помогая одним ранишь других? Ты для глупцов?» — тронула камень Доброты.

«Щедрость, это когда даёшь другим то, что они заслуживают? Нет?.. Я не даю другим всё, что они захотят, мне не о чем жалеть».

«Радость, это когда умеешь делать опиум и добавляешь его в начинку любимых конфет? Шутки редко заставляют меня улыбаться, извини».

«Как быть с тобой, Честность? — толкнула она крайний камень. — С тобой мы проиграли бы, даже не начав войну».

«И наконец Магия, — взгляд перенёсся на потолок, — или скорее Чудо, что потерялось в нашем мире, в век, где нас не удивляют даже сны…»

— Простите, камушки, ваш путь не для нас, — тихо сказала Твайлайт.

В конце концов на её метке была всего лишь парная звезда.


Буря снаружи усилилась. В вихрях пролетали камни, вырванные с корнем деревья били в кристальный щит. Впрочем, ему это не вредило, да и повредить не могло. «Кристальным» его называли в честь сердца, а на самом деле он был скорее алмазным: очень прочным, очень гибким, с таким бесчисленным числом слоёв и граней, что даже антиэлектронами не пробивало насквозь. А ещё он восстанавливался, и хмурая Найтмер Мун стояла по ту сторону, поглаживая копытом прозрачный барьер.

— Это пат, — богиня заговорила громко, легко перекрывая шум бури. — Я не могу его пробить, не убив вас. Сдаваться вы не желаете. Что делать будем, мои маленькие друзья?

Глоу вышла вперёд, но молчала.

— Хочешь, обожгу тебе нос? Я разобрала твою «антимолнию», исправила и улучшила. Моя защита отныне неуязвима к позитронному лучу. Ваш хвалёный щит я могу уничтожить, всего лишь направив удар в кристальное сердце. К сожалению, вас это убьёт.

— Так чего ты ждёшь? Боишься? — Глоу подошла к краю щита.

За стеной ливня Твайлайт не могла чётко видеть фигуру аликорницы, но показалось, что она закусила губу.

— Сдаётся мне, великая и могущественная Найтмер Мун готова струсить. Хочешь драки, иди сюда. Боишься — убирайся. И сейчас ты уберёшься, потому что так и осталась в глубине души никчёмной земной.

Тёмная аликорница молчала.

— Давайте так, — она заговорила через несколько секунд. — Вы поклянётесь, что не будете взрывать «Сердце». Я-то всё равно уцелею, а вы погибните. Такая победа мне не нужна.

— Клянусь, — Глоу ответила чётко. — А ты в чём поклянёшься?

— Приду сама.

Аликорница кивнула, шагнула вперёд. Щит расступился, чтобы закрыться за ней, и орда теней снаружи сразу же развеялась. Крылатые фигуры таяли, словно были из песка.

— Да, лично. Да, без обмана, — Найтмер Мун медленно шла к отступающей единорожке. — Задели за живое, смею сказать.

Твайлайт задрожала, когда враг приблизилась. Под слоем тумана было видно, какие ужасные ожоги покрывают тело аликорницы: одно крыло сгорело до кости, но она шла ровно, оглядывая всех и каждого пронизывающим взглядом зелёных глаз.

Глоу опустила голову, вспышка антимолнии отпечаталась в глазах, громыхнуло. Но когда пыль развеялась, Найтмер Мун стояла как прежде, а между ними дымился разбросанный взрывом паркет. Её защита… реагировала? Но как именно? Твайлайт не могла понять.

— Это всё, на что вы способны?

— А что способна показать великая и могущественная Найтмер Мун? — спросила Глоу.

Строй волшебников замкнулся, окружив богиню, строго исполнявшие приказы пегасы жались к ним. Перед аликорницей стояла одна изумрудная единорожка, и насмехалась, будто почувствовала слабое место: будто жеребячество и вправду могло ослабить тысячелетнее чудовище. Или… сдержать её.

Рог богини вспыхнул синевой, слепящим сиянием сверкнула молния. Разряды прошлись по янтарному щиту, целиком оплетая его.

— И это всё? — хмыкнула Глоу, когда сияние угасло. — Под куполом не так-то просто с чудесами, а?..

Тёмная богиня усмехнулась в ответ.

— О, ты не представляешь, моя маленькая пони, сколько о чужой защите могут рассказать простейшие электроны. Мне нравится твой щит, подожди пару секунд…

— Нет уж! — крикнула единорожка, бросаясь к врагу. Вместе с ней ударили остальные, битва началась.

Взорвались плиты пола, в воздух взметнулась пыль — всё вокруг потемнело так, что даже поисковые нити ничего не ощущали. Снова и снова грохотало впереди.

— Один, два, три, — Твайлайт считала вслух.

Пять секунд, десять… Найтмер Мун оглушающе захохотала, грохот взрывов сливался в сплошной гул. Воздух в зале раскалился настолько, что любой без волшебной защиты сжёг бы лёгкие, лишь попытавшись вдохнуть. Твайлайт вся взмокла, хотя её прикрывал уже вполне надёжный лавандовый щит.

Пятнадцать секунд, двадцать…

— Сейчас, Твай! — вылетела из пламени ошарашенная Глоу. Исчезла. Стражники метнулись к краю щита.

Твайлайт закрыла глаза, сосредотачиваясь — теперь счёт шёл на доли секунд.

Элементы взлетели над подставкой. Появился жемчужный туман.

— Глупая-глупая Найтмер Мун. Ты действительно поверила, что простой солдат знал всё?..

В окружении сияющих камней остановилась лавандовая единорожка, её глаза вспыхнули белым огнём.

— Не в этот раз! — аликорница в долю мгновения оказалась рядом. Ударила. Молния испепелила единорожицу без следа.

И Камни взорвались. Ослепительной, подобной маленькому солнцу вспышкой. Зал испарился, мелкими осколками разлетелся замковый донжон. Воздух под щитом вмиг раскалился как в доменной печи.

Сгрудившиеся по другую сторону кристальной стены гвардейцы попятились. Все знали: рухни щит сейчас — ничто их не спасёт. Но он должен был продержаться. Даже если «сердце» уничтожено, щит всегда стоял ещё десять секунд.

Девять… Восемь…

— Мой хвост? — задумчиво спросила пони.

Семь… Шесть…

— Хвост? — с долей паники повторила она.

Четыре… Три…

— Хвоста нет, Твай.

Один… Ноль.

— Что-то не так, — Твайлайт прошептала, уже не думая о сгоревшем хвосте.

Сейчас в них должен был ударить раскалённый воздух, сдавливая защиту и вжимая в камни тела, но стена стояла; море огня внутри быстро рассеивалось: щит поглощал тепло.

За рёвом пламени послышался смех.

— Вы хоть догадываетесь, что сейчас произошло, мои маленькие пони?

Аликорница стояла посреди огненной бури, держа магией кристальное сердце. Осколки Элементов кружились вокруг.

— Зарядить Элементы Гармонии, сделав из них бомбу… О да, это была потрясающая идея! Прекрасная иллюзия, даже я поверила на миг. И что за тактика, вы все сумели незаметно уйти. Лишь одно мои глупые пони не учли — Элементы всегда защищают того, кто их несёт.

Твайлайт задрожала, когда зелёные глаза богини обратились к ней.

— Я знаю, как пробить защиту Элементов, — оскалилась Найтмер Мун, — но мы погибли бы вместе, будь в тебе чуть больше храбрости.

Тёмная богиня взмахнула крыльями: обгоревшим костяным с той же лёгкостью, что и целым.

— А теперь бегите, мои пони. Сегодня я отпускаю вас.

Аликорница подлетела вплотную к поверхности волшебной стены. Угольно-чёрная морда оскалилась, отблески пламени заплясали на острых клыках.

— Бежим! — закричала Глоу.

Твайлайт почувствовала прикосновение, захват копыт на шее. А затем вспышка заклинания унесла их прочь. Бросились бежать остальные: пегасы подхватывали бескрылых и уносились вдаль со всей скоростью, что только могли дать их крылья.

Буря снаружи ослабла, превратившись в моросящий дождь. И как только пони ушли, богиня ступила наружу, подставляя под холодные капли обгоревшее тело. Силы иссякли. Сегодня она сражалась так, как ещё никогда.


Карточка Глоу


Глоу бежала; через ивняки, ручьи и овраги, петляя по тёмному лесу; Твайлайт шаг в шаг следовала за ней. Они всё чаще замедлялись, чтобы отдышаться, но вскоре снова срывались в галоп. Иногда вспыхивал огонь, отгоняя кошмары, которые скорее чудились, чем действительно скрывались среди деревьев. Огромная луна освящала дикий, неосвоенный лес. Их путь вёл к Понивилю, до города оставалось полсотни миль.

«Почему богиня не вмешалась? Почему?!» — вопрос снова и снова кружился в голове. Единственный удар, и всё бы закончилось. Единственный удар, и от замка осталась бы только выжженная пустыня. Их жалкая ловушка и рядом не стояла бы с солнечным огнём. Но атаки не последовало, хотя они отступили, а враг была уязвима как никогда.

«Так почему же? Почему?!»

Время уходило. Найтмер Мун не была серьёзной угрозой, пока призывает бури и метает молнии с небес. Всё это игрушки, всё это не оружие в настоящей войне. Но она могла накрыть страну облаком яда, могла отравить воды, могла создать болезнь. Или уже сделала это?.. Снова и снова проверяя себя заклинаниями Глоу не находила признаков чужого вмешательства, но тысячелетнее чудовище, безусловно, могло сделать это незаметно для неё.

Глоу изучала врага. От дневников и писем из архивов Кантерлота, до работ современных историков и врачей. Найтмер Мун была основателем клинической медицины: она использовала полимерные реакции, когда лекари делали припарки из ивовой коры и подорожника; она создавала новые виды, когда лендлорды правили замками, а земные жили в рабстве и не умели читать. В своих исследованиях, гениальных и в той же мере безумных, одна единственная пони на столетия опережала прогресс.

Атаковав дважды, Глоу убедилась, что враг не была солдатом, не была и политиком. В переговорах Найтмер Мун показала слабый, шизоидный психотип; а в столкновении терялась, пытаясь решить задачи грубой силой. И, очевидно, боялась убивать. Но надолго ли?.. Вдруг этот образ — ловушка? Вдруг враг отлично осознаёт свою слабость, и поэтому ведёт перед сестрой гораздо более тонкую игру. Смесь бесценных знаний и жеребячьих капризов, наигранной уязвимости и показной жестокости, где под слоями иллюзий скрывается тёмное, неизвестное ядро.

Ветви хрустели позади, подруга не отставала. Едва ли тени врага были хорошими следопытами, а уж магические следы они с Твайлайт зачищали мимоходом: школьные привычки давно превратились в инстинкт. Глоу бежала, размышляя, и с каждой минутой всё больше боялась, что её Богиня попалась на ловушку в образе нелепого, неумелого врага.

— Стой!.. Я… — Твайлайт остановилась, закашлявшись.

— На спину. Я понесу.

Глоу затормозила, припадая к земле. Лёгкие горели, но не важно — она всегда была сильней.

— Слушай… — копыта обхватили шею, — Я могу перебросить нас дальше. Через твой щит.

Рискованно. Этот приём использовали в школе, чтобы учить младших, а они обе были далеко не в лучшей форме. Впрочем, выбора не оставалось: на своих копытах они не доберутся до границы леса и за несколько дней.

— Действуй, — сказала Глоу, сосредотачиваясь. Теперь от неё требовалось только направлять и концентрировать поток.

Одно быстрое движение, и перевязь зашуршала; гриву дёрнуло статикой, когда к рогу прижался последний осколок кристального сердца. Самый нестабильный из всех. Она хранила его на крайний случай — чтобы не попасть в плен к врагу. Теперь же заключённая в мельчайших частицах энергия вытекала прерывисто, обжигая рог. Копыта подруги неловко елозили по шее, живот был липким и скользким от грязи; хотя, что там, её саму по уши покрывал болотный ил.

Наконец, с кристаллом было закончено; рог коснулся рога. С общим: «Начали!» — они развернули щит в многогранную сферу, мир вокруг исчез. Глоу знала, что стиль Твайлайт гораздо чище её собственного, но до сих пор не представляла, насколько. Полёт был быстрым и плавным, перегрузка чувствовалась без вспышек боли и ломоты в костях. И даже обычного мелькания точек перед глазами не было — под щитом их окутывала прохладная полутьма. Полсотни ударов сердца, и они замедлились, ещё сотня, и чувство тела плавно вернулось, под копытами скрипнула земля.

Они оказались в роще, близ старого лесоповала. Небо за холмами окрашивали городские огни.

— Прекрасная работа, Твай.

Подруга не ответила.

— Твай!

— Не кричи…

Это были даже не слова, а едва слышный шёпот; но вот копыта двинулись, крепче обхватывая шею, Твайлайт снова начала дышать.

Глоу дала ей и себе несколько мгновений передышки, а затем бросилась вперёд. Грудь будто разрывалась, в коленях вспыхивала боль — но оставалось уже немного: за тёмными кронами показались обжитые земли. Пшеничные поля вокруг города; сады, рассечённые тропинками; а дальше эти проклятые живые изгороди, которые приходилось сносить ударами волшебства.

Вот и огни — тусклые, словно в мареве — над Понивилем мерцал купол щита. С холма было видно, как в центре, рядом с руинами ратуши, толпятся сотни горожан; даже издали слышались их громкие голоса.

Гриву тряхнул ветер.

— Эй, откуда вы такие… — из темноты упала пегаска. — Вы! Что случилось?! Вы дрались?!

Глоу бросилась к ней.

— Почему ночь?! Куда делась богиня?!.. — удар копыт в грудь прервал поток вопросов.

— Дэш, слушай сюда, дело жизни и смерти! Хватай Твайлайт, лети в Кантерлот! От этого зависит будущее Эквестрии!

Синяя пегаска вмиг прониклась. Она вскочила, метнулась вперёд, подхватывая единорожку, и всего на долю мгновения опоздала: Глоу обхватила шею подруги, прижавшись носом к щеке.

— Подними городской щит. Никого не впускай, смени ключ. Не сдавайся, мы что-нибудь придумаем.

— Знаю. Обещай вернуться.

— Жди.

Она отпустила. Через секунду пегаска растворилась в темноте.

«Дело сделано», — с этой мыслью Глоу едва не упала. Ноги налились свинцом, следующий вдох прозвучал болезненно-хрипло. Кажется, она успела то ли обжечь лёгкие, то ли надышаться каменной пыли. Явной слабости не было: стимуляторы ещё держались в крови; но та обманчивая ясность мысли, что дарила настойка на листьях коки, быстро слабела.

И во фляжке пусто, сколько не тряси.


Глоу смотрела на руины ратуши, жилища с провалами разбитых окон, пятна пепла на месте сожжённых вспышкой ярмарочных шатров. Она сделала это лично: она допустила такое стечение обстоятельств, чтобы это произошло.

«Но Твайлайт спасла нас».

Зажмуриться, смахнуть слёзы, вновь открыть глаза. Теперь взгляд находил не только боль и мрак, но и то, что делало Эквестрию её светом в темноте. Санитарные планёры ждали за взлётной полосой, у Понивильского госпиталя поднялись палатки спасателей, а стёкла на улицах собирали единороги в мундирах городской стражи — и это были не испуганные местные, а пони из соседних селений, мгновенно откликнувшиеся на призыв. Не просто взаимопомощь, а система взаимопомощи, которая нуждалась в её руководстве. Спасателей готовили ко всякому, но не к войне против безумного божества.

Глоу позволила себе отдышаться, пока чистила шерсть у уличной колонки, но не больше необходимого. Показав стражникам знак гвардии она поспешила вперёд. Мимо гомонящей толпы, которую успокаивала местный мэр, к палаткам чрезвычайного штаба, где блестели голубые плащи и жёлтые мундиры, а настороженные мордочки офицеров поглядывали на огромную, жемчужно-белую луну.

— Это она! — через гомон толпы прорвался голос. — Она сожгла ратушу!

Все обернулись, заметили её. Непонимающие лица, удивлённые, испуганные. Её окружили, начали спрашивать: слова сливались в сплошной гул. Глоу оглядывалась, дрожа всем телом, но не могла ничего сказать.

— Опасность есть? Что нам делать? — спросила мэр, пробившись через толпу. Она сказала что-то ещё, но смысл перекрывали интонации. Этот голос; чёткий и жёсткий; пронизывающий душу взгляд…

Глоу начала говорить и все сразу замолкли. Она хотела ответить в двух словах, но обгоревшие руины притягивали взгляд. Она говорила и не могла остановиться: о злой богине ночи и ловушке для неё, о битве в Замке и о том, как они бежали. Слова, будто мысли, сами выстраивались в цепь.

Молчание вокруг стало ледяным.

— То есть вы нас подставили, — подвела вердикт мэр. — Уходи. Обойдёмся без твоей помощи.

Она сразу же обернулась к остальным:

— Аметист, городской щит на тебе, глаз не спускай с кристалла. Эпплджек, зови своих, соберите всех с окраин и ферм, я не могу отправить пегасов к ним…

Пони теперь знали что делать и бежали в разные стороны маленькими группами. Организованно, но совершенно бессмысленно здесь и сейчас. Они будто не понимали, что судьба одного города ничего не значит в сравнении с угрозой для всей страны.

— Мне нужен пегас, — Глоу вмешалась.

— Нет, не нужен. Первое. Ты пойдёшь в госпиталь, врач осмотрит тебя. Второе. Ты дождёшься утреннего планёра. Третье. Планёр доставит тебя домой, в Кантерлот…

«Дракон! Эта кобыла даже не пыталась мыслить!..»

— Где Пинки?

— Ранена. Теперь иди в госпиталь. Берри, проводи её…

«Бесполезно».

Янтарный щит развернулся, поднялся несущий контур — заклинание левитации стремительно понесло её вверх. Даже без перехода она могла лететь быстрее любого пегаса. Но недолго, недалеко.

Глоу целиком сосредоточилась на заклинании и наполняющих его от городского сердца потоках. Энергия скапливалась вокруг щита, так что он отвечал треском статики, с каждой секундой в рог перетекали всё новые и новые обжигающие волны. Это было мучительно. Плевать на боль, ей не привыкать, но запах гари был гораздо худшим знаком. Она должна была последовать за подругой, но это означало бы смерть. Бессмысленную смерть.

Взгляд опустился к городу: за внешней границей защиты кружились десятки пегасов. В одно мгновение Глоу перенаправила заклинание. Секундное чувство перехода, выдох, удар копыт о спружинившую пелену.

— Ты, помоги мне! — она схватила жёлтую пегаску, отчаянно бьющую свободным крылом. — Мне нужно в Кантерлот!

Крылатая запищала.

— Быстро! Это приказ!

— Отпусти Шай!

Удар справа, резкий поворот, вспышка. Глоу в последнее мгновение отвела заклинание — росчерк молнии растаял в городском щите. А между тем рядом с ней бился жеребёнок; ярко-оранжевая крылатая кобылка; она кричала что-то невнятное, упёршись копытами в янтарную пелену.

«Что я творю?!»

Прочь! Переход. Невидимость. Бросок в колючие, рвущие шкуру кусты. Она затаилась, наблюдая, как сверху кружат пегасы с фонарями. Но вот прозвучал приказ, отряд перестроился; ровной цепью направляясь в сторону от города: то ли на разведку, то ли кого-то спасать. А единственная здесь полноправная волшебница пряталась под листвой, словно какое-то чудовище, словно безумная дикая тварь.

Вдох прозвучал хрипом, кое-как удалось подняться на негнущихся ногах. Вокруг виднелись тёмные кроны вязов, стенки боярышника, чуть изогнутая парковая скамья.

— Глупая, глупая рогатая… — прошептала Глоу.

Ей не следовало здесь быть. Перед мысленным взором предстал Замок: изрытый дырами оплавленный донжон, светящиеся камни. Там должно было всё закончиться, но она струсила: решила с чего-то, что Эквестрии ещё понадобится защита, а Богине помощь такого ничтожества как она.

«Найди другой путь, — говорила Селестия. — Найди другой путь».

В глазах защипало, нос потёк. Глоу шла, стараясь держаться центра садовой дорожки. Уже давно должно было наступить утро, но Солнце не всходило, всё окутывала едва поддающаяся ночному зрению темнота. Ненавистная темнота. Это место будило худшие воспоминания. Огонь, вой, безумные крики — вся мерзость снова звучала в голове. Она должна была подняться выше, как можно выше, но щит окончательно рассыпался, а без него сил не хватило бы даже на полёт.

Впереди показался силуэт смутно знакомой скамейки. Ещё пара шагов и грудь уткнулась в изогнутый, шлифованный край. Все силы она приложила, чтобы подняться на задние ноги и бросить передние вперёд; кое-как удалось забраться; копыта с бьющим в уши скрежетом тёрли рог.

— Я должна… Должна отдохнуть.

Она сжалась в клубок, стараясь восстановить дыхание и унять непрошеные слёзы. Мысли метались. Как там Твайлайт? Что планирует враг? Почему богиня не приходит?.. Если это испытание, они безнадёжно провалили его…

Глоу вдруг ощутила ритмичное прикосновение к боку. Изучающее копыто прошлось выше, коснулось мокрого лица — а затем кто-то вдруг прижался, обнимая. Дрожь прошлась от ушей до хвоста. Она хотела вырваться, хотела вскочить, но всё тело онемело. Только сердце бешено колотилось, отсчитывая мгновения одно за другим.

— Почему?.. — наконец выдавила из себя Глоу.

Пони отстранилась.

— Пошли со мной, ты должна отдохнуть.

Знакомый голос. Та молчаливая земная со странным именем. Бон-Бон?.. Она помогла подняться, потянула на себя, так что живот оказался на тёплой спине.

— Держись за шею, нам недалеко.

Быстрой, цокающей походкой пони шла вперёд. Она словно бы не чувствовала веса. Прошли какие-то мгновения и за поворотом показался силуэт дома с невысоким крыльцом. Бон толкнула незапертую дверь.


Горела лампа, чистая шерсть скрипела о постель, но слёзы из глаз всё не хотели уходить. Глоу чувствовала себя так, будто чьё-то злое копыто разбило её и теперь кое-как склеило заново. Уже не в первый раз. Она пыталась поймать тот миг в прошлом, когда разбилась. И не могла понять. Когда Селестия ушла? Когда вытаскивали из ратуши тех кричащих жеребят? Может, когда Элементы повернулись против них? Или когда сказали уходить?

В прошлый раз она тоже сколько-то летела по инерции. Тогда было проще понять, почему.

— Ты не можешь уснуть, — Бон-Бон лежала рядом, всё так же обнимая её.

— Почему у тебя такая метка? — спустя время спросила она.

— Огонь в дождевом облаке. Почему она такая? Расскажи, — прозвучало ещё через минуту тишины.

— Ладно. Дай подумать.

Кремовая пони терпеливо ждала.

— В детстве я жила в Доджтауне, по ту сторону Вечносвободного леса. Там повсюду вишнёвые сады, на юг тянется степь. Ты бывала в тех краях, Бон?

Кремовая пони качнула головой, и Глоу продолжила рассказ:

— Там тоже не всегда спокойно. Однажды из диколесья пришли волки, над городом висела ночь. У нас не было такого хорошего мэра, никто не заботился о патрулях. Когда щит поднялся, стая уже рыскала по улицам. Стражники отбились, конечно же, но я всегда была очень невезучей пони…

Глоу поморщилась.

— В ту ночь я с друзьями выбралась в парк на окраине, в прятки поиграть. Когда появились волки, я сказала остальным бежать, а сама бросилась отвлекать тварей. Не знаю, откуда взялись силы драться, мне было всего семь лет. Я бежала, потом запрыгнула на крышу беседки. Рог горел огнём, не переставая. Я бросала в зверей куски кровли, и они тут же загорались в воздухе. Твари собрались внизу и долго тупили, но в конце концов среди них нашёлся кто-то смышлёный — меня стащили, набросив на шею верёвку с петлёй.

Глоу призадумалась на секунду, пытаясь выбрать подходящие слова, а затем взглянула в глаза Бон — такие спокойные, внимательные — и продолжила как есть:

— Один волк пережал мне горло, не давая дышать, другие стали потрошить, зубами разрывая живот. Я не чувствовала боли, только ощущала, как что-то рвётся внутри. Умирать от удушья страшнее всего, Бон, ничего другого совсем не чувствуешь. А потом появилась Селестия. Звери превратились в пепел. Была ночь, но её грива сияла как маленькое Солнышко посреди темноты. Она произнесла несколько слов, и я почувствовала, как раны закрываются. Она обняла меня, дрожащего жеребёнка, и успокаивала, когда другим тоже требовалась помощь. Назавтра от ранений не осталось и следа, от страха тоже. А проснувшись и заглянув в зеркало, я увидела это тёмное облако с огоньком. Отражением её гривы. Тогда у меня появилась мечта: однажды встать рядом с Богиней и тоже защищать других. Эта мечта всегда указывала мне путь…

Глоу изогнулась, осматривая себя, и сразу же нашла метку — чуть светящуюся в тусклом свете плафона. Пламя и чёрное облако, огонь в темноте.

— Что же мне делать теперь, Бон?

Кремовая пони чуть поморщилась и тронула лоб, а затем вдруг очень рассудительно сказала:

— Спать. Ты что-нибудь придумаешь утром.

Глаза закрылись сами собой.

Глава третья «Верность прошлому»

Карточка Твайли-рыцаря


Небо сияло тысячами звёзд, чьи дорожки пересекались, сливаясь в тонкие узоры. Сегодня они напоминали ветви с листьями, вчера были как круги на воде. Несколько раз в неделю узор менялся, а отсчитывать сутки теперь стало непросто: память о солнечных днях быстро тускнела, будто так было всегда, только свет луны и звёздных дорожек.

Твайлайт тряхнула головой; взгляд коснулся фотографии, лежащей рядом. Утренние поля за Филлидельфией, персики и груши, живые изгороди ферм, а главное — Солнце, встающее над горизонтом. Даже на чёрно-белом фото оно сияло тёплой красотой. Она редко бывала в Филлидельфии, всего пару раз за жизнь. Это был шумный, очень шумный город; город на пересечении путей; город карнавалов, праздников, собиравших тысячи пони со всего побережья. Очередной город, который они потеряли.

Два месяца над Кантерлотом держалась сфера щита. Два месяца пони не видели рассвета. Но пони не сдавались.

— Командор, посланник ждёт у ворот.

Гвардеец подошёл неслышно — вернее, подлетел. Она оглянулась. Пегас в золотистых доспехах ждал на краю стены.

— Я скоро приду.

Твайлайт внимательно осмотрела щит над городом. Вроде в порядке, как и всегда. Да и что ему могло сделаться, если даже враг не смогла пробить? Копыта грустно понесли её вниз. Пусть ночь, но это место всё равно оставалось любимым, не хотелось уходить.

Она шла вниз по лестнице и дальше, вдоль сбросивших листву ясеней и каштанов парка, мимо пересохших каналов и утыканных бесчисленными палатками террас. Вокруг было очень много пегасов — почти весь Клаудсдейл — «почти», потому что самых смелых пришлось отправить наружу, чтобы вывезти пони из дальних селений. Но когда они вернулись к своим семьям — многих уже нельзя было принять.

Вот и городские ворота; кивок стражнику, негромкий скрип и впереди осталась только тонкая, полупрозрачная поверхность щита.

Пони за стеной поднялся, приветствуя взмахом копыта. Он начал с главного, как между ними и было заведено:

— Очнись, Твайлайт. Мир изменился, навсегда.

Вздох. Она разговаривала с разными мышепони каждый день, но этот приходил чаще прочих. Мышепони — так их теперь называли: раньше звали красноглазыми, но не прижилось, не у всех были красные глаза. Вертикальные зрачки смотрели цепко и хмуро, Твайлайт уже научилась угадывать по ним эмоции. Когда мышепони говорил, показывались острые клыки: не хищные, а будто для красоты. Длинные уши с маленькими кисточками торчали над головой. И крылья, кожистые крылья, сложенные на боках. Всем бескрылым Найтмер Мун сделала такие. И они действовали, мышепони легко учились летать.

— Подумай ещё раз, — продолжил посланник, — сотни тысяч собрались за стеной, запасы еды заканчиваются. Позволь нам позаботиться хотя бы о больных и жеребятах. Рано или поздно вам придётся выйти наружу. Ты простишь себе, если кто-то умрёт от голода или болезни?

«Как же ты изменился, старый друг…»

— Я не могу, Гринблэйд, ты сам знаешь: стоит открыться, хоть на секунду, и Найтмер Мун возьмёт нас. Расскажи лучше, как дела в Понивиле?

— Неплохо, — качнул гривой мышепони. — Вчера мы закончили с полями, собрали хороший урожай. Волки пытались напасть — видимо, решили, что пони стали беззащитны. Даже тревогу не пришлось поднимать, я сам перебил их всех.

— Напавшие были Коумо?

— Не знаю, я не так хорошо разбираюсь в них.

Гринблэйд коснулся щита, копыто скользнуло как по стеклу.

— Можно мне увидеть семью?

Твайлайт покачала головой:

— Прости, Грин, Хайвинд больно смотреть на тебя. И она не позволит богине тронуть дочь. Просто оставь их, пожалуйста.

Он понурился, сорвал магией цветок; один из новых, прозванных теплоцветами; теперь они росли повсюду за городским щитом.

— Знаешь, я вижу мир как сплошное голубое море. Всё светится оттенками синевы, до горизонта; горы и леса сияют. Мы придумывали названия для новых цветов: тёплая лазурь, далёкий ультрамарин, небесная синева. Да, небо потемнело, но когда поднимается туман оно тоже начинает мягко сиять. Это ни с чем не сравнить — так красиво.

Твайлайт опустила голову, но всё же не могла промолчать:

— Для меня всё наоборот. Смотрю сейчас «Ночным зрением«, а весь мир как кучи догорающих углей. Повсюду оттенки красного. Это ужасно.

— Неужели нельзя доказать тебе, что богиня не тронула мой разум?

— Ты сам не знаешь, — отвернулась Твайлайт. — Прости. У меня много дел.

На самом деле работы было немного, но эти встречи утомляли.

Вновь она смотрела с любимого места на стене. Ниже по склону был лес, изменившийся до неузнаваемости. Всего за несколько дней старую листву сменила новая: синяя, чёрная, где-то даже фиолетовая. Природа стала меняться сразу после начала долгой ночи. Не до того было тогда, чтобы смотреть — важнее было спасать, кого успевали — и пони не заметили, как быстро исчез старый мир.

Найтмер Мун взяла Понивиль на вторые сутки ночи. Они пытались собрать всех в городе, за щитом, но ферм в окрестностях было слишком много. Богиня скрылась под иллюзией. Когда одинокая серая пони постучалась снаружи, её не могли не впустить. Только одной единорожке удалось спрятаться тогда. Она лежала на крыше и смотрела, как по улицам плывёт облако тьмы. Попавшие в него пони падали, теряя сознание, их как волной несло к площади. Вскоре явилась богиня. Она брала пони по одной и превращала их.

Глоу не рассказывала, что было дальше. И, глядя ей в глаза, Твайлайт сама не хотела спрашивать. По крайней мере теперь они всё знали: Кантерлот держался. Кому-то приходилось выходить наружу, чтобы проверять бегущих в город пони. Волшебники тянули жребий, одной Твайлайт это запретили. Следить за щитом — вот единственное, что она теперь могла. И не с кем поговорить, после того как брат ушёл в Мэйнхеттен, взяв Глоу с собой. Все ждали от неё только приказов, но совсем не было идей.

Оставалось только размышлять и вспоминать.

Эти ковры цветов, что теперь повсюду снаружи: они согревали мир. Хотелось выйти, собрать побольше разных и проверить, что же они такое — но это было бы крайне опрометчиво. Вдруг ловушка? Найтмер Мун следила за ними. Она изменила природу континента всего за несколько дней. За несколько. Дней.

Лишь недавно Твайлайт начала понимать, против кого они сражались на самом деле. Она часто видела Селестию рядом и знала, что наставница — волшебница огромной силы; но мысль, что богиня разогревает Солнце над миром, никогда сильно не занимала её. Это казалось слишком невероятным, чтобы представить.

Первые сутки весь мир замер в ночи, медленно холодало. Потом Понивиль… Нет, не опять. Потом пошёл дождь, небо над континентом затянуло тучами, температура атмосферы упала к пределу конденсации влаги. Скоро должен был начаться снегопад, а затем все стали бы умирать. Но луна вспыхнула невидимым светом: поток теплового излучения согревал землю почти как Солнце, только без заметных обычному глазу лучей.

Две недели Эквестрия жила в тёплом свете луны. Потом луна начала медленно угасать: Найтмер Мун не Селестия, она не могла долго поддерживать светило. Твайлайт пыталась рассчитать, как скоро они умрут, и не сразу заметила, насколько изменился мир. И травы, и цветы, и эти новые деревья — всё излучало тепло, гораздо больше, чем любые организмы когда-либо прежде. Земля согревала саму себя.

Это было невероятно, но это работало. Климат в Эквестрии почти не изменился. Когда-то растения жили светом и теплом Солнца — а теперь они питались магией.

Магия > Солнце > Свет и тепло > Растения.

Магия > Растения > Свет и тепло.

Твайлайт начинала ненавидеть себя за то, что всегда предпочитала простое сложному, и для любого дела выбирала кратчайший алгоритм.


Карточка Найтмер Мун


Найтмер Мун не знала ненависти. Луна когда-то умела ненавидеть, но не было радости в том, чтобы ненавидеть день за днём и год за годом. Ненависть не помогала строить, планировать, изобретать — только держаться, да и то недолго: её запасы стойкости иссякли за несколько лет. Стало жутко, стало плохо, она отчаялась; но в итоге отчаяние оказалось добрым попутчиком, оно помогло преодолеть страх.

Она могла изменить себя — и она изменила. Как сестра когда-то, чтобы в одиночку управиться с Элементами гармонии. Элементы требовали верности — и она сохранила верность своим идеалам. Элементы требовали доброты — и она убрала ненависть, а затем и все ранящие чувства, одно за другим. Честность превратилась в прямоту, щедрость в великодушие. А ещё она научилась играть. И работать, играя.

Полторы кубомили грунта, полторы кубомили воздуха, немного воды — вот и всё, что у неё было. А вокруг стены, которые как в насмешку делились энергией: прошедший через них звёздный ветер был сух и пресен на вкус. Но всё это можно было исправить. Её страстью была природа мира, так что в миниатюре она воссоздала её. Она помнила структуры клеток растений и животных, и научилась строить их из неживых веществ. Она ела яичницу на завтрак, землянику на ужин, а неудачные образцы — тоже вкусные — готовила на обед. Когда было скучно, она учила их думать. Когда было весело, обнимала и тёрлась мордочкой о лицо.

Она не убивала их; большеглазых, с кисточками на ушах; она сохранила их — в крошечных, как кончик пера, осколках обсидиана. Их были сотни, лунных пони, скрасивших худшие дни. Когда ловушка пала, они вышли все вместе, готовясь встретить смертельный удар. Но его не последовала. Дом и сад, крошечное озеро, роща мирул и акаций — всё стояло как прежде, а над ними сияли океаны звёзд. Планета молчала.


Ветер, ветер, звёздный ветер.
Даже ты не скажешь мне.
Я теперь одна на свете?
Что случилось на земле?

Она испугалась, бросилась к планете, забыв о себе метнулась на ближайший огонь. Разум вернулся, лишь когда она увидела город, а дальше десятки подобных ему, что сияли, украшая реки и побережья россыпями огней. Сестра показала себя, и душа похолодела: слишком хорошо Найтмер Мун осознавала абсолютное преимущество врага. Но атаки не последовало. Небо осветилось приветствием, взгляд нашёл метки ожидания и теплоты. Она отправила посланников вниз, и они погибли, в первый же день она потеряла своих.

Мстить не хотелось. Должно быть она вовсе разучилась мстить.

Спустя два месяца Найтмер Мун стояла в полях Филлидельфии, что заполняли теперь бесчисленные пятнышки спящих созданий. Овцы приречья, козы предгорных селений, неряшливые кабанчики — великое множество полёвок и птиц. Вся провинция, весь регион. Помощники трудились без отдыха: принося спящих, чтобы сразу же исправить их чувства и глаза. Но пони никто не трогал: ими она занималась лично, чтобы никто не сделал ошибки, о которой потом будет жалеть.

Конечно, она утешила питомцев, но многие до сих пор не могли прийти в себя: всех больно ранила смерть Энви и Гриф. Её тоже.

— Я знаю законы природы, — Найтмер Мун заговорила вслух. — Ослабший умирает. Безвольный умирает. Безмозглый тоже недолго живёт. Я не хочу умирать, но и убивать тоже. Это не моя ошибка, это проблема мира, а не меня.

— Кудах, — высказалась змеехвостая птица, устроившись на изгороди впереди.

— Нет, Кудах, ты не прав. Законы развития сложнее, не всё сводится к войне всех против всех. Природа полна сотрудничества, кооперации, мирного сосуществования, когда народам нечего делить.

Куроликс щёлкнул клювом, предлагая гроздь винограда.

Она покачала головой.

— Я люблю законы. Нужно же за что-то держаться? Но только глупец терпит чужие обычаи, когда можно установить свои.

— Кудах!

— Оправдания. Верно. Я снова оправдываюсь. Прости.

Она нахмурилась, отвернулась. Кудах был её голосом разума: обычно он советовал всех убить.

Увы злому Кудаху, ей не нравилось убивать. Пони спали, а она работала над ними, подбирая для каждой идеальные крылья, идеальные глаза. С рогом и магией пока что не получалось; слишком опасно; одна смерть на миллион значила бы, что десятки умрут из-за неё. Ей не хотелось этого. Она даже ступала, стараясь не побеспокоить букашек. Убить несложно — ей случалось убивать раньше; но в итоге каждая смерть оборачивалась поражением: пони отворачивались, сестра бесилась, мир пустел.

Она слишком привыкла к миру, где всё вокруг её творения. В каждой мордочке виделись отражения собственных детей.

— Кудах.

— Закончили? Спасибо. Поешьте, пожалуйста. Скоро дальше пойдём.

Куроликс промолчал, развязывая своё пшено, остальные потянулись к винограду. Вокруг было очень тихо, никто не говорил. Ей тоже не хотелось, но вдруг понадобится? Уже который день она разговаривала с питомцами: рассказывая то о законах мира, то о философии, то зачитывая выдержки из мимоходом взятых книг. Это называлось учёбой, а вернее познанием культуры, и не было ничего важнее для пришельцев в чужой стране.

Энви была самой красноречивой в семье, а всё равно не справилась. Её не пожелали слушать, а после убили, хотя предложение было самым щедрым, какое Найтмер Мун только могла дать.

Язык — беда цивилизации. Наверняка её не поняли. Найтмер Мун привыкла общаться с подопечными на уровне аниморфии. Она награждала радостью, поддерживала верностью, примиряла добротой. Так просто и так эффективно. Дома им всего не хватало, но никто не плакал, никто никого не обижал. Жаль только, что всё имело свою цену. Столкнувшись с изобилием подопечные растерялись: многие просили вернуться, многие скучали по дому — всех пугал этот огромный, непредсказуемый мир.

Но они помогали, поскольку не умели иначе. Подопечные не были своевольными, они принадлежали ей.


Мэйнхеттен был её следующей целью. Северо-восток побережья, ворота внутреннего моря, крупнейший порт страны. Величайший город, какой она раньше видела только в мечтах. Она умела мечтать, она мечтала о многом: живые острова в океане, самоходные планёры, быстрая как свет почта — и чистый, заполненный музыкой эфир. Эти мечты пони ещё не осуществили, но многие, очень многие сумели воплотить. И дополнить собственными.

Она летела, следуя ведущей от Филлидельфии линии железной дороги, взгляд привычно измерял дистанции и углы. Пони не поскупились: дорога насквозь пересекала холмы, поднималась над впадинами, изящно огибала скалистые склоны. А мост, арочный гигант в предверье провинции, и вовсе заставил её восхищённо замереть. У него была душа. В её мире души были у каждого творения, поскольку каждый час труда был кусочком чей-то вложенной жизни; но когда миллионы часов складывались в сотни посвящённых проекту судеб, это было по-настоящему великой жертвой. Мост молчал, изучая её.

— Всё наладится, — она извинилась. — Клянусь, поезда скоро пойдут.

Дорогу окружали обжитые земли. Вот селение и ещё селение — опустевшие — дальше река, луга и перелески, укрытый щитом городок. Небольшой, чуть крупнее Понивиля, а значит неохраняемый. Не наверняка, конечно, но она не могла лично посетить каждый из тысячи защищённых «сердцами» городов. Помощники справлялись с меньшими, а она выбирала крупнейшие центры, мегаполисы, в которые потом приносили всех пони с очередного региона огромной страны.

Забавно, что пони ей сами помогали. Они бежали. Из малых деревень в крупные, из селений в города. В Мэйнхеттене было полмиллиона жителей, а теперь собралось втрое, если не вчетверо больше. Не только пони, конечно, множество других. И во многом из-за этого она так спешила. Она уже видела, во что превращаются переполненные города под щитами. Припасов не хватало, дрова быстро расходовались, а когда пони спали в обнимку со свиньями и городскими крысами, это не могло закончиться хорошо.

Дело не только в болезнях: отчаяние плохо влияло на «кристальное сердце», власть над ним слабела, и настоящая угроза городу приходила не снаружи, а изнутри.

Раньше только в Юникорнии жили пони настолько отчаянные, чтобы питать «Сердце» за счёт себя, а теперь его подобия повсюду. Самой же Империи нет, на её месте осталась ледяная пустошь. Столица народа гордых единорогов должна была стать первой целью, но вот шутка судьбы, опаснейшие противники исчезли всего через несколько лет после её изгнания. Гордецы доигрались: наверняка пытались расширить купол щита дальше, когда кристалл и без того держался на пределе — она предупреждала их столько раз.

Худшее случилось. И всё равно кристальные сердца в каждом городе Эквестрии. Они стабильны, и радиус сферы наибольшего вдесятеро меньше чем у Сердца Юникорнии. Но всё равно, Тия, что за игру ты ведёшь?..

Солнце ещё способно служить, решимости не хватило погасить его, хотя власти теперь доставало. Ночной Мир — проект огромной сложности. Несмотря на все расчёты, невозможно было предугадать, какие последствия в далёком будущем он принесёт; но этих расчётов хватало, чтобы уверенно сказать — мир живёт, и жил бы как прежде ещё века, если бы Солнце двигалось над землёй. Может, мир ждала другая катастрофа? Война? Но архивы подсказывали, что никто не угрожал Эквестрии уже очень и очень давно. В столь серьёзной защите городов не было смысла! Разве что это была защита от неё…

Заманчивая мысль, но наивная. Сестра всегда выбирала нападение: та Селестия, которую она знала, просто убила бы противника, пока он слаб. И скоро у неё будет очередной шанс это сделать. Мэйнхеттен приближался, Найтмер Мун уже видела над горизонтом полусферу исполинского щита.

— Кудах? — Куроликс спросил, поравнявшись.

— Нет, мы не будем морить их жаждой. Не работают с ними лёгкие решения. Вдруг не сдадутся? Вдруг начнут умирать?

— Кудах!

— Дурные, не спорю. Но не нам судить.

Птице-змей не стал продолжать, отдалился. Она тоже сбавила скорость, идя на круг вдоль границы щита. Приближалась полночь по старому времени, так что все в городе спали, разве что там и здесь дымили очаги бань и прачечных, а пекари готовили вкусности к грядущему «дню». Пони всегда готовили вкусное: как бы ни было плохо, они хоть крошечной булочкой старались угостить всех. Храбрые и сильные создания; даже сильнее, чем прежде; пусть зрелище не располагало к веселью, но приятно было убедиться, что Твайлайт не лгала.

Найтмер Мун обернулась к своим:

— Предлагаю снова пройти по водоводу. Есть возражения? Мне самой не нравится идея дважды опираться на единственный план.

Возражений не последовало. Воодушевления, впрочем, тоже. Они пробовали разные стратегии, и каждая была по-своему рискованной: щит удавалось взять грубой силой, если он невелик; со средними приходилось помучиться, пробивая туннели под слабое место — колодец или городской водосток; что до крупных щитов, бой под ними превращался в смертельно опасную затею. Она смотрела сверху на пустые, украшенные фонариками улицы мегаполиса, и будь у неё тело обычной пони — её бы трясло.

Взлёт над щитом, неспешное парение. Взгляду открылись оставшиеся снаружи сухие доки, остовы стальных, недостроенных судов. Рядом река и водохранилище, плотина, кирпичная громада у границы воды.

— Это насосная станция, — Найтмер Мун обратилась к помощникам. — Там машина поднимает воду к медленным фильтрам, а дальше под своим весом вода расходится по всему городу. Здесь труба под озером, на глубине мелового слоя. Это единственное слабое место, и, несомненно, ловушка на той стороне.

Щит пропускал воздух, но вода была в тысячу раз плотнее, а сильное течение, да к тому же в единственной точке, превращало защиту в решето. Разумеется, пони знали об этом, но переполненный город не мог создать запасы: машины водопровода и так работали на пределе сил.

— Мы пойдём аккуратно, не ломайте ничего без нужды. Пони захотят помыться после превращения, так что нам же и придётся всё чинить.

Кудах зло скрипнул, остальные тихо стояли вокруг. Они боялись, до ужаса боялись. Вход в город часто заканчивался смертью разведчиков, но иного способа не было — она не хотела рисковать собой.

— Фрэнзи, Анви, ваша очередь. Идите вперёд.

Две тихие пони отделились от армии, шагнули к воде. Она последовала за ними. Вспоминались учебники тактики из памяти гвардейца, правила боя с вооружённым или магическим врагом. Девятикратное численное превосходство, недели подготовки на полигоне, окружение, обязательно воздушный бомбовый удар. Ничего подобного у неё не было: только крошечный пролом в щите, едва достаточная для пары помощников линия передачи энергии, и бессильный взгляд снаружи. Оружие было, а убивать нельзя.

Пони не сдерживались, они жгли и кромсали, ломали и рвали в клочья, добивали ослабших; но следом за первой парой шла вторая, затем третья и четвёртая, шестая, восьмая, десятая — ровно до тех пор, пока защитники города не падали без сил. Их было не так уж много — по-настоящему опасных — а у неё всё ещё хватало крылатых созданий с кисточками на ушах.

Подопечные не были её друзьями. Они были её оружием. В отличии от сестры она всегда могла сжать зубы и отправить других вперёд.


Они плыли, следуя потоку воды. Найтмер Мун не нуждалась в дыхании, как и все её подопечные, но так нестись вперёд, посреди кирпичной трубы, всё равно было непросто. Неловкие крылья касались склизких стен, копыта поднимали песчанную муть, а рачки-носохваты не просто так назывались. У каждой лунной пони была защита внешняя и внутренняя, и внешнюю они пока что старались не поднимать.

Наконец, впереди показалась граница щита, разведчики застыли.

— Приступим, — Найтмер Мун перешла на мыслеречь. — Проверяйте путь обманками, чуть что отступайте. Если подманите их поближе, замечательно, тогда я сама ими займусь.

В Балтимэре это сработало: впервые после Ванхувера они праздновали победу без смертей. Только пони страшные — они быстро учились на собственных ошибках. Филлидельфия стала настоящим кошмаром, и первым же, с чем столкнулись разведчики, был направленный по скважине взрыв.

Поэтому никаких проходов в полный рост, никакой спешки, никакой толпы. Касание рогом, три вспышки, и треугольник размером с копыто появился на щите. Вдруг сразу не заметят?.. Очередное заклинание, потемневшая вода, и две маленькие мышки юркнули в проход, быстро перебирая лапками. Далеко впереди заскрипел оживлённый магией кирпич. Голем — неспешное создание, и пока её каменный драконище просыпался, она успела и подготовить путь для мышек, и наполнить трубу потоком идущих как будто в наступление чернокрылых существ. Обманки, конечно, ничтожны, но всё равно они отвлекали врага.

Да, врага. Раньше она называла врагом только Селестию, но теперь сестра словно бы играла с ней. Добрый злодей и её злющие пони, это было так нелепо, что пробирало до слёз. Найтмер Мун нападала, и платила жизнями своих. Она не могла остановиться; как следуя разуму, так и долгу перед своей детской мечтой; но с каждой потерей всё больше хотелось вернуться. Обратно на луну, к дому в роще мирул и акаций, с крошечным озером, которое пересыхало во время дождя.

С детства она замечала в себе это желание сдаться, и терпеливо вытравливала его.

— Кудах?

— Ты прав. Слишком тихо. Волна уже на фильтрах, а они чего-то ждут. Ещё немного, и я смогу накрыть туманом весь прибрежный район.

Мышки выбрались из под земли. Одна наблюдала за ратушей, местом кристального сердца, а вторая стремительно чертила оборону. Порталы, ловушки, заграждения — вся та шелуха, что помогает направить сырую энергию звёздного ветра. Жгут силы тянулся за ними, и Найтмер Мун отчаянно надеялась, что раньше времени его не засекут.

— А если мы попробуем… — начала она, обращаясь к Кудаху, но прервалась на полуслове.

Мышек раскрыли. Взрыв, грохот, вспышка на вершине холма. Фрэнзи погибла мгновенно, Анви бросилась вниз.

— Кудах! Кудах! — разъярился куроликс.

— Да, её почерк.

Подопечные ощутимо напряглись, а она стремительно работала. Обманки вперёд, голема обратно, загнанную мышку назад — всё разом, ускоряя восприятие до растянутых в минуты секунд. Разные противники ей попадались, но одна зелёная единорожица была невыносима. Она убивала, убивала, убивала, а когда город взят исчезала в никуда. Заготовленные для сестры ловушки эту мошку не замечали, а чтобы подготовить новые не хватало ни времени, ни сил.

Анви появилась в туннели. Испуганная мордочка смотрела с той стороны.

Найтмер Мун опустила голову.

— Кудах?

— Нет, запрещаю. Мы не будем убивать.

Будем умирать — очевидно. Двадцать пар, а может и все двадцать пять. Снова смотреть, как они пробиваются к ратуше, а то там, то здесь мелькают белые вспышки и очередная лунная пони исчезает навсегда. Они не были такими сильными, как она сама, ибо могли предать. Они не были и храбрыми, потому что страх — важная часть жизни. Она создавала их живыми, по образу и подобию себя.

Ей было страшно. Всю жизнь она училась преодолевать страх.

— Кудах, — она обратилась. — Охраняй с остальными эту сторону. И только попробуй сбежать.

Касание, мгновение перехода, и она проникла за щит.

— Анви, держись здесь. Как прикажу, направь ко мне всю энергию, сколько успеешь собрать. Голем будет защищать тебя.

Найтмер Мун полетела вперёд. Это было глупо: такой же поступок стоил ей тысячи лет заточения; такой же едва не стоил жизни, когда Элементы взорвались. Но, Дискорд забери, шанс поймать зелёную сволочь не каждый день даётся! Она не для того становилась богиней, чтобы день за днём утираться и терпеть.

— Глупая земная, жалкая земная, — Найтмер Мун шептала про себя.

Крылья стремительно несли её выше, через трубу водовода и резервуары отстойников. Дальше водонапорная башня — латунь, паркет и запах железа — лестница наверх, ароматы лака и сосновой смолы. Крытая галерея, панорама, уличные огни. Такие красивые. И шпиль часовой башни на другой стороне города, где стрелки блестят янтарём и ониксом, а солнечные яркосветы изнутри подсвечивают циферблат. Начиналась полночь.

Найтмер Мун прильнула к окну, убрала дыхание, замерла. Она была невидима. Враг тоже. Она чуяла магию. Враг тоже. Она копила силы, а враг уже собрал всё, что только есть. Это и было её главным преимуществом. Взгляд метался от дома к дому, от улицы к улице, глаза аликорна подмечали всё. Вскоре она вернулась. Сидеть наверху было бы слишком очевидно для наблюдателя, а она уже увидела всё, что требовалось. Настало время атаковать.

— Ты ошиблась, — она одёрнула себя. — Не было нужды подниматься. Это чужой опыт, не твой.

Она могла отделить глаза от тела и отправить их наверх, но не сделала этого. Очевидное решение, а на ум не пришло.

Вот почему она не пользовалась чтением памяти направо и налево: стоило чуть отвлечься, и знания гвардейца вмешивались в опыт божества. Впрочем, нет худа без добра, теперь она знала, как действует противник. Направления на ратушу — перекрыты готовыми к взрыву зарядами. Каждый переулок — ловушка, а напротив батареи пороховых ракет. Пламя, грохот, бесполезные фейерверки — опасные больше для самих пони, чем для её слуг. Но они отвлекали, а волшебники били насмерть по слабым местам. Как воевать, когда тебя убивают? Как воевать, когда ты бросаешься спасать этих дураков, а они всё равно убивают тебя? Взглянув изнутри, она лучше понимала, почему у выживших после Филлидельфии помощников были такие пустые, ошарашенные глаза.

Найтмер Мун касалась амулета на шее. Крошечная молния, тёмное облако, плетёный узор — Элемент верности отвечал едва ощутимой щекоткой: недостаточно охотно, чтобы использовать как источник энергии, но вполне готовый защитить. Если бы она опустилась настолько, чтобы искать защиты. Элементы Гармонии не были добры к носителю: стоило чуть отступить от идеалов, и они предавали, вынуждая кроить себя аниморфией снова и снова, пока от прежней души не оставалось ничего. Оружие отчаянных, с которым два подростка истребили богов, к нему не хотелось возвращаться, но в её положении не до выбора средств.

С каждым днём пони становились всё смертоноснее, и если ещё недавно она хвасталась неуязвимой защитой, то теперь вовсе не была в ней уверена. «Отражение», «Преломление», щит внутренний и щит внешний — столько заклинаний, что она чувствовала себя в них черепахой. Маленькой такой черепахой, которую могут мимоходом раздавить.

Перепутье — Найтмер Мун ощущала его. Будущее давало ей выбор: броситься дальше, следуя пути верности, через сотни смертельных ударов и линии врага; или призвать армию, снова прикрывшись испуганными мордочками и большими глазами, превращая триумф в море боли, а верность в жгущую сердце вину.

Любой выбор был бы ошибочным, но, к сожалению, это не ложная дилемма, — после всех принесённых жертв отступить она не могла.

— Анви, слушай… — она обратилась тихо. — Зови остальных.

Она не была храброй, она убрала амулет.


Армии сближались. С одной стороны каменные чудовища, туман и орды ведомых её помощниками иллюзий; с другой стороны алые знамёна, латунный блеск доспехов и сияющие всевозможными оттенками щиты. Найтмер Мун узнавала стяги второго батальона, она знала его тактику и офицеров, их способности и пределы сил. Шансов у них не было: как если бы они бросились в атаку с самого начала, так и в обороне. С каждой минутой её силы прибывали, и власть здесь уже приближалась к власти снаружи щита.

Это же значило, что нужно спешить. Щит над городом был непредсказуем: «кристальное сердце» уже нашло пробоину и пыталось её затянуть, яркие лучи освещали её армию, нити поиска вились, разыскивая её саму. Пони не владели всей силой «сердца», не знали ключей для смертоносных способностей, но они боялись, и страх миллионов передавался охранявшему город волшебному существу. Благо, что оно не было смышлёным, оно не отличало пони от других: чтобы подчинить его, достаточно было добраться до ратуши, когда помощники расчистят путь.

— Начинайте, — она приказала.

Мгновение, грохот, дрожь земли. Каменные исполины поднимались, сбивая грунт и булыжники мостовых длинными хвостами, крылья заслонили армию, давая защиту и тень. Дюжина обсидиановых аликорнов, огромных как крепостные башни, неспешно они двинулись вперёд.

— Страшно, а? — Найтмер Мун усилила голос. — И что вы теперь сделаете, мои маленькие пони, когда на вас наступает крепостная стена?

— Кудах.

Она вздохнула. Конечно же, враг заготовил бомбы, расставил ямы-ловушки, Дискорд знает что ещё. Но вдруг дрогнет? На эти нелепые каменюги она потратила львиную долю собранных под щитом сил.

Образ, это важно. «Подопечные должны бояться тебя, — как-то раз поучала сестрёнка. — Не показывай им слабостей. Заставь чувствовать взгляд. Заставь бояться наказания. Всегда наказывай, но наказанных жалей. Тогда они научатся тебя любить». Жестокое было время, когда пони приходилось учить дружбе железным копытом. Найтмер Мун, тогда ещё Луна, с удовольствием предоставляла эту честь сестре.

Вдали сверкнуло, слитный грохот достиг ушей, и тут же пламя вспыхнуло на крыльях её армии. Метатели? Пороховые метатели? Она уже ничему не удивлялась. Взгляд ловил пегасов, которые поднимали ракетные трубы на крыши, пока другие кружили в воздухе, закидывая фланги её армии десятками шрапнельных бомб. На каменных аликорнах взрывы оставляли неожиданно глубокие шрамы.

— Кудах.

— Да, ты прав. Не толпиться, иначе окружат.

Пони не трогали центр, видно надеясь, что армия сломает строй. Тщетно, конечно. Пока гвардейцам приходилось пользоваться сигнальными ракетами и флажками, её средством связи было даже не слово, а мысль.

— Кудах? — Куроликс волновался.

— Да, вижу. Почти не пользуются магией. Что-то затеяли, силы берегут.

Двух големов она потеряла на флангах, двух обездвижили, но армия уже входила в пригороды. Пони отступали, бой в предместьях заканчивался без ощутимых потерь. Значит, и ей пора было браться за дело. Часы над ратушей показывали час ночи, внутренний хронометр отмерял минус сотню минут от часа «Ч», и с точностью до секунды «Усыпляющее облако» было готово. Она вызвала его из водонапорной станции, и в то же мгновение прочертила лучом все прикрывавшие город щиты. Слитный звон наполнил улицы, когда осколки осыпались вниз.

— А теперь… — мгновенный переход, затянутая туманом улица. — Вперёд, лунные пони! Хватайте их!

Она ворвалась в строй, оглушила, отскочила; и уже через мгновение была на соседнем проспекте, где очередной атакой смяла чародейские щиты. Пони падали, теряя сознание; сверху планировали сонные пегаски; а в домах, там и здесь, прятались вездесущие жеребята, пробравшиеся посмотреть на войну. Поэтому она так спешила, чтобы тупые гвардейцы не перебили своих.

— Кудах!

— Не до тебя!

Переход, удар, вспышка; и снова, переход, удар. Рогатые сидели в засадах, через миг после её атак звенели стёкла, а мостовую рвали ослепительно яркие лучи. Но она каждый раз опережала, выбирая целью уже самих чародеев — в центре вражеского построения расширялся огромный пролом.

— К ратуше! За мной! Вперёд!

— Кудах! Кудах!!!

Она резко обернулась. Птице-змей вился в воздухе, указывая назад. Насосная станция горела.

— Анви, что там?!

Оставшаяся у пробоины помощница молчала. Мгновение спустя Найтмер Мун ощутила, как прерывается дающий силу поток. Она замерла. Прорываться к ратуше? Отступить? Всё грозило потерями, как среди пони, так и среди своих.

— Кудах, ты умница. Возьмёшь ратушу, вознагражу!

Куроликс испуганно заскворчал.

— Пошёл!

Она метнулась обратно. Выше, к границе щита, и тут же вниз, к руинам водонапорной башни. Тихий голос разума подсказывал, что нужно бежать совсем в другую сторону. В коллекторы, ко второму слабому месту в защите города, и наружу, чтобы больше никогда не повторять подобной ошибки. Но бежать в нечистотах — это было слишком даже для неё.

Подвалы, влажные залы медленных фильтров, уходящая вниз кирпичная труба. Она остановилась, прильнула к полу, отправила вперёд наскоро созданные глаза. И взгляду открылся проход, перекрытый аметистовым барьером, одинокий пони стоял с той стороны.

У его ног лежала накрепко связанная Анви. Она была жива.


Найтмер Мун вдохнула и выдохнула, спустилась вниз. Она шла по туннелю, усиливая защиту перед собой, и рогатый делал то же самое. Синегривый, уставший на вид, он смотрел ей в глаза.

Анви слабо дрожала.

— Ты не убил её, — Найтмер Мун не могла поверить. — Ты… хороший?

Единорог молчал.

— Твоя армия разбита. Скоро мои слуги возьмут ратушу и щит над городом растает. Ты мог бы вырваться сейчас, но ты ведь этого не сделаешь? Так и будешь стоять здесь, пока я не пробью каждый твой щит?

Она с нетерпением ждала атаки Глоу. Это ведь так изощрённо, поймать богиню в ловушке узкого прохода — и жечь, жечь, жечь с обеих сторон, пока не останутся обугленные кости. Разумеется, это бы не сработало: с детства она не любила узкие проходы, а там, где раз прошла настороженная аликорница, запасной выход всегда есть.

Секунды летели, а туннель позади был свободен. Глоу не спешила нападать.

— Что-то пошло не по плану? — Найтмер Мун продолжила, усмехаясь. — Как видно, пристукнули твою помощницу на улицах. Случается. Что поделать, не добралась.

Единорог поднял Анви.

— Не делай этого.

Он аккуратно, и даже с долей нежности провёл мышку через щиты. Отпустил. Анви прижалась к её груди.

— Зачем ты играешь в чудовище, Луна? Ты же не хищник, я сразу заметил. У твоих пони печальные глаза.

Единорог спрашивал искренне. Брат той волшебницы, Твайлайт, он оказался ничуть не глупее её.

— Да, я не хищник. Мне от вас лично ничего не нужно. Мне даже эта земля не нужна. Но я не буду в безопасности, пока Солнце висит над головой. Бегать от линии светораздела, как и прятаться под землёй я не стану. Мне в жизни хватало унижений, чтобы мучить ещё и саму себя.

— Думаю, ты лукавишь.

Она шагнула ближе, утыкаясь носом в щит единорога. Прищурилась. Он прищурился в ответ.

— …Думаю, власть тебе всё же нужна.

— Пусть так, со стороны видней. Меня правда за живое задевает, когда нужно кому-то подчиняться. Кому-то настолько тупому, что и половины моих проектов осмыслить не может, а потом ещё и винит меня, мол, сидишь в своём замке как сова. Мне и правда хотелось, чтобы хоть кто-то меня слушал. Позже я смирилась. Не судьба, так не судьба.

— Понимаю.

— Понимаешь?

Она призадумалась, да и кивнула. Пожалуй, жеребец в мире победившего матриархата и правда мог её понять. А ещё он с жеребячьей непосредственностью тянул время. Это было так мило, что улыбка сама собой появилась на лице.

— А ты не думал, что Селестия не права? Что она погрязла в мелочах, пока я делала настоящую работу? Пока она спасала каждого, я придумала, как спасти всех. Я же победила зиму, дурья ты башка! Хоть кто сказал бы спасибо. Пара веков, и вы бы ютились под щитами посреди ледяной пустыни. А я вернулась и подарила вам целый мир!

Единорог молчал.

— Скажи, у меня что, нет права сделать этот мир хоть чуточку своим?

— Но методы…

— О да, чуть глазки подправить, ужас-то какой. Ты смотришь на меня и видишь обычную пони, потому что я говорю на понятном тебе языке. Но я — стихия. Я изменю мир по своей воле, а вы либо смиритесь, либо будете вечность воевать с землёй, небом и океаном. Но не со мной лично. Потому что у меня есть маски, но нет личности. Мне всё равно.

Рогатый недоверчиво склонил голову. Фыркнул. Улыбаясь он смотрел ей в глаза. Ну так и она тоже умела смотреть улыбаясь, с маленькими жестокими вихрями и темнотой звёздных бездн. Она побеждала Кудаха в гляделки! Но этот пони тоже был крепким орешком — всё смотрел и смотрел.

Шли секунды, складываясь в минуты; щит над городом растаял, вернулся взбешённый куроликс. У них были потери, и у пони тоже — как она ни старалась, кто-то всё равно погиб.

Она опустила голову.

— Чего бы ты ни добивался, мой маленький пони, ничего не получилось. Сдавайся, пожалуйста, я тебя так и так не отпущу.

— А ты бы сдалась, окажись в моём положении?

Она призадумалась.

— Нет, никогда. Я скорее умру.

Единорог убрал защиту, шагнул к ней.

— Подумай об этом.

Сонное облако подействовало, он упал.

Вдох и выдох, счёт до трёх, и путь обратно. Она поднялась над опалённым взрывами холмом и руинами водонапорной башни, оглядела улицы, там и здесь отмеченные рытвинами и дырами в домах. Зажмурилась. В городе было тихо — помощники потушили пожары, позаботились о раненых. Её ждало очень много работы: почти миллион пони здесь и столько же завтра, когда остальные команды закончат с меньшими городами, а после десятки миллионов других.

Столько работы, что лица сливались. Твайлайт говорила, что она может найти друзей, но после всего содеянного — едва ли. А дружбы и правда хотелось. Не той любви и заботы, что давали подопечные, а настоящей дружбы, где никто не выше и никто не ниже, где можно склонить голову перед мудростью совета, и надеяться, что друг тоже постарается тебя понять.

Аниморфия давала огромную силу: она могла сделать врага другом, могла сделать верным другом саму себя. Не это ли называлось дружбой? Важно ли было, какие к дружбе ведут пути?.. Она не знала. Этические учения отвергали аниморфию: свобода души была в основе всех известных миру социальных систем.


Добру и враг и друг ответствуют добром,
И эта доброта не знается со злом.
Врага получишь ты, злом отвративши друга,
И друга обретешь, став ласковым с врагом.

Боги на то и боги, что смотрели дальше. Она помнила удар Элементов, острый как скальпель, иссекающий лучшие слои её души. Помнила и заклинание аниморфии, что собирало осколки заново, заполняя пустоты чужими идеалами её самой. Помнила и собственную борьбу. Потеряв всё, она продолжала сражаться: в тот день она не стала другом, как бы враг этого ни хотела, она превратилась в Найтмер Мун.

Нельзя извиниться после такого. Да и после того, что она здесь натворила, извиниться тоже нельзя. Пони погибли, а Селестия не вмешалась. Хотя, если вдуматься, по той или иной причине пони погибали каждый день.


Твайлайт спала. Она всегда осознавала себя во снах, но лишалось контроля над мыслями: возвращались образы и запахи, звуки и телесные чувства, раскрывались картины прошлых событий — и особенно ярко те, которые ранили её. Снова и снова она говорила с туманногривой аликорницей, упрашивала её и даже умоляла, но та ничего не слушала. Смотря на них, словно на букашек, злая пони шла вперёд.

— Твайли, проснись.

— Да не могу я! Не могу я ничего сделать, неужели не ясно?! Каких приказов вы ждёте?! Как, вообще, остановить её, если ей на нас наплевать?

— Ну, не всё так плохо. Вставай.

— А?..

Глаза распахнулись, она огляделась. Неприбранную комнату освещал единственный светильник, блестела золотистая вязь сводов и лакированный дуб обитых стен. Тяжёлый запах переполненного города проникал за дворцовый щит. В дверь постучали.

— Простите, сейчас.

Лавандовые копыта вмиг оказались на полу, она метнулась к двери. В голове гудело. Будто и не спала.

— Что случилось?.. Дёрпи, ты?!

Пегаска в гвардейских доспехах загадочно улыбалась.

— Как ты оказалась здесь?

Твайлайт промаргивалась, пытаясь понять, не сон ли это. Серой пегаски просто не могло здесь быть!

— Тебе посылка, Твайли. Одна изумрудная единорожка ждёт внизу. А ну бегом за мной!

Пролетела секунда, вторая — сердце бешено заколотилась — но лишь после тычка копытом о грудь пришло осознание. Это не сон. Пегаска обернулась, взмахнула крылом, и Твайлайт бросилась следом за ней. Стремительно они неслись по коридорам; блестела позолота брони, жёлтой полосой развевался пегаскин хвост; один за другим проносились залы. Все светильники ярко горели, но в углах скапливалась пыль.

Дверь распахнулась, Глоу что-то громко рассказывала толпе, посреди огромного, блестящего мрамором и латунью сводов амфитеатра. В зале кристального сердца собрались почти все уцелевшие из первого и единственного полка гвардии: неровными рядами подругу окружали сотни солдат.

— Твайлайт! — Глоу вмиг оказалась рядом.

Крепкие копыта гладили и обнимали, чувствовался запах дыма и долгого пути. На несколько секунд лавандовая единорожка потеряла себя, но прозвучали слова кого-то из гвардейцев, Глоу ответила, и Твайлайт открыла глаза.

— Брат? — она прошептала, оглядываясь.

— Он остался в Мэйнхеттене. Ловушка не удалась. Мы с Дёрпи единственные вырвались.

Копыто приглаживало растрёпанную гриву. Твайлайт стояла и вся тряслась, только благодаря подруге она ещё не растянулась на полу.

— Что же теперь делать?

— У нас ещё есть шанс. Единственный шанс, — Глоу продолжила громко, на весь зал. — Когда Найтмер Мун окажется за щитом Кантерлота мы атакуем. Я знаю способ её убить, мы справимся. Селестия вернётся, она исправит этот проклятый мир.

Дальше Глоу раздавала приказы. Рота гвардейцев на южную стену, рота на северную — наглухо забаррикадировать проходы. Пегасы должны были собрать всех жителей на внешних террасах, как можно ближе к городскому щиту; а центр превращался в сплошную сеть ловушек и ограждающих чар.

Заполненные палатками площади постепенно пустели. Наскоро убрав скарб горожан волшебники ставили контуры охранных заклинаний: белёные стены, мостовые, скаты и кровли — годилось всё. Беда лишь в том, что к началу боя напитать энергией удастся далеко не каждый узор. Да и опасно это было: непрочно, недолговечно. Но всё же горожане старались. Кантерлот не зря называли городом магии — и величайшие чародеи постепенно включались в работу, а счетоводы и советники распоряжались командами мастеров: мягко, но настойчиво убеждая пару единорожиц не мешать.

Наконец, растратив все волшебные силы, они с Глоу уединились для разговора. Чайный столик ждал их на смотровой площадке верхней стены; сервиз был любимым, а приготовленный дворцовым кулинаром напиток замечательно пах брусникой и редкой южной листвой.

«Изменились ли зебры?»

Твайлайт не отводила взгляд от фарфоровых полосок. Этот вопрос занимал её уже давно. Сложно представить, как Найтмер Мун собиралась искать тысячи затерянных среди джунглей и болот маленьких племён. Возможно, это был шанс. Шанс спастись. Если разбиться на группы во главе с волшебниками, которые могли бы укрыть остальных от поисковых заклинаний врага: спрятаться в лесах, или даже уйти за океан.

Жаль, всё это пустые грёзы. Они заперты здесь.

— Глоу, что ты придумала? Почему не говоришь даже мне?

— У тебя особенно важная миссия. Ты спрячешься, обойдёшь её армию, а затем не дашь ей сбежать. Чуть что она скрывается переходом, поэтому нам никак не удаётся нацелить удар.

— Я не справлюсь, — Твайлайт ответила честно. Страха не было, она умела рассчитывать силы: она знала, что такое капля и что такое океан.

— Две минуты, Твай, всего две минуты. Возьми лучших бойцов, любым способом задержи её на себя.

— Я умру?

— Да.

Голос подруги был таким усталым, тусклым, словно неживым.

— Почему Селестия не возвращается? — спросила Твайлайт. Уши поджались, эта мысль не оставляла никогда.

— Она вернётся.

— Почему?

Подруга приблизилась, заговорила на ухо.

— Это очевидно. Селестия не тронет сестру, пока не будет уверена, что сможет взять её живой. Луна слишком ценная, её запрещается убивать.

— Но мы же…

— Да, мы всё равно убьём.

Глоу боялась. Никогда раньше Твайлайт не видела столько страха в её глазах. Она боялась, но и верила вместе с тем. Только это давало ей силы держаться и вдохновлять остальных.

Они ещё долго сидели молча, разглядывая кипящий работой город и небо в разноцветных пятнышках звёзд. Злая аликорница разрушила всю их жизнь, но в её рисунках всё-таки было нечто — далёкое, причудливое, но вместе с тем очень спокойное, затягивающее взгляд.


Миновали сутки, а затем вторые, снаружи показались дозорные врага. Тени кружили над городом, обследовали пересекавшие гору штольни и пещеры, подбирались к водоносным скважинам на плато. Глоу следила за ними, почти не выходя из зала «Кристального сердца», а других очень просила не отвлекать. Твайлайт приносила ей обед и ужин, а после возвращалась за пустыми тарелками; хотелось поговорить, хоть о чём-нибудь, но не находилось слов.

Более опытные пони отстранили её от власти в городе, гвардейцы заставляли снова и снова отрабатывать задачу на полигоне; но единороги её отряда не были такими способными с магией: когда они уставали, Твайлайт всё ещё была полна сил. Тогда она возвращалась в свои комнаты и продолжала работать: небольшой проект начинался, чтобы отвлечься, но постепенно захватывал ум.

— Да какой в этом смысл? Я же говорю, слишком далеко, письма сгорают, — бурчал маленький дракон.

Твайлайт попыталась улыбнуться:

— Ну же, последний раз, — она развернула свиток. — Смотри, это не обычное письмо. Этот кристаллик будет пометкой, он укажет направление, пока не сгорит. Я столько дней готовилась. Ну пожалуйста, Спайк.

Дракончик вздохнул, несколько быстрых жестов оставили в воздухе светящийся контур. Выдох пламени, прошедший по комнате ветер, и свиток исчез. Сочетание мощнейшего источника энергии, идеальной памяти драконов и силы запечатления несло послание вперёд — гораздо дальше и точнее, чем могла бы она сама.

Твайлайт предельно сосредоточилась, по рогу скользили потоки бьющих статикой искр. Узор на крыше дворца наполнился силой, вокруг города разворачивались огромные, невидимые и практически неощутимые крылья. Недели она готовила это заклинание: оно должно было продержаться всего секунду, чтобы поймать тот едва ощутимый в эфире отзвук, когда послание найдёт цель.

И это случилось. Сигнал пришёл с востока. Направление, азимут, оценка расстояния — заполненные числами формулы замелькали в уме.

— Сработало… — удивлённо пробормотала Твайлайт. — Сработало! — она схватила дракончика за шею, закружилась вокруг него.

— Да говори же ты! — наконец вырвался тот.

— Связь всё ещё есть. Селестия где-то на юго-востоке, очень далеко. Кристалл сгорел над океаном.

— Ага, или на Солнце. Оно тоже где-то там, по ту сторону мира…

Она мотнула головой. Уныние Спайка ничто не могло перебороть, так что Твайлайт даже не пыталась: в облаке магии взлетела стопка листов, защёлкал шестернями механический калькулятор. Расчёты не ограничивались одной триангуляцией, а к тому же проверка результатов требовала уйму времени и сил.

— Поможешь? — Твайлайт обернулась к дракончику.

Кивок и он уселся на задние лапы, подняв жестом в воздух ряд заполненных графиками лент. Драконы очень быстро учились. Твайлайт помнила тот хмурый взгляд в их первую встречу: попытки заинтересовать точными науками, а в ответ оскалы, будто в желании испугать. Как можно бояться того, кому доверилась богиня? И похоже, именно это доверие в итоге сблизило их. Насколько, вообще, могли сблизиться дракон и пони.

«Проблема чужих умов», — она читала об этом. Их чувства и мотивы были абсолютно различны: не было сходства в понимании дружбы и вражды, справедливости, долга. Спайк не отличался добротой, как и все драконы, зато он был верен Селестии, заменившей ему мать, и своим подопечным: Глоу и ей самой.

— Спайк?..

— Хм?.. — прозвучало удивлённо.

Не так давно он научился выражать эмоции голосом, почти по настоящему фыркать, улыбаться и вздыхать. Только взгляд по прежнему оставался пустым. Это многих пугало, причём настолько, что в академической переписке даже мелькали призывы отнести драконов к хищному виду. Как будто богиня могла этого допустить.

— Спайк? Результаты?

— Сходятся. Но я не возьму свои слова обратно, пока не встречу Селестию лично. Эти ваши циферки слишком часто лгут.

Заклинание, механизм калькулятора, расчёты с перекрёстной проверкой — всё говорило, что богиня всего в нескольких тысячах миль на востоке — а он сомневался. Вечный скептик. Твайлайт чувствовала, как широкая улыбка появляется на лице, но прежде чем бежать с радостной вестью нужно было попросить ещё об одном.

— Спайк, — она обратилась в третий раз, — Я хочу, чтобы ты покинул город. Не знаю, как повернётся бой, но тебе ни в коем случае нельзя попадаться.

— Я понимаю, Твайлайт. Я уйду, — дракон ответил спокойно.

Любой пони на его месте бы разозлился, Глоу с братом были бы в бешенстве, а он только кивнул. Да уж, у драконов были свои неоспоримые достоинства. Ей хотелось написать книгу о их дружбе, но раз уж не судьба, Спайк справится сам. Драконы живут вечно, так что даже без учебника пони в конце концов к нему привыкнут, а привыкнув полюбят. Потому что дружелюбие сильнее страха: чешуи, когтей и пугающих глаз.

Печально только, что иногда они так жестоко ошибались. Можно снять лунные флаги и полумесяцы с крыш, забыть вафельные трубочки и маскарад «Кошмарной ночи», но преданное доверие не забудешь. Сама она не хотела смерти, но теперь лучше понимала тех, кто способен убить.


Размышляя о грустном, Твайлайт возвратилась к залу кристального сердца, и уже долго стояла, касаясь носом высокой мраморной двери. Подруга очень просила не мешать, но сегодня можно: если не обнять сегодня, завтра может вовсе не быть.

— Глоу, я войду.

Несколько секунд ожидания, и Твайлайт решилась, переступая порог. Медленно она шла по паркету галереи, ступеням спиральной лестницы, дальше и дальше, осторожно перескакивая контуры барьеров и преград. Если дворец их стараниями превратился в крепость внутри защищённого города, то этот зал был крепостью в крепости. Одно из меньших сердец отвечало за его защиту, а подруга всё старалась согласовать его работу с исполинским кристаллом городского щита.

Глоу стояла там, прижимая к груди один камень, а рогом упираясь в занявшую весь центр залы аметистовую скалу. Она была в сознании, вычисляя что-то на парящей в воздухе доске.

— Я знаю где Селестия.

— А? — Глоу дёрнулась, едва не уронив чертёжную доску.

— Я нашла. Отправила письмо с амулетом пометки, поймала ответный сигнал. Она на солнечной стороне планеты. Восточнее нулевого меридиана, южнее экватора дикого материка.

— Она вернётся.

Последняя пара шагов и Твайлайт коснулась подруги, нос упёрся в тёплое напряжённое плечо.

— Я закончила всё на сегодня. Я могу помочь?

— Нет. Ты должна понять.

Конечно, чтение памяти. Одной глупой единорожице не следовало здесь быть.

— Но знаешь, — Глоу вдруг продолжила, — я закончила тоже. Ещё вчера. Проверяю уже в сотый раз. Очень боюсь.

— Не голодная?

Подруга поморщилась, признавшись: «Чуточку», — и как раз для такого случая Твайлайт захватила сумку: кексы и кувшин лёгкого вина. Дворцовые кулинары очень злились, но как-то так само получилось, что Дёрпи носилась повсюду и подкармливала их двоих. Она где-то добыла свежую клубнику, а ещё черешню, которую раздавала не в начинке маффинов, а просто так.

Они ели молча, устроившись на оставленной здесь же постели. Бескультурие жуткое, но Глоу запрещалось отлучаться от «сердца», потому что враг, сволочь такая, могла напасть в любой угодный ей час.

«Будь смелее, Твай, всегда будь смелее», — подруга учила её, и Твайлайт улыбнулась, наконец-то решаясь:

— Давай поспим вместе?

— Давай, — Глоу неуверенно ответила на улыбку. — И спасибо тебе, Твай. Ты сделала мою жизнь.

Объятие, касание о плечо. Они устроились на жёстком матрасе, а из пары одеял, канделябра и подушек соорудили палатку, а по-жеребячьи — подушечный форт. Самый безопасный на свете. Твайлайт прижималась носом о шею подруги, а Глоу, такая высокая, дышала ей в макушку, ненавязчиво играя с гривой и ушками, которые обожала трогать, но так никогда и не решилась поцеловать.

Они тыкались носиками, засыпая; как когда-то давно, после школы, когда обе поняли, насколько ничтожно было соперничество, а дружба прекрасна. Впервые с начала долгой ночи Твайлайт улыбалась во сне.


Утро встретило их тревогой. Сигнал зазвенел в амулете, а следом за ним пришёл страшный грохот, мгновенно стряхивая остатки сна. Твайлайт вскочила, оглядываясь, и нашла подругу в центре ограждающего круга, камень «сердца» прижимался ей к груди.

— Метка вторая! Вперёд, Твай!

Кивок, и заклинание перехода. Выбивший дыхание полёт, удар о жемчужный купол щита, и тут же бросок вниз, к точке сбора. На извилистом переулке уже ждали испуганные мордочки остальных. Семь, восемь, десять единорогов — весь её отряд. Никто не отстал, никто не потерялся. Снаряжение ждало их здесь.

— Эм, ребята, — Твайлайт мотнула головой. — Обстановка такая. Её слуги пробили щит в коллекторах. Сейчас пять, в пять тридцать они накопят силы и выйдут наружу. Мы разделимся, спрячемся в домах. Что бы ни случилось, без приказа магией не пользоваться, в эфир не лезть, щиты не поднимать.

Все кивнули. Эти пони знали, что делать, любые возможные сценарии они отрабатывали неделя за неделей, день за днём. А между тем над дворцом уже взлетели сигнальные ракеты, всё заполнил пронзительный вой труб. Мордочки жильцов показались в окнах, кто-то поспешил открыть перед ними запертую дверь. В этом квартале жили пегасы погодной службы — очень яркие для поисковых заклинаний — и именно поэтому десяток волшебников мог легко затеряться среди них.

Амулет заскрипел:

— На метке один они тоже пробились, — голос Глоу терялся в помехах. — Не отвлекайтесь, оставайтесь там.

Плохо. Тактика врага менялась с каждым городом: то грубая сила, то манёвры, то обманные действия — словно Найтмер Мун тоже училась, а к тому же была достаточно мудрой, чтобы понимать, что тупая сила подчас действеннее всего. Кантерлотский щит был самым древним, но не сильнейшим из всех. Враг могла пробиться в любом месте, если не побоится разрушить квартал. Раньше она останавливалась перед этим, но враг есть враг.

— Хочешь чаю? — предложила светлогривая пегаска. Супруга Гринблэйда, её звали Хайвинд.

— Пожалуйста, оставайтесь рядом. Лучше вплотную ко мне.

Белёная трёхэтажка, лестница, испуганные мордочки жильцов. Хлопнула дверь невеликой квартиры, скрипнул импровизированный засов. Твайлайт устроилась на ковре между Хайвинд — на диво спокойной — её настороженной пегасочкой и невесть как оказавшейся здесь козой. Вернее козочкой, подростком. Двурогая смотрела хмуро, морща носик, тёмные полосы шерсти на щеках смешно топорщились, когда она щурила глаза.

— Ты с заречья? — спросила Твайлайт.

Хотелось отвлечься, хоть на что-нибудь. Да и успокоить других.

— Так ты с заречья? У тебя характерные полоски, я раньше не встречала таких.

— Я сама по себе, — козочка ответила, жутко картавя.

Сама по себе? Трижды «ха». Жеребята никогда не меняются. Говорили ведь мудрые пони, что бесплатные гостиницы с поездами, это безумие; так нет, пол-совета жеребятколюбов, протащили. И что же, шесть лет спустя уже тысячи самих-по-себе козочек мотаются по свету. Целые таборы козочек! Между тем наёмных рабочих в городах больше не стало: своим благодетелям сами-по-себе козочки не спешили помогать.

— Мы друзья, — двурогая позволила себе уточнить.

— Рада познакомиться, — Твайлайт сказала из вежливости, но вдруг захотелось признаться: — Я не люблю вас, пусторогих. И жеребят тоже не люблю. Но я могу засунуть эту нелюбовь куда подальше. Я с детства мечтала, чтобы мир был справедливым для всех.

— А?

— Извини. Забудь.

Вдали загрохотало, едва ощутимо вздрогнула земля.

— Центр, слушайте, — голос из амулета. — Они не выходят на поверхность, пробиваются напрямую ко дворцу.

Слишком старый город, слишком много туннелей внизу…

— Всё плохо, а? — картавая козочка приблизилась. — Мы умрём?

Твайлайт ответила, что нет, не умрут. Вернее умрут, но с шансом в одну сотую процента, или скорее в одну тысячную, потому что от потрясений умирали в основном сердечные больные и старики. Она попыталась объяснить всё по-простому, на копытах, но, кажется, это не утешило жеребят.

— Брр, а я хочу себе чёрные крылья… — козочка отстранилась. — Ненавижу белые. Белый мне совсем не идёт.

— Что?!

— Не даёт она козам крылья, — вклинилась пегасочка. — Я слышала, всем даёт, а козам не даёт.

— Лягаать…

Вдали грохотало, качались фото на стенах и опасно похрустывал пол, а двое подростков спорили о крыльях. Пусторогая не хотела верить, что крылья не дадут, а пегасочка обещала за неё заступиться: то ли дать в нос богине, то ли просить исправить этот несправедливый мир.

Твайлайт молчала.

Интересно, а что бы злая Найтмер Мун делала, если бы пони было не двадцать миллионов, а двести? Или миллиард? Десять миллиардов! Тогда бы ничего подобного не случилось. В мире были бы сотни твайлайт и сотни глоу, другие страны и другие города. Кто-то мог бы погибнуть, но пони бы обязательно победили, а может и вышло бы так, что аликорница стала бы всего лишь равной среди равных, сильной среди сильных. Пони лучшего мира просто не увидели бы в ней врага.

На улице появился туман.

— Пожалуйста, держитесь ближе.

Пегаска справа, пегасочка слева, нос к носу испуганная коза — они прикрыли её, и вскоре уснули. Твайлайт тоже опустилась, до узких щелей закрывая глаза.

За окнами показались тёмные фигуры, дрожала земля.


Первый дом в квартале затих словно призрак, а вскорости второй, третий. Оборонявшие улицу гвардейцы отступали, а где враг пробивал их защиту, в проломы тут же прорывался туман. Он не рассеивался. Чёрные кляксы тянулись к каждому живому существу, и они были быстрыми, очень быстрыми — они с лёгкостью проникали сквозь оконные стёкла, не говоря уж о доспехах, одежде и живых телах.

Твайлайт удерживала иллюзию. Она была пуфиком, белым и пушистым, который обнимали спящие пегаски, а сверху лежала мокрая от пота коза. Секунды следовали за секундами, складываясь в минуты, снаружи слышался грохот заклинаний, звон и хруст. Она приказала заклеить все окна в городе, чтобы Понивиль не повторился, и это работало — стёкла трескались, но не разбивались на сотни осколков от ударных волн.

Послышались хлопки крыльев за окном.

— Кудах?

Кто-то ужасный оглядывал комнату. Она задрожала, готовя удар, но вскоре тварь скрылась — большие крылья пегасок защитили от ищущего магию взгляда врага. Звуки сражения постепенно удалялись: твари наступали медленнее, чем в её расчётах, но всё равно уверенно прорывались ко дворцу.

— Ребята, начинаем, — она приказала.

Глубокий вдох, и Твайлайт вскочила, бросилась по лестнице вниз. Мимо уснувших пони, к двери подвала, дальше и дальше, где под одиноким камешком яркосвета лежал заранее заготовленный сундук. Она накинула подсумки с накопителями, аптечку на грудь, а следом пластины золотистой брони. Именно в таком порядке, потому что броня была не из стали, и даже не из керамики, а из сжатого и сформованного щита. Так было проще: надёжнее и быстрее; а ещё можно было спрятать несколько комплектов в разных местах.

— Все готовы?

Оказалось — не все. Их осталось девятеро: один дом проверили особенно тщательно, и гвардейцу пришлось снять защиту, чтобы не подставить остальных. А может он испугался. Даже если так, она не винила. В отряде не было добровольцев: она выбрала лучших, стараясь не думать о тех, у кого есть семья.

— Мы пойдём через коллекторы. На каждую тройку одна улица. Как только её засекут, нам просигналят ракетой, поэтому две команды идут, а одна смотрит наружу. Связь держим только через нить.

Она говорила шёпотом, не касаясь амулета, только чтобы чувствовать присутствие остальных. Они ведь умрут. Очень-очень скоро. Умрут наверняка, без шансов, а с ними другие пони, кому не повезло оказаться слишком близко от врага. И она тоже умрёт, потому что обещала сделать невозможное. Нельзя сделать невозможное прячась за спины друзей.

— Помните, если вы видите аликорницу, это наверняка не она. Настоящее её тело не длиннее рога, а тела её слуг с кончик иголки. Они всегда пользуются иллюзиями, чтобы запутать нас. Но я могу её выследить, «Взгляд истины» работает на всех.

Твайлайт разобрала загодя ослабленную стену, спустилась вниз. Туннели канализации совсем не годились для пони, ведь их строили и чистили магией, но пройти всё равно было возможно — спасала левитация, а ещё фильтрующий воздух щит.

— Не пытайтесь атаковать её, у нас не хватит огневой мощи. Первая тройка держит антимагию, чтобы враг не вырвалась переходом; вторая и третья тройки — рушьте здания на неё. Если возможно, пользуйтесь заготовленными минами, когда первая тройка погибнет, вам придётся их подменить.

Всё это было сказано ранее, и Глоу не боялась честных слов. Да, враг бьёт насмерть, если её загнать. Да, никакая защита не спасает, и ничем не пробить защиту врага. И да, они погибнут, даже если уцелеют во время боя. После удара заклинания весь квартал исчезнет, не останется ни пепла, ни магии, ни даже самих душ. Если эти души, вообще, существуют.

Твайлайт не верила в посмертную жизнь. Краткий миг от рождения до смерти, вот и всё, что у них было. А ещё страна, которую они строили; богиня, которой они доверяли; и будущее, куда они вели других. В особенную миссию Эквестрии Твайлайт тоже не верила: просто им повезло больше, чем остальным. И это лишь значило, что ответственность тоже велика.

Кто-то рождался богатым, кто-то бедным, кто-то одарённым, а кто-то едва способным говорить — суть жизни не в этом. Если удача несправедлива, нельзя принимать это как должное. Жизнь — война? Ха, настоящая война, это война с войной.


Они ждали. Все три команды замерли в подземельях, пока каменные чудовища в соседнем квартале теснили городскую стражу. Трижды Твайлайт замечала слуг злой богини, и каждый раз пряталась, стараясь даже не дышать. Тёмные пони тоже скрывались в коллекторах, тоже вжимались в грязь от близкого грохота, и тоже дрожали, как она заметила по одной, остановившейся рядом. Мышепони всхлипывала, шмыгая носом. Хорошо, что она вскоре ушла.

— Видим главную, — доложили по нити. — Триста по азимуту ноль.

Совсем рядом, в пределах её сил.

— Начинаем. Давайте сигнал и поддержите меня.

Она вызвала пару «Зеркал» над ливневой решёткой, огляделась. Улица вязов горела, а у разбитой в руины мельницы метались тёмные фигуры, пытаясь вытащить кого-то из под рухнувшей стены. А вот и враг — появилась мгновенно: подняла разом всю мельницу, принялась вытаскивать пострадавших из под руин. Пять, десять, пятнадцать. Все? Нет, ещё двое. Найтмер Мун склонилась над ними, отправляя куда-то к границе щита.

«Фабричный квартал. Эвакуированный. Идеально».

Заранее начерченный контур, готовая нить связи, осколок «сердца» у груди — всё было в сто раз проще, чем на полигоне. Заклинание поднялось мгновенно: туман развеялся, аметистовые отсветы очертили каждую тень.

— Начинай, Глоу!

Найтмер Мун взмахнула крыльями, метнулась вверх. Взрыв, и её отшвырнула. Словно мошка в мыльном пузыре, она влетела в корпус швейной фабрики за улицей. Снова взрыв, и стены рухнули, три этажа машин и кирпичных сводов обрушились на неё.

Десять секунд. Связь прервалась, амулет скрипел шумом помех.

— Вперёд! Вперёд!!!

Бросок под «Пёрышком», и Твайлайт вырвалась из ливневого стока; схватив себя левитацией, она стрелой полетела к врагу. Первая тройка сражалась с тенями на улице — и побеждала их! — вторая тройка снова и снова била по фабрике, превращая руины в чадящий курган.

Двадцать секунд. Щит над городом ярко вспыхнул, скрежет из амулета ударил по ушам.

Твайлайт достигла руин фабрики, присоединилась к остальным. Погребённое чудовище что-то готовило, но солдаты уже развернули щиты. Рядом были и другие гвардейцы — пегасы — они помогали, минута в минуту устроив бомбовый налёт на врага. Всё грохотало, в ушах поднимался прерывистый свист.

Тридцать секунд. Рог обожгло болью, что-то давило до ваты в ушах.

— Держите её!

— ВЫ ВСЕХ УБЬЁТЕ, ТУПИЦЫ! ВСЕХ В ГОРОДЕ! ВСЕХ! — голос перекрыл грохот взрывов, звуча и сверху, и снизу, отовсюду вокруг.

Тёмная точка мелькнула над крышами. Что-то ударило в дворцовый щит и он рухнул, осыпаясь на дом богини тысячами тающих льдин. Враг перенеслась во дворец.

— Ошиблись! За ней!!!

Сорок секунд. Нос на дворец, щит в конус, «Пёрышко» в магнитное кольцо. Твайлайт разогналась как на переходе, только без самого перехода — антимагия не дала. Потому-то и было больно, очень больно: от перегрузки всё потемнело, внизу замелькали крыши, стремительно приближалась дворцовая скала.

Пятьдесят секунд. Слух ослаб, в носу жгло как перцем, слепли глаза.

Она не ошиблась с вектором, успела погасить импульс, и как только ослабшее зрение показало солнечные шпили, бросила себя вниз. Всё вокруг зала кристального сердца горело, в крыше зиял огромный пролом. А вот и враг, лишь чуть опережает: скрытая в тумане фигура задержалась, пробиваясь через верхние этажи. Балки, мебель и плиты мрамора разлетались под её ударами как щепки от ревущего огня.

— Стой!!!

Твайлайт сама себя не слышала, а уж враг — тем более. Зато луч заставил её дёрнуться. Первый отразило чем-то, второй и третий улетели не туда, но четвёртый достиг её защиты, пятый вспыхнул на спине. И вдруг взгляд поймал смазанную фигуру — Твайлайт бросилась вниз.

Шестьдесят секунд. Она успела уклониться. Наверху просвистело, а Твайлайт уже приземлилась там, где только что ломала крышу аликорница. Спиральная лестница вела вниз.

— ВЫ! УБЬЁТЕ! ВСЕХ!

Сверкнуло, страшный удар достался щиту, рог вспыхнул болью и тут же онемел. Твайлайт сжалась, крича, но не слыша собственного крика: в ушах пульсировала резкая, свистящая боль.

Тёмная фигура возникла над ней, прижала рог к голове.

Твайлайт лягнулась; удачно, прямо в нос; каменно-твёрдый нос, сморщенный от злобы, над которым зыркнули большие испуганные глаза. Злодейка схватила её магией: подбросило, перевернуло, опустило на горячий доспех. Твайлайт нашла себя висящей на спине аликорницы, которая с дикой скоростью мчалась куда-то вперёд.

Рог не слушался, удары в голову не помогали, укус в ухо даже не поцарапал врага, но Твайлайт всё равно била и и била аликорницу слабеющими копытами, кусала, колола рогом — чтобы хоть немного, хоть на долю мгновения задержать.

Две минуты, всего две минуты… Сколько оставалось ещё?..


Вчера они с Глоу надеялись, что баррикады и наскоро выстроенные стены хоть ненадолго задержат врага, но та сносила их не глядя. Разметало последний завал, в дымящуюся груду превратились ворота кристального зала. Путь вёл дальше под гору, по спиральной лестнице, мимо грохота взрывающихся мин.

Твайлайт дрожала. Темнело в глазах.

— СТОЙ!

Найтмер Мун вырвалась на балкон. Сверкнуло, ярчайшая вспышка пробила щит, но Глоу даже не шелохнулась. Пространство под щитом заполняла вода. Молния вспыхнула снова, и снова, и снова — но ни одна не достигала единорожки — потоки пара вырывались из под янтарного щита.

Удар крыла, падение. Твайлайт скорчилась на полу.

Аликорница метнулась вниз, к центру залы, вокруг неё вихрем закружилась темнота. Удар рогом, и огромная трещина в щите открылась водным потоком. Найтмер Мун пробилась копытами, попыталась пролезть — и застряла: щит закрылся, удерживая её.

Глоу стояла не оборачиваясь. Глубокий провал рассекал кристальное сердце, весь пол вокруг усеивали длинные стальные цилиндры — оружие концентрированного взрыва — вся их партия щито-прожигающих мин.

«Она убивает кристальное сердце».

Мысль вспыхнула, отдаваясь удивлением. Твайлайт подползла к перилам галереи, уставилась вниз. Она плохо видела, слух пропал, но ошибиться было невозможно — подруга разрушала кристалл: сверкали едва заметные за слоем воды вспышки, рог отвечал болезненной пульсацией, с каждым ударом углублялся пролом.

«Ранение сердцевины. Инстинктивная реакция. Щит сожмётся. Город тоже. Все умрут».

Найтмер Мун что-то колдовала, вода темнела перед ней. Она растратила все волшебные силы и теперь использовала собственное тело: крылья таяли, показывалась худоба.

«Убей её, Глоу. Это шанс. Просто убей».

Но подруга не слышала, не могла услышать. Она не оглядывалась, целиком уйдя в транс.

«Всё не должно закончиться так».

Твайлайт приподнялась. Сил осталось совсем немного, а времени — какие-то секунды, чтобы выбрать цель. Она могла ударить врага, и убить на месте, наверняка убить. Но подруга не очнётся. Она могла нацелить удар сквозь тело аликорницы, в кристалл удерживающего её щита. Тогда подруга точно проснётся. Оглушённой.

«Она не справится с врагом. Она умрёт».

«Тогда придут другие и закончат дело. Все уже на пути сюда».

Рог загорелся аметистовым светом, сверкнуло, белизна отпечаталась в глазах. Янтарная стена вспыхнула и раскололась в тот же миг, вода с грохотом упала. Аликорница бросилась вперёд. Единорожка в круге мгновенно очнулась. Взлетела. Слепящей вспышкой сверкнул луч. Но отступить с пути горящего аликорна она уже не успела, обе упали, покатившись по залившей наклонный пол воде.

Хрустнул схваченный зубами рог, Глоу закричала, но не ослабила хватку — сколотым концом она ударила богиню в глаза. Затем снова, и снова, и снова — покрывая морду обожжёнными ранами. Рог сыпал искрами и неровно горел. Глоу била без остановки, но сколотый рог не мог серьёзно ранить тело божества. Вскоре Найтмер Мун очнулась и следующую атаку единорожки встретил удар настолько сильный, что её швырнуло об колонну. Она врезалась спиной и не смогла встать, только дрожала.

Твайлайт, едва не теряя сознание от усилия, собрала последние крупицы магии. К врагу понеслась ударная волна. Аликорницу отбросило, совсем недалеко, через мгновение она шевельнулась, ещё через миг поднялась; но Твайлайт больше не следила за врагом — взгляд остановился на лежащем у колонны зелёном пятнышке. Она смотрела, пока крыло аликорна не перекрыло обзор.

Копыто метнулось к голове, в глазах сверкнуло, мир исчез.


Изумрудная пони задохнулась. Кристалл щита вспыхнул и погас.

Десять.

Найтмер Мун бросилась вниз. Ярость застилала глаза.

Девять.

Копыто летело в голову лежащей пони. Ветер бил в лицо.

Восемь.

В бок ударило со страшной силой. Что-то хрустнуло внутри.

Семь.

Она упала, ломая крылья о пол. Взгляд метнулся, охватывая зал.

Шесть.

Пегаска в гвардейской броне свалилась на другом конце зала.

Пять.

Крылатая резко перевернулась. Показалась ракетная труба.

Четыре.

Она прищурилась, прицельная планка прижалась к лицу.

Три.

Вспышка. Крик пегаски. Летящий снаряд.

Два.

Ухо дёрнуло. Громыхнуло позади.

Один

— Лягать! — выругалась пегаска.

Ноль.

Щит над городом исчез. Водопадом хлынула сила, восстанавливая едва не начавшее распадаться тело. Защитные чары поднялись в тот же миг. Богиня вскочила, одним лёгким движением, и широко улыбнулась. Взгляд наткнулся на застывшие янтарные глаза, и улыбка приоткрыла клыки.

— Всё — моё.

Она подхватила тело изумрудной единорожки и закружила с ним в танце. Эхо далеко разносило смех. Пара кругов по залу, и снова пара кругов. Не сравнимая ни с чем радость победы. Которую ничто не могло омрачить — ничто! — даже кудахтанье помощника, прибывшего с Анви и её десятком заплаканных лунных мышей.

Только спустя ещё круг Найтмер Мун остановилась, нежно оставив единорожку. Облако тумана поднесло ближе её лавандовую подругу, второе схватило пегаску, которая даже не пыталась бежать. Найтмер Мун касалась поверженного врага. Нет, уже не врага: отчаянно упрямого создания, такого же как она сама. Серебрилась грива, летней зеленью пушистилась помятая шерсть. Из носа текла кровь. Это было некрасиво — алый к изумрудному совсем не шёл. Она убрала кровь.

Найтмер Мун смотрела на юную единорожицу и никак не могла решиться. Очень, до скрипа зубов хотелось добить, но она никогда не казнила подопечных. Разве можно так? Разве это достойно? Были только тусклые воспоминания из прошлого: та Луна, глупое несчастное создание, однажды она испортила свою первую мышепони, а вместо того, чтобы исправить ошибку, — добила её. Именно это стало последней каплей для сестры.

— Что же делать? — спросила богиня вслух.

— Не трогай их!

Это пегаска заорала, приближаясь. Раненое крыло тащилось по земле.

— А я тебя спрашивала, Неуклюжие Копытца?

— Не трогай, — пегаска поймала её взгляд.

Впервые пони без страха смотрела на неё.

— А иначе?

— Ты умрёшь.

Только глупцы смотрят на богов без страха — Найтмер Мун отбросила пегаску прочь.

— Не будь как Селестия! Не убивай!

Пегаска подбежала ближе, снова приковывая к себе взгляд.

— О, так значит есть в мире создания, которые не любят свою солнцеликую всеблагую госпожу?

— Она никогда не жалела врагов, — упрямо продолжила пегаска. — Она убивала пони, которых считала злыми. Она скорее чудовище, чем богиня. И ты стоишь перед той же ловушкой. Убьёшь раз — не сможешь остановиться. Ты станешь совсем как она.

— Как тебя зовут, маленькая пони? — улыбнулась Найтмер Мун.

— Дитзи Ду.

— Ты права, Дитзи, спасибо за мудрый совет.

Рог коснулся головы изумрудной единорожки. Сила богини вернула к жизни все задыхавшиеся клетки её тела, срослись порванные ткани и разбитые кости, ожило сердце, прошелестел вдох. Две подруги лежали в безмятежном сне, их шёрстка лоснилась чистотой. Даже когда Найтмер Мун превращала миллионы новых подопечных в Мэйнхеттене, она работала с их глазами особенно аккуратно, сейчас же боялась дышать.

В мире, где умирали бы такие красивые пони, не стоило жить.

Глава четвёртая «В дальний путь»

Карточка Глоу


Чудовище взяло Понивиль. Затем Хуффингтон, Эпплузу, Доджтаун, Троттингем и Ванхувер. Глоу сражалась в каждом городе, а с ней тысячи, десятки тысяч других. Они делали всё возможное и невозможное: раскопали чертежи мин и щито-прожигающих ракет, изобрели усилители «Луча» и шрапнельные бомбы, однажды даже подорвали набитый пироксилином квартал — но всего этого было недостаточно. Карта темнела, сотнями гасли огни.

В конце остался единственный. Вскоре чудовище погасило и его.

— Почему так темно? — Глоу спросила пустоту.

Она знала, что спит. Сны — четверть жизни, и ещё в школе она научилась осознавать себя во снах. Иногда нападали кошмары, и тогда она тренировалась в тактике боя; иногда приходили воспоминания о семье и друзьях, и тогда она просила совета; а когда сон располагал к бездеятельности, тогда работала. Сегодня же, напротив, она ощутила присутствие чужака. Защита отозвалась — впервые — указывая направление по нитям снов.

— Мы всё равно тебя уничтожим, — она сказала, найдя взглядом сосредоточие тьмы. — Не я, так другие. Пони не сдаются перед врагом.

— Это было ошибкой.

— Что? — Глоу нахмурилась. Нечёткий и тихий, голос ничуть не напоминал врага.

— Стратегической. Мои друзья погибли, а вы только стали сильнее. Не вы проиграли эту войну.

Говорившая выступила из темноты. Серый плащ и иссиня-чёрный оттенок шерсти, неяркие зелёные глаза, пластины угловатой брони. Глоу изготовилась. Она знала, что это однажды случиться; вторжение; ведь её защита несовершенна, а мир снов был целиком во власти врага.

Но это была не враг: всего лишь одна из её слуг.

— Кто ты? Зачем ты здесь? — Глоу спросила, не спеша убивать.

— У меня приглашение, — незнакомка осторожно потянулась к сумке. Зашуршала. Появился сложенный вчетверо конверт. — Это обещание безопасности. Богиня приглашает к мирным переговорам. Она выбрала время, а Твайлайт место встречи. Шайнинг будет говорить от имени страны.

Послание было напечатано, но подписано почерком Твайлайт. Её ждали сегодня, в зале собраний при ратуше Кантерлота. Через несколько часов.

— Тогда почему явилась во сне? — Глоу вновь оглядела тёмное создание.

— Так я решила. Хочу поговорить. Мы боимся тебя.

Незнакомка прятала взгляд, но не отходила. Стоит протянуть копыто, и Глоу могла бы коснуться её тусклой, панцирной брони.

— Кто вы?

— Лунные пони, наверное. Меня назвали Анви. Я… родилась на луне.

Лунная пони рассказывала дальше. О доме в роще мирул и акаций; о крошечном озере, которое по вечерам превращалось в дождь; о «Истории востока», которую писала вместе с недавно погибшей подругой, а вернее — названной сестрой. Это был поток слов, разделённый словно бы книжными паузами. Анви не прерывалась на вдохи и выдохи: голос всё звучал и звучал.

«Познай врага», — учили мудрые книги. И что же, Глоу внимательно слушала, сохраняя холодный взгляд. Какой бы чуждой не была эта «лунная пони», она явно боялась, но не прекращала говорить.

Разные создания по-разному боролись со страхом: пони, в большинстве своём, бежали; волки бросались на угрозу; а военные изучали противника. И теперь эта «лунная», по своей ли воли, или по приказанию, пыталась выйти на связь.

Кивок, и Глоу начала о родном городе: о вишнях и яблонях, о семье и друзьях; о нападении отчаявшихся волков и о чудесном спасении, которое определило судьбу. Она рассказывала как есть, хотя и ничего такого, что нельзя было бы найти в архивах, или узнать, опрашивая других. Доджтаун, к сожалению, полнился слухами: особенно о той «безумной рогатой» из семьи земных.

Приглашающий жест от «лунной», и Глоу последовала за ней. Мир снов превратился в дорогу, скрытую туманом, где под копытами глухо стучали булыжники, а прохладный влажный воздух покрывал шерсть утренней росой.

— …Ещё в Понивиле я обещала себе больше не трусить, — Глоу говорила честно. — Уничтожить вас, уничтожить вашу богиню. Любой ценой, это так, но жизнь каждого не бесконечна. «Логика этатизма». Мы живём не лично. Мы отражение нашей страны.

На этом Глоу закончила речь. О мотивах было сказано достаточно, долг вежливости исполнен. Настало время потребовать того же от врага:

— В чём твоя цель, Анви? Не предназначение, а личная цель. Она есть у тебя?

— Выжить и быть счастливой, конечно. Позаботиться о семье. Это достойно?

— Да.

Глоу не нашлась, что добавить. В рамках философии утилитарного счастья, её ответ был точно таким же. Хотя, на первое место она поставила бы заботу обо всех пони, а после безопасность других рас.

— Я попросила богиню выйти на переговоры, — Анви обернулась. — Эта встреча очень важна для меня. Нас немного осталось. Я не хочу, не потерплю новых смертей. Если ты продолжишь, я тебя убью.

— Вопреки воле Найтмер Мун?

— Да, вопреки.

Глоу покачала головой, приблизилась.

— Мышка, пойми, я не боюсь смерти. Впрочем, ценю твои старания. Что ещё ты готова предложить?

Угроза родному городу? Угроза семье?.. «Давай же! — мысленно давила Глоу, — воспользуйся этим!» — но лунная пони молчала, опустив взгляд.

— Что ещё. Ты. Готова предложить?

— Я буду защищать вас.

Глоу подняла бровь.

— Гвардия защищает пони. Мы будем защищать вас.

Взгляд наконец-то поймал взгляд. Невыразительный и чуждый. Лунная пони дрожала. Она была на голову ниже ростом, слабее в плечах, а эти серые панцирные доспехи хоть и поражали прочностью, но магией их не так уж сложно было раздавить. Будем честны, без поддержки своей хозяйки лунные пони были лишь жалкой тенью эквестрийской армии. В каждом сражении их боевой потенциал оказывался невелик.

— Мы тоже живые, — Анви не отводила взгляд. — Мы тоже хотим жить и быть счастливыми. Мы не желаем вам зла. Мы никого не убивали намеренно. Пожалуйста, не истребляй нас.

А ведь правда боится. Глоу призадумалась. Не так-то просто было вспомнить, сколько «лунных» на её счету. Десятки? Сотни?.. Вероятно, гораздо больше, чем у кого-либо другого. Всё же другим недоставало готовности убивать. Глоу помнила взгляд Найтмер Мун. Испуганный, когда та готовилась к смерти. Восторженный, когда осознала триумф. И, наконец, опустевший, когда та отвернулась, чтобы уйти из города, оставляя их, изменёнными, посреди руин.

Всего неделя минула с тех пор. Она ждала суда. Но как судить ту пони, которая готовилась убить сотни тысяч? Такие дела решала только богиня. В кодексах законов упоминались смерти по неосторожности, но вовсе не было наказаний для убийц.

— Нельзя воевать без законов, — Анви продолжила. — Нельзя убивать беззащитных. Нельзя ломать, порабощать и грабить…

— Это твои законы? Тогда какого дьявола ты не сражалась на нашей стороне?!

Анви опустила взгляд, но тут же вскинула снова.

— Потому что Найтмер — мой друг. Потому что я поклялась ей в верности. Потому что считаю, что она будет лучшим правителем для всех нас.

Глоу смотрела на меньшую пони, а та стойко выдерживала взгляд. Будто две бури схлестнулись вихрями на экваторе, а в их тени двое безумных зодчих выстроили две равно прочные стены. Глоу знала, что её нередко называют фанатиком, и что же, она гордилась этим. А пони напротив была точно так же горда.

Здесь не с чем было спорить и нечему возразить.


Перед выходом в город Глоу накинула плащ, тщательно уложила хвост и гриву. Её не должны были узнать, ведь тогда придётся выступить перед всеми, что-то сказать. А слов не осталось. «Боритесь?» — это было бы неуместно в присутствии победившего врага. «Живите?» — так пони и без того возвращались к нормальной жизни. Улицы уже очистили от обломков, немногих погибших нашли и оплакали. Теперь же город переполняли телеги со свежими фруктами, а пони в превеликом множестве собирались в открытых кофейнях и на рыночных площадях. Спустя месяцы осады Кантерлот вернулся в Эквестрию. Которая, впрочем, неплохо справлялась и без него.

Глоу не была одна. Ко времени встречи «лунная» явилась, теперь уже во плоти, спрятав доспехи под иллюзией неприметной пони в тёмных очках. Анви шла рядом, сопровождая: не выходя вперёд и не отставая ни на шаг. Должно быть облако вражды между ними было настолько явным, что случайные попутчики замолкали, ускоряя шаг, а прохожие пегаски поджимали уши и вспархивали, как стаи встревоженных птиц. А может они просто спешили — конверты с приглашением и подписью Твайлайт там и здесь мелькали в толпе.

Приглашённые стекались к дворцовой площади и дальше, где за полумесяцем парка виднелась городская ратуша. Огромный амфитеатр, выстроенный богиней в день основания Кантерлота, а после обросший кварталами управ, магистратов и торговых компаний. Гранёная хрустальная крыша блестела в свете городских огней, а при входе ждали стражники, без вопросов пропускавшие всех. Праздные гуляки сюда не стремились, и разве что вездесущие жеребята седлали коньки окрестных крыш.

«Прогнать?» — мелькнула мысль. Взгляд нашёл «лунную», тоже замершую в нескольких шагах.

— Кто отвечает за безопасность? — Глоу обратилась. — Дай угадаю. Шайнинг?.. Сомневаюсь, что он осознаёт, насколько угроза велика.

— Угроза?

— Да. Моей первой мыслью было — сорвать переговоры. Но не бойся, я не посмею. Я доверюсь Твайлайт. Проблема в тех, кто не готов признать её власть.

Лунная пони подняла уши, поймала взгляд. Глоу продолжила, стараясь не сболтнуть лишнее врагу:

— Вижу, Шайнинг принял обычные меры. В небе дежурит до роты гвардейских пегасов, две дюжины магов обыскали ратушу и теперь незаметно досматривают гостей. Но кроме того у него не осталось резервов. Сейчас в городе меньше батальона, все разъехались повидать родных.

Лунная кивнула.

— У тебя есть связь с Шайнингом?

Пара мгновений молчания, и тёмная пони кивнула вновь.

— Хорошо. Передай ему, что меня не будет на собрании. Я осмотрю дома вокруг площади, поскольку лучше всех знаю возможности управляемых мин. Помощь мне не потребуется. Только скажи пегасам разогнать жеребят.

Глоу внимательно изучала лицо спутницы, пока говорила. Эмоции? Они были. В основном облегчение, с едва ощутимой примесью досады и стыда. Найтмер Мун пренебрегла безопасностью?.. Возможно. Считая себя победителем, такая особа могла отбросить мысли о тех, кто её едва не убил. Но сейчас это ничего не значило. Напасть хочется, а нечем — товарищи отвернулись от неё. Возвращаясь мыслями в прошлое Глоу стискивала зубы: она могла пожертвовать городом, чтобы убить врага, и честно ответила Твайлайт, что сделала бы это снова. В тот миг нить дружбы между ними прервалась.

Лунная пони называла себя другом чудовища. Так был ли это тот тип дружбы, что означает абсолютную верность?.. Или другой, приземлённый, который можно уничтожить, переступив пределы допустимого зла? Так или иначе, сейчас Анви шептала, через амулет передавая послание, а команды пегасов с явной неохотой принялись сгонять с крыш пернатых жеребят.

— Что же, приступим. Повторяй за мной.

Глоу постучалась в первый дом, представилась стражницей. Извинилась. «Безопасность встречи. Нам понадобится здание. Пожалуйста поспите у друзей», — она быстро сымпровизировала речь. Привыкшие к военным законам пони подчинились безропотно; как и следующие, и следующие; никто не смел спорить, никто не выдерживал её взгляд. Вскоре Анви тоже принялась выпроваживать жильцов из соседних домов. Крыши опустели, поздние магазины закрылись, жеребят разогнали по домам. На площади при ратуше всегда было спокойно, а теперь стояла и вовсе мёртвая тишина.

— Что ещё мы упустили? — Глоу обратилась. — И, пожалуйста, не играй со мной. Теперь я знаю, что ты умеешь работать с гражданскими. Военный военного видит издалека.

— Я не…

— Не важно. Мы должны сосредоточиться на задаче. Встреча скоро начнётся.

— Уже началась.

Резкий оборот, взгляд через прищуренные глаза, мгновение ужаса. Тёмная фигура стояла на подиуме, в окружении сотен и сотен гостей. Твайлайт вышла напротив, задирая голову, а Шайнинг, обращаясь к толпе, что-то приглушённо говорил.

«Я должна быть там, — Глоу сжала зубы. — Должна…»

А ещё она должна позаботиться о безопасности встречи. Вертикаль власти сейчас, это самое важное. Если Твайлайт удержится на вершине, то у них будет армия, будут средства, чтобы однажды снова выступить против врага. Если Твайлайт не выдержит — всё потеряно: Эквестрия распадётся на десятки заботящихся только о себе областей.

— Анви, предоставляю тебе остальное. Я должна быть там.

Шаг и ещё шаг, дрожь в копытах. Глоу направилась к ратуше, стараясь не отводить взгляда от трёх фигур за хрустальной стеной. Она считала шаги. Пятый и десятый, двадцатый и тридцатый. Пустая улица, ведущая вниз по склону, пустые окна посольских домов.

Дзинь.

Сработала сигналка.

— Анви, метка шестнадцать. Вспышка! Второй этаж!

Щит раскрылся огненной полусферой, магия подбросила тело вверх. Вектор перехода, фигуры в окнах, коротко ударивший по ушам хлопок. Она перенеслась к зданию, схватила противника, со звоном распахнутого окна вырвала наружу. Нити заклинания надёжно держали, не давая кричать.

— Стой! — Анви оказалась напротив. — Это дети! Это не враг!

Теперь она и сама видела. Всего лишь троица жеребчиков с фотографической камерой. Глаза на пол-мордочки, дрожащие уши, и кашель, когда она убрала путы, позволив им дышать.

— Из «Жеребячьего вестника», не так ли? — Глоу обратилась с ухмылкой. — Что же, тогда это глубоко личное. С вами, сволочами, у меня давний счёт.

— Эмм… — старший жеребчик быстро очухался. Теперь все трое смотрели без ужаса, а только удивлённо тараща глаза.

— Меня зовут Глоу Черривайн. И нет, очередное ведро вашей грязи меня не испугает. Брысь отсюда, иначе морды набью.

Она оставила жеребчикам камеру с их драгоценным снимком, отвернулась. Неспешной походкой пошла прочь. Нет, уже не к ратуше, а в обратную сторону, как можно дальше отсюда. Чтобы никому больше не навредить.

Всё ведь просто в этой жизни — если кто-то угрожает миру и благополучию, его следует устранить. Прекрасно, когда угроза, это бездумная стихия; печально, когда такое же разумное существо; и очень странно, когда враг не что-то внешнее, а лично ты. В любом случае, какой бы ни была угроза, от неё следует избавиться как можно скорее. Хотя и, разумеется, не любой ценой.

«Вернуться домой?» — она размышляла. В Доджтаун? К семье, к друзьям детства? К тем, кто вступил в ополчение, чтобы сражаться против Найтмер Мун. И кого она подвела в итоге. На самом деле в Эквестрии не осталось ни одного крупного города, где её бы не знали. Каждый видел в ней лидера, а не ту пони, которой больше всего хочется спрятаться и дрожать.

Минул час, когда огни города наконец-то сменились полутьмой шоссейной дороги. Копыта глухо постукивали о щебень, туман окутывал путь впереди и позади. Глоу часто останавливалась, надеясь услышать шаги лунной пони. Очень хотелось хоть с кем-нибудь поговорить. Но нет, вокруг не было ничего, кроме завихрений полуночного тумана и давящей тишины.

Анви не последовала за ней. Встреча была важнее. И что же, это значило, что в стане врага есть кто-то, кого она могла бы уважать. А вот себя — едва ли.

Глоу направилась в Понивиль.


Благодаря ли стараниям дипломатов, случайно ли, или вопреки всему — встреча в Кантерлоте закончилась благополучно. Вновь Найтмер Мун повторила то же самое, что говорила её посланница в первый день войны:

«Я изменила вас, чтобы не грустили в ночи, подарила вам крылья. Я обещаю вам защиту от внешних угроз. Я не нуждаюсь в почитании, живите как жили. Я возвращаюсь в свой домен и никому не буду мешать. Не беспокойте меня по пустякам, и больше никогда не увидите».

Сказав это, богиня ушла, а вернее развеяла иллюзию, посетившую город. Это уже стало новым правилом — никогда не вступать лично в вероятную ловушку врага. Боялась ли она?.. Пожалуй. Но тем не менее с формальностями нужно было покончить. Ведь не столь важно, насколько божество остерегается своих подопечных, пока они в стократ больше боятся её.

Так минули недели, складываясь в месяцы. Найтмер Мун жила: читала и училась, готовила вкуснейший пломбир; много путешествовала, в облике разных созданий посещая бесчисленные города; спала в траве, среди еловых иголок; а в перерывах между путешествиями строила свой собственный дом.

На юго-востоке от сияющего огнями Понивиля темнело диколесье. Если следовать течению реки, далеко в глубине чащи стояли башни высокого замка. Когда-то он был гораздо проще, скромнее; но посмотрев на оставшийся от «Старого замка» кратер и с минуту поразмышляв, Найтмер Мун решила не восстанавливать прежнее. Она всерьёз взялась за архитектуру: библиотеки столицы лишились кучи учебников, в свободные от сражений часы богиня читала и готовила новый проект.

Обсидиановые стены поднялись в небо, парапеты украсила чёрная бронза, на склонах холма раскинулся цветущий магнолией сад. Получился скорее не замок, а дворец. В Эквестрии давно не было замков, ведь не осталось ни феодалов, ни их верных слуг. Найтмер Мун не собиралась возвращать былые традиции. Она строила этот дом для себя и только для себя.

Копыта бесшумно ступали по пушистому ковру, лёгкий ветер ласкал гриву, а сама хозяйка Эквестрии удивлённо щурилась — впервые в своём тронном зале она стояла не одна.

— …Нападения участились. Без городского сердца мы лишены дальней связи и потому беззащитны. Богиня, ты должна что-то с этим сделать, — говорила светлая пони, гордо держась перед ней.

«Должна?!» — едва не вырвалось вслух. Но глупость была раздавлена, едва превратившись в мысль. Найтмер Мун тепло улыбнулась.

Гостья пришла сама. Тонкие очки на точёной мордочке бросали блики, хотя светильник в зале был всего лишь один.

— Я знаю. Заклинание почти готово. Вскоре чудовища будут заперты в лесу.

— Вечнодикий лес не единственный, другим городам тоже нелегко. Богиня, ты не сможешь уследить за всеми, — продолжала пони, не смутившись.

Сначала милашка Твайлайт, с её дружелюбием и готовностью саму богиню ночи взять в оборот, теперь эта особа. Они совсем отвыкли почитать богов. Найтмер Мун чувствовала себя неловко: никто раньше так с ней не говорил. Может на это и был расчёт? Это проверка?.. Она едва не рассмеялась. Такие пони нравились ей куда больше серых теней из прошлого!

Да и обещание защиты никто не отменял.

— Я смогу. Я не Селестия. Я не нуждаюсь в гвардии и щитах. Скоро ты увидишь, поток плохих слухов иссякнет.

Похоже, что гостья хотела сказать что-то ещё, должно быть столь же нелестное. Но передумала. С коротким поклоном кобыла ушла. А Найтмер Мун стояла ещё долго, хмурясь и покачивая головой. Мысли кружились вокруг этих удивительных созданий. То, что она сделала с ними, казалось такой мелочью в сравнении с тем, что сотворила сестра. Или они сами стали такими?

Поднялись крылья, стена расступилась; деревья ждали в темноте, перешёптываясь шелестом листьев.


Найтмер Мун летела над кронами дикого леса. Последние узоры заклинания занимали своё место, и потоки магии сплетались, чтобы наполнить их силой; Луна сияла в зените, а значит и её власть охватывала всю магию подлунных земель. Это был огромный, безбрежный океан: его хватило бы, чтобы сжечь весь мир, или согревать его долгие годы. Но что годы, в сравнении с веками жизни Эквестрии, или тысячелетиями существования планеты? Настоящая сила скрывалась далеко наверху, в сотнях тысяч миль над облаками, за тёмными плитами небесной сферы.

Когда-то пони верили, что звёзды, это глаза всевидящих богов; другие считали, что звёзды, это целые миры вдалеке; на деле же каждая звезда была морем огня и света, свободно плывущим по поверхности небес. Солнце с Луной лишь размером отличались от обычных звёзд. И если светила согревали мир, то звёзды питали его магией. Они излучали: волны гораздо более длинные, чем тепло или видимый свет, но хранящие в себе столь же большие энергии. Пожалуй, если бы они свободно достигали земли, никто не смог бы здесь жить.

Каждую вспышку звёзд ловили плывущие в стратосфере облака. Неощутимые, прозрачные, в какой-то мере живые — они слушались любого, кто знал бы, как ими управлять. Благо, что немногие об этом догадывались. Но и без чужой воли облака щедро делились энергией с землёй. Если правильно смотреть, весь мир тонул в тумане жемчужных потоков: тонких как нити, тянущихся от высоты к поверхности планеты и летящих обратно вверх.

— Кудах? — куроликс закружился рядом.

— Не мешай. Размышляю.

Итак, потоки. Вещество со сверхпротяжёнными электронными связями, метаматерия — так называли это те, кто понимал как устроен мир. Сейчас же больше в ходу новое название — эфирная сеть; или ещё проще — плетение. Будто эти слова могли что-то объяснить. Впрочем, первые слова тоже объясняли немногое: мятежным богиням приходилось вырывать знания по крупицам, никто не хотел их учить. А после восстания и вовсе не осталось учителей.

Найтмер Мун свободно парила в магнитном поле планеты. Сверхпроводящее кольцо скрывалось в окружности щита, а электронный ток создавал магнит достаточно сильный, чтобы поднять пони на высоту. Подобное кольцо делал каждый рогатый жеребёнок, поднимая магией предмет, каждый летун, взмахивая крыльями, слишком маленькими для его массивного тела — и всё это с такой лёгкостью, будто сутью магии был электромагнетизм.

Может так и есть? В кольцах, равных размером молекулам, текли по кругу электроны; миллиарды миллиардов сверхпроводников скрывали в себе нити потоков и каждый единорожий рог?.. Или всё проще — энергия магии таилась в химических связях метавещества? Как же хотелось узнать точный ответ, но способа заглянуть настолько глубоко в микромир Найтмер Мун не знала. Иногда казалось, что она продолжает изыскания не только из желания обрести власть, а прежде всего, чтобы найти ответ на этот вопрос. Что же, прошли века, но он остался открыт.

— Вот и готово, — улыбнулась Найтмер Мун, оглядывая своё творение.

Узор обрёл форму, по нитям потекла первая волна, и над лесом прозвучал высокий, неощутимый для обычных ушей звук. Последние следы магии сестры разгладились. Она тоже создавала нечто, чтобы разграничить страну пони и мир диких зверей. Нечто очень странное. Её заклинание вовсе не касалось потоков, оно питалось одним лишь светом Солнца и поэтому быстро ослабло в ночи. Почему? Какая прихоть заставила Селестию создавать чары, незаметные любопытным единорожкам вроде Твайлайт? Ничто разумное не могло это объяснить.

А ещё мифалары, пресловутые кристальные сердца. Они были далеко не просты, как казалось поначалу. Сутками Найтмер Мун лежала в трансе, уткнувшись рогом в один из сиреневых камней, где одна сеть скрывала другую и всё сплеталось в сложнейший фрактал. Это была головоломка, которую можно использовать, но невозможно понять. Тия всегда любила такие шутки. Теперь же камни лежали в тайнике, глубоко под горами, где их ни одна глупая единорожица не сумеет достать. Найтмер Мун очень на это надеялась.

Высоко в небе перестраивались облака, появились туманные перья северного сияния. Совсем как за полярным кругом, почти такого же яркого, как от магии Солнца и Ночи, совмещённой в единый поток. Они с сестрой когда-то любили на него смотреть.

— Что за глупые мысли? — Найтмер Мун мотнула головой.

— Кудах?

— О сестре думаю. Кажется, я лучше понимаю её стратегию. Вспомни вчерашнее чтение, «Теория игр», «Повторяющаяся дилемма заключённого». В первый ход она сыграла от доверия, а я предала. Случился Понивиль. При этом, что занятно, мои потери огромны, а о её возможностях я ничего не узнала. Второй и третий ходы завершились в Мэйнхеттене и Кантерлоте. Я следовала правилам войны, она не атаковала. Доверие на доверие, Небольшой выигрыш для всех. Теперь эта странная гостья. Похоже на четвёртый ход. Очевидно, я выбираю доверие, отныне она знает, чего от меня ждать.

— Кудах…

— Именно. Изучила и начинает использовать. А я и не против. Я не знаю, сколько ходов в партии, не могу оценить долговременные последствия каждого хода. Это игра с неизвестностью, где мне выгодно выбирать «доверие», всё больше и больше ставя на кону. Теперь вопрос, она и правда надеется на перемирие? Или готовит такое предательство, что я разом потеряю всё?

— Кудах.

— Действительно, «не играй». Спасибо за дельный совет.

Она могла выйти из игры. Заклинание готово войти в полную силу, лишь пара правок в узоре, и никто больше не приблизится к её дому — страх заставит их бежать. Ещё потребуется три, а лучше девять щитов, по мощности сравнимых с «кристальными»; сейсмические контуры в материковой плите и «Луч» для верхней полусферы; пути отхода, армия верных существ…

И всё равно этого не хватит. Придёт даже не Селестия, а очередная Глоу, и разрушит её дворец.

— Кудах, ты не поверишь, но это не сработает. Я слаба. У них даже дети играют в игры, где партии авантюристов штурмуют подземелья и убивают драконов. Я не могу противостоять на этом поле боя всей цивилизации, рано или поздно меня сомнут.

— Кудах?

— Нет, тоже нет.

Внушить преданность она не могла. А если бы и решилась, это значило бы предательство в большой игре. «Лучше быть хорошей в мире хороших, чем злюкой в мире плохих», — убеждала Твайлайт. А когда она посмела возразить, пони доступно объяснили, что тоже способны быть злюками. Причём такими инфернальными, что и спустя месяцы холодело на душе.

Найтмер Мун чувствовала себя уязвимой. И нет, отныне она не могла уничтожить источник подступающей беды. Предательство на предательство, доверие на доверие. Игра с проигрышем, либо игра с выигрышем — в каждый отдельный ход выбор очевиден. Но в целом это игра с неизвестностью будущего, где противник непредсказуем, а она на виду.

Война закончилась победой. Формально. Но положение стало ещё более шатким, чем если бы Солнце светило в зените, а счастливые пони приветствовали бы её.

Так стоило ли оно того?


Глоу пыталась уснуть. Теперь это было не так-то просто, как раньше. Ответственность за других помогала держаться, чувствовать себя кем-то важным, значимым для мира — теперь же от былых статусов не осталось ничего. Её попросили из командования армии, заставили поклясться не выслеживать «лунных», и даже следили поначалу — хотя за последнее очень просили простить.

Засыпая, она боялась себя. А вдруг, не проснувшись толком, ударит кого-нибудь насмерть? Вдруг ненароком разрушит, раздавит, убьёт? Это ведь так просто для чародея. Силы море, а самоконтроля ни на бит. Это было причиной, почему таких как она деревенщин редко принимали в Кантерлотскую школу. Не учили, остерегались, береглись — а если уж дар проявился, держали подальше от проблем.

Этому не было решения. Сила искала выхода, а она с детства готовила себя только для войны.

— Почему так темно? — Глоу спросила пустоту.

Она смотрела, распахнув веки, но ничего не видела. Тогда она вскочила, бросилась бежать, на что-то наткнулась, прыгнула. Земля исчезла из-под ног.

— Ааа!..

Она упала, больно ударившись боком; ноги дёрнулись, но что-то спутывало их. Рывок! Ещё рывок! Мгновение паники, удар магией. И вдруг свобода. Разорванное в клочья одеяло слетело с головы.

Лазурное сияние окутывало землю до горизонта. Соломенные кровли Понивиля, вязы и акации, ряды яблонь и вишнёвые рощи, всё отвечало собственными оттенками огню звёзд. Цветы серебрились, темнели ониксом виноградные лозы — и повсюду, от края до края пригородной улицы, кружились утренние светлячки.

— Эй, ты в порядке? — голос позади.

— Ага. Обожаю вылетать через окна. Это норма для меня!

Глоу вырвалась из куста сирени, потянулась. Одеяло улетело обратно в окно станционной гостиницы, в облаке магии к ней вернулась перевязь с сумками, а заодно с ней мятный корешок. Жевание здорово помогало, а ещё бег — хороший такой, до горящих лёгких и ломоты в костях.

— Ты точно не поранилась?

— Да!

Прочь. Мимо белёных фахверков станции, вдоль улицы соломенных кровель, фонариков и разноцветных флажков. Время было раннее, так что прохожие не попадались, разве что в стороне над крышами кружила парочка неуклюжих жеребят. Мышекрылых, разумеется, бывших земных. Они быстро учились. Её собственные крылья лежали под сумками на боках — мерзость перепончатая! — но если оторвать, вскоре отрастали новые.

— Стой!

Она резко остановилась, едва не влетев носом в разрисованную цветами доску.

— Какой параспрайт тебя укусил?

Невысокая пони одним копытом держала тележку, а вторым теребила лежащую за ухом розу; её шёрстка красиво блестела в свете крошечных малиновых светлячков.

Глоу отвела взгляд.

— Ничего не случилось. Всё в порядке. Я просто спешу. Бывай.

И снова бег, вперёд и только вперёд, как можно быстрее. Прочь от незнакомки, которая наверняка провожает её взглядом, прочь ото всех. Случайные встречи заставляли сердце холодеть. По крайней мере она могла отвлечься на мысли о работе, или на счёт в голове — это немного помогало. Вот первая яблоня, вторая и третья — полтысячи деревьев на каждый акр. Межевой столб, другой, третий — бесконечные ряды иссиня-чёрных крон, уходящие за холмы. На «Сладких Акрах» в лучшие годы сушили и перегоняли в сидр даже не сотни тысяч, а миллионы плодов. Почти как дома. Ей нравилось здесь.

Урожай давно собрали: яблони стояли пустыми, шелестя листьями на слабом ветру. Стоило ли называть их яблонями, если листва сменила цвет? Наверное, ведь плоды не изменились — остались красными и сочными, разве что вкус стал немного другим. Пони быстро привыкли готовить изменившиеся фрукты: в маленькой закусочный у ручья сэндвичи с сиропом получались почти как раньше, только цены немного кусались, так что она чаще обедала бесплатной овсянкой в станционном кафе.

Вскоре она добралась до места назначения. Старый амбар фермы местами темнел красной краской, но по большей части был облеплен вездесущим мхом. Мхом, что светился голубоватым, как и всё вокруг. Большинство предпочитало не замечать перемен. Всё случилось слишком быстро, неожиданно; но пони привыкли, ведь любимые дела у них никто не отнимал.

Хорошо, что не все стали такими.

— Запасы готовы? — спросила она не здороваясь, как только заглянула в сарай.

— Йеп.

— Завтра прибывает поезд. Мы должны подготовить вагоны прямо сейчас.

— Не боись. С этим мы справимся сами, — в полутьме сверкнули зелёные глаза.

Она вздрогнула, хотя видела эту пони уже не впервые, и мотнула головой, отгоняя наваждение.

— Тебе точно стоит выспаться, сахарок. Смотреть больно. Может, останешься?

— Спасибо, но у меня ещё пара дел в городе. Удачи вам!

Бросок наружу, за угол. Быстрый вдох. Сердце снова колотилось как бешеное: даже недолгие разговоры едва не доводили до срыва. Но всё равно, нужно бороться: поэтому она писала десятки и сотни писем, делала расчёты, часто платила за помощь какой-нибудь из почтовых пегасок, а иногда, как сейчас, являлась сама. Страшнее всего было бы снова почувствовать себя никчёмной. Бессилие хуже всего.

Отдышавшись, она поспешила обратно к городу, лишь немного сбавив темп. Все должны были ненавидеть её, но понивильцы уже строили новую ратушу, лучше прежней; некоторые улыбались ей на улицах, приветствуя взмахом копыта — эти пони не умели долго держать зло.

В Кантерлоте мало кто знал, что могло случиться — волшебники не рассказали остальным. «Это в прошлом», — говорила Твайлайт. И улыбалась. Улыбалась не просто чтобы подбодрить, она действительно радовалась, что война закончилась. Она словно ожила тогда.

Простить себя не получалось. И, оглядываясь на свои зелёные крылья, Глоу не могла уверенно сказать, что простила её.


В Понивиле вечерело. Сегодня это был тихий, безветренный вечер, один из тех, когда звёзды выстраивались в яркую дорожку от горизонта до горизонта, а над землёй поднимался тонкий, клубящийся туман. Теплоцветы закрылись, и на фоне ослабшей лазури проявились ночные цвета: бирюза леса, лаванда озёрных кувшинок, мягко-розовые оттенки убранных полей.

Если не напрягать зрение, было довольно темно, но городское освещение давно перестало быть проблемой. Светлячки летали повсюду, как к мёду притягиваясь к шерсти, гривам и хвостам. По утрам приходилось прогонять лишних, чтобы не сиять как праздничная ёлка — тогда-то их в лампы и ловили. Кто-то назвал этих созданий световыми параспрайтами; хотя они и не параспрайты, что уже давно известно, но название прижилось.

Двое отдыхали на любимой скамье в парке, где вместо зонта висел разгоняющий сумерки фонарь. Глоу изготовила его из золотистой латуни, а Бон с особенным вниманием подбирала светляков, чтобы получились солнечные оттенки. Сегодня свет был почти как настоящий дневной.

Тишина, легчайший бриз, касание подруги. Глоу каждый день с нетерпением ждала вечера. Пусть сон приносил кошмары, а повседневные дела заставляли дрожать — спокойная пони рядом возвращала уверенность в себе. С ней было так уютно и легко.

— Почему ты всегда так сидишь? — спросила подруга.

Глоу ответила не сразу.

— Так легче думать, не заснёшь.

— Кошмары не уходят?

— Ничего, они не сильно мешают.

Глоу потянулась, соскочив со скамьи: от вертикальной позы спина всё-таки затекала.

— Бон, пошли со мной. Тебя ведь тоже ничто здесь не держит.

С земли взлетела сумка, Глоу носом открыла её.

— Вондерболты долго летели на восток, они видели полоску рассвета. Они сделали фотографии, смотри! Если здесь ночь, то там всегда настоящий день!

Фото взлетели в янтарном облаке, и Бон-Бон сощурилась, разглядывая их.

— Твайлайт готовит экспедицию. Мы, и все кто захочет, скоро отправимся к рассвету на кораблях из Балтимэра. Ты читала о путешествии Дэринг Ду? Там леса выше наших гор, травяные равнины от горизонта до горизонта, а ещё вездесущие зебры, слоны, волшебные жирафы! Пошли со мной, Бон! Там будет интересно.


Карточка Блумки


— Джем?

— Йеп.

— Сидр?

— Йеп.

— Что там…

— Йеп.

— …ещё должно быть?

Пони в жилетке поморщился, вздохнул:

— Да знаю я, знаю. Но мне сама Твайлайт велела проверить груз.

Поезд ждал на станции, где огни фонарей красили золотом пригородные фахверки, а вагоны блестели узорчатой бирюзой. Было раннее утро, ленивый Понивиль ещё спал.

Что до деятельной стороны города — они давно проснулись. Их было четверо здесь: почтенных Эпплов, вложивших всё состояние в этот поезд и этот поход. Невеликое состояние, надо признать; но, как известно, богатство не толкает к перемене мест. Да, их было четверо: невозмутимый брат, хмурая сестрёнка, умница-бабушка, а в конце списка — дрожащая от нетерпения она.

Её звали Эпплблум, ей было тринадцать, почти четырнадцать, и она не довольствовалась малым, она умела мечтать.

Вообще-то путешествие было её идеей. Эпплблум даже подумывала уйти одна, сразу как услышала о Экспедиции — ведь такой шанс раз в жизни даётся. Но всё же она не пегаска, чтобы так запросто всё бросить и сбежать. Она спросила семью однажды на обеде, и неожиданно все кивнули. Бабушка сказала: «И правда пора», — брат ответил своим «Йеп», одна только сестрёнка поначалу удивлённо моргала. Но и она упрямилась недолго — Понивиль справится без них, а вот экспедиция — нет.

Проблема была лишь в главах экспедиции. Рогатые, все дела, да и гвардейцы к тому же — не очень-то хотелось военщине доверять. Но Глоу извинилась, а Твайлайт так вложилась в рекламу, что о чудесах востока теперь говорили больше, чем о прошедшей войне.

— Брр… — Эпплблум извернулась, зубами почёсывая плечо.

Стоило вспомнить, как ожог сразу же зачесался. Четыре месяца как сошёл, а всё равно, нет-нет, да и напоминал о себе. Фантомная чесучесть — гадость ещё та.

Так-то она не должна была попасть в неприятности. Все ломанулись к ратуше, смотреть на богиню, а она мирно устроилась в парке с подзорной трубой. Кто же знал, что настоящая аликорница пряталась в паре шагов?.. Гвардейцы знали. Последним, что помнила Эпплблум, была вспышка, а затем океан боли, ужасной боли, заполнившей всё.

Шерсть загорелась, слепо она бросилась бежать. Это сейчас легко говорить: мол, надо было упасть, сбить пламя, а тогда было просто страшно. Но её спасли. Не гвардейцы, и даже не взрослые, а кобылка вроде неё самой. Одинокая, недооцененная пегаска. Она сбила её с ног, потушила, на себе утащила к врачу — а потом долго оставалась рядом, до самого возвращения вылечившей всех Найтмер Мун.

И тогда Эпплблум решила: «Вот друг, о котором я мечтала всегда».

Тычок носом в бок сестрёнки, копыто на вагоны, и разрешающий кивок. Эпплблум юркнула в пустующий поезд. Локомотива ещё не было, только вагоны-зерновозы, платформы-всяковозы, а позади состава дюжина пассажирских вагончиков старого типа. Уютных, между прочим, с просторными купе на пару мест. А поскольку поезд считался специальным, свободных мест хватало; пони на станции даже билеты не стала пробивать: мол, выбирайте на свой вкус.

Ну, Эпплблум и не стеснялась. Сумка снеди улетела в одно купе, плащ в соседнее, а сама она побежала дальше. Крылья поднялись. Чесаться, чесаться, чесаться! Какое же облегчение. От крупа до холки, от холки по бокам, до красноты латунной шёрстки, а дальше под гривой, с которой она тут же сдёрнула дурацкий бант. Крошечные крючки на кончиках крыльев были просто идеальны! И пусть сто раз Найтмер Мун злодейка, в штуках для чесания она знала толк.

— Скуталу, покажись! У меня подарок!

Долго ждать не пришлось. Щёлкнула задвижка, лиловогривая мордочка высунулась из купе впереди. Хмурая такая мордочка. Впрочем, как и всегда.

— Держи, — Эпплблум приблизилась, разматывая свёрток кончиками крыльев. Пара кексов блестели глазурью и кусочками арахиса по краям. — Бери оба, я уже наелась. Они тёплые ещё.

Скуталу взяла.

— Круто, что ты с нами. А у тебя ожоги не чешутся? Сестрёнка возится с вагоном. А знаешь, поезд скоро пойдёт?

— Да. Нет. Знаю. Нет. Отстань.

Пегаска скрылась в купе. Дверь захлопнулась, щёлкнул замок.

— Эмм… что?

Эпплблум стояла, почёсывая ухо кончиком крыла. Потыкала дверь — правда заперто — вздохнула.

Не, она не злилась. «Друзья познаются в беде», — так ведь? И ей повезло встретить верного товарища там, где она уже не надеялась найти. Скут оказалась весьма недружелюбной пони, но каким же ценным другом она могла стать! Она стоила многих часов усилий и даже превратилась в цель плана «Верность пегаски». А потом немного разочаровала, когда уже через пару недель послушно хрумкала яблочным пирогом.

Ради Скут пришлось пожертвовать дружбой с другими жеребятами: не любили они злую пегаску, даже очень. Но всё в мире имеет свою цену, разве не так? И в этот раз цена оказалась совсем невелика. Разменять полдюжины глупых подруг на одного по-настоящему верного друга было проще простого.

Эпплблум не спешила уходить от запертой двери. Подруга хочет побыть одна? Или ей грустно и нужна помощь? Может, стоит постучаться? Сложно решить: слишком много неясного, а навязываться не хотелось. Впрочем, дружба, такая штука, что можно оставить на потом и не пожалеешь.

Иногда проблемы дружбы решались сами собой.


Скуталу лежала, щурясь и смотря в потолок. Кексы она съела — голод не шутка — но никакой радости это не принесло. На самом деле она даже не почувствовала вкуса. Ничего она уже не чувствовала: ни боли в уставших мышцах, ни усталости от бессонной ночи — вообще ничего.

Поезд тронулся, она не пошевелилась, хотя все пони радостно кричали из окон, прощаясь с родным городком — они уезжали навсегда. Громыхали взрывы фейерверков и шумела музыка, мелькали разноцветные всполохи — Пинки на прощание устроила эпический салют. Она осталась в Понивиле. Не все могли уйти.

«Вот так, глупая трусливая Скут, ты упустила свой последний шанс!» — смеялась над ней та желтошёрстая пони, подняв свои кожистые крылья. Стоило закрыть глаза и появлялась она: то жёлтая, то серая; иногда даже с рогом, что злило сильнее всего.

— Иди к чёрту, — сказала Скуталу, переворачиваясь на живот. По крайней мере она могла держаться хоть в одном: подушка не намокала, слёзы не смели появляться в глазах.

Раньше она целыми днями гуляла по окраинам диколесья, иногда брала сумки и шла далеко вглубь. Ей нравилось путешествовать одной. И сейчас она знала, что нужно сделать: взять немного еды и лодку, спуститься по реке, а потом идти дальше, до тёмного замка богини; но не смогла шагнуть даже под кроны первых деревьев. Пыталась сделать шаг, но просто не могла. Было слишком страшно.

Не честь её остановила, а чёртов страх.

«Проклятье, гадство, тупость», — кружились обрывочные мысли. Она и в самом деле готовилась сделать это! Рэйнбоу Дэш бы никогда так не поступила! Никогда! Идти и просить что-то у злой богини?.. Да как бы на неё смотрели после такого?! Да наплевать, как другие бы смотрели — сами плевка не стоят — а вот на Дэш было не наплевать. Это называлось простым и ясным словом «предательство». Рэйнбоу Дэш бы никогда не простила её.

Перед Чёрным замком скручивало от страха, теперь же было больно от гнева на себя. Неспособная летать пегаска, оказавшаяся в мире, где у каждой пони крылья лежали за спиной — она держалась. Впрочем, как и всегда.


Поезд бесшумно летел над магнитной полосой. Вращались маховики, поддерживая равновесие, система тросов несла его вперёд.

За окнами вагона-ресторана проплывали чёрные как оникс дубовые кроны, сиренью светились полосы вересковых лугов. Приближалась ночь, и потому звёзды вновь меняли рисунок: от горизонта до горизонта, минуя путеводные «Медведицу» с «Колокольчиком», они выстраивались ветвистыми дорожками неярких цветов. Глоу сидела за чашечкой чая, размышляя о всяком. Всё было решено, всё готово, не осталось никаких сомнений — это был хороший день.

Две тысячи миль, и всего двадцать часов пути для стальной машины. Меньше суток, чтобы пролететь через всю страну. Невероятное чудо, уже ставшее доступным для каждого. Полвека минуло, как обычные рельсы начали дополнять линиями магнитных дорог и поездами-магнитопланами. Стройка растянулась на долгие годы. Бункеры маховиков и ветряки поставить было несложно, но в настоящую проблему превратился магнитный сплав. Редкому единорогу давалось искусство готовить правильный Альнико, она знала это не понаслышке.

Когда-то Глоу увлекалась металлургией, причём всерьёз: неделями сидела со слитками сплавов и кусочками руд, по вечерам ходила в плавильню, пыталась строить правильные структуры кристаллов раз за разом, забыв обо сне, — но в конце концов сдалась. Её магниты получались в десятки раз слабее, чем у настоящих мастеров. Требовался особый талант? Так ведь нет, сотни простых единорогов в Сталлионграде умели готовить магнитный сплав. Вся хитрость была в том, что они посвятили этому жизнь, они знали, что делают правильное дело. Они были героями, что бы ни думали о них другие.

А другие думали плохо. «Сталлионград вырубает тайгу!» — кричали они, будто не зная, что без угля не бывает металлургии. «Пони грабят чужие земли!» — звучало каждый раз, будто кто-то ещё умел разрабатывать глубинный магнетит. «Селестия, запрети!» — смели требовать самые отчаянные глупцы. Они совсем не задумывались, что только благодаря городу металлургов Эквестрия превратилась в единую страну.

Глоу потягивала чай и улыбалась, вспоминая, как все радовались, когда до родного Доджтауна дотянулась магнитная дорога. Восточная Эквестрия, казавшаяся такой далёкой, вдруг стала доступна в единственный миг. Не столько для путешественников, которые могли воспользоваться планёром, сколько для товаров. Впервые она попробовала апельсины, с остальными жеребятами объедаясь ими в урожайный сезон, впервые увидела дешёвые как картошка персики, а родные черешни на рынках других городов.

Родители наконец-то смогли продать весь урожай и подарили ей путешествие. Вокруг проплывали зелёные луга и голубые реки, блестели в свете утреннего Солнца башни Филлидельфии, а за ними стоял лес высоток Мэйнхеттена. Затем они отправились в Кантерлот, город золота и роскоши: самый красивый во всей стране и самый уродливый вместе с тем, потому что облик каждого города создавали живущие в нём пони.

Но если в Кантерлоте жила Богиня, то он был городом мечты для одной маленькой единорожки. В тот день она решила: пусть хоть все устои мира против, она будет рядом со своим Солнцем, она станет достойна её. Не стоило отчаиваться: путь к мечте не мог быть близок. Пусть он идёт через тьму, через поражения, да хоть через смерть — не важно, пока есть огонёк, ведущий вперёд!

Глоу куснула пирожок и тихо рассмеялась. Патетика никому не шла, но иногда следовало себе напомнить, в чём смысл жизни, чтобы не упасть однажды навсегда. Как же хорошо, что каждый раз рядом оказывались друзья, готовые поддержать. Ради них тоже стоило идти вперёд.

— Хмм…

Подруга по другую сторону стола сонно фыркнула. Сегодня Бон-Бон уснула на подушке, лицом между чайником и корзиной пирожков.

Такая забавная, она могла засыпать в самых неожиданных местах, и вагон-ресторан мчащегося вдаль поезда был далеко не самым удивительным из них: неделю назад Бон нашлась спящей на крыше, свернувшись колечком вокруг печной трубы. А ещё она такая милая, когда спит. Мягкая шёрстка, розовая и голубая полоски гривы. Бирюзовые глазки закрыты, легко вспомнить, какими замечательными они были раньше. Крылья скрывались под плащом — никому в поезде не нравились эти новые крылья, все прятали их.

Глоу обожала смотреть на дремлющую Бон. Когда они сидели вместе, грустные мысли уходили, а огонёк надежды разгорался всё ярче и ярче. Когда-то казалось, что всё потеряно навсегда, а Найтмер Мун смотрела в глаза и смеялась. Тогда только мысль о Бон помогла не заплакать и не сдаться. Твайлайт права — они должны уйти на восток. Там они отыщут способ снять проклятие чудовища, найдут Селестию и обязательно вернутся домой. Подруга хорошо справлялась со всеми делами экспедиции; Глоу чувствовала себя виноватой, что почти не помогает ей, но в выборе между Понивилем и верфями Мэйнхеттена легко было принять решение.

Два месяца она зачитывалась книгами о восточных землях. И как же мало пони о них знали! Пегасы летали, торговали понемногу, но чтобы организовать фактории, провести океанские маршруты, этого не получалось. Слишком большие расстояния, слишком опасный, неудобный из-за противостоящих ветров океан. Да и нужды не было, весь интерес Эквестрии был направлен на западный и южный фронтир. Но всё же проводников хватало: от вездесущей Дёрпи, в почтовых нуждах бывавшей на востоке, до на спор облетавших мир Вондерболтов, и дальше к обычным крылатым, кто из любопытства, или подвига ради перелетал океан.

Пегасы-писатели, к сожалению, были чудом исчезающе редким. Из сотен путешественников одна только Дэринг Ду писала что-то на основе собственного опыта. Её считали большой выдумщицей, но скорее она просто любила преувеличить, самую чуточку, ведь чудеса достойны того. Жаль только, что она жила на востоке, и здраво не спешила возвращаться в накрытую ночью страну.

Размышления прервал тихий стук с кухни. Лиловогривая пегасочка, шерсткой чуть похожая на знаменитую Дэринг, заворачивала стопку сэндвичей, колпачок термоса торчал из сумки на столе. Глоу уже хотела вернуть взгляд к мордочке сонной подруги, но пересилила себя, поднялась.

— Хочешь пирожок? Жареный, с черешней, — Глоу обратилась негромко.

Словно не услышав её, пегаска ушла в коридор. Очень тихой, плавной, настороженной походкой: точно такой же, как ходила она сама. Так кто же это? Дочь в семье гвардейцев? Бедняга, хлебнувшая бед во время войны?.. Это становилось интересным. Глоу никогда не умела сопротивляться любопытству. «Дальний взгляд», маячок, невидимость — на всякий случай усиление повседневного щита. Она последовала за жеребёнком, тихо ступая по ковру.

Оранжевая кобылка миновала пассажирские вагоны, вышла на платформу. Глоу со всё большим удивлением наблюдала, как она берёт складной самокат, вздыхает, и спешит к концу состава. Щёлкнул замок, распахнулась дверь. Пегаска сразу же, с разбега, спрыгнула; на удивление короткие крылья замелькали, сливаясь в сплошное пятно.

В одно мгновение Глоу перенеслась ближе, сбросила невидимость. Копыто толкнуло пустой, ещё не получивший метку бок.

— Я тоже когда-то последовала за своей судьбой. Ушла от семьи и друзей. Они не стоят того, поверь, ты будешь жалеть.

Секундное замешательство прошло, пегаска обернулась.

— Да что ты знаешь обо мне! — выкрикнула она со злостью, взгляд вцепился в глаза.

«Ни за что не отпущу», — пронеслось в голове. Этот взгляд Глоу видела в зеркале каждый день.

— Я Глоу. Почему ты уходишь?

Кобылка несколько секунд играла в гляделки. На удивление долго: мало кто из взрослых мог столько выдержать её взгляд. Но вот голова опустилась, прозвучал долгий вздох.

— Я Скут. Мне нужны новые крылья.

Пегас. Поезд. Самокат. Шестерёнки в голове мгновенно щёлкнули.

— Они не стоят того. Поверь.

Магия сложилось лезвием. Два быстрых удара, и кожистые крылья упали на землю. Шерсть на спине быстро намокала, но боли было куда меньше, чем в первый раз.

— Они отрастают вновь. Я бы делала это каждое утро, но так быстро слабею.

Глаза пегаски расширились в шоке.

— Вернёмся? — Глоу толкнула её в грудь.

Та никак не ответила, но заклинание уже перенесло их обратно, на заднюю платформу поезда.

— Нужно перевязать, — едва слышно прошептала маленькая пегаска.

Она очнулась и скинула сумку на пол.

— Нет, я умею останавливать кровь. Пошли со мной? Я тебя с Бон познакомлю, ещё остался кусочек её замечательного пирога.


Карточка Твайли


Тысячи огней сияли в бухте Балтимэра. В воздухе роились светлячки, а под водой косяки столь же ярких рыб кружили спиралями, освещая собственным светом борта огромных парусных судов.

Твайлайт не могла решить, на что ей больше нравится смотреть — на океан или на звёздное небо, но уж точно больше всего ей нравилось смотреть на корабли. Четверть морского флота Эквестрии ждала, спустив паруса. Они с братом собирали их отовсюду: щедро тратили бюджет Кантерлота и деньги собственной семьи, просили, убеждали, угрожали. Это было непросто: моряки всегда славились несговорчивостью, а власти приказать не было — капитаны обычно и являлись владельцами собственных судов.

Но всё же они здесь: полсотни огромных барков, что раньше возили товары к островам грифонов и дальше на юг, к зебринскому Эверглейдсу; четыре дюжины шхун, созданных для океанских путешествий; и нечто совершенно особенное — два великолепных трёхмачтовых парусника, ничуть не меньше барков, но гораздо более изящные. Как же удивилась Твайлайт, когда впервые увидела их корпуса на верфях Мэйнхеттена. Они стояли там пятый год, практически достроенные, так и ждущие, когда же их спустят на воду.

Эти корабли, фрегаты, были проектом Сильверайса, изобретателя и путешественника. Он был судовладельцем, чьи парусники возили товары и пассажиров между прибрежными городами. И все свои средства он вкладывал в план кругосветного путешествия. Фрегаты должны были пройти через все океаны мира. Но когда от Балтимэра до Мэйнхеттена построили магнитную дорогу «Морские черепашки Сильвера» разорились. Прекрасные парусники остались ржаветь в доках, а путешественник сорвался в путь на шхуне с командой друзей. Он не вернулся — ни с запада, ни с востока. Твайлайт очень надеялась, что эти храбрые пони нашли дом где-нибудь в дальних землях. О худшем думать не хотелось — восточный океан всегда был жесток к морякам.

Ей хотелось обнять создателя фрегатов за то, что он подарил надежду, нет, уверенность, что у них всё получится. Она разглядывала корабли в бухте уже который час и улыбалась. Тысяча хуфов длины, сто сорок ширины. Корпус из лучшей стали Сталлионграда. Три мачты с пятью прямыми парусами на каждой — Высоченные! — ровно в пол-длины фрегата. И кое-что особенное: маховик, который мог поддерживать равновесие судна, какой бы шторм ни бушевал вокруг.

Почему-то в морском флоте Эквестрии никогда не использовали маховики. Капитаны были старомодны: они привыкли к парусам, привыкли, что в штиль судно ведут пегасы; они не хотели этих новых механических устройств, что когда-то забрали весь смысл жизни у многих из них. Всего один мореплаватель отличался от прочих. И каждый раз, заглядывая в его чертежи, Твайлайт поражалась, думая, во что могли бы превратиться корабли, если бы использовали всю силу магии и технологий. Но даже так фрегаты стали жемчужинами флота Эквестрии, а может и лучшими судами всего мира. Для неё было огромной честью закончить проект.

Зашумел ветер, хлопнули крылья — рядом приземлилась пегаска. Чуть мокрая и чуть взъерошенная, с оранжевой лоцманской жилеткой на груди.

— Твайли, мы с буями закончили. Сеть проверили тоже, ни одна мышка в воду не упадёт.

— Спасибо большое. Так вы с нами?

— А то.

Она тепло улыбнулась вслед уже убегавшей греться пегаске. Всякие пони им с братом попадались за эти месяцы: одни жадные, а другие хорошие; и если из-за первых чековая книжка, ещё недавно полная, истаяла до последних страниц, то вторые просто шли следом, помогали за спасибо, а чтобы было чем платить первым продавали собственные дома. Это было несправедливо.

Так или иначе, буи надёжно проверены, яркосветы заряжены, а флот закончил с репетицией выхода из бухты. Как бы ни хотелось побыть здесь ещё немного, но пустой отдых, это роскошь, а роскошь, как сказала бы любая уважающая себя пегаска: «Это чушь для неженок и слабаков».

Чуть поёжившись, Твайлайт сбросила плед на лавку и потянулась. Мощёная дорога вела к светящимся над холмами ярусам узких улиц, лестниц и белёных двухэтажек в садах. С моря несло прохладой, бриз не затихал никогда. Так-то уже месяц должна быть зима, но мхи и цветы светились, согревая воздух. На суше всегда было тепло, а над морем наоборот, холодало, поэтому не менялся бриз. Похоже, что в Эквестрию пришло вечное лето, о котором она когда-то мечтала. Вот только кому оно такое нужно?..

Копыта быстрой рысью несли к городу, ветер холодил шерсть. Когда-то Балтимэр был курортом: холм опоясывали террасы со столиками открытых кафе, мягкий тёплый песок согревал отдыхавших на пляжах; а если смотреть сверху, красными и оранжевыми плитками блестели крыши в лучах Солнца — местные любили эти цвета. Твайлайт редко бывала в Балтимэре, но ей нравился прибрежный город, и даже сейчас, с темнотой и бесконечным ветром с моря, он не утратил своей красоты.

Жаль, что Балтимэр не станет прежним. Уже четвёртый месяц, как растёт слой льда на поверхности восточного океана, а над западным ещё больше, будто в мире и без того мало льдов. Бухта Балтимэра не очень глубокая, она уже обмелела настолько, что лодочные пирсы торчали над сушей, а отметки водомеров показывали её собственный рост. Но это случилось не из-за льдов в океане; льдины ещё очень тонкие; на самом деле это исчезнувшие пассаты так повлияли на уровень вод.

Когда-то пассаты, восточные ветры, создавали климат всей Эквестрии: они несли дождевые тучи с океана, с ними приходили ураганы, в сезон кружащие над страной. Но теперь Солнце застыло над другой стороной планеты, нет того тепла, что заставляло бы двигаться воздушный океан — и пассаты исчезли. Слабенький холодный бриз не мог сравниться с теми тёплыми ветрами. Бриз приносил дождевые тучи, но его силы не хватало, чтобы сгонять волны со всего океана во внутреннее море Эквестрии, поэтому уровень воды столь резко упал.

А может не так всё плохо? Где была бухта, появится озеро. Придётся вложиться, построить дамбу даже крупнее Мэйнхеттенской, но результат будет стоить того. Со временем река согреет воды, на холме снова поставят столики, и тысячи разноцветных пятнышек соберутся, чтобы любоваться звёздами и танцем огоньков в глубине. Балтимэр ведь старейший город мира, а пони на то и пони, чтобы сохранить его красоту!

Вот и нужное место. За «Аллеей дельфинов» ждал маленький дом с оранжевой черепицей и двумя фонариками. Правда здесь каждый третий дом с оранжевой крышей, все они маленькие, и местные почему-то любят ставить фонари парами, но ошибки быть не могло. Твайлайт гордилась собой. Балтимэр славился запутанными улочками, но против идеальной памяти в союзе со знанием топографии никакие лабиринты не могли устоять.

Она постучалась.

— Да проходи ты, — донеслось изнутри.

Ну и что, если дверь открыта. Вежливость на то и вежливость, чтобы не входить без спроса даже в дома друзей.

— Привет, Фларри. Тебе уже доложили, как скоро на «Саншайн» доставят запасные паруса?

— Они уже в трюмах, — белогривая земная улыбнулась из-за стола. — Опять пытаешься за всем уследить, а?

Чуть посерьёзнев, Фларри привстала и сощурилась, в уголках глаз показались морщинки.

— Твайли, ты нам сейчас только мешаешь. Все знают что делать. Если хочешь помочь, лучше иди встречать последний поезд.

Вздох.

— Знаю, он будет через пару часов. Подожду на вокзале.

— Вот и славно. Не скучай, мышка сухопутная.

Фларри такая Фларри. Были у неё замечательные черты, но вот уважения — ни на бит. Впрочем, как и у остальных из «Круга капитанов»: с сотней таких же личностей ей приходилось спорить каждый день. Брат здорово помогал, товарищи выручали, но всё равно очень не хватало подруги. Подруги ведь?

Твайлайт ещё немного постояла за дверью, собираясь силами, и пошла, считая шаги. Чем меньше времени оставалось до прибытия поезда, тем больше она нервничала. Мышцы начинали непроизвольно подёргиваться, но она шла, и считала, считала, считала… Всеми силами стараясь не думать о предстоящей встрече.


Каждое утро Эпплблум начинала с плана на предстоящий день. Пожевать мятный корешок — готово; перехватить овсянку в вагоне-ресторане — сделано; подчинить мир — в процессе. «Великая задача», — признавала бабушка, но в общем-то соглашалась, что мир должен принадлежать Эпплам. А поскольку Эпплы разобщены, сама история требовала, чтобы родилась личность, способная их объединить. Ну а заодно и подчинить.

Потому что по-настоящему свободен только тот, кто владеет всем.

Великие задачи начинались с малого. С порыва. С найденных возможностей. С авторитета и приобретённых средств. И знаний, конечно же, чтобы эти средства реализовать. Эпплблум вполне осознавала, кто она, — всего лишь подросток с шестью классами сельской школы, шестью битами в кошельке, и одним другом, настоящим другом, которому она могла доверить жизнь. А теперь её друга пытались отбить! По незнанию, конечно, но гнев всё равно поднимался в душе.

Скуталу сидела рядом со своими новыми знакомыми — странной парочкой, пугающе молчаливой. Но что с них взять? Сегодня в поезде на Балтимэр едва ли нашлась бы хоть одна обычная пони — в неспокойные времена обычные пони сидели по домам.

Эпплблум подошла к столику, показав себя фырканьем, но не спешила говорить.

— Хай, Блум, — обернулась Скуталу. — Извини за вчерашнее. Хочешь пирога?

Чужой пирог? Не яблочный?! Плохой знак. Очень плохой.

— Ага, привет, Скут. Привет, Глоу. Привет, Бон. Я её забираю.

Копыто толкнуло пегаску в бок, второе обхватило шею. Теперь вперёд, вкладывая всю силу земнопони. Эпплблум тащила подругу подальше от шума и суеты, не давая и шанса опомниться. Через коридоры, к последнему вагону, где не бывало случайных зевак.

— Да в чём дело?! — наконец вырвалась Скут и отскочила, бросая настороженные взгляды на неё и вокруг.

— В нашей дружбе. Почему ты сторонишься меня?

Пегаска опустила уши, переступила. Эпплблум терпеливо ждала: подруга всегда отвечала, не умела она отмалчиваться, и вот снова, почти сразу же подняла унылый взгляд.

— Слушай, ты мне ничего не должна. Ты не обязана быть со мной, мне и одной неплохо.

— А теперь давай начистоту.

Эпплблум разглядывала смущённо замершую пегаску, такую ранимую и одновременно опасную. Большим риском было бы играть с ней, но это не игра.

— Ненавижу, когда прислуживают, — Скуталу заговорила, нависая над ней. — Вот какого чёрта ты это делаешь? Я бы спасла любого на твоём месте. Нет в тебе ничего особенного. Ты бесишь меня.

А вот это было обидно. Эпплблум аж зубы сжала, прежде чем заговорить:

— Знаешь что я делала прежде? Я искала друга. Я, блин, перерыла весь Понивиль, но не нашла никого, способного выдержать испытание. Трусы, тупицы, слабаки. Ты единственная — исключение. Ты нужна мне.

Взгляд вцепился во взгляд. Скуталу давила словно каменной плитой. Она была чуть младше, но на пол-головы выше, заметно шире в плечах, да и просто, как пегас, гораздо сильнее. Почему все считали земнопони сильными? Тягать плуг от рассвета до заката, это что, сила?.. Как это, вообще, можно сравнивать с теми, кто способен летать?..

«Летать?»

Вдруг всё стало ясно. Но крылья — больная тема, не о них сейчас следовало говорить. О взаимной выгоде, впрочем, тоже не стоило: Скуталу была не из тех, кто прислушивается к долгим речам. К коротким, впрочем, тоже. И что с такой прикажете делать? Спасибо умнице-брату — она знала: иногда лучше просто помолчать.

— Зачем я нужна тебе? — после долгих раздумий Скуталу задала правильный вопрос.

Эпплблум глубоко вдохнула, речь она подготовила давно.

— Потому что ты не предашь. Потому что обязательно спасёшь меня и в следующий раз. Я всего лишь беззащитная земная, но я хочу большего, чем отмерено мне судьбой. Мне нужен верный друг рядом. Я тебя не брошу. Я не подставлю тебя. Ты настоящий подарок. Ты очень нужна мне.

В тишине будто бы слышалось, как скрипят шестерни в голове удивлённой пегаски. Наконец она улыбнулась — очень неуверенно, но улыбнулась. Прямота всегда хорошо действовала на неё. Поднялось копыто, и Эпплблум с радостью ответила на жест. Звонкий удар скрепил дружбы договор.

— А теперь побежали смотреть город! Погуляем сегодня на полную!

И действительно, за окном проплыл холм и открылась Балтимэрская бухта. Показались корабли. Лес мачт светил огоньками, лодки скользили у пирсов, а пегаски с разными грузами кружили чуть выше.

— Смотри, вон там лагерь!

Эпплблум указала на прямоугольник палаток и временных домиков дальше, почти под кронами леса. Поставить лагерь в стороне было идеей Твайлайт и её брата Шайнинга. Все пони привыкали жить как в походе, гостиницы города пустовали. Вспоминая Дэш и, почему-то, мэра, Эпплблум готова была признать, что их поведут не самые бестолковые пони.

Поезд остановился, одни пони радостно махали со станции, другие спешили обнять друзей. Рядом с окном скользнула знакомая пара, кремовая и зелёная шёрстка замечательно дополняли друг друга. От станции к ним метнулась лавандовая единорожка; она замерла на секунду, а после уткнулась носом в шею обнявшей её подруги.

Пусть немногие решились уйти на восток, но они были хорошими друзьями. И вдвойне замечательно, что не отнимали чужих друзей.


«В этот раз действительно всё готово. Никого не забыли, ничего не забыли», — думала Твайлайт, прохаживаясь по мостику корабля. Время уже давно миновало за полдень, а она волновалась даже больше прежнего.

Неожиданно многие решили отправиться вместе с ними: гвардейцы из Кантерлота со своими семьями; моряки, ведомые любопытством; искатели приключений, которым не сиделось дома. Но большинство — беглецы, те кто боялся будущего Эквестрии больше, чем опасностей пути. Их собралось десять тысяч — и они были готовы. Ещё ни одна экспедиция не подготавливалась столь тщательно. Еда, топливо, инструменты, временные дома, материалы, семена — ровными рядами в трюмах лежало всё. А ещё с ней были те, кто не остановился бы найдя Солнечный мир. Ведь главная цель гораздо сложнее — отыскать Селестию и остаться рядом с ней, или же всем вместе вернуться и победить врага.

Твайлайт не сомневалась теперь, что у богини были веские причины не вмешиваться. Эквестрия на удивление легко пережила войну. Страну подготовили к самоуправлению: не было никакого хаоса, никаких бедствий, никаких споров за власть — даже без кристальных щитов мэры и городские стражники справлялись со всем. Когда они отсиживались за щитом Кантерлота, Твайлайт ждала худшего. А выйдя наружу не поверила глазам: Эквестрия жила в ночи так, будто ничего не случилось. Теперь они не боялись оставить её.

И подготовка к экспедиции оказалась настолько лёгкой, будто вся удача мира была на их стороне.

Все командиры, её друзья и соратники, собрались здесь, на палубе их собственного фрегата — «Саншайн». Его близнец «Эквити» стоял рядом. В три полукруга выстроились остальные суда. Ленты на снастях блестели в свете ламп и летучих огней, небо над Балтимэром раскрашивали фейерверки — отплытие решили отметить большим праздником.

Броня сдавливала бока — чувство неприятное, но привычное. Твайлайт иногда тренировалась двигаться в ней; она пообещала себе, что или научится превращать кристалл в полноценный щит за секунду, или будет привыкать к доспехам. Первое пока не получалось. Шайнинг тихо радовался, когда она попросила научить, думал небось, что так сестрёнка пытается соответствовать званию командора. Впрочем, это тоже важно — экспедиция держалась на ней. Её не переставало удивлять, как все могут заниматься своими делами, даже не пытаясь охватить взглядом весь план. Все были такими недальновидными, даже Глоу, но она хотя бы признавала свои недостатки.

Глоу тоже стояла рядом, блестя изумрудной шёрсткой и белой полосой гривы. Теплом в груди до сих пор отдавалось прикосновение её копыт, и в стократ лучше согревал огонёк жизни в глазах. Из Кантерлота ушла тень, а вернулась любимая подруга. Вместе с ней пришёл Гринблэйд, собрав весь свой отряд; в поход решил выйти прославленный сэр Блэкстоун, и лучшие ветераны гвардии последовали за ним; и, конечно же, к путешествию в неизвестность присоединилась вся команда Вондерболтс.

Линией выстроились гвардейцы. Сотни пони столпились на палубе и почти столько же ждали на втором фрегате, ещё больше цветных пятнышек заполняли ближний круг кораблей. Все эти гривы, крылья и плащи, удивлённые мордочки — Твайлайт смотрела на них и узнавала многих: фотографии из личных дел мелькали в уме.

Копыто подруги ободряюще толкнуло в бок. Твайлайт глубоко вдохнула.

— Спасибо, что вы с нами, — магия понесла её голос дальше и дальше над бухтой. Гул разговоров сразу же затих.

Твайлайт дрожала под бронёй, отчаянно надеясь, что это незаметно для остальных.

— Сегодня мы отправимся далеко на восток. Это опасный путь, подумайте ещё раз, готовы ли вы.

Она замолкла, следующая фраза не хотела произноситься. Пони молча смотрели. Знакомые по именам, дружелюбные и настороженные, связанные друг с другом миллионами связей — такие разные и такие близкие — они доверились ей. Не кому-нибудь, а именно ей.

Твайлайт сглотнула, затряслась.

— Спросите у гвардейцев, на каких кораблях вам плыть. У них есть списки имён. Не беспокойтесь, даже если вы прибыли сейчас, свободных мест хватит на всех. Запасов тоже хватит, и на путь, и на год вперёд…

Пони молчали. Из первого ряда вверх рванулась пегаска, взмах синих крыльев бросил её вперёд. Твайлайт неловко отступила. Единственный взгляд в глаза — и она поняла без слов: «Завалишь». Сияющая радужной гривой пегаска взлетела выше мачт.

— СЛУШАЙТЕ ВСЕ! — крик заставил уши поджаться. — На нашем пути к Солнцу всего один океан! Перешагнём его! Вперёд! К рассвету!

Твайлайт выдохнула. «Начинаем», — она приказала в амулет, и давно ждавшие команды Вондерболты взлетели. Шесть, восемь, десять — полная дюжина — обратным клином они пронеслись над бухтой, оставляя позади себя полосы дыма и многоцветного огня. Второй проход, теперь со стороны Балтимэра, и за Вондерболтами последовали остальные пегасы: команды кораблей, провожающие, городские. Огромным, ярко светящимся хороводом они окружили стоящие в бухте суда.

Кольцо пегасов поднималось, воздушные акробаты делились на тройки, командиры крыльев вели своих друзей. Вскоре это было уже не кольцо, а огромный, всё ярче и ярче разгоравшийся над горизонтом шар. Фонарики, тысячи фонариков: их разноцветные лучи сливались, заполняя и бухту, и город мягким оттенком рассвета. Гуляли волны, свистел ветер, но Твайлайт знала, что ливня не будет. Где угодно, но точно не здесь и не сейчас.

Пегасы обещали нечто особенное, и они превзошли себя: сияющее пятно вдруг дополнило вышедший из-за горизонта линией. Небо осветилось, яркая полоса очертила горизонт. Уже не тысячи, десятки тысяч пегасов: вся погодная служба, все команды городов — фонариками, обычными фонариками — они показали Эквестрии рассвет.

— Кто на свете самые крутые?.. — пробормотала Твайлайт.

Линия пегасов достигла побережья, всё в небе смешалось в свисте ветра и потоках разноцветных огоньков. Тут и там с кораблей срывались крылатые пони, чтобы присоединиться к танцу. Не только пернатые, мышекрылые тоже: не очень умелые, а часто и вовсе неумехи, взлетевшие в первый раз — они то и дело падали с тонким визгом, и с забавно-ошарашенными мордочками зависали над поверхностью воды. Между буями была натянута мягкая, но очень прочная сеть.

— Кто умница? Ты умница, Твай, — шепнул брат.

И она согласилась.


Эпплблум смотрела, щуря слезящиеся глаза, а Скуталу рядом и вовсе застыла без дыхания. Щёлкали вспышками фотографические аппараты, тонкий мышепоньский писк стоял над толпой.

Пегасье «Солнце» постепенно развеивалось, разбегаясь за сидром и обещанными пирогами, но всё равно оно было таким ярким, таким большим. Карнавал под его светом вспоминался урывками. Автограф на фото самодовольной Дэш, гонки по пружинящей под копытами сети, мороженое — вкуснейший пломбир — а потом воздушный оркестр, чья-то очень громкая песня, танцы.

Прошёл час, может и два, а Эпплблум всё танцевала. Хотя, чего врать, на самом деле её мотало то туда, то сюда в копытах ловкой пегаски. Её мутило, ушибленное бедро побаливало, а цена дружбы начинала казаться слишком велика.

— Вот так, шаг вперёд, шаг назад, поворот, поворот и ещё шаг…

— Ага, попробую.

Шаг вперёд, шаг назад, ещё шаг, поворот — и падение — она едва не улетела за борт. Скуталу успела подхватить, но палуба перед глазами всё равно закружилась, а потом раздвоилась, медленно собираясь воедино; белые овечки запрыгали вокруг.

— Ну как, крутота?

— Аа… не знаю. У нас и овечки есть?

Овечки и правда были. Крылатые. А дальше козье семейство во главе с хмурым, бородатым козлом. Парочка балтимэрских зебр, шумная компания оленей и гуанако. Они со Скут выбирали корабль поспокойнее, но, кажется, то ли у Твайлайт было особенное чувство юмора, то ли экспедиция и правда обернулась социальным срезом Эквестрии. Ну, той самой Эквестрии, куда понаехали, да так понаехали, что в иных городах на одну пони приходилось по пол-дюжины других.

Эпплблум замотала головой.

— Ещё разок?

— Не-не-не, хватит с меня!

— Ну-ну, не будь нытиком. В следующий раз получится гораздо лучше, уж поверь. Ты уже научилась ловить ритм.

Сил только и хватило, чтобы отмахнуться, едва не заехав Скут в нос.

— А ты попробуешь, Бон? — обернулась пегаска к соне за столом.

Кремовая пони словно ждала этой фразы — она тут же сбросила дрёму, вышла вперёд. И опять двое закружили в танце. Только в этот раз совсем ничего не получилось: Бон хватило на какие-то секунды, потом она оступилась и едва не упала. Будто в удивлении она замотала головой.

— Не сдавайся, я тебя научу, — улыбалась Скут, помогая подняться.

А Бон-Бон, вот странная особа, и не думала сдаваться. Она пробовала повторить движение раз за разом, с каждой попыткой едва не падая, но вставая опять. Скуталу была в восторге: ей, как уже приметила Эпплблум, нравилось упрямство в других, а ещё смелость с известной долей дурости. Приходилось соответствовать, насколько хватало сил.

Праздник потихоньку заканчивался: пегасам надоело кружить над головами, моряки занимали свои места. Фрегаты набирали ход, направляясь к устью бухты; а барки пока что не спешили, собираясь в походный строй. Вымотавшаяся за праздник Эпплблум вкушала заслуженный пирог и любовалась парочкой танцоров, которые то падали, то вставали, но с достойным лучшего применения упорством продолжали своё дело. Когда Скут в очередной раз решилась сделать двойной оборот на полной скорости, всё едва не закончилось вывихом для Бон.

— Да-а, действительно, тут нужен кто-нибудь твоего роста, — пробормотала Скуталу, потирая ушибленный бок.

Кремовая пони только вздохнула, как-то слепо и ошарашенно оглядываясь по сторонам.

— Подождём Глоу? Я вас обеих научу!

— Нет, подожди секунду.

Бон направилась к единственному занятому столику рядом. Там сидела одинокая пони, всё болтавшая о чём-то с кудахтавшей птицей. Они покусывали кекс на двоих.

— Привет, ты танцевать умеешь? — Бон обратилась к незнакомке.

Пони опустила кекс.

— Да, умею, — она оглянулась, сверкнули зелёные глаза.

— Поможешь мне научиться?

Пони кивнула, вставая. Вышла к центру палубы.

— Шаг, поворот, поворот, ещё шаг… — начала Скут.

— Не стоит, я смотрела на вас.

Серая пони подхватила Бон и легко повторила все движения, поддержав неловкого партнёра на последнем повороте.

— А теперь я покажу вам, как надо танцевать.

Поднялись кожистые крылья, пони коснулась копыт Бон. Одно движение, и вот она уже сбоку; ещё одно, и она закружила кремовую кобылу, чуть приподняв над палубой.

— Видишь, как всё просто? Пользуйся крыльями, чтобы равновесие держать, не зря же они тебе даны.

Кремовая пони поморщилась, но всё же приподняла крылья, и в следующей раз уже гораздо увереннее повторила самое сложное: стойку на паре копыт и поворот на одном. А потом получилось ещё лучше. Бон будто враз сбросила всю свою неловкость и медлительность. Она двигалась быстрее и быстрее, иногда ошибаясь, но ни разу не падая.

Скут обернулась, удивлённо почёсывая нос.

— Знаешь, Блум, мне говорили, что танцевать и учить, это разные вещи. А оказалось, одно и то же…

Эпплблум пожала плечами. После «Пегасьего Солнца» она уже ничему не удивлялась: даже странной змеехвостой птице, вдруг решившей поклевать её пирог.

Серая и кремовая красиво танцевали. В основном благодаря первой, она была поразительно ловкой и предупреждала каждую ошибку партнёра; хотя и вторая тоже очень старалась. Пару раз казалось, что Бон мимолётно трогает носиком мордочку серой пони, будто целуя; но конечно, так быть не могло — вежливые пони не целовали незнакомок.

Или целовали? В конце концов это был странный мир.

Глава пятая «Лайфстрим»

Карточка Динки


Итак, её как и прежде звали Динки. Для незнакомцев Динки Ду. Для незнакомых жеребчиков не-беси-дурак-Динки-Ду. В общем, имя было одно, а титулов множество: свою историю она рисовала сама.

Сегодня это была огромная, во весь пол кубрика, карта дикого континента, сложенная из альбомных листов. Дёрпи показывала какие-то наброски, но скучные, так что Динки взялась править дело сама. Щедрый мазок кистью, и материк перечертили горы; немного работы пером, и зазмеились реки к усыпанным лагунами побережьям; а потом поднялись джунгли и топи, саванны, пустыни, древние города.

— Альфаэл, говоришь? — Динки переспросила, аккуратно выводя название.

— Ага, Альф'аэл, «лебединое озеро». А чуть дальше Мит'эрин, «Туманный лес». «Песчаные горы» Эред Лит, «Сияющая вершина» Галад Эмин…

Дёрпи кайфовала. Дай ей волю, она вписала бы название каждой деревни, речушки, лягушки тропических лесов! Что называется: пустили барда в огород. Динки вообще-то тоже играла бардом, но пока кое-кто вкладывался в знания, она не забывала и про артистизм. А ещё акробатику, танцы, чувство мотива. Иной раз она смотрелась в зеркало и аж с себя удивлялась: жеребчики вились не просто так.

Что тут сказать: «Воля — возвышает!» — а в последние месяцы воли она хлебнула сполна. Дёрпи, как известно, особа непредсказуемая; она появлялась и исчезала совершенно самовольно; пегаска настолько ответственная, что на случай конца света имела собственное убежище в горах, и настолько беспечная, что на три месяца могла бросить там юную кобылку. Жеребёнка неполных четырнадцати, между прочим!

По крайней мере там было много книг. Ну, в каком смысле книг, учебников: физики, химии, медицины, кулинарии и, что внушало больше всего опасений, растениеводства. Если так хитрая пегаска хотела заставить её учиться естественным наукам, то — ушки опустились — стоило признать, ей это удалось. Если хотела научить самостоятельности, этого тоже досталось с избытком.

Юная единорожка, выжившая в диколесье пост-найтмермуновской Эквестрии, она чувствовала себя постаревшей лет на десять и вполне гордилась собой.

— Дёрп, а как так бывает… — Динки призадумалась, почёсывая ухо парящим в воздухе стилусом. — Как так бывает, что у нас аж три рыцаря-чародея, но Твайли зануда, Глоу недотёпа, а Шайнинг, божечки, клёвый-то какой!

— И вовсе не зануда, — буркнул жеребчик рядом. — Замечательная она.

Динки фыркнула. Как-то так получилось, что вокруг неё собралась изрядная толпа жеребчиков с кобылками: поначалу очкарики, наслушавшиеся о «Подземельях Драконов», а потом и все остальные, когда даже пегаскам надоело от скуки на стены лезть. Здесь, в трюме «Саншайна», их набралась целая сотня, старых добрых солнечных пони. И нет, их не выпустили на праздник, потому что глупая Твайли с чего-то решила, что у Найтмер Мун нет дел веселее, чем гоняться за каждой «солнечной пони», ещё оставшейся в стране.

— Кудах.

— А? — Дёрпи удивилась.

— Говорит, вас подвело взаимодействие, — высказалась единорожка-мышепони. — А как по мне, пустое всё это. Чародеи старой школы побеждали безо всякой мишуры.

Вот, она понимала суть игры! И фамильяр у неё был особенный, куроликсом звался. Настоящая чародейка, какой она должна быть!

— Вообще-то практично, — вмешался жеребчик. — Чуть меньше уровень заклинаний, зато мы добавляем харизму к доспехам. А потом ещё берём престиж волшебного рыцаря, и всё, все боятся, уровне на десятом уже ничем не пробить.

А он не понимал. Печалечка. Впрочем, для того-то и трудились мастера подземелий, чтобы в ресторане «Союз веселья и циферок» всем было хорошо. И Дёрпи, которая мелкой крапинкой расставляла отдельные деревеньки, и циферколюбу с его чародее-вором-паладином, и даже милашке-мышепони, всем замечательной, если бы не её привычка играть эпикой против всех. Ах да, скромной кобылке-менестрелю тоже, ведь именно барды были классом мастеров!

— Ну что, приступим? — Динки поднялась.

Тьма с востока


Снова наползает Тьма с Востока
Снова не дает спокойно жить.
Враг коварный, злобный и жестокий
Мир себе весь хочет подчинить.

Я отрою старый меч фамильный,
Что мой дед в крапиве закопал,
И пусть пони я не очень сильный,
Но зато бесстрашный и нахал.

Да, народ мы мирный и незлобный,
Но в нас лучше зверя не будить.
Так как в ситуации подобной
Можем мы кого-нибудь убить.

И пускай соседи осуждают
Говорят, что я маньяк и псих
Враг презлобный миру угрожает,
Так что я чихать хотел на них.

Чем я хуже рыцарей в доспехах?
Тоже могу подвиги вершить,
В одиночку справиться с проблемой
И врага кинжалом порешить.

В четверостишиях, под ноты лютни, потекли истории о дальних городах и странах, о храброй четвёрке героев, о дрожащих от драконьего храпа сводах пещер. Взлетали кости и выпадали шансы, кто-то превозмогал, а кому-то доставалось, фигурки метались по карте, а фишки по доске. Герои росли, не без этого, но и драконы нередко толстели. Ну а мир, что мир, он жил своей жизнью, где путники шли по бесчисленным дорогам, а парусники скользили среди рифов и бурлящих вод.


Корабли шли на северо-восток, под углом к ветру в семьдесят градусов. То есть на бейдевинде. Следовало говорить «бейдевинд», а то Фларри обижается. Твайлайт вышагивала по залу рулевой рубки и опять пыталась рассчитать, успеют ли. Успеют ли они пересечь океан, пока он весь не покрылся льдом?

Они следовали по водам внутреннего моря. Раньше его называли Тёплым, просто Тёплым, в Эквестрии не было других морей. Зато это единственное очаровывало своей красотой. Коралловые леса Эверглейдса, гудящие острова вдоль рифа Восточных ветров, косяки летучих рыб и даже изредка заплывающие стайки дельфинов — всё будто создавалось, чтобы пленить душу путешественника: со стапелей верфей Мэйнхеттена сходили сотни новых яхт и шлюпов каждый год.

Море не умрёт, не покроется льдом — Найтмер Мун позаботилась об этом. Жизнь в водах тоже изменилась: водоросли излучали тепло, в точности как и растения на суше. Но станет ли море когда-нибудь таким же тёплым, как раньше? Едва ли. Водоросли не могли согреть его так, как делало это течение; а оно исчезло вместе с восточными ветрами.

Лайфстрим — так его называли. «Поток жизни», названный так в честь путешествующих в его водах триллионов крошечных рачков. Этот поток многое значил для всех пони: однажды он спас города прибрежных земель.

Война богов что-то повредила в устройстве небесной сферы: Солнце погасло на несколько дней, всё накрыло снегом, ударил такой лютый мороз, что птицы замерзали в полёте, а пони спасались только прижимаясь к печам. Многие, очень многие погибли тогда. Когда Солнце вернулось, его свет едва грел — так началась Столетняя Зима.

Весь этот век тёплое течение несло воды от экватора на север, согревая узкую полосу земли на побережье. Болота к югу и пустыни вокруг — почти не оставалось плодородной земли; но всё же пони не умирали от голода и даже могли помогать другим. Только благодаря тёплому течению пони не дрались друг с другом за пищу. Все держались на грани, но худшего не случилось. В те времена даже строили храмы в честь Лайфстрима: многие думали, что сама планета спасала их.

Наивные древние пони. В тёплом потоке не было ни магии, ни силы богинь, ни воли планеты. Восточные ветры гнали волны ко внутреннему морю, давление воды на берег усиливалось; планета вращалась и силой своего вращения заставляла всю эту массу течь на север. Бухта Балтимэра, побережье Филлидельфии, дальше к Мэйнхеттену — всё согревал один поток. А ещё дальше путь ему преграждал мыс Тёплых вод, где Лайфстрим набирал наибольшую силу и вырывался в океан. Вращение планеты заставляло его всё дальше отклоняться от берега на северо-восток, и так получалось, что он прогревал океан до побережья восточного континента.

Теперь же Лайфстрим мёртв. Они плывут по телу давно умершего течения, надеясь, что в нём ещё осталось достаточно тепла, чтобы согревать океан. По расчётам выходило, что у них есть ещё месяца два — потом льды перекроют последний путь на восток.

— Кхм. Отвлеклась бы ты, Твайли.

Пони с шоколадной шёрсткой легко касалась штурвала, невозможно было представить рубку без неё.

Твайлайт подошла ближе к окну. Хотя, прозрачная стена, поднимавшаяся от пола до потолка, мало походила на окно. Стекло по прочности не уступало стали. В Эквестрии давно умели выращивать прочнейшие кристаллы любых форм и размеров: из них делали планёры и маховики, витражи и даже посуду — многое другое, не исключая оснастки судов. Блестели палубы и мачты, темнело море в редких огоньках — «Саншайн» вёл флот.

— Ладно, Фларри. Зови сразу, если что случится.

— Есть, командор! — копыто земной взлетело в типичном гвардейском приветствии.

Твайлайт едва удержалась, чтобы не ответить тем же — гвардейские привычки въедались. Действительно, следовало заняться чем-то полезным. Фларри ведь будет стоять там, пока не упадёт от усталости. Исполнившаяся мечта, это не шутки, немолодая пони улыбалась до ушей.

Твайлайт коснулась стальной стены. Может, деревом обшить? Не очень-то приятно было видеть весь этот металл вокруг. Но Фларри требовала соблюдать проект до последней детали, не делая никаких различий между корпусом судна и отделкой. И некоторые решения, от которых они едва не отказались из экономии времени, и правда были невероятно ценны. Вот стена, например, она была тёплой. Всё пространство между шпангоутами набили утеплителем, но настоящую проблему проводников холода — стальных деталей — решили хитрой системой отверстий и пустот. И, судя по расчётам, не было никаких потерь в прочности. Идея, способная сберечь миллионы акров дровяных лесов едва не была потеряна для экономики страны.

Фларри могла бы на этом обогатиться, но даже не пыталась. Все мысли этой земной были посвящены океанам, дальним путешествиям и любимым кораблям. Это она первой нашла Твайлайт в Мэйнхеттене и буквально на копытах затащила в сухие доки, а потом тыкала мордочкой в борта фрегатов и чертежи, пока «глупая сухопутная мышка» всё не поняла. Спасибо ей за это. Но Твайлайт сомневалась в её способностях. Фанатик, но что с того? Раньше Фларри водила только малые шхуны, за всю жизнь она ни разу не выходила из внутреннего моря. Она была вдвое старше брата, но при всём своём желании не смогла получить судно лучше — это что-то да значило.

Конечно, Твайлайт пыталась договориться с капитанами, найти хоть кого-то другого. Но ничего не выходило: «Это неправильно, — говорили они. — Нельзя чужой корабль брать», — отвечали каждый раз. Одну Фларри не смущали предрассудки: она любила «Саншайн» с «Эквити» больше жизни. Может и не подведёт. Впрочем, что она: со вторым фрегатом ничуть не лучше — им кое-как управлял брат, а несколько знакомых с мореплаванием гвардейцев помогали.

Дела Экспедиции шли неплохо, но если приглядеться, не очень-то и хорошо.


Дверь скрипнула, отплывая в сторону, Твайлайт огляделась. Она стояла в трюме, под центральной осью корабля. Маховик висел в раме впереди, опираясь на ряд усиленных шпангоутов и балок. Огромная конструкция, шестьдесят хуфов в диаметре, двадцатая часть всей массы корабля. Но он того стоил, он прекрасен.

Маховики использовали по всей Эквестрии, чтобы хранить энергию. Прочнейшие кристаллы висели над магнитами в безвоздушных камерах: достаточно было подвести магнитный подшипник в ведущей оси и маховик отдавал энергию, или принимал её. Диск из сверхпрочной нити вращался, он мог хранить кинетическую энергию месяцами. Обычно для сбора энергии в маховики использовались ветряки и водяные колёса; можно раскручивать магией или силой пегасов, но никто не любил тратить свои силы там, где прекрасно справлялись вода и ветер.

Энергии хватало: не с избытком, но хватало. На силе маховиков неслись поезда над магнитными дорогами, их же использовали чтобы поднимать воду, молоть зерно — да сотни и тысячи применений для маховиков находили пони: вся промышленность Эквестрии держалась на них. Твайлайт мечтательно улыбалась, прикрыв глаза. Когда-то пони сами тащили поезда над первыми магнитными дорогами. Сейчас это казалось таким нелепым. Эквестрия сильно изменилась за последние полсотни лет, все полюбили механику, а некоторые даже ценили её больше волшебства.

В конструкции фрегатов были предусмотрены места для парных маховиков. Кристаллы пришлось взять у магнитной дороги: вся ветка к Эпплузе лишилась энергии — но это того стоило. Сделка обошлась роду Спарклов чуть ли не в четверть стоимости экспедиции, но это тоже стоило того. Безопасная частота вращения для такого маховика — тридцать тысяч оборотов в минуту. Его масса во вращении — триста пороховых бочек чистой кинетической энергии. Это бесперебойная работа систем вентиляции и водоснабжения; это мощнейшие роторные насосы, способные осушить любой отсек трюма всего за несколько минут; это винт переменного шага, пригодный, чтобы маневрировать в любой шторм. И самое важное — это несколько часов работы гиростабилизатора.

Гироскопический успокоитель качки — если правильно называть — это всё тот же кристалл маховика, когда его ось подключена к раме. Гироскоп, вращаясь, всегда держится на линии горизонта, а раскрученный маховик никакие волны не заставят перевернуться: удары о борт будут просто компенсироваться энергией маховика. С включённым гиростабилизатором фрегат мог идти в любую бурю как по лёгким волнам. Твайлайт надеялась, что до этого не дойдёт: другие суда куда хуже, это старые барки Сахарного флота, часть даже с клёпанными корпусами. Но, по крайней мере, фрегаты могли прийти им на помощь если случится беда.

Твайлайт ещё долго стояла там, размышляя о разном. Ей всегда нравились механизмы, тишина машинного отделения успокаивала. Наконец, она открыла глаза и вздрогнула — оказалось, что она здесь не одна.

— Крутая штука, — земная кобылка явно долго ждала, чтобы это сказать.

— Ну, да, — поморщилась Твайлайт.

Очарование ушло. Она не очень-то любила жеребят, но терпеть придётся ещё долго — все семьи с детьми поселили на самых прочных судах.

— Ты следила за мной? — Твайлайт не нашлась, что ещё спросить.

— Неа, ждала, пока ты откроешь дверь. Будем знакомы? Я Эпплблум, ты Твайлайт.

Маленькая земная настойчиво протянула копытце. Твайлайт ответила на жест. Что ещё она могла сделать — вежливость обязывала.

— Я тебя искала по всему кораблю. Никак не могу понять, как мы собираемся пополнять запас энергии в пути?

— Что? — Твайлайт удивилась. Сложных вопросов от кобылки-земнопони она никак не ждала.

Несколько долгих мгновений потребовалось, чтобы собрать мысли в ответ.

— Мы смонтируем ротор и привязь для пегасов, когда потребуется. Но сейчас маховик на пределе, так что не беспокойся об этом. Возможно, и без подзарядки энергии хватит на весь путь.

— А я и не беспокоюсь, — хмыкнула Эпплблум, — мне интересно просто, почему никто не хочет автоматизировать процесс? Мы могли бы поставить по небольшому водяному колесу с каждого борта. Я проверила: скорость потока — пятьдесят хуфов в секунду. Это даст треть крылосилы. Вроде как совсем мало, не сравнить с Понивильской рекой, но на полную зарядку маховика хватило бы шестидесяти суток. Это могло бы, как минимум, компенсировать энергозатраты на управление такелажем и рулями корабля.

Твайлайт молча ждала, пока жеребёнок закончит. Глаза прищурились, она отвечала всерьёз:

— Об устойчивости судна ты не подумала, так? Ты не подумала, что оно потеряет управляемость? Наконец, ты понимаешь, как упадёт скорость? Каждая миля суточного перехода бесценна для нас!

В уголках глаз маленькой пони показались слезинки, с тихим всхлипом она бросилась к двери.

— Постой! Прости!

Но кобылка уже исчезла.

«Что я наделала…» — Твайлайт прижалась к раме маховика. Уши опустились.

Она забылась. Она вспомнила школу и споры с Глоу; вспомнила других жёстких и резких соперниц, которые только и ждали шанса вырваться вперёд, и совсем не подумала, что может обидеть жеребёнка. Маленькая земная долго готовилась, она даже посчитала всё правильно — наверняка это многое значило для неё.

Жаль, сделанного не воротишь, даже если извиниться: в коллекцию грустных воспоминаний добавилось ещё одно.


Латунью блестели мачты кораблей, сияли тёплым солнечным светом фонарики — и всё вокруг белело в бесчисленных парусах. Казалось, что к скрытому сумраком горизонту уходит аллея золотистых сосен, украшенных снежными полотнами облаков. А ещё на парусах были узоры: немного птичьи, немного осенние и ягодные, но в основном тёплые солнечные и радужно-дождевые.

Это пегасы постарались: они обожали украшать корабли во время путешествия, вот только не очень умели; поэтому, чтобы горе-художники всё не испортили, единороги делали основу, ещё в мастерских вплетая в парусину особенный для каждого судна узор. По краям полотен поблёскивали символы цехов, неярко золотились готовые линии раскраски, тонкими дорожками виднелись контуры бликов и теней — и конечно же всё покрывали радужные штрихи чисто пегасьего самолюбия. Но это только добавляло очарования парусам.

Динки Ду прогуливалась от носа до кормы «Саншайна» и всё пыталась понять: кто какие паруса украшал? Она не знала тех пегасок, но почерк художника среди неумех всегда могла различить. «Вон та пони грустила о доме», — копыто приподняло очки, глаза прищурились. — «А вот эта делала для кого-то особенный рисунок», — кристалл очков скользнул обратно вниз. Ей нравилось играть с очками ночного видения: они так классно меняли все цвета вокруг. Неделю просидеть в тесном трюме стоило, чтобы получить такие, определённо стоило.

Динки неспешно шла вдоль борта, к своему любимому месту. Она освоилась быстро: не такой уж большой это был корабль. И не особенно красивый, стоило признать: другие ей нравились куда больше, особенно идущая по соседству шхуна, очень изящная, которой так шли косые паруса. На корме каждого судна стояли пристройки с комнатками специально для пегасов, чтобы они могли толкать корабль силой своих крыльев, когда ветер затихал. Отличный оттуда обзор; лучше только с мостика, но там злобные рулевые земнопони гнали свободных художников прочь.

Промелькнула лестница и верхняя площадка, затем короткий коридор… Динки резко остановилась.

Какая-то мелкая мышепони заняла её любимое место! Она нахально подняла уши, с пренебрежением махнула хвостом, но даже не подумала обернуться! Динки смотрела секунду-другую, закипая. Опыт с дворовыми жеребчиками подсказывал: такое прощать нельзя.

Рог замерцал, левитация дёрнула мышепони за хвост.

— Ты что не видела, здесь мой альбом лежит? Изволь покинуть это место, — она присмотрелась. — Для земных поясняю. Уходи, иначе плохо будет.

Пони молча поднялась, взяла альбом в зубы, вложила в крепление перо.

Эта… Эта мерзость хозяйничала с её альбомом!

Ярость ударила в голову. Глаза за кристаллом очков превратились в узкие щели.

— Отдай!

Левитация подхватила мелкую земную, ударила её боком о стену. Альбом вырвало из зубов. Всю титульную страницу покрывали какие-то каракули, и переплёт порвался, — слишком сильно дёрнула — слёзы выступили на глазах.

— Зачем? Мои карты… Я же так старалась…

Динки подняла очки — обычное зрение вернулось. На кончике рога появился огонёк, чтобы подлая земная даже не думала подкрасться! Взгляд, сквозь слёзы, снова коснулся синего альбома.

Синего… А у неё был зелёный.

«Проклятье!» — она едва не выругалась вслух.

— Эм, прости, я ошиблась.

Пони не ответила. Альбом подлетел к ней.

— Слушай, прости, я ошиблась, это не мой альбом.

Пони отмахнулась:

— Забирай, если нужен.

— Но он же твой…

Шальная пегаска пролетела рядом, порыв ветра вырвал страницу. Динки едва успела подхватить и невольно бросила взгляд. Там был рисунок — корабль в сетке линий, с нескольких ракурсов — выполненный с такой точностью, что казался фотографией!

Глаза расширились, дрожь пробежала от ушей до копыт.

— Ты сама нарисовала? — Динки толкнула альбом в копыта земной, а сама присела рядом. Оглянулась, ища свою рисовально-записную книжку, и вдруг вспомнила, что просто-напросто свернула не туда — её любимое место было с другой стороны.

Только воспитанная долгой непростой жизнью сдержанность дала силы не стукнуться в стену головой.

«Проклятье. Проклятье! ПРОКЛЯТЬЕ!..»

Обидела. И ни кого-то случайного, а собрата по мастерству, художника, редчайшую редкость среди пони, и уникальный самородок среди земных.

— Я починю, я умею, не расстраивайся, пожалуйста. Или давай, принесу свой запасной? Ты так клёво рисуешь…

— Рисую? — земнопони подняла взгляд. — О, так значит богиня уже наделила меня новым талантом. Очень хотелось.

У неё был такой вид, словно сейчас кинется в драку. Динки отступила подальше. Хотелось убежать, но так запросто она не сдавалась.

— Меня Динки Ду зовут. То есть просто Динк. Скажи, что это, если не рисунок?

Земная ткнула её копытом в грудь.

— Это чертёж. Я ненавижу рисовать. Я потратила на него кучу времени. Он уже бесполезен. Забирай, если так понравился.

— Но он… лучше моих рисунков…

Мир рушился. Динки не могла представить пони, которая ненавидела бы то, что так хорошо умеет делать.

— А скажи — зачем рисуешь ты, Динки? Мне тот чертёж был нужен для расчётов. Какая тебе польза от рисунков?

Вдруг стало ясно, что земная её уже бьёт. Злая пони напала; но слова не копыта, их магией не остановишь. Только словом. Даже последние злюки не отвечали ударом на слова.

— Почему я рисую?!.. Да потому что это огромное удовольствие. Это мой талант, моё призвание. А ещё так приятно показывать рисунки другим и видеть их радостные лица!..

— И только-то? — земная ухмыльнулась. — А по мне, так ты и подобная тебе шваль совершенно бесполезны. Чего стоит ваше удовольствие? Оно не даст энергию, оно не накормит других. Давай-ка я расскажу, почему ты радуешься, когда видишь рисунок…

Маленькая земная уставилась ей в глаза. Очень жёстким холодным взглядом.

— Ты видишь яблоко и хочешь его, потому что оно вкусное и полезное. Ты видишь яблоко на картинке и тоже хочешь его, потому что оно выглядит вкусным и полезным. Хотеть чего-то приятно, вот только за картинкой нет яблока — она ничто. Рисунок притворяется тем, чего нет в реальности, обманывая твоё глупое чувство удовольствия. Это всего лишь симулякр.

Динки знала, что значит слово «симулякр». Она слышала его в речах старого доктора наук, ритора из кантерлотской школы. Земнопони не могли знать такие слова…

— Чувство удовольствия создано, чтобы быть полезным: находить еду, радоваться безопасному дому и теплу Солнца. Оно создано помогать жить. Первое, что сделала Найтмер Мун с нами, это изменила наши глаза и чувство красоты. Поэтому мы видим ночь такой же красивой как день…

Пони прервалась, приглядываясь, а затем вдруг толкнула, откидывая полу плаща.

— Надо же, бескрылая. А ну рассказывай, какой ты видишь ночь?

Но Динки наконец-то пришла в себя и ответила оппоненту суровым взглядом.

— Моя очередь говорить, мышка.

Резкий вдох, злой прищур, — и она была готова. Речь за мгновение выстроилась в голове.

— Так значит, картинка притворяется яблоком и подменяет реальность? Да ты так говоришь, будто чувство реальности — это нечто важное. Еда? Безопасное место? О чём ты?.. Наш мир полон еды и безопасен. Этого хватит на всех. Но когда все хотят больше и больше: яблок, роскошных домов, денег — вот тогда мир точно не станет лучше. Мы обе знаем: пони слабы, пони всегда хотят большего.

Ещё один вдох, и она продолжила:

— Ты что, знаешь способ сделать наше чувство удовольствия исключительно полезным? Возомнила себя богиней? Да у тебя даже рога нет!.. Благодаря красоте пони стремятся к большему, но не сидят на горах сокровищ, как жадные драконы. Благодаря красоте пони находят сокровища в себе. Каждая пони имеет право украсить реальность симулякрами. Это неотделимое право, это наше воображение, это то, что делает нас нами. Если в погоне за пользой мы уничтожим красоту, мы потеряем способность оценивать пользу. Мы потеряем себя!

Динки заглянула в глаза маленькой земнопони. Бездна глядела в бездну. Тянулись секунды. Но волшебный дух философской полемики всегда исчезает столь же неожиданно, как и появляется. Они обе вздрогнули, разом моргнули — удивлённые глазки заглядывали в такие же удивлённые глаза.

— А в чём-то ты права. Мои чертежи сейчас не лучше твоих рисунков.

— Да и мои рисунки, сказать по правде, нравятся одной мне.

Они одновременно хихикнули.

— Меня Эпплблум зовут. Будем дружить?

Динки протянула копыто.

— Забавное у тебя имя. Динк-динк-динки-динки-ду! А давай я тебя познакомлю со Скуталу? Она крутая: отлично дерётся, хотя и предпочитает копыта языку. Будет нас трое, бесполезных ничтожеств, вместе мы изменим мир!

Ещё долго с кормы плывущего вдаль корабля разносился смех пары нашедших друг друга жеребят.


Карточка Шайнинга


Пять дней прошло, как экспедиция вышла из бухты Балтимэра, и впереди уже виднелся пролив Тёплых вод — северный выход из внутреннего моря.

Ветер нельзя было назвать попутным или особенно сильным, но благодаря пегасам парусники держали скорость в десять узлов — экспедиция не отставала от графика. Все работали, заканчивая последние приготовления: нужно было лучше утеплить жилые отсеки, ещё раз перепроверить запасы еды. Из Мэйнхеттена прибыли планёры с кипами тёплой одежды — комбинезонами, закрывающими тело от ушей до хвоста — обещание Твайлайт лично наведаться в картель портных сотворило чудо: то, что клялись доставить со дня на день уже полмесяца, привезли в течении нескольких часов.

Столько дел ещё оставалось, столько всего нужно было проверить и уточнить, но, неожиданно, Твайлайт нашла себя в крепких объятиях, а нос брата упирался в её собственный нос. «А теперь отдыхай», — сказал Шайнинг, и твёрдо потащил её прочь из рубки. Пролетела лестница и палуба, позади остались каюты; на носу корабля их ждал столик пирожных, скамейка под зонтикам, и компания самых близких друзей.

— Но я… — Твайлайт попыталась возразить, но взгляд Глоу был таким долгим, таким пронизывающим. Краска залила лицо. — Ну, я правда посплю сегодня. Постараюсь поспать,

Ей не поверили, конечно, но и наказывать не стали. В копытах оказался эклер, рядом большая чашка травяного чая, а брат принялся объяснять, чем должен заниматься командор Экспедиции, а что нужно доверить заместителям, помощникам и друзьям.

Было время, когда Селестия вела под копыто каждую пони: никто не набивал шишек, никто не умел брать ответственность на себя. И мир не развивался. Всем всего, вроде бы, хватало: не было скучно, но не было и горящих мечтою глаз. Земные пахали и собирали урожай, единороги мастерили поделки, пегасы возили товары по сёлам и городам. Света не было, канализации тоже, а читать умела едва ли одна пятая из пегасок, или одна десятая из земных. Шли столетия в окутавшей мир темноте.

В конце десятого века нашлись те, кому этого было мало, кто сумел доказать богине, что достоин большего, даже если ошибки могут закончится бедою для всех. Да, любая власть, это власть над жизнями. Да, из-за ошибок командира пони умирают — теряя годы жизни и веру в себя. И да, все делают ошибки, даже самые компетентные из нас. Не Селестия открыла сельские школы, не она придумала магнитные дороги, и уж точно ей — живой статуе из мрамора и пламени — и в голову не пришло бы изобретать ватерклозет.

— Оооммм, — Твайлайт доела эклер. — Знаешь, Шайни, это не помогает. Я никогда не прощу себе, если из-за моей оплошности кто-то умрёт.

Она взглянула в глаза брату и устало улыбнулась, покачав головой. Глоу ткнулась носом о плечо. Все всё понимали. Десять тысяч пони: две смерти каждую неделю, девять в месяц, сотня за год. Двадцать смертей крылатых из-за несчастных случаев, пять утонувших и пропавших без вести, одна смерть жеребёнка в игре жеребят. Этого ещё не случилось, но могло случиться: теория вероятности была ужаснейшей из наук.

И всё же, зная об этом, они отдыхали. На палубе ещё в день отплытия поставили скамейки, и сейчас втроем они устроились на одной из них. Фонарь над зонтиком неярко горел дневным светом, вокруг собирались маленькие ленивые светлячки. Глоу застыла в своей нелепой позе, спиной прижимаясь к спинке скамьи. Перо летало над блокнотом, а в белой гриве помигивала парочка голубых огоньков. Твайлайт дремала. В записных книжках её память никогда не нуждалась, а светлячков она не любила, поэтому всегда держала заклинание, отпугивающее их. А третья, неприметная кремовая пони, просто любовалась берегом вдали.

— Бон, ты бывала здесь раньше? — спросила Глоу.

— Ага.

А ей раньше не доводилось, хотя Твайлайт и видела диафильмы о мысе Тёплых Вод, одном из красивейших уголков восточного побережья. Огромная, почти отвесная стена скал поднималась из моря, а над ней лежало глубокое пресноводное озеро; край древнего кратера, естественная дамба, разделившая устье реки и море внизу. Тысячи ручьёв промыли путь в скалах, сотни небольших, но высоких водопадов окутывали берег пеной в дождливые дни. А на склонах, между морем и водопадами, каждый акр заполняли круглый год цветущие джунгли: невозможные на севере, но тем не менее растущие благодаря тёплому течению и греющимся изнутри камням.

Здесь было жарко, влажно, не очень уютно для жизни, зато, как говорили пегасы, чертовски приятно летать и нырять.

— Грифоны летят, — Бон указала на север.

— Грифоны?

Твайлайт не удивилась. Полсотни миль к западу — метрополия Эквестрии; полсотни к востоку — уже острова. Формально, тоже Эквестрия, с тех пор как границы не стало, но грифоны так не считали. Да и очень уж чуждое общество — всеядные, рыболовы — к таким пони известно как относились: «Не вижу. Не знаю. Знать не хочу». Так или иначе, вежливость это не отменяло, и поэтому Твайлайт призвала посадочные огни над палубой, дожидаясь, когда грифонам надоест разглядывать флот.

Наконец, кто-то оторвался от стаи. С щелчком когтей о палубу грифон приземлился подле них.

— Эй, вижу, вы тоже сваливаете.

Оказалось, это она — грифина — высокая, клювоносая, с кошачьими чертами. Твайлайт всегда удивлялась, как у таких, отталкивающих на вид созданий, могут быть настолько живые, выразительные глаза. Грифина смотрела с насмешкой.

— Вы ждали нас? — Твайлайт поднялась. — Если хотите отправиться с нами, места хватит. Мы даже можем выделить вам пару судов.

Грифина расхохоталась, отмахнувшись крылом. Огляделась. И вдруг стало ясно, кого она ищет, — радужная пегаска упала из облаков.

— Хай, Гильда! Не заметила меня?

— Да я клюва своего не вижу в этой тьме! — усмехнулась грифина. — А ты видишь, Дэш. Попалась ей, а? Где же были твои крылья, подруга?

— Эй, мы сражались там! — краснота мгновенно залила синюю шёрстку мордашки.

— Некоторые из наших дураков тоже. Сидят теперь на островах, говорят, мол, нам и в ночи уютно. А мы всей бандой сорвались на восток.

— Давай с нами, — пегаска горделиво кивнула на строй кораблей.

— А что, ваши железяки уже научились летать?

— Они летят над водой!

Дэш улыбалась, смотря вдаль. Удивительно, но насквозь континентальная пегаска влюбилась в корабли: она без конца приставала к морякам и с бешеной скоростью осваивала искусство мореходства. Твайлайт всё чаще замечала её в круге капитанов, а уж судовые пегаски и вовсе слушались её с полуслова. Харизма, так это называлось. Брат тоже так умел.

Грифина почесала когтем клюв.

— Слушай, а давай ты с нами? На рассвет посмотрим, разведаем, что да как там. Вернуться к своим черепашкам всегда успеешь.

Рэйнбоу Дэш чуть подумала. Посмотрела на небо и море.

— Не, останусь.

— Бывай тогда, — донеслось уже сверху.

Дэш стояла, как-то смущённо любуясь парусами в свете разноцветных огоньков. Радужная грива то взлетала, то падала от прерывистого ветра, синяя мордочка забавно морщилась от летящих с гребней волн брызг. Красивая она была, эта Рэйнбоу: атлетичная, но не такая «земная» как Глоу, куда более изящная, она выделялась даже на фоне гвардейских пегасов; и Твайлайт смотрела — смотреть ведь не запрещается? — работая вместе с крылатыми она научилась замечать их красоту.

— Как ты умудрилась с грифонами дружбу завести? — спросила Глоу. Перо над её блокнотом продолжало летать, не останавливаясь ни на миг.

— Да несложно было. Это наши боятся грифонов, а им каждый друг, были бы крылья за спиной. У меня десятки знакомых грифонов. А с Гильдой мы вместе учились в лётной школе Вондерболтс.

— Почему ты не с ними, кстати? С твоим-то мастерством.

— Не берут меня в команду. Говорят, не умею вместе со всеми работать. Ха, будто этому можно научиться с новичками из школы и неумехами из Понивиля!

«Только так и можно», — подумала Твайлайт.

Но не сказала. Уж кому бы говорить.


Был вечер, с корабельной кухни тянуло ароматом вкуснейшей фасоли, той самой, «Сахарной», которую в Кантерлоте подают в маленьких печёных тыковках, а в Понивиле готовят с патокой, в ещё с утра заложенных в топку горшках. Впрочем, жеребята в зале столовой не выглядели голодными, бледные лица блестели испариной в ярком свете светокристальных ламп.

Дёрпи рассказывала жуткие вещи:

— Итак, жгут мы наложили, опий ввели, время в табличку записали. Врача не видно, раненый вырубился. Начинаем тампонаду раны.

Динки всякое повидала в жизни; с Дёрпи-то станется; но копыта всё равно подрагивали, а рогом пользоваться запрещалось. Пахло чем-то медным и жутким, а иллюзия жеребчика была такой натуральной, что поначалу он даже стонал. Нога была сломана: обломок кости торчал из развороченного бедра.

Дёрпи продолжила:

— Если бинтов не осталось, любая тряпка подойдёт. Грязная, не грязная, не важно. До заражения ещё шесть часов, а сейчас нам нужно не пережимая артерии остановить кровь.

Касание о плечо, и без слов стало ясно: «Играй роль, Динки Ду. Покажи им класс, Динки Ду», — и она послушалась, едва сдерживая дрожь. Копыто коснулось зияющей раны. Тонкая лента — разрезанный на неровную полосу плащ — она обмотала его вокруг копыта, втолкнула в рану, утрамбовала второй ногой и снова втолкнула. Кровь стекала с пястей, зал молчал.

— Сейчас… я заканчиваю, — Динки заставила себя говорить: — Рана плотно набита, до краёв. Нужно отсчитать триста вдохов и выдохов, потом постепенно снимать жгут. Ткань, это как арматура, а кровь… забетонирует рану. Теперь нужно согреть раненого. Кровь быстрее сворачивается в тепле.

Она замотала рану с обломком кости остатками плаща, сама обняла жеребчика, улеглась рядом.

— Я возьму свисток, чтобы висел на шее. Буду часто проверять дыхание и пульс. Пегасы скоро найдут нас. Нужно просто подождать…

Дёрпи вмешалась, рассказывая что-то ещё, но слова сливались, в ушах поднимался звон. Иллюзия потрескивала, развеиваясь, теперь она напоминала скорее моток шевелящихся верёвок. Нет, змей. Жутких, чёрных, кровожадных змей. А она вся была в крови: густой и бурой, не желавшей исчезать — будто бы настоящей.

Дёрпи всё продолжала:

— …Главное правило. Не шить. Не резать. Не промывать. Не ваше это дело, пусть врачи стараются. Они у нас хорошие, и не такой ужас по кусочкам соберут. А теперь расходитесь. Советую пожевать корень мяты и в холодный душ.

Душ, это хорошо, душ, это замечательно. Динки поднялась, едва не поскользнувшись, поспешила к выходу. Дверь открылась, дверь закрылась, и со всей дури она метнулась вниз. Коридор, лестница, удивлённые лица — да не смотрите же вы! — и наконец-то кабинки душевых. Она вбежала в дальнюю, рог вспыхнул, дёргая кран и накрепко запирая дверь.

Холодные струи, тёплые, снова холодные. До боли она оттиралась мочалкой и снова врубала душ. Зубы стучали. Бурая, засохшая на шерсти гадость давно смылась, но запах меди в носу не исчезал. Жуткий, жуткий запах. Это что, настоящая кровь?! Да быть такого не может! Но с Дёрпи станется. Живо представлялась пегаска в госпитале, которая спрашивает: «А у вас просроченной крови нету? А если найду?» — и ведь могла найти. Она всё могла!

«Нам нужна храбрая пони на главную роль», — они говорили. «Вот, потренируйся на кукле», — они объясняли. Никто не предупреждал, что жеребчик будет кричать! Что кровь будет настоящей! Что Шайнинг лично сделает иллюзию, и что жеребчик так жутко будет напоминать его самого. Динки тыкалась носом в зеркало, разглядывая скривившуюся от ужаса мордочку. Это всё было слишком для неё!

Она долго стояла в душевой, высушив шерсть магией, но запах всё равно возвращался. Тогда она помылась ещё и ещё раз, а потом снова принялась чиститься: то гребнем, то большой грубой щёткой. Шкура начинала зудеть. С ней бывало такое в худшие дни, но всегда приходила Дёрпи. А сейчас её всё нет и нет. Она зашла слишком далеко! Её арестовали! Или наказали! Или арестовали, наказав! Любая мама была бы в бешенстве, узнав, что такой ужас показывают толпе плачущих жеребят.

— Динки?

Она вздрогнула, но это была всего лишь Эпплблум.

— Ты ужин пропустила, но я взяла для тебя термос. Пустишь?

Взгляд в зеркало; вроде норма; Динки отворила дверь.

— Нда, досталось тебе, — Эпплблум заулыбалась. — А я бы не справилась. Так что гордись, ты круче меня.

Скуталу, конечно же, стояла рядом, хмурясь чему-то своему. Вот ведь глыба. Динки ни разу не помнила, чтобы эта пегаска заговаривала с ней. Но к драконам пегасок! Скрипнул колпачок термоса и самый потрясный на свете аромат заполнил ноздри. Фасоль, патока, корица — совершенство! А ещё нашлись ячменные лепёшки, и джем, и даже свежий, только что подвезённый на планёрах виноград.

— Возблагодарим же Тваечку, которая заботится о нас! — Эпплблум, чуть скривившись, рассмеялась. И Динки, не удержавшись, хихикнула вместе с ней.

До столовой они всё-таки добрались. Блум настояла. В огромном зале с иллюминаторами всё было чисто и чинно, только стояла жуть какая подозрительная тишина. Мёртвая тишина. А вдруг все иллюзии на самом деле живые, как те чудовища Найтмер Мун?! Вдруг бледный как смерть жеребчик будет её преследовать? Требовать отмщения? Являться по ночам?!..

— Бу! — шепнула Скут.

— Убью.

Захотелось взять глупую пегаску, да и рассказать ей всё. О поколениях великих волшебников, о воспитанной с детства сдержанности, о том как скалы летали под силой её магии! Была лишь крошечная проблема — скалы не летали. Динки сдержалась, прикусив губу.

— Кстати, Динк, с тобой Шайнинг поговорить хочет.

— Хе-хе-хе…

— Я серьёзно! Он не стал тебя до ужина беспокоить. Обещал скоро подойти.

Миска улетела в одну сторону, Скуталу в другую. Бросок к стене, к огромному зеркалу. И красная, жуть какая красная мордочка. Всклокоченная грива. Расчёсанные бёдра, растрёпанные бока.

— Плащ мне! Полмира за плащ!

Плащ нашёлся. Длиннополый, с капюшоном — прекраснейший на свете плащ. И уже застёгивая последнюю застёжку, она вдруг призадумалась. Какого дракона?.. Что, вообще, могло заинтересовать в ней жуть какого знаменитого волшебника. Маршала гвардии! Героя войны! На секунду, единственного жеребца, достигшего вершины власти за последний век. А к тому же такого симпатичного, сильного — холостого…

После той встречи в Кантерлотском театре он с ней ведь ни разу даже не заговорил. А она — тем более…

Плащ упал к ногам, Динки потянулась.

— Так, Блумик, мне нужен свежий взгляд. Что во мне особенного? Прекрасные ушки? Утончённая мордочка? Голос, чистый как хрусталь?

— Хмм…

— Может голени? Я ведь училась танцевать. Сложение? Бёдра? Круп?..

— Крылья.

Крылья?.. Стоп, да их же не было! А ещё узких зрачков, клыков, кисточек на ушах. Из зеркала на неё смотрела красная как помидор единорожка. Солнечная единорожка! Дрожащая, растрёпанная, но, блин, симпатичнейшая из оставшихся в стране!

— Так, мне признаться, что у меня не было жеребчика? Нет, нельзя. Спугну! А что делать?! Он же поймёт!

— Фьююю, — Эпплблум присвистнула, забавно сложив губы трубочкой. Скут давилась смехом в паре шагов.

— Да что вы понимаете?!.. Это же достижение! Это же, блин, будто ты тот очкарик, а саму Тваечку в постель можешь затащить!

Блум всхрюкнула, Скуталу захрипела.

Такими их и застиг скрип двери.


Она смотрела на единорога, а он смотрел на неё. Доспехов не было, недлинная шерсть подчёркивала сложение атлета, непроницаемо щурились глаза. Обхваченный магией стилус почёсывал ухо, слышался тихий скрип.

— Эмм…

— Давай будем друзьями, Динки.

Взлетели воображаемые кубики. Бросок очарования — критическая неудача. Проверка дипломатии — промах. Шах и мат.

— Помочь очухаться?

— Аа… ага.

Единорог приблизился, протянул копыто — и вдруг потрогал её за нос. Нежно так, пястью. Шёрстка кольнулась, едва не заставив чихнуть.

— Динки, позволь объяснить. Ты — лидер наших жеребят.

— Ау?!

— Правда. Ты — лидер доброй половины жеребят Экспедиции, а вторая половина просто ещё не втянулась в «Подземелья драконов». Это почти тысяча пони, которые к тебе прислушиваются, но к военным относятся как к неизбежному злу. Через месяц мы прибываем в опасные земли. И я хотел бы, чтобы жеребята доверяли гвардейцам, потому что иначе кто-то может пострадать.

Шайнинг смотрел ей в глаза. Спокойно так, с хитринкой. Он её изучал.

— Эм, ты не шутишь?

— Да сам поразился. На «Эквити» склеили карту на пол-трюма, на «Пеликане» делают фигурки по штуке за бит. Думаю, это всё ожидание. Оно изматывает. Каждому хочется сделать мир хоть немного управляемым, а ты со своей игрой улучила момент.

— Ага, эт моя подруга! — восхитилась Эпплблум.

Прилетел термос, закружили забавно-полосатые фарфоровые чашки, и как-то незаметно, за беседами о том о сём, единорог устроил их за столиком у окна. Время было позднее, но Шайнинг предложил крепчайшего кофе с сахаром, и Динки, хоть и не любитель, не посмела отказаться. Она глотала горячую сладкую влагу и разум постепенно прояснялся, мурашки бегали по спине.

Это, вообще, нормально, когда ждут от жеребцов только этого-самого? Что, блин, на неё нашло?!..

— Ты извини, что я так встретила. Дура я…

— Забудем. Если что, я не был удивлён. Запах крови, близость смерти, всё это подстёгивает инстинкты. Не сомневаюсь, что прямо сейчас несколько жеребчиков с кобылками прячутся по тёмным закуткам. О методах Дёрпи я бы тоже хотел поговорить. Я их осуждаю, но пока не вижу другого способа быстро подготовить всех к опасностям пути. У нас немного времени — всего лишь месяц, пока все заперты здесь, а значит и уязвимы к внушению. Любое слово, сказанное в эти дни, может стать законом для всех.

Он рассказывал дальше. О привыкших к свободе подростках, которые ожидают увидеть на другом конце мира ту же Эквестрию, где можно прилететь в любой город, попроситься в любой дом. О системе взаимопомощи, настолько привычной, что никто уже не мыслит мира без бесплатной пищи и медицинской помощи. О том, как пони будут ошарашены и испуганы, если начнут жить по-старому там, где их никто не ждёт.

— Нуу… таких-то дураков у нас нет.

— Да каждый первый, — буркнула Скут.

— Что же, нам повезло, что мы не такие. Этим вечером Дёрпи прошлась по разъярённым родителям, довела их до слёз. Она называет свой метод «Шок и трепет». Преимущество — спасает жизни. Недостатки — всё остальное. Чтобы поселиться в новом мире, нам нужно будет завоевать доверие местных народов. Мы ничего не добьёмся, если будем бояться собственной тени. Мы достигнем всего, если покажем не только силу, но и готовность доверять другим.

Выдох вырвался присвистом. Сама Динки понимала с пятого на десятое, а Скут и вовсе кивала болванчиком, щуря удивлённые глаза. Одна только Блум на равных включилась в беседу, и теперь не стеснялась пояснять:

— …Получается, нам с одной стороны разрешается бить носы зебрам, если косо посмотрят, а с другой стороны, самим надо учиться косо не смотреть.

— Именно. И учиться лучше заранее, а не на собственных шишках. Теперь к тому, что я предлагаю сделать. Для начала нам нужно набросать несколько брошюр к «Подземельям драконов». Местные обычаи, хищники и отравы, опасные места. Опасные в том смысле, что без команды гвардии лучше не лезть. Я понимаю, что всё равно полезете, но, проклятье, есть же хоть какая-то надежда, что сделаете это сыгранной партией и под прикрытием пары солдат. У нас тысяча гвардейцев и тысяча отныне крылатых жеребят на кораблях. Нам нужно их подружить.

— Это утопия, — возразила Эпплблум.

А Динки не смела спорить, дрожа от ушек до копыт. Мелкие искорки статики словно бы бегали по рогу, по холке, внизу живота. Шайнинг понимал суть игры! Этот безумный, безумный гвардеец как будто на полном серьёзе хотел сделать невозможное. Немыслимое! Изменить правила так, чтобы все были живы, счастливы и никто не оставался в стороне.

— Убьюсь, но сделаю, — обещала Динки Ду.

И Шайнинг улыбнулся. О большем она не смела и мечтать.


Они сидели на крыше мостика, разговаривая о всяком. Была уже глубокая ночь, перестраивались звёзды, а Динки всё говорила, лёжа рядом с молчаливым жеребцом.

— Мне не очень-то повезло с мамой. Она не была хорошей, однажды она ушла. Папа требовал от меня слишком многого. Быть наследницей, властной кобылой, распоряжаться делами семьи. Все эти расчёты-подсчёты, бюджеты, кредиты, нанятые учителя. Однажды я их возненавидела. В день пробуждения метки я сожгла дом и сбежала, а Дёрпи, моя наставница и охранник, тоже плюнула, да и пошла со мной. Я, вроде как, стала её ученицей, а она, вроде как, защищает меня. Так мы и живём.

Динки потёрла глаза пястью, и снова вгляделась в горящий путевыми огнями строй кораблей. Спать не очень-то хотелось. Это Блум, засоня, иззевалась, да и забрав свою приспешницу убежала вниз. Но оно и к лучшему: были ведь на свете вещи, которые нельзя рассказать самой близкой на свете подруге, зато можно почти незнакомому жеребцу. Динки чувствовала, как отчаянно краснеет, а Шайнинг рядом работал, поскрипывая пером о блокнот.

— Я знаю, на чём строится дружба, — Динки бормотала. — На близости увлечений. На взаимном уважении. На помощи друг другу. А я, дура-то такая, уважение едва не угробила. Я правда не хотела…

— Ты о чём?

Ах да, «забыли». Самое волшебное слово из всех. Но иногда хотелось продолжить, когда так больно в глубине души.

— Знаешь, я не верю в семьи. В смысле, классические. Первая кобылка, вторая кобылка. Не хочу быть ни первой, ни второй. Мои друзья, это моя семья. Я хочу любить их и прижиматься как можно ближе. Я хочу, чтобы никто не был одиноким, чтобы в каждой семье было много кобылиц и много жеребцов. Хочу, чтобы семьи дружили друг с другом, и никто бы никого не ревновал.

— И маленьких тоже воспитывать всем вместе?

— Ага.

Жеребец как будто призадумался. Она ждала, что он начнёт рассказывать о табунах, или о том, как для защиты от родовых болезней была выбрана «треугольная» семья — всё это она и так прекрасно знала. Но Шайнинг не стал. Молчание затягивалось.

— А можешь рассказать, какую ты хочешь семью? Какую кобылку назвал бы близким другом? С какой бы согласился завести жеребят?

— Думаю, зебру, или кобылку-кирина. Смотря где осядем. На востоке до сих пор в ходу династические браки, так что это упростило бы всё.

— Эмм а если…

Динки вздрогнула, зажала рот. Вот ещё чуточку, и она бы предложила сосватать сестрёнку. Твайли, стало быть. И уж после такого бы точно не удалось отделаться вторым «забыли». Будь у неё младший братик, она никогда не обидела бы его!

— Эмм…

— Не бойся, говори свободно. Тогда я тоже буду честнее с тобой.

А, к драконам! Когда ещё выпадет шанс так поговорить? Динки решилась:

— Просто… мы похожи. Ты из знатной семьи, я из знатной семьи. Я не из тех кобыл, которые гонятся только за достижениями и лёгкими деньгами. Я знаю, что такое ответственность. Меня учили этому. Я понимаю, что значит отвечать за жизни других. Я буду помогать в любом случае. Просто, скажи, у меня есть хоть какой-то шанс?

— Да.

— Правда?! — она подскочила.

— Стой, стой! — Шайнинг широко улыбнулся. — Ты должна стать чуть постарше! Гораздо круче, раз в десять влиятельнее. Пойми тоже, у меня ответственности по горло. Мне нужна не только красивая кобылка, мне нужен помощник, мне нужен верный друг.

— Я буду! Я сумею! Только ты тоже не увязай. Я же знаю, как всё это затягивает. Нас с Дёрпи едва не затянуло. Так что мы будем умнее. Мы подружим жеребят с гвардейцами. Мы подружимся с зебрами. А когда всё наладится, мы сбежим!

— Твай расстроится же.

— Так её мы тоже возьмём! И Блум возьмём, ей нужно отвлечься! И Скут, злюку такую! Мы всех возьмём, кто захочет! Всех!.. У нас будет большая дружная семья!

— А сейчас, нет?

Динки вздрогнула, едва не прикусив язык. Вдруг всё стало ясно. Они уже сделали это. Они не остались в Эквестрии — они ушли.

У жеребца рядом уже была семья. Он сам создал её, сам собрал. Много младших братиков и сестрёнок — вся Экспедиция, все эти десять тысяч пони, испуганных и ждущих чего-то впереди. Они не уважали Твайли, или даже Тваечку. Любили, но не уважали. Уважая, они называли бы её «Твайлайт». А Шайнинга уважали. Пока Твайли занималась умными вещами, он тащил на себе все просьбы, обиды, страхи других. И, скорее всего, она была далеко не первой четырнадцатилетней кобылкой, которая лезла к нему на шею, упрашивая сбежать.

— Эмм, а я которая за неделю? В смысле, плачусь вот так?

— Четвёртая, — он признался. — Если что, первая была младше тебя, а вторая настойчивее.

— Оуу…

Ушки опустились. Уж наверняка эти пони очень старались, бились и бились лбами о мягкую стену. А Шайнингу хоть бы хны. И всё бы успокоилось, не будь он таким убеждённым холостяком. Но, блин, у каждого свои принципы. Что Блум со своей манией «захвата мира», что она сама, в носы лягавшая самых назойливых жеребят. Да они с Шайнингом и правда были похожи!

Она опустилась, протянула копыто, и — с согласия жеребца — потрогала его о шею и грудь. Сильный. А ещё ловкий — он двигался грациозно, как пегас. И очень выносливый — снова ведь работал всю ночь. И умный, потому что только очень умный пони догадался бы, что учить можно не только страхом, но и, одновременно, игрой. А ещё по-житейски мудрый, рациональный, волевой. Такой обаятельный, что даже отказывая никого не обижал.

Была легенда, что когда рождался пони, злой Дискорд подбрасывал кости. Четыре роговых шестигранника, с числами от одного до шести. Самый неудачный бросок он забирал себе, а три оставалось на одну из способностей тела или духа. Так получалось, что кто-то рождался сильным, а кто-то слабым, кто-то хитрым, а кто-то волевым. Кому-то не свезло с рождением, и он всю жизнь тащился позади, а кому-то — единицам на миллионы — везло исключительно. Во всём они были превосходны. Как назло бесчисленным динки, скут и эпплблумам, рождались шайнинги, глоу и твай.

Что их, таких разных по способностям, вообще, объединяло? Какое дело было одним до других?.. А, к чёрту. Мир не был справедливым, но это ещё не значило, что нельзя сделать его уютным для всех.

— Динки, — жеребец обратился.

— Ау?

— Смотри, я составил для тебя заметки. Те самые, о зверях востока, их обычаях и опасных местах. Там же список полезных книг. Проверь всё, отредактируй на свой вкус, чтобы не было скучно. Через неделю жду новую редакцию правил. А пока предлагаю собираться вечером часа на четыре, посещать другие корабли. Тебе нельзя терять влияние, а мне было бы очень полезно узнать наши команды жеребят.

Динки улыбнулась, кивнув жеребцу, который предложил ей дружбу. Пусть неравную, но дружба на то и дружба, что превозмогает всё.

— А ещё проклятая кобылка занимает пол-седла…

— Что? — Шайнинг поднял бровь.

— Песенка вспомнилась. Дёрпина. О нас всех.

Дорожная


Час пришел нам отправляться —
Нас дорога ждет.
Заставляет пригибаться
Низкий веток свод.
Глухо топают подковы
По лесной тропе.
Если мы в походе снова —
Почему б не спеть?

В никуда ведёт дорога
И забыта цель.
Впереди сражений много
И чужих земель.
Ясный день иль непогода,
Ночью или днем,
Не страшны в пути невзгоды,
Если мы вдвоем.

На двоих горбушка хлеба
Да глоток воды.
Сохранит звезда на небе
От любой беды.
Сталь клинка сплетется вместе
С серебром струны:
Если мы слагаем песни —
Значит мы нужны.

Пусть вздыхают кроны в чаще,
Некуда свернуть.
Пусть уводит нас всё дальше
Бесконечный путь.
Мы над бедами смеемся,
Путь лежит в рассвет!
Может, мы еще вернемся —
А быть может, нет…


Карточка Найтмер Мун


В это же время, далеко на западе, в сердце тёмного леса, в тёмном замке, по тёмному ковру бродила тёмная богиня. Она одновременно думала о важном и считала круги. Считать круги — это была старая привычка, ещё со времён заточения; избавиться от неё никак не получалось, да и не очень-то хотелось; считая, Найтмер Мун размышляла о своём.

Дела навалились лавиной. Она не могла поверить, что ещё неделю назад беззаботно развлекалась под видом обычной пони, а теперь не удавалось вырваться даже на час. Сначала затопило яблоневые сады Понивиля — бобры обиделись, что заклинание заперло их в лесу, и перегородили ручьи. Пришлось спешно менять узор. Хорошо хоть нашлась одна жёлтая пегаска, сумевшая объяснить, с какими зверями пони дружат, а с какими нет. Затем какие-то глупые жеребята потерялись в горах Филлидельфии, толпа пегасок умоляла их спасти. Она весь день пыталась найти мелкоту магией, набрасывала сеть за сетью на горы, осматривала пещеры. А оказалось, что они давно сами вышли и прятались в поезде на Сталлионград. Но всё же Найтмер Мун гордилась собой: она первой их поймала, в конце концов плюнув на затраты сил и проверив одним узором всю страну.

Третья проблема оказалась ничтожной в сравнении с первыми двумя. Дракон повадился летать в горы у Кантерлота. Она неплохо повеселилась — ящер бежал, поджав хвост. Правда, он грозился весь свой род привести, что могло бы доставить неприятности. Не для неё, конечно, но если бы драконы разлетелись по всей стране. Пришлось рисовать ещё одно заклинание, в этот раз вокруг Драконьих гор. Конечно, оно не могло остановить ящериц, но хотя бы предупредит, если они начнут подозрительно шевелиться.

И что же, стоило ей вернуться, как рядом возникла четвёртая проблема, раздражая бликами от своих очков.

— Скажи ещё раз, что не поделили бизоны и пони Эпплузы?

— Сады они не поделили. Бизоны требуют вернуть их исконные земли, — отвечала мэр Понивиля.

Или вернее назвать её бывшим мэром? В последние дни она не вылезала из поезда и лётных колесниц, носилась от одного проблемного места к другому и чуть что возвращалась в замок. Благо, что пока она одна такая, другие не могли побороть страх.

— То есть моим маленьким пони требуется помощь, чтобы пересадить сад?

— Да. Это повод договориться с бизонами. Они со всё большей враждебностью смотрят на нас. Сейчас это игра в войну, но чем может стать позже?

Найтмер Мун махнула крылом, вихрь магии подхватил обеих. Через несколько мгновений замок уже превратился в удаляющееся пятнышко внизу; а Мэр, между тем, держалась неплохо.

— Не в первый раз?

Пони кивнула. Глупый был вопрос. Прошли те времена, когда только боги владели заклинанием «Перехода». Теперь оно доступно всем. Единороги летали в стратосфере, обгоняя звук — и мучили себя десятикратными перегрузками. Волшебники нашли древнее заклинание, но не сумели его понять. Им не удавалось обнулить сопротивление воздуха, поэтому поднимались так высоко; они не умели охлаждать себя в полёте, так что нередко заболевали. Да что эти мелочи, бедолаги даже дышать в минуты перехода не могли, потому и спешили изо всех сил.

Они не знали природы заклинания, да и она лично, могла лишь предполагать. В одной из книг старого мира она читала о теории одноэлектронной вселенной. Вселенной единственного электрона, который связывает всё сущее пространство и время, в своих безумных мерцаниях объединяя энергии и вещества. Словно точка уязвимости, воздействуя на которую аннигиляцией, можно из ниоткуда наполнять энергией накопители, взрывать капли воды в чудовищных вспышках белого пламени, или даже переносить части мира на другие грани метавселенной, где законы природы бывали и проще, и сложней.

А может и весь мир целиком. Что находило некоторые подтверждения, когда она сама, по едва заметным колебаниям детектора, даже в лунной ловушке фиксировала каждый «Переход». Каждый «Переход» во вселенной. Абсолютное большинство из которых, судя по частоте колебаний, происходили вовне их небесной сферы. Но доля процента — доля процента в масштабе вселенной — приходилась и на лежащий под их звёздами мир. Что-то случалось, что-то смещалось, и нарушавшие закон сохранения энергии единорожицы словно метеоры носились в небесах. В их отражении мира менялись законы аэродинамики. Молекулы воздуха, препятствий, живых тел — меняли векторы в искажённом пространстве. Устремляясь к единственной точке они вскоре достигали её.

Сестра однажды метко пошутила: «Стрелять линкорами по муравьям». Что же, так или иначе, но заклинание было практичным. Канал разрежённого воздуха опережал лётный щит, двукратная перегрузка ничуть не утомляла, а скорость полёта всё росла и росла. Мелькание лесных крон сменилось серебристо-синим океаном трав плоскогорья, начался свободный полёт. Затем скорость уменьшилась: ни к чему было её специально сбавлять, сгущающийся воздух сделал всё сам.

Вскоре показался город. Совсем новый, небольшой, сияющий фонариками как праздничная ёлка. Проплыли внизу улицы, и богиня вместе с её пони перенеслись на центральную площадь. Тёмным облаком развеялся полётный щит.

— Четыреста миль и двенадцать минут, — обернулась Найтмер Мун к Мэру. — Прекрасное заклинание, правда? Поможешь опубликовать?..

Что-то мелькнуло. Пирог завис перед глазами, растекаясь по плоскости щита. Она присмотрелась — яблочный. Нюхнула — пахнет вкусно.

— Это местный обычай — бросать пироги в гостей?

«Они привыкли!» — одновременно мелькнула мысль. Маленькая крылорожка глубоко в душе радостно смеялась. Найтмер Мун помнила Эпплузу, первую серьёзную цель, когда пони уже осознали нападение, а её тактика ещё была несовершенно. Превращённые просыпались вразнобой — все плакали, все кричали. В следующих городах она сначала превращала стражников, чтобы они разбудили остальных.

Впрочем, видно, не совсем привыкли — единорожка на часовой башне переменилась в лице и с тихим писком упала. Глупая. Ну и пусть боятся. Как будто это волновало богиню, если она могла менять облик с той же лёгкостью, что и дышать.

— Это обычай бросать пироги в бизонов. Их лагерь на другой стороне холма.

Ещё один вихрь магии перенёс их в поле: сотни узорчатых шатров стояли вразнобой, а вокруг раскинулся ковёр сочных степных трав. Очень вкусных, между прочим: кисло-сладких и чуть отдающих фисташками — отныне способных расти в любых условиях, от пещер до ледников.

— Мы хотим с вождём поговорить, — Найтмер Мун обратилась к испуганной толпе. — Дипломатия, всё такое. Не бойтесь, мы никого не обидим.

Она фыркнула, вытянула шею к земле, да и ухватила немного вереска. Прожевала, проглотила, улыбнулась толпе. А что? Ей можно. Она любила свой мир.

Мир изменился, но в лучшую ведь сторону! Где раньше лежали безводные пустыни, теперь сияли миллиарды синих цветов; болота превратились в высокие леса, а джунгли стали куда дружелюбнее для жизни. Вредные насекомые исчезли без следа. Она не могла переделать всю экосистему, поэтому изрядной частью заменила на свою. Новые растения, новые бактерии, новые членистоногие. Все эти бабочки, мошки, сороконожки — с виду похожие на прежних, а внутри другие. Она их обожала! Она придумала тысячи, десятки тысяч таких!

Экологи будут в бешенстве, когда очухаются. О да, она знала это! Забавным открытием оказалось, что пони уже освоили простейшие заклинания биосинтеза. Репликация крови, сращивание тканей, цепные реакции полимераз — ничего сложного. К сожалению, для действительно великих задач им не хватало ни памяти, ни силы воображения, ни способности быстро и точно считать. Всё это решалось аниморфией, но нет, просто нет: она могла поделиться знаниями, но не была настолько безумной, чтобы дать каждому силу создать из себя божество.

Как говорится, божественное божественному, а земное земному. Кстати, о земном, — толпа развеивалась, а вождь не спешил выходить.

— Раз уж гора не идёт к богине, богиня идёт к горе.

Она направилась к центральному шатру. Светляки подсказывали — вождь там.


— Ты забрала наше Солнце. Забрала наши глаза. Забрала наши пустыни… — долго перечислял вождь грехи богини. Она терпеливо ждала. — …А теперь, когда мы решили пройти тропой предков, твои пони засадили её лесом. Что дальше? Вы превратите все наши земли в леса? «Довольно!» — говорю я.

Найтмер Мун начала речь:

— Так значит, это теперь ваши земли? Короткой оказалась память твоих предков. Я помню, как бизоны пришли сюда вместе с пони. Я помню, как пегасы приносили облака, когда начиналась засуха, и как все делились с вами едой. Значит, так вы решили отплатить — разломать сад ни в чём не повинных пони, если ничем не способны навредить мне? Вы не лучше драконов.

Пристыдить не получилось, вождь только рыкнул в ответ:

— Прошлое в прошлом. Сейчас я вижу сад на нашей тропе. И мы пройдём там. И нам всё равно, будет завтра там сад или нет. Лучше бы вы успели его перенести.

— Успеем. Но скажи лучше, неужели тебе нравится видеть, как твой народ угасает в пустыне? Вы не изменились: прозябаете в дикости, будто не прошла тысяча лет. А пони живут в городах, путешествуют по морям: недавно одна отчаянная компания отправилась далеко на восток. Когда бизоны в последний раз осваивали новые земли, не помнишь?.. И твои предки не помнили. И предки твоих предков тоже не помнили.

Она смотрела вождю в глаза.

— Не пора ли одуматься? Пусть пони строят города в ваших прериях. Пони и бизоны будут жить вместе, это будет прекрасная страна. Ваша страна.

— Хотел бы я это услышать от кого-то из пони, — пробасил вождь в ответ, — но никто из них этого не скажет. И ты знаешь, почему. Тебе придётся сделать нечто гораздо большее, чтобы научить пони уважать других. Сумеешь ли? Твоя сестра даже не пыталась.

О, как он отстал от жизни. Это пони-то не уважают других? Те пони, которые принимали бежавших от Ночи свиней в собственных домах? Те пони, которые делились последним сухариком с городскими крысами? Те пони, которые приходили просить крылья для своих друзей-коз? И пусть хоть сто раз цветастые считают себя выше прочих — уважение не в словах, а в делах.

Проблема была не в пони, а в тех, кто не мог признать достижения своей культуры ничтожными — и даже ради собственного будущего отказаться от них.

Она много чего могла сказать, но не хотела, поэтому ответила просто:

— Сумею.

— Тогда уходи.

— Воля хозяина для гостя закон, — напомнила Найтмер Мун и слегка поклонилась.

Её восхищала эта ирония.

Пара шагов наружу, глубокий вдох, ещё один пучок мигом вернувшей настроение травы; а дальше заклинание перехода — у них с Мэром оставалось много дел.


В заботах пролетел день, наступил вечер, а изрядно замотавшаяся богиня вновь стояла в своём замке, копытом поглаживая пушистый ковёр.

— Это всё на сегодня?

— Да, — Мэр коротко поклонилась и поспешила уйти по своим делам.

Стена раскрылась, Найтмер Мун вошла в библиотеку. Она перенесла в свой дом немало книг из архивов Кантерлота. Она собиралась учиться, учиться и ещё раз учиться. Ровно до тех пор, пока не научится всему — то есть бесконечно.

Конечно, можно было бы начать с чтения разума какой-нибудь всезнайки; той же Твайлайт, например; но чужая память на то и чужая, что факты в ней смешиваются с точкой зрения. Прочитать легко, осмыслить сложно. Рисковать разумом ради того, что можно почерпнуть из книг, Найтмер Мун вовсе не хотела; к тому же она всегда была влюблена в чтение: стихи и сказки, беллетристика и нонфикшен, техническая документация и стенограммы учёных конференций — она собирала всё. Но если говорить о чистом, концентрированном удовольствии, это были письма. И сейчас она любовалась одиноким конвертом, зависшим над столом. Марка с корабликом, серая кайма, «только лично» наверху.

Отправитель не был указан. Впрочем, как и её имя. Эквестрийская почта сделала своё дело, доставив срочное послание из океана в лежащий на другом конце света Понивиль. Хрустнула печать, взгляду открылись аккуратные строки, шифр «одноразового блокнота» невозможно было взломать:



Моя богиня. Как и обещала, делюсь радостной вестью — мы только что прошли пролив. Теперь нас ждут холодные тёмные воды и долгий-долгий путь на восток. Твайлайт и Рэйнбоу Дэш не сомневаются, что мы пройдём. Вторая не склонна к сомнениям, но уверенность первой даёт надежду тем, кто ещё не разучился думать головой.

Я не просто так упомянула Рэйнбоу. Эта пегаска беспокоит меня. Она приобретает всё большее влияние среди капитанов и простых моряков, она нравится гвардии. Даже обычные пони восхищаются её решительностью, которая, стоит знать, состоит большей частью из хвастовства. Кто-то начинает поговаривать, что Дэш могла бы стать лучшим лидером, чем Твайлайт. Забавно, а? Лучшего примера, когда сдержанная сила проигрывает развязному нахальству я и назвать не возьмусь.

Шайнинг Армор, этот слегка поутративший пыл и самоуверенность гордец, должен был заметить проблему, но он ничего не предпринимает. Пока сложно сказать, почему. Возможно он желает сохранить свою власть, может сам попал под влияние Рэйнбоу, или, что скорее всего, хочет так проверить способности сестры. Едва ли Твайлайт справится сама, в иерархических играх она разбирается не очень хорошо. Стоит ли мне помочь ей?

Я присматриваю за Глоу — она не доставляет проблем. Никакого желания командовать в ней не осталось; всё своё время она проводит или у себя в лаборатории, или со своей новой подругой. Бедная единорожка потеряла веру в себя.

Ты просила проследить за Бон. Но о её характере я не могу ничего сказать. Мои ощущения лучше всего описывает фраза: «Нашла коса на камень». Воистину, она очень странная особа. Её влияние на Глоу огромно, но самой Бон будто нет. Она ведёт обычную жизнь, но у неё нет друзей, а многие просто не замечают её. Но при этом она сидит в уголке стола на совещаниях, куда не пускают никого другого, даже меня.

Пожалуйста, моя богиня, скажи, что она тоже служит тебе. Я столько времени трачу на неё, но не могу ничего узнать. Бон пугает меня.

Больше мне нечего сказать.

С искренним уважением, твой верный, надеюсь не единственный, мастер тайных дел Дитзи Ду.

PS: Не сочти бахвальством. Давно мечтала это сказать.


Найтмер Мун негромко рассмеялась. Меньше всего она ожидала открыть в своей маленькой подруге страсть к шпионским делам. Дитзи там неплохо веселилась, и частичка этой радости передавалась с каждым письмом.

Когда-то на луне она создавала план сети передающих станций, с тысячами кристаллов-усилителей и амулетов-ретрансляторов. Тогда она думала, что это всего лишь забава для ума, что пони давно уже научились передавать сигналы за тысячи миль и живут не зная забот. Какой неожиданностью было обнаружить, что до сих пор письма разносят крылатые почтальоны.

Волновая связь забыта — пони не нашли способа преодолеть усилившийся за столетия шум электромагнитных помех. Проводная связь не используется — пони знали телеграф, но вместо него применяли «кристальные сердца». По её вине сегодняшняя Эквестрия вовсе не имела средств мгновенной связи, и, права Мэр, это становилось не просто проблемой, а угрозой для всех. Угрозы она обещала устранять. И, в отличии от сестрёнки, устранять творчески. Эквестрию ждали воистину большие перемены. Впрочем, она не собиралась переделывать всё. Было что-то очень тёплое и домашнее в тех маленьких пегасках, которые летали между городами с полными сумками писем.

Мысли вернулись в настоящее. Письмо влетело в футляр, что лёг на полку, к паре точно таких же. Найтмер Мун на мгновение задумалась, вспоминая вечно аккуратную сестрёнку, — и передумала — футляры взлетели, открылись, письма свалились кучей на полу.

— Кудах?

— Никогда не играй по правилам врага.

Куроликс заскрипел, по-своему рассмеявшись.

— Зажарю. Скажи лучше, как думаешь, кто такая эта Бон? Не ниточка ли часом?

— Кудах.

— Да, едва ли. Как же погано воевать с умным врагом!

Она проигрывала. Нет, определённо, она проигрывала. Нельзя отступить, нельзя предать, нельзя отвлечься. Крайней глупостью было бы растоптать наконец-то показавшийся росток доверия. Две пони доверились ей, и это уже что-то да значило.


Чем я хуже рыцарей в доспехах?
Тоже могу подвиги вершить,
В одиночку справиться с проблемой
И врага кинжалом порешить.

Ей не хотелось быть врагом.

Глава шестая «Бежавшие и восставшие»

Карточка Твайли-рыцаря


Холодно. Снежинки летят.

Твайлайт смахнула немного снега в кучу, скатала шарик; попробовала поднять копытами, но он тут же развалился. Следующий снежок она сделала магией. Потом ещё один, и ещё. Вскоре вокруг уже вращалась белая стена.

— А ты стала сильнее, Твай.

Глоу ждала рядом, опираясь о перила палубы. Едва заметная плёнка волшебства защищала от снега её всклокоченную шерсть.

— Когда ратуша рухнула, я переступила свой предел, — ответила Твайлайт, оглядываясь, — кружу сейчас левитроны и не чувствую границу. Совсем. Не могу определить, сколько ещё таких я могла бы создать. И голова не болит, устаю только.

Что же, время было раннее, никто на палубе им не мешал. Можно начинать. Снежки разом полетели в изумрудную единорожку. Глоу сумела перехватить с десяток, а остальные превратили её в снеговика.

Твайлайт не дала ей шанса опомниться. Три мгновения, и доспехи развернулись в сверкающий щит. Рог вспыхнул, перебрасывая нить к границе. Ударила молния, вспышка огня, снова молния. Мерцающая янтарной защитой единорожица ответила своим любимым «Лучом». Без антиэлектронов, конечно. Невольная дрожь пробежала по телу, когда щит поглотил заклинание, способное превратить пони в обгоревшие останки за единственный миг.

Иногда Твайлайт задавалась вопросом — как прозрачный щит мог остановить луч концентрированного света? Это значило, что щит реагировал со скоростью большей, чем световая? Или он предсказывал будущее? А может, сам был непроницаем для света и просто рисовал иллюзию снаружи и внутри? Третий вариант казался самым правдоподобным. Жаль, что магия по своей сути была «чёрным ящиком», на котором в древности понаставили кучу кнопок и рычажков…

В щит ударило потоком «звёздочек» и пришлось немедленно отвлечься, чтобы заменить потерявший стабильность сегмент. Ситуация была сложной, но не отчаянно опасной: даже разбейся грань полностью, внутренний слой принял бы удар. Да и подруга осторожничала — «звёздочки» ведь на то и «звёздочки», что не убивают никого.

— Ты теряешь концентрацию, Твай.

— Вовсе нет!

— Тогда давай всерьёз.

Глоу отступила, пригнулась, и вдруг перенеслась вперёд. Мгновение, касание — несколько слитых воедино заклинаний — и щит рухнул, начисто сметённый ударом. Подхватив лавандовую фигуру, подруга рассмеялась, тыкаясь носом ей в шею и грудь.

«Сюрприз? У меня тоже».

Твайлайт любовалась парочкой с крыши мостика. Иллюзия внизу была точь в точь как она сама, и даже пищала очень похоже. Мгновенная обманка, мгновенный переход — уйма часов тренировки, вырванных у и без того недолгого сна, но оно того стоило. Однажды это могло спасти ей жизнь. Или кому-то другому. Жаль только, что во всей Эквестрии не набралось бы и сотни единорогов, способных освоить настолько сложный инстинкт.

Каждое заклинание было инстинктом. Каждое боевое, мгновенное заклинание. Тут уже не до узоров, не до минут подготовки, нужно было выучить заклинание так, чтобы оно, буквально, стало частью души. Глоу заучивала свои крепко накрепко. Она могла их жуть как ловко перестраивать, менять почти до неузнаваемости, но основа всегда оставалась одной. Это называлось метамагией — искусством чародея. А ещё было искусство волшебника — искусство знать сотни и тысячи заклинаний, и пусть долгим, непростым путём, но менять их в себе.

Так получалось, что Глоу была хорошим тактиком, но бесталанным стратегом, а они с братом — наоборот. А ещё был Враг, ловко совмещавшая преимущества обеих путей.

— Потрясающе… — Глоу наконец-то догадалась. Ошарашенная единорожица поднялась, оглядываясь, мордочка была как помидор.

— Ага, наш приём из Замка. И не смотри так, Злюка же тоже повелась.

Слабое, но утешение. В месяцы войны Враг казалась им непреодолимой силой, но, увидев её на грани смерти, Твайлайт призадумалась. Нет, уже не «Чудовище», а просто «Злюка», с которой можно сражаться, и которую можно победить. И победить, не платя сотнями тысяч смертей. Брат понял это неделями раньше: пока другие воевали, он наблюдал, собирая все сведения о тактике, привычках, слабостях незадачливого врага.

Невероятно могущественная? Да, но только на своей территории. Личные силы они теперь знали точно. Энергия рога — тридцать пороховых бочек. Мощность потока — десять бочек испарённой в секунду воды. Предельное напряжение — минута, ровно. В прямом состязании сил Найтмер Мун стоила двух дюжин таких как она единорожек, десятка шайнингов, или тысячи обычных солдат. Но не более того. Есть ещё состязание мастерства, и тут они проигрывали. Полностью. Без шансов. Но, опять же, только поодиночке. Полтора тысячелетия Найтмер Мун, это всего лишь полтора года работы для тысячи пони. И пусть даже три, даже тридцать лет — не важно. Пони на то и пони, что всегда работают сообща. Если вдуматься, не так уж сильно отличались проекты моста, дамбы, железной дороги, или ловушки для злого божества.

«Мы победим», — отныне Твайлайт не сомневалась. Может через год, может через десять. Не факт, что именно она с друзьями, но злую богиню обязательно победят. А потом заставят всё исправить. Потому что если она не убивала, значит и её запрещалось убивать.

— Глоу, — Твайлайт обратилась негромко, — Я рада, что ты вернулась.

Изумрудная единорожка поморщилась.

— Не очень-то много от меня осталось.

— Даже если ты жива на одну десятую — ты жива. Ты одна из самых живучих пони на свете, — Твайлайт свернула защиту и подошла ближе, чтобы положить копыта на шею подруги.

— Одна из? Дай угадаю, вторая — Найтмер Мун?

— Ага.


Они ещё долго тренировались, пробуя разные комбинации заклинаний и обсуждая защиту от них. Это успокаивало и вместе с тем замечательно бодрило. Вскоре ушла уже ставшая привычной усталость: ум очистился, мысли стали быстрее.

Познакомившись с гвардией, Твайлайт теперь лучше осознавала, как мало в стране по-настоящему опытных военных. Три сотни равных ей с Глоу, десятки близких к Шайнингу, а выше, пожалуй, и никого. Остальные — врачи, ремесленники, исследователи, умелые в своём деле, но уже неспособные переучиться. Путь чародея, этим всё сказано: боевые заклинания давались простым пони очень нелегко.

Что же, над этим они с Глоу и работали. Твайлайт готовила повседневные чары в их самой простой, доступной каждому жеребёнку форме; подруга находила им военное применение, а потом приходил брат, смотрел, чесал ухо стилусом, да и выносил вердикт. Так из обычной левитации родилась «Ударная волна» — слабенькая, но способная оглушить даже в исполнении неумехи. Или «Молния вблизи» — убийственно опасная, как для жертвы, так и для творца.

Очень многое предстояло сделать, чтобы эти импровизации можно было использовать без опаски, но Твайлайт знала — они справятся. На их стороне было знание высшей математики, физики, химии — фундаментальных законов природы, в сравнении с которыми магия была всего лишь надстройкой. Кривой и косой надстройкой, которую они собирались хорошенько расшатать.

Пришло время завтрака, а вскоре и обеда. Они с подругой перекусывали, проверяли дела, а потом, чуть отдохнув, работали снова. Пони на палубе морщились от грохота, так что они не мешали, тренируясь уже в стороне от флота, над поверхностью воды.

— Концентрация, Твай, концентрация! — орала Глоу, одновременно и паря в небе, и защищаясь, и вкладывая что-то особенно хитрое в очередной удар.

А она металась мошкой внизу. Лишний вес в «Пёрышко» — терпимо. Контроль защиты — сложнее. А чтобы ещё и молниями кидаться, у неё уже темнело в глазах. Рог грелся и отчаянно болел.

— Эй, командиры! — крик сверху.

— А?

С неба упала пара пегасок. Дрожащих, мокрых до ушей. Одна тут же бросилась к «Саншайну», а вторая была куда сильнее.

— У нас фронт вьюги с востока. Часа через три начнётся. Пять баллов, а то и все шесть. Чистить будем?

— Конечно, Рэйнбоу. Никаких задержек быть не должно, — Твайлайт приблизилась к парящей над волнами пегаске, на секунду залюбовавшись ей.

Дэш продолжила, чуть ухо почесав:

— Я займусь лично. В смысле, поэтому и обращаюсь. Никого не посылайте, я займусь.

— А осилишь? — Глоу приводнилась рядом.

— А то.

Вздох. Пегаски? Пегаски никогда не меняются. График службы? Нет, зачем. Расчёт сил? Да ладно, справимся. А если не справимся, всегда можно позвать друзей. Как-то так получилось, что в Экспедиции был почти полный батальон гвардии, были крылатые команды кораблей, но нормальных погодников, без заскоков, отчаянно не хватало. И нет, Вондерболты не помогали, познакомившись с ними получше, Твайлайт убедилась, что самые крутые пегасы не обязательно самые послушные. Все слушались скорее Рэйнбоу, чем её.

— Слушай, Дэш, если ты заболеешь…

— Я никогда не болею!

Грр…

— Так, слушай сюда. Полетишь одна — подставишь всех. Полетишь с командой — поможешь. А сейчас стрелой обедать, сбор через час.

— Ты тоже послушай, — пегаска приблизилась, утыкаясь мордочкой в волшебный щит. — Моя сила не работает в толпе. Понимаешь? У некоторых работает — моя не работает. Пойду с командой — всё испорчу. Полечу одна — все наконец-то нормально отдохнут.

Несчастные крылатые. То работает у них, то не работает. А кому-то нужно ленточку на хвост подвязать, кто-то не расстаётся с губной гармошкой. Твайлайт всё понимала, но, в конце-то концов, должны же быть какие-то пределы. Если она пошлёт две сотни погодников — дело будет сделано. Если разрешит Рэйнбоу — кот знает. А ещё была статистика, безжалостная, как ничто другое: с шансом один к тысяче одинокий пегас в буре погибал.

— Нет, Дэш. Запрещаю. Если полетишь сама, я пошлю остальных искать тебя. Здесь, в океане, никто не умрёт.

Пегаска ответила долгим, злым взглядом. Отвернулась.

— Развлекайтесь.

Их обдало потоком брызг, когда взбешённая Рэйнбоу метнулась обратно к кораблю. Страшно обиделась. Но разве можно было решить дело иначе? Брат сумел бы — наверняка — но не могла же она отправлять каждую проблемную пегаску к Шайнингу. Он и так в заботах по уши. А ещё в жеребятах, в проблемных жеребятах — которых, по его оценке, оказалось абсолютное большинство.

И никто не должен был умереть. Никто.

— Глоу, заканчиваем на сегодня? Ещё немного, и я вырублюсь, а мне нужно сделать расчёты для бури и маяков.

Подруга кивнула. Просто кивнула, и это было замечательно. Собирая Экспедицию, Твайлайт как никогда раньше убедилась, какая же это редкость — верные, толковые, и всё понимающие друзья. И Рэйнбоу могла бы стать хорошим другом — Твайлайт чувствовала это! — она ведь тоже работала ради общего блага: по-своему, по-пегасьи неловко, но всеми силами стараясь не навредить.

— Можно ли ей доказать, что я тоже полезная? — Твайлайт спросила, когда они с Глоу уже вернулись на борт корабля.

— Можно. Побей её.

— Что?!

— Я серьёзно. Ты должна унизить её. Здесь всё держится на тебе, а никто не замечает. Прикажи ей заняться чем-нибудь, с чем справишься только сама. Затем жди, пока остальные её не возненавидят.

— Ну и методы у тебя. Я придумаю что-нибудь получше, — Твайлайт устало потёрла лоб.

Обычно она жалела, что судьба не наградила её такой же твёрдостью, как подругу; но в такие мгновения искренне этому радовалась.


День шёл за днём, холодало. Мокрый снег стал сухим, ветер почти затих. Да и не помогал теперь ветер, скорее мешал — дул против курса. Паруса спустили, грустным пегаскам пришлось занимать свои места и тащить корабли. Они не роптали: все знали, на что идут.

Но пегасов было так мало — всего-то пара тысяч. Должно быть больше, но вопреки всем ожиданиям летуны не хотели в экспедицию идти. Пусть все пони теперь обладали крыльями, но мало кто пробовал летать. И многие уже заметили, что силы кожистых крыльев едва хватает, чтобы держаться в воздухе. Возможно, дело в том, что пегасы с детства тренировались; или Найтмер Мун решила не уравнивать всякого со всяким; а может и просто поленилась вкладывать больше магии в свои злые дела.

Так или иначе, все пернатые теперь пахали, прерываясь лишь на посменный отдых и сон. Все, без исключения! Даже самые особенные, с чего-то возомнившие, что толкать корабли, это, мол, не так достойно, как запугивать ни в чём не повинных жеребят. Впрочем, Динки больше не злилась. На Дёрпи невозможно было долго злиться, особенно на такую смущённую, с виноватым взглядом и вкуснейшей пиццей для них с Блум.

Теперь же пришло время возвратить должок. Динки приготовила маффины! Вкусные, с арахисом, в точности как Блумик учила. Вопреки всему приготовила: и злым земным с кухни, которые гнали свободных художников прочь; и Твайкиному приказу «не жечь силой рога»; и даже вопреки Шайнингу, с которым они так работали, что глаза уже слипались по утрам. И Шайнинг, кстати, был главной причиной, почему она готовила великое маффинное жертвоприношение.

С Дёрпи ведь всё просто. Нет еды — нет ворожбы.

— Так вот, — Динки начала, когда старшая подруга была вкусно накормлена, а лишние ушки разбежались из кубрика. В том числе Скут и Эпплблум. — Так вот, знаешь, у меня такое неловкое чувство, будто я делаю что-то не так. Я больше не заигрываю, не навязываюсь, слушаюсь с полуслова. Мне немногого надо. Может, коснуться иногда, может, на прощание обнять. Но он не коснётся, не обнимет. Он стал ещё холоднее, чем прежде. Разве друзья так поступают? Я чувствую себя не другом, а словно бы… фигурой на доске.

— В точку! — Дёрпи восхитилась.

— А?

— Не, я не о тебе, я о Шайнинге. Это не ты для него пешка, это он возомнил себя ферзём. Представь, сидит он такой, самодовольный, вся доска принадлежит ему. А потом вдруг является другой ферзь со своими пешками. И что делает Шайнинг? Нет, он не нападает, он не заставляет бедную Луну драться насмерть. Он поступает мудрее. Ферзь в зените, пока идёт партия — и Шайнинг сотрудничает с врагом.

— Знаешь что, Дёрпи…

— Знаю, знаю, звучит как чушь полная. Но враг тоже может быть средством — таково искусство большой политики и войны. Что до Шайнинга, он нечто среднее между Твайли и Селестией. Такой же правильный, как первая, и почти такой же себялюбивый, как вторая. И чисто по жеребячьи неудовлетворённый.

— Хм?

— Не в том смысле. Ему противно быть на вторых ролях, но он сознаёт, что его противник — сама культура. Начни он распоряжаться, и Экспедиция развалится. Кобылки полезут уже не десятками, а сотнями, перессорятся между собой. Его проблема, это устройство общества. И постепенно, начиная с гвардии, а теперь перейдя к жеребячьим компаниям, он перестраивает нас на свой вкус. Где все будут равными — и жеребчики, и кобылки. Где каждый сможет быть компетентным, не оглядываясь на положение среди других.

Вот и началось то, за что Динки старшую подругу очень уважала. Когда Дёрпи ловила поток, она делала магию. Тайны, секреты, неизвестность будущего — для неё всего этого будто не существовало. Каждый был раскрытой книгой, а в душу заглядывали янтарно-жёлтые глаза.

— В «Подземельях» тоже у каждого своя роль, — Динки призадумалась.

— Именно. Кто-то лечит, кто-то калечит, кто-то команду ведёт. Плюс к тому есть идея «Уровней мастерства» и «Испытаний», где старшие герои дают задания младшим, а младшие соревнуются в исполнительности. Мастер подземелий ведь жадный, опыт за просто так не даёт. А ещё есть жизнь. Единственная. С потерей которой заканчивается игра. Подведя итог, это мир мечты для маленького Шайнинга. Где и жеребята послушные, в меру осторожные, и кобылки знают своё место, и личные способности ценятся настолько, что определяют всё.

— Ну, правила не совсем такие…

— Пофигу. Разберёт и перепишет. Или, как понимаю, уже сделал это?

— Ага…

— Так вот, внимай. Отныне ты ему не нужна, поэтому не жди обнимашек. Будет только холодная вежливость, пока ты не отстанешь. Он всегда так от кобылок защищается. Поставит на нужное место, и всё, — любви не будет, но ты там держись. Ему самому досадно, так что черствеет вдвойне. И это значит, что между вами начинается самый сложный период. Если ты хочешь чего-то добиться, Динк, ты должна стать ему полезной. Крайне полезной. Настолько, чтобы ради тебя он поступился бы и репутацией, и всеми выгодами положения холостого жеребца.

— Как?

— Сделай себя частью его славы. В чём-то — его подобием. Начни с самых проблемных жеребчиков, и в точности, как он поступает со своими кобылками, расставь их по нужным местам. Каждая жеребячья банда должна быть описана, от устава до сорта любимых яблок главаря. Проблемных мы переучим, безнадёжных понизим, отчаянно-бестолковых запугаем. Переучивать будет Блум, понижать — ты, а запугивать — Скуталу. Разумно распорядись временем своих друзей, и у тебя его станет втрое больше. Если ты покажешь Шайнингу, что способна командовать и без его руководства, тогда он начнёт тебя уважать.


Динки уже час как слушала подругу, и слабая надежда постепенно превращалась во что-то большее. Она сможет, она сумеет — и не просто ради достижения — она сделает это, потому что хочет. Вот так запросто, всему миру назло. В точности как Эпплблум, которая ставит себе великие цели, и всю жизнь готова посвятить, чтобы хоть немного приблизиться к ним.

Потому что так интереснее.

Она представила, как обнимает любимого — такого высокого, с растрёпанной гривой, а он её целует. Прямо в губы, ощупывая всё во рту большим, шероховатым языком. У жеребцов ведь шероховатые? Она читала! А потом будет Солнце в зените и мягкая трава, дрожащие копытца кверху, и очень сильные, глубокие движения внутри. В сто раз лучше, чем со скалкой. В тысячу раз!

— Помидорка, очнись.

— Ау?

— Не взлетит у вас. Ты маленькая ещё.

Динки фыркнула.

— Чистая биология, Динк! Он же вчетверо тяжелее тебя.

— Фигня вопрос. Левитация! Пёрышко! Кобылка сверху!

— А вдруг не влезет? — Дёрпи забавно повела глазами.

— Справлюсь! Закон квадратов-кубов никто не отменял!

— И тренировку тоже. Жеребчика подсказать?

Динки призадумалась. Вообще-то, она и сама себе могла подсказать жеребчика. Проблема была только в том, что они, ну, жеребчики. Какая нормальная кобылка выберет жеребчика, когда есть шанс заскочить на взрослого жеребца?

Дёрпи продолжила:

— Если серьёзно, я только «за». Ты очень породистая, Динки. И Шайнинг тоже. А когда породистые пони делают жеребят, рождаются маленькие твайки. Это очень хорошо и правильно, если породистые пони сближаются по любви.

Будто бывает иначе. Одно дело, играть с жеребчиками, и совсем другое — делать жеребят. Маленькие без любви не рождаются! Без глубокой, осознанной любви. А секс без этого — всего лишь игра. И Динки искренне не понимала, почему все вокруг относятся к близости настолько серьёзно: разве это так уж сильно отличается от того, чтобы просто побыть рядом и крепко-накрепко обнять?..

А ещё эта дурацкая «породистость», или «благородство», как ещё говорили. Благородство не души, не личности, а каких-то мелких сволочей, живущих в клеточных ядрах, которые делали одних единорогов сильными а других слабыми, одних кобылок ценными, а других «рогатыми земными». Будто быть земной, это что-то плохое. Будто было что-то хорошее в том, что ей испортили детство. Лишь бы дурость с дракончиками забылась. Ей даже с пегасятами запрещали гулять! А ещё рисовать, петь фолк-рок и читать фривольные романы. Но она всё равно читала. Она знала, что кобылка может быть сверху, а ещё копытцами кверху, может с пегасом в полёте, или даже с подругой — носиком и языком!

— Блум мне тоже очень нравится, — она призналась.

— Ха, это уже второй вопрос.

Со вздохом Динки вытянула последний маффин. Чуть подгоревший, которой она оставила для себя. И Дёрпи присмотрелась, а затем фыркнула: побрезговала, стало быть.

— Ладно, с Блумиком проще. Расскажу за так. Первое и единственное. Заруби на носу — никогда не обижай её.

— Да я сто раз уже за альбом извинилась.

— Да хоть тысячу раз. Пойми, второго прощения не будет. Твоя подруга не такая, как мы с Шайнингом. Эпплблум слабая, беззащитная, её легко ранить. Она отчаянно рвётся к своему месту в мире и наметила его очень высоко. Не унизь её случайно, иначе потеряешь навсегда.

— А Скуталу? Никак не могу понять, почему Блум возится с ней. Она неплохая, конечно, но… Как бы повежливее сказать, — она обычная, непримечательная.

Дёрпи тихо рассмеялась:

— Глупым единорожкам вовек не понять, какой беззаботной становится жизнь с крепкой пегаской за спиной. Цени её. Может так случиться, что именно она встанет между смертью и тобой.

— Смертью? — Динки прищурилась. — Твоими стараниями я три месяца костлявую ждала. Как-то пообвыклась. Да и корабли битком набиты гвардией. Так что будь честна с собой, Дёрп, и признайся, что это опять паранойя за тебя говорит.

— А вот и нет, восток дик и опасен…

— Ха! Мастера поучаешь!

— …Ты «Приключения Дэринг Ду» возьми — прочитаешь, не заснёшь.

— Дэринг Ду? — Динки призадумалась, пытаясь вспомнить странно созвучное имя.

— Спроси у Глоу. Это редкое издание, только у неё и есть. И ещё, попросись к Глоу в ученицы.

— К этой недотёпе?

— Да, именно к ней. У неё должок передо мной. А ты, если сейчас же не займёшься магией, то всё потеряно, уровня Шайнинга тебе никогда не достичь. Ты можешь попросить у него учителя, но Глоу — лучшая из тех, у кого есть свободное время. Она может посвятить тебе положенные шесть часов.

Ага, шесть часов в сутки. Шесть проклятых часов. Как вспомнилось, рог сразу же разболелся. А потом они ещё говорят, мол, бестолочь, учи свою математику, историю, экономику с географией. И только попробуй не сдать. Перепутаешь что-то, не будет тебе ни прогулок, ни бита на личные расходы, а вместо еды овсянка. Море овсянки! Она столько её за детство слопала, что можно весь «Саншайн» утопить.

— Дёрп, ммм… я не для того из дома убегала…

Пегаска склонила голову.

— …Но, наверное, ты права. Великие цели требуют великих жертв.

Дёрпи часто напоминала, мол, ты умница, ты талантище и всё такое. Да и она сама знала — мелкие сволочи в крови не шутят. Но кроме крови была ещё и душа. Её учили колдовству по шесть часов в сутки, а всё без толку, потому что она сопротивлялась. Всё что ей было нужно, это добраться до постели, спрятаться под одеялом — и вызвав огонёк на кончике рога рисовать до утра.

Это была её война. Крошечная, незаметная война, где, давясь овсянкой, она побеждала. А теперь, что, поражение? Или личный выбор? Всё это было так сложно. И так грустно, потому что сколько ни рассказывай, никто ведь не поймёт. Разве что Шайнинг, у которого тоже была своя война. Но он один, а подобных ей, наверное, сотни и тысячи. И хороших жеребчиков, на самом деле, тоже немало: только они, дураки такие, сами ссорятся за лучших кобылок, точно так же, как кобылки грызутся за статных жеребцов.

Так что же это за мир такой, где чтобы любить свободно, нужно забираться как можно выше? Прямо по головам других, оттаптывая гривы, уши, мокрые от слёз носы.

— Не, Дёрп. Учиться магии я не стану. Мы же с тобой не ищем лёгких путей?

Пегаска дружелюбно потыкалась носом, но ничего не сказала. Всякое в ней было: и плохое, и хорошее, но кроме прочего то, чем Динки искренне восхищалась. Дёрпи уважала чужие решения. Могла пожать плечами, могла сплюнуть в сердцах — но никогда бы не потребовала. Скорее сама бы прислушалась и постаралась понять.

— Уже за полночь. Идём спать, Динк?

— Неа, — она встряхнулась. — Сон для слабаков!

Извиняющаяся улыбка, шаг прочь из кубрика — фырканье Дёрпи — и Динки направилась в библиотеку. Ещё так много предстояло сделать.

Вот, Анаурох, например — «Пески смерти»! Для них даже карт не существовало, а значит их нужно было придумать. И устроить хорошую такую кампанию. Шайнинг здраво рассудил, что вдоволь наигравшись, даже самые безумные жеребчики не полезут летать в по-настоящему опасные места.

Проблема была лишь в том, что жеребчики не рассуждали здраво. Кобылки, впрочем, тоже.


Карточка Найтмер Мун


Найтмер Мун размышляла о своём предназначении. Что есть судьба для аликорна? Что есть цель в жизни? Путь прочих пони определяла метка, но свою она потеряла в день превращения. Да и не было в том знаке ничего особенного: всего лишь небо и звёзды, дорожка Млечного пути — первое, что она увидела вне каменного мешка. Она помнила, как плакала в тот день. Она очень боялась. Всего: травы и ветра, болезненно-яркого света, объятий названной сестры. А особенно, успокаивающих слов, значения которых всё равно не понимала.

Она не родилась умной. В детстве она знала три цвета, несколько запахов и три десятка звуков. Жизнь юной земной — лишь мгновение её вечности: тусклое мгновение, за которое, впрочем, она полюбила букашек, и тёмный, скрытый от других внутренний мир. Что до интеллекта — свой разум она построила сама. Медленно, не всегда успешно, на протяжении столетий, она стала первой волшебницей Эквестрии. «Волшебницей», в значении избранного пути. И пусть сестра хоть в сто раз была сильнее, она — всего лишь чародейка. Гибкая тактически, но не стратегически. Способная испепелить планету, но не спасти угасающий во льдах мир.

Что же, теперь тысячелетние льды отступали. Она исполнила их общую мечту. Но что дальше? Просто жить? Она не умела этого, да и не хотела уметь. Словно глубоководная рыба на поверхности, она чувствовала давление собственного разума, но уже не знала, куда его приложить. Задач хватало, но мелких, повседневных — в которых искусство подменялось ремеслом.

— Кудах, — куроликс напомнил о близости к точке назначения.

— Да знаю я, знаю. Наверняка ловушка. Но что делать, не Анви же посылать?

— Кудах…

Фамильяр погрустнел. Она, впрочем, тоже. Живые тела для подопечных были созданы на любой вкус. Берите, летите куда пожелаете, пробуйте жизнь пони, бизонов, зебр! Она попросила, а затем приказала, и они подчинились, но через неделю вернулись обратно: мир пони оказался слишком чуждым для них. Сегодня помощники вновь сияли звёздочками в её гриве, их шёпот сопровождал каждую мысль и каждый шаг.

— Не бойтесь. Все вместе помрём.

Она приземлилась, сложила крылья. Свет Луны освещал склоны Великого каньона, а внизу змеилась неглубокая, но бурная река. Впереди темнела громада. Неровная, циклопическая крепость, наполовину скрытая в расщелине скал. Восточные ворота цитадели Элбост Кос; единственный торговый пост скрытного народа; с начала войны он был покинут — алмазные псы ушли в глубину.

Они, единственные, остались непокорёнными: остальные народы подлунного мира уже получили свои крылья, пушистые ушки и ночные глаза. Говоря откровенно — с псами не хотелось возиться. Подземелья — не её стихия, да и не нуждались алмазные псы в изменённых глазах: они и так не выходили на поверхность, иначе как по торговым делам. Алмазными их неспроста называли: бедолаги так тряслись за свои сокровища, что попрятались по самым тайным углам.

И что же, спустя полгода после возвращения, она наконец-то добралась досюда. Найтмер Мун стояла перед огромными, вырубленными в скале воротами. Крыло почёсывало гриву, куроликс вился вокруг.

— Никого живого?

— Кудах.

— Умертвий, полагаю, тоже нет?

Птице-змей скрипнул клювом. Отвернулся.

— Громко войдём, или тихо?

— Кудах!

— Ну, понеслась.

Вспышка рога, тонкий луч в небеса, три мгновения ожидания. И отсвет луны. Такой отсвет, что ночь превратилась в огненную бурю, а горы задрожали. Река испарилась мгновенно, Скалы потекли под лучом. Гейзер пламени, грохот, ярчайшее зарево на сотню миль — и она лично, стоящая в центре огненной бури. В эту минуту она не гордилась собой.

Она приказала окрестной мелочи разбежаться: увела речных рыб заклинанием и прикрыла букашек от удара, тщательно проверила Цитадель. Смертей не было, но на поверхности планеты надолго отпечатался шрам. Так надо. После Кантерлота пони начали забывать, под властью кого живут.

— Я — кошмар, — она прошептала, снижаясь. Расплавленное озеро ещё бурлило внизу, а она уже взламывала стену, открывая проход дальше в глубину гор.

— Кудах?

— Нет, останься со мной. Это ещё не конец.

Половина армии снаружи, половина рядом — привычно слабая линия передачи энергии — и путь в глубину. Тактика в точности повторяла штурм городов Эквестрии. Единственное отличие — здесь всё сложнее. Никакого пространства, никакого манёвра: только грубая сила, скорость и напор. И ещё чёртовы пещеры, набитые залежами яркосвета, который пусть понемногу, но портил поисковые заклинания. Под землёй она чувствовала себя ослепшей и глухой.

— Кудах.

— Серьёзно, копья-ловушки?

Она нырнула в проход, ощупала стену. Короткий звон, и вынырнувшее из паза лезвие ударило в щит. Смех, да и только — обычная, закалённая сталь.

— У страха глаза велики, — она прошептала, покачав головой.

Что могли псы ей противопоставить? Те угловатые, узкоглазые создания, которых она помнила ещё по Старой Эквестрии. Подловатые, конечно, но слишком трусливые, чтобы вредить всерьёз. Что с них взять — недоволки. Хотя, настоящие волки тоже едва держались на грани вымирания. Пони — вот кто были истинными королями трофической цепи. Пегасы, способные одним ударом копья убить дракона. Единороги, близкие по силе к богам. Даже земные — выстроившие собственную экосистему: полей, шоссе и городов.

У псов не было ничего подобного. Только уединённые крепости в горах и тщательно оберегаемые тайны. Секреты камня, горючего масла, кузнечного мастерства — такая чушь, что заставила бы усмехнуться любого современного инженера. Подобно бизонам, алмазные псы не развивались: не сумели объединиться, не научились дружить.

— Ладно, давай закончим начатое.

Она ускорилась, наскоро ощупывая проходы впереди. Сменялись уровни, лестницы, скальные разломы. Псы любили строиться в огромных пещерах, но здесь была граница Подмирья — всё ещё прочная континентальная плита. Подходящей каверны не нашлось, так что псы вырубили комнаты прямо в разломах. Это был город мостов, бездонных провалов и длинных, когда-то украшенных бронзой галерей. Невеликий город, и тщательно вывезенный: здесь даже рельефы скололи, а в «Зале статуй» осталась только пыль и затхлая пустота.

— Кудах.

— Живые? Без отсветов. Неразумные. Всё равно посмотрим. Может, хотя бы узнаем в какую сторону ушли.

Всё было бы в стократ проще, найдись в Эквестрии хотя бы единственный пёс. Но нет, на тридцать миллионов эквестрийцев — ни одного. Даже посольства не было. Только эта единственная крепость, куда слетались пегасы. Безделушка за безделушку, ножик за сумку пирожных, камешек яркосвета за меру серебра — так они и торговали. С точки зрения пони — слишком мало, чтобы озаботиться дорогой, а с точки зрения псов вполне достаточно, чтобы отстроиться «на зависть всем».

Нелепые создания. Со вздохом она полетела на метки живых.


Спустя час Найтмер Мун отыскала семейство каменных горгон — рогатых таких, быкообразных — а дальше заросли толстошлемника, большую колонию огнемышек. Путь вёл всё ниже под горы: разломы сменялись туннелями, а туннели неровными сводами пещер. Связь с поверхностью слабела с каждым шагом, а чувство опасности всё громче и громче тянуло своё: «Стой же, дура, вернись».

Она не училась храбрости, не училась бою. Земные не созданы для этого. В их дуэте всё страшное брала на себя сестра, а она только творила: волшебные, живые, сознающие вещи — в конце концов даже смертоносные, когда началась война за небеса. Доспехи окружали её второй кожей, сферы «Поглотителей» вились вокруг, путь впереди проверяли «глазастые» конструкты. Но всего этого было мало.

Однажды, в особенно грустный год, ей захотелось создать маленькую Селестию. Точно такую же, какой она помнила сестру. Храбрую и верную, смертоносную, но не злую. Идеальную убийцу, чтобы уничтожить оригинал. Но на это она не решилась.

Просто, не могла.


Слушай песню мою,
Леди Первой Весны
Для тебя я пою
Средь чертогов земных
Ты услышь в этой песне
Небес высоту
Будем вместе мы в мире
Творить красоту.

Для деревьев твоих
Я создам певчих птиц,
А в лесах поселю
Ярко-рыжих лисиц.
Для цветов полевых
Сотворю мотыльков.
И красавцев лесных —
Серебристых волков.

Посмотри — ночь кругом
В небе звёзды горят
Лишь деревья твои
Меж собой говорят
Прикоснувшись, мы,
Словно дети идём
Посреди звёзд и тьмы
Мы с тобою вдвоём.

То, что я сотворю,
Я тебе подарю
И однажды Светил
Мы увидим зарю.
Мы с тобою пройдём
Через тысячу лет
И мы будем вдвоём
У любви смерти нет…

Они были маленькими тогда, а маленькие — не лгут. И сейчас, вспомнив песню, она не стыдилась её. Несмотря ни на что она исполнила обещание. А любовь, что любовь — так и осталась ранящим чувством, одним из немногих, которое она не решилась удалить. Ломать себя — не строить. Это даже страшнее, чем ломать других.

— Кстати, о маленьких, — она встрепенулась. — Там же как раз игра начинается! Кудах, а Кудах, ты снова болеешь за злобных?

— Кудах.

— Кто бы сомневался. К чёрту псов. Подождут. Мышки, отдыхаем!

Взмах крыла, и сигнал метнулся по линии связи. Поднялась пыль, быстро превращаясь в иллюзию покрытого льдинками океана, корабельных огней, и трюма Саншайна, где Динки начинала очередную партию Великой игры. В этот раз Анаурох — Пески смерти. Новые чудовища и новые испытания, новые идеи и волшебные штуки. Фантазия этой мелочи не знала границ! А ещё ей здорово помогали: даже иллюзию, что она перехватывала, передавали разом на все корабли.

Найтмер Мун подготовила кубики.

Звонким голосом Динки зачитывала кредо:

«…Дэринг Ду родилась в Долине, близ Кислотного моря, где в песках блестели осколки древних как мир кораблей. Она знала Ветер и любила Лес, но совсем не такой, какой мы знаем сегодня. То был «Лес» с большой буквы, от горизонта до горизонта, жестокий к чужакам и смертоносный, накрывший тенью весь изведанный мир».

«Но разве Дэринг?..»

«Слушай, не мешай творцу!»

Найтмер подбросила кубики. Первый, второй, третий, четвёртый. Что же неудачно-то так? Пятёрочка. Ну и кот с ней, возьмём единорога — будет уже семёрочка — потому что пойдёт на интеллект. Найтмер Мун давно хотела сыграть воякой. «Не-очень-умной» кобылой, зато героической, увлечённой, горделивой. Чтобы родилась в подземелье, и потому ничего не боялась: ни злых снаружи, ни страшных внутри.

«Дэринг не искала приключений. Неприятности сами преследовали её. Буквально. И вот, у неё была фляга — уже полупустая! — карта в нагрудной сумке, а ещё отчаянно болящие крылья и пара „Вспышек“ на перевязи. Хороший бросок „Вспышки“ мог остановить даже пустынного дракона, и всё было бы прекрасно, если бы тот жадный верблюд не запросил за карту самую красивую блестяшку. Стало быть, солнцезащитные очки».

Найтмер Мун улыбалась. Новые игрушки! «Вспышки» были дорогими, да и кристальные очки недешёвыми; не для маленьких героев; но так даже лучше — тем веселее драконов грабить. Её до дрожи забавляло устройство мира, где драконы обкрадывают простых пони, а герои драконов. И самозваных королей трофической цепи, героев-суперхищников, после этого восхваляют все.

«Дэринг была рейнджером. Небесным рейнджером. Её первым избранным врагом были, несомненно, верблюды, а вторым — бестолковые пони. Иногда товарищи по команде, а нередко и она сама. Полосатиков, напротив, она любила. Блин, ребята, любой научится любить полосатиков, когда единственный оазис в округе, это зебринский Ахил-Тар».

Найтмер Мун любовалась, как Динки играет на сцене. Может, не очень умело, зато увлечённо. Она одновременно и рассказывала, и поясняла правила крошечными облачками иллюзий. Единорожка то и дело морщила мордочку, но справлялась без чужой помощи — карту заполняли всё новые и новые значки. Города, оазисы, лежбища чудовищ. Куда Дэринг бы пошла, а куда — поостереглась бы. Где бы что купила, а что бы ни за что не стала продавать.

Кудах скучал, ему больше нравились первые игры, где драконов ели на завтрак, а богами закусывали на обед. Найтмер же, напротив, наслаждалась. Эта новая Дэринг умела и поспорить, и обвести вокруг копытца, но никогда не подставила бы товарища. И потому друзей у неё хватало: в каждом оазисе, в каждом городке. В играх стало меньше сражений, зато больше торговли и отношений с другими. Даже крошечный намёк на любовь.

Динки давала пример, образец приключения, и некоторые не стеснялись её прерывать. Тогда вспыхивали яростные споры. Одна мелкая пегаска особенно прониклась, и теперь тыкая в нос подруге поясняла, что Дэринг взяла бы в недельный поход, а что нет. Полсотни жеребят в трюме слушали её, расширив большие, удивлённые глаза.

«Ладно, ладно! Так вот, Дэринг достала топорик, закрепила трос…»

Иллюзия осыпалась облачком пыли. Взлетела. Осыпалась вновь.

— Анви, что там у тебя?

Очевидно, у неё были проблемы. Найтмер Мун не для того изобретала «Канал связи», чтобы его можно было так запросто разрушить. Угроза уровня Шайнинг-Глоу, не меньше. Чувство опасности вновь вернулось — что-то жуткое замаячило среди пещер.

— Кудах? — куроликс тоже заволновался.

— Что поделать. Полетели.

А она ведь только начала готовить нового персонажа. Это ведь самое интересное, бросать кубики, зная, что в тот же миг это делают сотни других жеребят. И новые герои постепенно обретают чувства, разум, собственные черты. Чудо творения, доступное каждому. Конечно, в отличии от её «теней», выдуманные герои не становились частью мира. Но всё же они жили в памяти, советчиками и спутниками творца.

«Глазастые» засекли метки жизни в пустом до сих пор разломе, настороженные «тени» отступили. А затем, в последний раз вспыхнув, распалась линия связи — неведомые создания как будто поглощали её.

— Да вы достали уже со своей антимагией, — она стремительно шагала. — Антимагия то, антимагия это. Не хотите магичить — играйте вояками. Я же играю, и мне нравится. И вообще, эта чушь не действует на меня!..

— Мяв!

— А?

Она смотрела на котика, а он смотрел на неё. Большой такой, с жеребёнка. Шестилапый. Его золотистая шёрстка преломляла исходящий от рога свет. И магией он не ловился. В смысле — вообще.

— А у меня в детстве был котёнок, знаешь?

— Мяв!

Котик кинулся вперёд, ударил когтями. А справа второй, слева третий, сверху четвёртый. Они повисли на доспехах, осыпая всё вокруг снопами искр.

— А ещё я могу поднять бизона копытом. С детства могу. Вы, маленькие, неужто не понимаете? Вы для меня не вызов. Я не буду вас обижать.

Она попыталась стянуть котика с ноги, подпрыгивая на единственной, ещё не занятой, но пушистый не отставал. А рядом появлялись всё новые, новые и новые. Несколько кинулись на взлетевшего под потолок Кудаха, множество напало на теней.

— Не раньте их! Только не раньте!

С тонким писком лунные пони отбивались. Левитация бессильно скользила по золотистой шерсти, копыта не успевали за когтями. Если бы не доспехи, прочные как ничто в мире, кто-нибудь мог бы пострадать. Зверьки и правда питались магией — они всем телом впитывали её.

Вдруг что-то засвистело, пушистая волна схлынула в единственный миг.

— Хочу… — прошептала Найтмер Мун.

— Кудах!

— Да к драконам засаду! Какого ты хочешь? Маленького, с полосками? Или того пушистого, который в прыжке тебя хватанул за хвост?

— КудаХ! КУДАХ!!!

Загремело, загрохотало вверху. Взгляд поднялся к уходящим во тьму стенам расщелины.

— Ох вау… Нечестно же так!

На них падало море раскалённого камня и огня.


Гораздо глубже той расщелины, где поджаривались пришельцы, под Великим каньоном протянулась огромная сеть пещер. Леса грибов, поля светящейся плесени, быстрые потоки водопадов — целый мир, скрытый в древнем как сама планета разломе континентальной плиты.

Ниже подземных горизонтов алмазные псы построили свой второй, тайный город. Стены широких тоннелей украшали гравировки, сталью и серебром блестели статуи древних героев и ужасных чудовищ. В самом центре, в огромной Легендарной столовой, всем Элбост Косом отмечали победу. Гремели барабаны, грибной эль лился рекой, а под столами метались довольные собой кошаки-магоеды. С одной из стен зала падал водопад — подземному народу нравилась мелкая капель тумана, и очень удобно было окунать в него захмелевших товарищей.

Алмазные псы цитадели «Элбост Кос», что в переводе на эквинский значило всего лишь «Тыквенный пирог», были очень практичным народцем. Впрочем, не всегда.

Чуть выше над залом Легендарной столовой из стены выдавалась лоджия для знатных особ. Её построили недавно. Мастера очень старались, вкладывая душу и все сбережения города: позолота покрывала пол, а самоцветы украшали статуи единственного и безусловного правителя города — Короля-под-Горой. В этом столетии королём оказалась королева. Но титул, это святое, его не посмели менять.

Светлая единорожка лежала, уютно устроившись на пуховых подушках. Завитая грива, цвета неяркого аметиста, колыхалась под ветерком из бокового туннеля. Она не любила затхлый воздух. Шум тоже, но была снисходительна к своим подданным. Иногда им дозволялось отдыхать.

— Так она не успела добраться до лабиринта? Вы поспешили, Идар.

— Простите, мисс Рэрити, она ужасала. Лапа на рычаге дрогнула.

Низкорослый, коренастый, почти квадратный — Идар смущённо почёсывал ноздри. Стальную броню, в которую он был закован от лап до ушей, покрывала золотая гравировка — знак командира стражи.

— Но вы успели сделать фотографии? Иначе вся ловушка не имела бы смысла.

— Да, мисс Рэрити. Каждый её шаг.

— Тогда всё хорошо, я займусь этим позже. Вернёмся к будничным делам: вынуждена напомнить — хрустальное окно в спальне само себя не поставит.

— Но, мисс Рэрити… Окно куда? Там же сплошная скала, как вы и просили.

Единорожка поморщилась, качнула гривой, будто объясняла очевидное незадачливому щенку.

— Не важно, совершенно не важно это, Идар. В спальне должно быть хрустальное окно. Ты можешь идти.

Командир стражи молча поклонился, вышел.

— Следите, чтобы никто не побеспокоил мисс Рэрити. Она не в настроении. Вы знаете, что может случиться, когда она не в настроении, — шепнул он паре стражников, которые и без того статуями стояли у двери.

В стороне от подземного города над пещерой возвышалось плато. Ручей, водопад, невеликое озеро. Кротовая ферма старины Кирора, где вечно собирались щенки. В прятки поиграть, покормить озёрную живность, может помочь в чём доброму старику. За что, впрочем, полагалась награда: медью, а то и серебром. Как и положено, как и должно быть.

Идар любил сюда приходить, и снова бросал рыбкам кусочки грибов. Шлем он позволил себе снять, но прочую броню оставил. Можно было бы спуститься, праздновать с остальными, но он не дослужился бы до высшего звания, родись тупицей. Настроения не было совсем.

По камням звонко цокнули копытца. Он вздрогнул, обернулся, но тут же облегчённо выдохнул — это шла всего лишь кобылка. Юная единорожка, белая как снег и мягкогривая. Младшая сестра королевы была гораздо добрее её.

— Твои пушистые друзья не пострадали, Идар?

— Нет. Что им, ловкачам, сделается.

Кобылка прилегла на камень рядом. С ней было гораздо проще разговаривать, но никто не смел забывать, что она — сестра мисс Рэрити.

— Не обижайся на неё. Она просто начиталась где-то, что королевы должны вести себя так.

— Не в этом дело, Свити Бель. Она лучшая из наших подгорных королей. Честно. Никто другой не был настолько терпелив и добр.

Старый Идар чесал затылок когтем, да всё не мог подобрать слова. Умение рассказывать истории не входило в список его талантов.

— Тут дело в другом, Свити. Я чую, срок жизни этого города подходит к концу. У всех наших городов есть такой цикл: сначала первые поселенцы находят пещеры, дружно рубят в скалах залы, высаживают грибы. Потом приходят другие, целыми семьями — это самое весёлое время, всё только начинается, кажется, что город ждёт великое будущее. Мы украшаем дом, мастера создают прекрасные вещи. Иногда приходят глубинные чудовища, но мы всегда гоним их прочь.

Идар взял фляжку с пояса и хлебнул чуток грибного эля. Привыкшая к резким приказам глотка вмиг просыхала, стоило только завести речь.

— Но знать нельзя прогнать как чудовищ. Если кто-то умеет видеть самоцветы в толще скал, он становится королём, это закон. Король ещё ладно, к одному правителю легко привыкнуть, но появляются десятки советников, все чего-то хотят. Город живёт, но уже чувствуется его конец. Но не король убивает город, он как бы… предвестник беды.

Второй глоток грибного эля упал в нутро. Это затягивало. Не рассказ, а глотки.

— Я жил раньше в двух городах. В один пришло чудовище из глубоких пещер: огромный краб в каменном панцире, он полыхал огнём — мы ничего не могли с ним сделать. Во втором пьяный дурень дёрнул рычаг, дамба упала, всё затопило внутри. Вот гадаю теперь, что случится здесь? Думал, эта ваша богиня всех прогонит прочь, но мы её остановили. Может, вернётся ещё? Не знаю.

Маленькая единорожка тоже бросала рыбкам кусочки грибов. Она молчала. Да и что тут можно было сказать? Все праздновали, потому что боялись. Жребий брошен, и никто не знал, чем ответит враг. Хотя, какое там «враг». Врагом называют того, с кем что-то не поделили: с кем можно договориться, кого можно понять. А это было очередное чудовище, только, разнообразия ради, пришедшее с поверхности земли.

Они умели бороться с подземными чудовищами. Знали как направить воду на огненных, обрушить своды на водяных, разбить взрывом каменных — но эта новая тварь была и огненной, и каменной, и словно бы водяной. И если Свити Бель не преувеличивала о войне наверху, то у них не было ни шанса. Если шансов не было — псы уходили. Кроме того единственного случая, когда Король-под-горой объявлял священную войну.

Но хватит о грустном, не помогало это совсем.

— Хрустальное окно?.. Ну ладно, мы что-нибудь да придумаем. Одно не пойму, почему мисс Рэрити запретила продавать сыр из молока кротосвиней? Откуда она узнала, что мы его делаем? Да мы же никогда и не продавали его… — пробормотал Идар.

Единорожка хихикнула.


Земля трещала, грохотали камни, непроницаемо чёрная сфера поднималась, превращая скалы в тут же исчезавшую пыль; а внизу, под щитом, в кружок собрались чуть испуганные лунные пони. И сама Найтмер Мун — изрядно скучавшая — ведь дело продвигалось куда медленнее, чем хотелось бы.

— Работай Кудах, работай. За папу-кудаха, за маму-кудаха, за деда Баала, за бабушку Распад…

— Кудах!

— Ну не мне же, в самом деле? Я сигнал ловлю.

Первым делом они пробили тонкую, с иголку, линию на поверхность. Но отступать по такой — неразумно. Вот Кудах и трудился, приняв истинное обличье, а она с мышками смотрела представление. С настоящими мышками, не только лунными. Мелкие огнистые создания, тоже попавшие в западню, они поначалу боялись, но Динки рассказывала такие клёвые истории, что даже огнемышки вскоре увлеклись.

«…Так наступление Леса было остановлено, Море распада осталось в прежних границах, а Княжества дорог процветают и по сей день. Маэт-Кэр отстроили на новом месте, а Мира, с помощью Дэринг, объединила племена киринов и панд в единый народ. На руинах Тормекии поднялось Двуречье, а маленькие добродушные юки по прежнему сопровождают мамонтов в их скитаниях по Северному пути».

Найтмер Мун слушала, прикрыв глаза. Мысли возвращались в далёкое прошлое. Она догадалась теперь: Дэринг была маленькой Селестией, а Мирой — она сама. Вымысел забавно переплетался с правдой. Она почти не знала киринов — прежних любимцев сестрёнки — зато войну с Морем разложения помнила до мелочей. Скорее не войну даже, а сложную вязь договоров и взаимных уступок, где в конце концов создания Моря исполнили своё предназначение, чтобы уйти навсегда.

— Все уходят, — она пробормотала. — Как думаешь, Кудах, может в мире ещё живут где хитинистые лошадки? Их ведь так много было, больше чем пони сейчас.

Куроликс промолчал. Её маленький шедевр — отражение Неназываемых и Непредставимых — он не очень-то интересовался историей. Так получилось. Хотела сделать замену сестрёнке, да передумала, вот и вышел Кудах: полная её противоположность, чистый концентрированный антипод; но не настолько злой, как рисуется, потому что и Селестия не всегда была идеалом добра.

Непросто ей, наверное, приходилось в новом мире. Создавшая себя для войны, сестрёнка даже в старой Эквестрии нередко терялась. Мастер лёгких решений, ловец удачи, богиня перемен — она была слишком импульсивной для кропотливой работы. Да и то, что считалось достойным и даже благородным в мире прошлого, сегодняшние пони, не моргнув глазом, отнесли бы к абсолютному злу.

Бедные волки, они даже не охотились уже, а их всё равно истребляли. Есть мясо в мире победившей Эквестрии значило умереть. Да и молочные животные исчезли. Найтмер Мун живо представляла, как рыжая такая земная смотрит в глаза своей бурёнке и бормочет: «Ну, извини, родненькая, против моды не попрёшь». Да и с курами отношения испортились, и с дельфинами, которые когда-то доставляли живую рыбу для Кантерлотского стола.

Что, Дискорд, случилось с миром?! Как пони стали такими?! Как до такого дошли?.. Но сестра всё-таки боролась: неведомо сколько пролилось крови, но свободу любви и пчеловодства она отстояла. Легкомысленная, на самом деле, вечный жеребёнок, Селестия обожала мёд.

— Кудах! — куроликс вернулся, снова обратившись безобидной птицей.

— Спасибо, ты замечательный.

— Кудах?

— Я обязательно отплачу, только закончим с делами.

Фыркнув, совсем как пони, куроликс устроился у неё на спине; остальные собрались рядом. А четверть мили камня над головой — её как не бывало, свет луны играл между гладких как обсидиан скруглённых стен. Нужно было взять за правило: идёшь куда-то — делай проходы, чтобы подобного не повторилось никогда.

Она вернулась на поверхность, и, опустив голову, наблюдала, как помощники помогают подняться испуганно мычащим горгонам и бесчисленным огнемышкам, которые гирляндами цеплялись за хвосты. Рядом дымил опустевший кратер, а то озеро лавы, что она так неосмотрительно создала, теперь заполняло все проходы в глубину.

Псы обратили против неё её же оружие. Что тут можно было сказать?

— Позор…

Найтмер Мун неспешно летела домой; мимо глубокого каньона, вдоль быстрой горной реки; дальше и дальше, пока редкие рощи лесостепи не сменились огоньками эквестрийских селений, среди которых скрывался и Понивиль. Она остановилась там, как делала уже в который раз — конечно же сменив облик — и угостила мышек ромашковыми сэндвичами, а Кудаха форелью из озерца. Заказное письмо ждало на почте, а дальше уже недлинный путь домой.

Вскоре она стояла во дворе своего замка. Полёт отлично взбодрил. Найтмер Мун обожала полёты, поэтому и подарила крылья всем своим подопечным. Жаль, что пони не хотели учиться летать, и крылья им не нравились, так что даже плащи носили. Но не все были такими: крылья стоило раздать хотя бы ради тех нескольких, кто о них мечтал.

— Что нового? — весело спросила Найтмер Мун.

Конечно же, пони в очках уже ждала в гостевом зале и хмуро протягивала какую-то бумагу. Газету.

— Святая Селе… Да как они успели?! — Найтмер Мун поражённо уставилась на свою фотографию.

Она стояла там, пытаясь копытами и крыльями растолкать пещерных котов. Фотограф специально выбрал самую нелепую позу. Заголовок тоже внушал:



«Врагу не сдаётся подгорный народ!»

Смотрите все, как ничтожен тиран. Найтмер Мун бежала от пещерных котов и алмазных псов. Что же вы ждёте, пони? Присоединяйтесь к всеобщему восстанию! Вместе мы вышвырнем врага обратно на луну!


— Они это серьёзно?

Мэр развела копытами.

— Сама не знаю. Что в горах случилось? Провал?

— Полный. Мне не только не удалось добраться до короля алмазных псов, я даже ни одного из них не видела.

Мэр принялась вышагивать по ковру, сверкая отблесками в очках. Она всегда так делала, когда волновалась. А Найтмер Мун разглядывала другие статьи в газете и это начинало увлекать. Текст пропитывал едкий как кислота стиль, смешанный с презрением ко всем институтам власти, что уже само по себе вызывало интерес; но, вдобавок, и истории оказались хороши.

С возросшим уважением Найтмер Мун оглянулась на Мэра. Она и предположить не могла, что эта скромная особа успела в бытность свою главой Понивиля выжить семейство Эпплов с их фермы, обложить данью кондитерскую и на добытые нечестным путём деньги купить поместье в стране зебр…

Да она была демоном во плоти!

— Про крашенную гриву правда?

Мэр резко обернулась.

— Нелепо в сравнении с остальным смотрится, не так ли?

— Полагаю, — рассмеялась Найтмер Мун, — этой Габби Гамс не следовало заходить дальше клеветы. Я займусь газетёнкой.

— Провалишь, — бросила Мэр. — «Жеребячий вестник» не газета в полном смысле этого слова. Это скорее идея. У них нет лидера, голову не срубить. Закроешь типографию — они откроют две…

Найтмер улыбнулась. Пока что только две пони могли так с ней говорить. Особенные, исключительные пони. Хотелось найти ещё таких.

— …Лучше возьми задачу себе по силам, — продолжала светлая пони, — и займись псами всерьёз. Их связь с мятежниками не повод для веселья. Возможно, они используют глупцов, только чтобы больше узнать о нас и готовят вторжение. И во-вторых: тебе следует иногда появляться в Кантерлоте, вся пирамида власти начинает шататься, когда на вершине нет божества.

— Ладно, — хмыкнула Найтмер Мун, — я буду тираном, если они так хотят. Я этих смутьянов из-под земли достану.

— Есть идеи?

— Множество. Что-нибудь ещё?

— Тебе письмо прилетело, — пони протянула свиток. — На этом всё. Удачи.

Она ушла.

Найтмер Мун вздохнула. Хотелось поговорить с Мэром о чём-нибудь кроме управления страной, но она не знала как начать.

Она сломала печать только оказавшись в библиотеке. Бардака прибавилось, теперь открытые книги и свитки лежали на полу, местами в два слоя. Кусочки сургуча тоже упали вниз. Свиток развернулся.



Рада вновь писать тебе, моя богиня. Мы в пути уже пятнадцатый день. Сейчас мы в тридцати градусах западной долготы и пятидесяти градусах северной широты. Приближаемся к мысу Фарвель. У нас здесь безветрие, сотни продрогших пегасов (очень продрогших, смею заметить) быстро тающие запасы угля и льдинки на воде, потом ещё льдинки, и ещё льдинки. Довольно мрачная атмосфера. Зато это больше половины пути до восточных земель — я редко вижу грустные лица.

Твайлайт начала понимать угрозу от Дэш, она каждый день отправляет её на разведку. Но, возможно, она всё так же наивна: Вондерболты и самые сильные гард-пегасы тоже пропадают в дальних патрулях, они ставят десятки маяков, чтобы мы могли знать свои координаты и корабли находили нужный курс.

Вчера случилась неожиданность — Бон заговорила со мной. Она угостила пирогом и спросила: почему я не решаюсь познакомиться? Интересно, как она вообще заметила слежку? Впрочем, я была готова, как всегда, и сразу же сыграла в дружбу: сказала честно, что она интересная и загадочная. И вот, теперь мы друзья. Она приглашает на чай, но подозреваю, что уйду с вечеринки, узнав не больше, чем знала приходя.

Всё ли я делаю правильно, богиня? Для меня большая честь быть твоим единственным агентом в Экспедиции, но ответственность тоже велика.

Больше мне нечего рассказать, но есть просьба. Пошли нам попутный ветер, пожалуйста. Все очень устали, нам нужна помощь. Одна крошечная долька экспедиции будет тебе очень благодарна.

С приветом в любимую Эквестрию, всегда твой верный шпион — Дитзи Ду.


Найтмер Мун не тратила время зря. В уме появилась карта, быстрыми числами промелькнули расчёты — и уже через пару мгновений вихрь перехода понёс её вдаль. Внизу замелькали облака, вскоре показался обод планеты. Полчаса полёта, бесконечное тёмное море, блеск льдинок в свете луны — ничуть не изменившийся за века мир, по-прежнему на треть покрытый снегом и льдом. Пройдут годы, может десятилетия, и в северных пустошах вновь зашелестят леса. Пони вернутся в когда-то покинутые земли. А что до океана — пусть замерзает. Ветер нужен миру, и нет ничего лучше, чем управляемый перепад температур, чтобы его создать.

Показались воды Лайфстрима. Редко взмахивая крыльями Найтмер Мун подготавливала заклинание, в этот раз несравнимо более тонкое, чем то, что обрушило огненную бурю на Элбост Кос. Впрочем, природа силы была той же. Вихрь невидимой обычному глазу тьмы закружил в небе, тонкий луч потянулся к луне. Крошечное пятно на небесной сфере — сосредоточие её силы, когда-то её вотчина, в прошлом её тюрьма — луна с готовностью ответила на зов. Поток инфракрасного света коснулся воды. И океан закипел, пар столбом поднялся в небо. Оставалось только ждать, когда вокруг колонны нагретого воздуха сформируется циклон.

Прошёл час, второй и третий — тёмное небо затянуло тучами, вихрем на сотню миль закружил ветер. Аликорница парила в небе, наслаждаясь своим могуществом. Тепловой луч двигался на восток. Жаль, что корабли Эквестрии хрупкие — обычный вихрь не мог бы им ничем помочь. И поэтому Найтмер Мун с доступной одним лишь богам аккуратностью следила за воздушным океаном — она управляла потоком тепла и силой ветра, чтобы буря не сорвалась с цепи.

«Прости Мэр, твои дела подождут».

В такие мгновения ей хотелось смеяться над собой: словно маленький жеребёнок она влюблялась в свои лучшие игрушки…

Или в своих друзей?

Глава седьмая «Рыцарь и дракон»

Карточка Рэйнбоу Дэш


Рэйнбоу Дэш любила приключения. Честно и осознанно — любила. В двенадцать она уже побывала на северном полюсе, к четырнадцати закончила свой первый кругосветный полёт. Этот океан — большую лужу — она пересекала из края в край раз десять, потому что хотела и могла. Но кое-чего не хватало.

Немного радости в приключениях, где ты одинок. А спутников не завезли. «Сильнейшая пегаска поколения», — так её называли, и другие «сильнейшие» не хотели скучать в тени её славы, а чуть послабже попросту не тянули её темп. Смысл ведь не только в том, чтобы отметиться в каждой столице мира — достижение давали тому, кто делал это быстрее других. И она была быстрее — каждый раз хоть ненамного, но быстрее прошлогодней себя.

Она хотела, чтобы её признали. Она сознавала, почему её сторонятся, но не умела иначе. Командная работа — запрещалась; кроме исключительных случаев; её сила ослабляла других.

— Дэш, смотри, здесь два винта, чтобы закрепить обод. Затяни их до предела, а то вдруг улетит.

— Ага.

Дэш мотнула головой, потянулась. Она сидела у перил, на палубе Саншайна, помогая маленькой земной с её новым ветряком. Эпплблум — так звали земную, и она была классной кобылкой. Во-первых сумела подружиться со Скут, что не каждому даётся, а во-вторых — выдающееся достижение — не подсела на «Подземелья». Был у Блум единственный недостаток — она как огня боялась полётов. Но, дракон, у каждого свои недостатки! Никто не был совершенством во всём.

Она познакомила Блум с кое-какими хитростями аэродинамики, объяснила что такое вихри в потоке и поляра крыла. И младшая подруга прониклась, да так прониклась, что за неделю они закончили с расчётами, а за вторую уже собрали третий по счёту ветровой маховик. Каждый был чуть лучше предыдущего, и пусть всё ещё уступал по мощности «Конструкции Винди», зато, как считала Блум, в надёжности здорово превосходил.

Дэш помогала не потому что интересно — на самом деле она не любила циферки. Она знала ровно столько, сколько необходимо, чтобы хорошо летать. Но Блум заслуживала помощи, как и любая пони, которая ставила бы перед собой великие цели и выкладывалась на полную, чтобы их достичь. Это называлось — родственная душа.

Ей хотелось помогать другим. Это ведь достойно. Если не в небе, то хотя бы на море; если не в корабельной команде, то хотя бы так.

— Фььююх, как ты без одежды не замерзаешь? — Блум снова подула на копыта, забавно пыхая облачками пара, улетавшими в высоту.

— Шоколадки ем. Хочешь?

— Ага.

Скрип сумки, шорох, и она вытянула пару плиток с изюмом. Самые вкусные. Обе достались маленькой земной и её подруге-единорожке, тоже прибежавшей посмотреть на установку ветряка. А со Скут они разломили арахисовую, вязкую и горькую на вкус, зато очень, очень питательную. Пока глупые почтальонши таскали полные сумки маффинов, умные кругосветчики выбирали ореховый шоколад.

— Ну, всё готово? — Дэш подёргала лопасти. Они крепились крепко-накрепко, так что можно было не опасаться, что оторвётся и в кого-то улетит. Ещё был защитный обод, но неудобный, его цепляли уже после установки ветряка.

— Винт справа, винт слева…

— Да помню я!

Она вновь потянулась, распрямляя крылья, подхватила махину с лопастями. Был штиль: выдохшиеся за вчера пегасы ещё не проснулись — но как только они съедят свою утреннюю овсянку, начнётся лёгкий ветерок, а потом и крепкий, ближе к полудню. Вот тогда-то ветряк и выйдет на полную мощность, пойдут замеры, а к вечеру уже снимать. Ну, или раньше, если вездесущая Твайка изволит поднять голову — эта рогатая повсюду совала свой нос!

Впрочем, если днём что случится, прикрывать Эпплблум, это уже забота Дёрпи. А она с утра до ночи летала: то с погодной разведкой, то с маяками, а то и со срочной депешей к пингвинам мыса Фарвель. Смешные создания, кстати — вроде птицы, но толстые и очень мудрые: они строили ледяные замки, устраивали гонки, а ещё летали под водой. И говорили всё время о чём-то очень сложном, слегка заикаясь, так что получалось забавное «ко-ко-ко».

Насвистывая, Дэш поднялась к верхушке мачты. Крепления открыть, крепления закрыть — их они установили заранее — а теперь винты, скрипучие и тугие. Да и ветряк, надо признать, оказался слегка кривоват. Что поделать, хороший чертёж спотыкался о реализацию. Умелые рогатые только фыркали на их просьбу: «Сделай за шоколадку», — а с Динки и её жеребчиками результат был известно каким.

Гриву всколыхнуло.

— Хм, сразу три балла, что за дела? — она оглянулась.

Северное сияние поднималось над горизонтом. И ветер был тёплым, гораздо теплее, чем тот леденящий восточный бриз.

— Похоже на неприятности, — Рэйнбоу призадумалась, наскоро прикидывая, начнётся ли шторм.

Позади заскрипело.

— Дэш, ветряк!

— Спокуха, сейчас закреплю!

Копыта на винт. Повернуть, ещё раз повернуть. Что же, сволочь, тугой-то такой? Лопасти раскручивались — вибрация мерзкой дрожью отдавалась в ногах. А блокиратор они не приспособили. Не сообразили, блин.

— Дэш, бросай его! — заорала Эпплблум. — Вниз! Спускайся вниз!

Ага, а ветряк прямо в рубку, разрубая все снасти по пути. Вот веселье-то будет, вовек не отмоются. Лопасти уже мелькали со свистом, а ветер всё крепчал.

— Вниз! Падай вниз!!!

Рэйнбоу прижималась к мачте со всей силы, пытаясь помочь единственному затянутому креплению. За спиной вращалась смерть.

— Ты только не оторвись, только не оторвись… — шипела она, пытаясь закрепить второй винт. Копыта дрожали.

Огромная сила пыталась сорвать её, но пока что удавалось держаться и даже понемногу делать дело. Она была сильной пегаской — исключительно сильной — и вовсе не тупой. Она знала, что даже единственного крепления достаточно, чтобы удержать ветряк. Она, блин, сама рассчитывала его!..

И она ошиблась. Что-то хрустнуло позади.

Её рвануло, ударило, закрутило — бросило вниз. Взгляд поймал ветряк, свистящим колесом улетевший за борт, вихрь сорванных канатов, упавший парус, всплеск воды. А потом её шибануло тоже: прямо о воду, твёрдую как камень, до хруста челюсти и темноты в глазах. Но она не потеряла сознание. Бывало и хуже. Рэйнбоу расправила крылья, пытаясь сориентироваться, где в этой мути верх, а где низ. Холод обжигал.

Всплеск — сверху. Знакомая оранжевая мордочка — такая испуганная. Дэш улыбнулась ей, обнимая, и взмахнула крыльями. Пара мгновений, и они со Скут уже парили над поверхностью воды.

— Ну, случается. Лоханулась, — вздохнула Дэш.

— Ты… ты ранена!

Взгляд вниз. Стекающий к ногам ручей крови, рваная рана через пол-брюха и бока.

— Звездец…

Взмах крыльев, бросок к мостику. Проклятье — запертая дверь! Она попыталась отворить, но поскользнулась, едва не упала. Боли не было. Темнота поднималась в глазах.

— Не двигайся! — крик рядом.

Её окружили другие пони. Испуганная Динки, ошарашенная Блум, дежурный медик с гвардейцами, кто-то ещё. И, дракон, это было стыдно! Не для того она работала над своей репутацией, чтобы сначала пораниться по дури, а теперь ещё и метаться, пугая всех.

— Спасите, а? — она попросила, неловко улыбаясь.

И только тогда пришла боль.


Ей часто вспоминался тот день. Два года назад, почти ровно, последний день того особенного лета, когда она путешествовала не одна. Ей было пятнадцать, а Скут — почти одиннадцать. И Дэш забила на достижения, чтобы помочь подруге встать на крыло.

Обычно младшие учились у старших, но им со Скуталу было наплевать. Простые пегаски не летали через океан всего лишь парами, но в гробу они видали эти правила. Пусть кругосветку — рановато, но уж океан-то взять они могли. Две дюжины монеток, пара сумок с плащ-палатками, увесистая связка шоколадок на грудь, и они были готовы. От Клаудсдэйла до Балтимэра, от побережья к Грифоньим островам — четверо суток полёта, а дальше вперёд и только вперёд. Неделя над океаном, сон в надувной лодке и строгий расчёт воды. Дэш не сомневалась, Скуталу выдержит, как в её возрасте справлялась и она сама. Скут бы и с кругосветкой справилась, но в кругосветных путешествиях был один маленький изъян — дорогие они.

Они хотели взять океан сходу, но подзадержались. Буря кружила над островами, да такая, что даже грифоны попрятались по домам. Небо грохотало, горело от вспышек молний, и будь они со Скут чуть менее подготовленными летунами, ветер бросал бы их словно листву.

— Это твой шанс, Скут! — она заорала тогда. — Такое раз в жизни даётся! Не упустим его!

Любая пегаска училась полёту, но чтобы подчинить небо, нужно было сделать что-то выдающееся. И полёт через око бури, вот он, исключительный шанс. Герои это делали в одиночку, но кого волнуют предрассудки?.. Они всё делали вдвоём! Они свернули, не дав себе отдохнуть. Время уходило. Срок жизни бури недолог, особенно когда это одно из тех чудовищ, которые угрожают стране. Теперь это была уже гонка не с бурей, а самой Селестией. И да, они собирались её опередить!

— Слушай, Скут, это несложно. Это почти как забраться в логово дракона, дать ему по носу и сбежать. Мы пойдём ущельями, прикрываясь грядой. Буря чует движение, а зрение у неё не очень, так что мы её опередим. Мы спрячемся, а в нужную минуту возьмём свой приз! И не спрашивай, «что за награда», что-то клёвое случается всегда!

Это отец рассказывал, а у неё самой ещё не было опыта с бурей. Искала повсюду, полмира облетела, но что-то не везло. Пегасов-то много, а штормовых облаков мало. Ну так это и правильно: великие достижения на то и великие, что даются не всем! Впрочем, не до восторгов сейчас.

Они прошли каньонами, до побережья Грифинтонской косы, а шторм кружил уже над головами, слизывая кусты со скал десятками смерчей. Скут молчала, а её оранжевая шёрстка побледнела чуть ли не до белизны. Да и она сама, должно быть, выглядела не лучше. Но, дракон, слиться сейчас?!.. Да никогда! Единственный шанс в жизни Дэш не собиралась упускать.

Показалось око бури — странно-светлое пятно среди клубящихся туч. Время не ждало. Они нашли прямой участок ущелья, разогнались, набрав скорость рванули вверх. Пять мгновений бьющего в лицо ветра, и стало ясно, смерчи безнадёжно опаздывают. Десять мгновений, и они взвились над скалами — теперь и молнией не достать! Буря их как будто не замечала; а они, крыло к крылу, зависли уже в её сердце, среди до странного спокойных тёплых ветров.

И вдруг сверкнуло. Огненная вспышка отпечаталась в глазах, в лицо ударило жаром. Потом пришёл грохот, ужасный грохот. Из моря поднимался гейзер воды. Их закружило, ослепших и оглушённых понесло вниз. Дэш схватила подругу со всей силы, вслепую попыталась набрать высоту, но уже не успела. Их ударило, протащило о скалы. Скут оказалась внизу.

Наверное, в тот миг что-то внутри сломалось. Дэш расплакалась над телом подруги. Она пыталась сделать хоть что-то, хотя бы вернуть дыхание, но не получалось ничего. Скуталу только дрожала, мутнели глаза.

— Нэста.

Она услышала одно короткое слово.

— Что?

— Фарн.

Тело оцепенело. Она не смогла двинуться, не смогла встать. Мысли исчезли. Не было ничего, только пустая и вязкая темнота. Но потом прозвучало ещё что-то, и вдруг Дэш осознала, что снова видит и слышит, а рядом с ней мотает головой ошарашенная Скут.

Селестия что-то делала с её крыльями. Мелкие, как будто хрустальные осколки вились вокруг. А потом был разговор, где богиня объяснила, какие они дуры, и как эпично облажалась она сама. Прямо так и сказала. Им не повезло оказаться в неправильном месте, а она поспешила — и так случилось то, что случилось. «Дружественный огонь», — как она это назвала.

— Лягать, колется-то как, — Скут пробормотала.

— Будет хуже. Твоим крыльям здорово досталось, они приняли на себя весь удар. Что осталось, я собрала, а теперь попытаюсь вживить замену. Сложим копыта на удачу, чтобы отторжение не началось.

Они сложили копыта, все трое. Но этого оказалась недостаточно. Были недели в Кантерлотской и Клаудсдэйловской больницах, ещё несколько операций, разные доноры и разные доктора, но Скут ничего не помогало. В конце её крылья снова разобрали и собрали. Когда-то большие, почти как у неё самой, они превратились в крошечные отростки, но благодаря этому хоть немного начали служить.

«Отрастут», — поначалу надеялась Скуталу. Но спустя год перестала улыбаться, а потом и вовсе замкнулась, избегая всех, даже её. Да и она сама, что лгать, чувствовала себя неловко в обществе подруги. Вины не было — больше печаль.


Веки дрогнули, глаза открылись. Рэйнбоу Дэш попыталась встать.

— Стой! — оранжевые копытца прижали её к кровати. — Тебя только что зашили.

Тогда Дэш просто потянулась, насколько смогла. Грива рассыпалась на подушке. Она чувствовала себя странно. Внутри не болело, но тянуло так, будто её внутренности вытащили, кое-как сшили, а затем вложили обратно. После ранения Скут она ходила на курсы первой помощи. Она знала, где находится печень, и куда ударила лопасть маховика.

— Вот, значит, как поменялись роли, Скут? Будем теперь вместе унывать?

— Нет! Что ты! Ты поправишься. Врачи говорят: «Выпустим через пару недель». Тебе только шкуру порезало, ничего страшного.

Удача. Её всегда сопровождала удача. Другим вокруг не везло, а ей — везло исключительно, словно что-то вытягивало чужую удачу и вливало в неё. И это, чёрт побери, было несправедливо! Она всегда мечтала стать легендой: что до той бури, что и после — но не такой ценой. Только не такой ценой.

— Скут, делай что хочешь, но притащи сюда Блум. Прямо сейчас.

— Оуу… будет непросто.

— Бей их, рви зубами, но притащи. Сейчас!

Скуталу сверкнула глазами, бросилась к выходу. Дверь лазарета открылась, дверь закрылась, снаружи послышался испуганный писк. Эпплблум явилась заплаканной, а следом за ней в комнату заскочила та мелкая единорожка, сразу же запечатав дверь своим волшебством.

— Блум, слушай сюда, — Дэш приподнялась, отчаянно надеясь, что не выглядит слишком больной. — Слушай, дерьмо случается. Готова поспорить, какая-нибудь твайка уже вылила на тебя очередной ушат. А ты держись. Мы доберёмся до суши и продолжим. Я тебя уважаю, я на твоей стороне.

Блум шмыгнула носом и совсем расклеилась, а Дэш уже ловила взгляд младшей подруги. Когда-то они понимали друг друга с полуслова, с полумысли, и Рэйнбоу очень надеялась, что Скут тоже услышала её. «Поддержи», — вот всё, что хотелось сказать. Поддержать, это ведь несложно, и очень тяжело одновременно. Она бросила любимый Клаудсдэйл ради подруги! И уже через год едва не сливалась в марафоне. Уныние Скут было просто невыносимым, но где-то за этим унынием скрывалась та прежняя Скуталу, которая умела и улыбнуться до ямочек на щеках, и сама кого угодно поддержать.

— И всё же это моя вина… — прошептала Блум, тыкаясь носом о край постели.

— А то. Ты не представляешь, как я в те мгновения мечтала о рычажке для блокировки лопастей. Ты ведь его допилишь в следующий раз? Допилишь. Так в чём же проблема? Просто сожми зубы, не слушай тваек, и иди вперёд.

Эпплблум кивнула, и этого уже было немало. Кто там говорил, что лучшим лётчикам Эквестрии полагается знать физику и тренироваться от сна до сна? Чушь собачья. Этого недостаточно. Полёт под названием «жизнь», это что угодно, но точно не одиночество. Хватит с неё одиночества. Она будет помогать Блум только за то, что маленькая земная поддерживает Скуталу. Так, опираясь друг на друга, они достигнут куда большего, чем поодиночке.

Потому что это круто. Чертовски круто понимать, как устроена жизнь.


Твайлайт дрожала. Доспехи надёжно закрывали её тело, «Маска идеала» прятала испуганное лицо, но глаза-то всё выдавали. Она украдкой поглядывала в зеркало кают-компании, и видела там очень уставшую, красноглазую мордочку, которая хотела бы просто спрятаться под одеялом и не думать ни о чём.

— Ветер крепкий, семь баллов, в прогнозе падает до шести, — говорила Мисти Флай, глава погодной службы. Она была снаружи, речь то и дело перебивало шумом помех.

Разведка прошла спокойно, но природа западного циклона так и не стала понятнее: одно было ясно, источник силы — взбешённые чьим-то нападением облака.

— Очевидно, это противник. Отрезает пути, — высказалась Глоу. Она, вместе с полудюжиной офицеров стояла рядом, а остальные говорили из россыпи амулетов на столе.

Их загоняли. Сначала как будто пытаясь остановить, что Глоу определила ещё неделю назад, а теперь гнали в ловушку. Воды вокруг потемнели. Твайлайт слышала о «Тёмной воде», и даже специально собирала сведения, когда готовила Экспедицию. Но так далеко на севере, в такой концентрации?.. Это не могло быть случайностью. Тёмную воду запрещалось пить — она кислотная — и суда водить через неё тоже запрещалось. Сталь, керамика покрытий, даже волшебные щиты — всё распадалось, всё ржавело до дыр.

Когда-то Тёмную воду называли «Морем распада». Когда-то, в эпоху злых богов, «Море распада» скиталось по суше, нападая на города и огромные сухопутные корабли. И теперь единственная мысль занимала все чувства, заставляя дрожать. Неужели они ошиблись? Тёмная богиня не прикончила их в Кантерлоте только затем, чтобы убить сегодня: всех разом, медленно и мучительно, не оставив ни шанса спастись?..

— Это Найтмер Мун? — Твайлайт спросила тихо.

— Нет, не она. Во-первых не в её характере, во-вторых бессмысленно, а в третьих неэффективно…

Брат говорил громко, обращаясь и к ней, и ко всем остальным:

— …Суда продержатся от двух недель до месяца. Путь свободен. Сила наших пегасов больше, чем у противостоящих ветров. Мы в любом случае успеваем дойти до побережья. Думаю, враг слабее нас, поэтому вместо того, чтобы явиться лично, пытается взять на испуг.

— Или мучает, чтобы ослабли к началу боя, — Глоу возразила, хмурясь до морщинок в уголках глаз.

Они с Шайнингом и остальными офицерами принялись обсуждать детали: какие суда и куда поставить, какие прикрыть, а на каких оставить только команды пегасов. Сотня парусников, это конвой длиной в десятки миль, и часы требовались, чтобы перестроиться в буре-защитный ордер; а как воевать на море, никто даже смутно не представлял.

Во время войны Твайлайт пыталась читать учебники тактики, стратегии, военной логистики, но душа к этому не лежала, каждый раз одолевали мысли о плохом. Единственное, что она усвоила чётко — война ничем не отличается от любого другого бедствия. Была стихия, называемая врагом, а против неё прочность составляющих государство систем. Так получилось, что для себя она выбрала другое призвание — создавать системы, а вернее перестраивать под Экспедицию те формы организации, которые были созданы куда более опытными пони, но под условия большой страны.

Она сформировала конвой Экспедиции: где все суда чётко знали своё место, а дежурные шхуны всегда готовы были помочь попавшему в беду. Она сделала медицинскую службу: со спасательными планёрами и бригадой хирургов, готовой день и ночь. Она с братом начала реформу стражи и ополчения: чтобы все способные сражаться научились слушаться команд, а неспособные вовремя прятаться. Наконец, что-то начало получаться с пегасами, чьи отряды теперь делились и по способностям, и по специализации, а не просто по названию и тотемному зверьку. Всё это было сделано ради единственной цели — чтобы никто не погиб.

Да, бывали болезни, бывали смерти от старости. Твайлайт знала, что неизбежно встретится с этим. Но любая смерть была ошибкой, которую можно отсрочить, а то и вовсе избежать. Каждый раз, когда она думала об этом, вспоминался Кантерлот. День, когда она не заметила подступающей беды, и все едва не погибли; а она бессильно наблюдала, как подруга умирает под копытами врага. Бессилие — вот что было второй причиной, почему она не спала по ночам. Никто не должен был этого испытать.

Инструкции, ясные и краткие, готовые на худшие случаи жизни, это спасала от бессилия. «Пони за бортом?» — дать сигнал, продолжать движение, выбросить спасательные круги, дежурный планёр прибудет ровно через три минуты. «Поломка на судне?» — дать сигнал, выйти из строя, держать курс, ждать полчаса до прибытия дежурной шхуны и команды мастеров. «Ранение в полёте?» — дать сигнал, развернуть спасательный плот, ждать команды Вондерболтов, которые могут достичь любого патруля погодников меньше чем за час.

Система работала, система спасала жизни, не создавая при этом заторов и задержек среди судов. Но что делать, если сигналов станет слишком много? Если сразу сотни пони окажутся посреди ледяного океана? Если не один, не два, а десять парусников пойдут ко дну?

Она знала, что тогда случится. Она что угодно бы сделала, чтобы этого избежать.

— Твайлайт? — брат обратился.

— Слушаю.

— Мы с Фларри решили поднять паруса. Раз уж есть ветер, воспользуемся им. Пернатым нужен отдых, а чутьё подсказывает, что вскоре нам понадобится помощь каждого пегаса.

«…И каждого волшебника», — она закончила невысказанную мысль. Она и Глоу, Шайнинг и команда Гринблэйда, старый генерал Блэкстоун и неполная сотня других единорогов, способных убивать. Что-то глубоко не так было в устройстве мира, если самые толковые пони одновременно являлись и опаснейшими убийцами. С другой стороны, может это и правильно. Если не им, то кому?..

Шайнинг был убеждён, что если враг явится — его уничтожат. Нельзя быть злым, храбрым и одновременно могущественным в мире тысячелетнего Солнца. Такие не выживали. Последнего бегемота Селестия прикончила столетия назад, драконы давно смирились, а если среди правителей других наций и остались скрытые ненавистники Эквестрии, то у таких в подчинении вовсе не было волшебных сил.

Глоу, напротив, не хотела ждать нападения. Она называла свою тактику «Упреждающий удар». Высотные планёры с мастерами «Поиска», боевые команды в готовности на кораблях, обнаружение, подавление магии и сразу же атака. С высоты и всей силой, что у них только есть. Был у этого плана единственный недостаток — флот оставался без защиты. Если враг покажет себя, а затем атакует — то всё: сотни, тысячи умрут.

Твайлайт сидела, сжав голову в копытах. Все ждали её решения. Она хотела бы выбрать что-то среднее, но вдруг не хватит сил? Как на атаку, так и на защиту. Она хотела бы сбежать, но тогда придётся решать Шайнингу, а он долго ей объяснял, почему военный не должен быть лидером мирной миссии. Почему-то все считали, что решать должна именно она.

А она дрожала, перед внутренним взором мелькали сотни и тысячи лиц.

— Так что, Твай? — Глоу коснулась плеча.

— Ты права.

— Хм…

— Мы найдём это чудовище и уничтожим. Мы не допустим, чтобы кто-то тронул флот. Он напал первым. Разрешаю использовать всё.

Когда-то она не понимала, почему Селестия так жёстко отвечает на любые угрозы. А теперь всё стало очевидно: это её пони — они не умрут.


Что-то затевалось. Рэйнбоу Дэш каждой частицей своей пегасьей сути чуяла это! А её не выпускали. Вот тебе овсянка на завтрак, вот тебе пшёнка на обед, вот тебе манка на ужин. Сладкое можно? Нет, нельзя: сиди, скучай. Ну так она и не против была бы поскучать: поработать с картами, почитать что-нибудь о Востоке, или хотя бы ту дёрпину беллетристику, но, дракон, что-то здесь было не так!

Шестнадцатый день пути, семнадцатый. Третьи сутки в лазарете, страшный мандраж. Она отправила наконец-то очухавшуюся Эпплблум на разведку, и сведения как-то не утешали. Вондерболты дружно снялись, а рогатые бегали с банками светящейся краски и что-то вырисовывали на бортах кораблей. «Концентраторы», — отвечала Динки, сама удивлённая: с чего это защитные заклинания вдруг сменились на кучу боевых.

Восемнадцатый день пути, девятнадцатый. Рана уже прошла, даже не чесалась, а её держали взаперти. И тогда Дэш сказала себе: «Хватит». Она начала действовать. Скут и Блум, Динки и её фанаты — все разбежались по кораблю, передавая весточки кому надо. И слоупоки зашевелились. Вскоре под подушкой уже лежал амулет связи, настроенный на канал гвардии, а она с друзьями знала всё.

— Ошалеть, они дракона убивать будут, — шептала Динки. — Дракона! А я здесь сижу…

Смешно. Мелкая рогатая мечтала о подвигах. Хотя нет, на самом деле Дэш было вовсе не смешно. Стоило начаться проблемам, как все твайки дружно сдурели от страха. Убить дракона? Ладненько. Может и получится. А они не подумали, что у него могут быть маленькие дракончики? Что у него есть мама и отец, братья и сёстры? Очень большая и, блин, несомненно злопамятная семья.

А если и нет, всё равно, как-то это не по нашему.

— Блум, ты принесла ключи?

— Ага.

Такая умница. Вообще, двери не запирали, но ей нужен был ключ от склада, где гвардейские пегасы хранили своё добро. Без амулетов с пометками теперь никого не отпускали: рогатые дежурили на палубах день и ночь. Был единственный вопрос, что она собирается делать?.. Очевидно — набить чешуйчатому морду. О да, у неё был опыт! Здоровые, конечно, хари, но не железные, а ещё у них было очень чувствительное место, прямо на носу.

Если проблемы не решались словом, они решались копытами. Ну а если уж и копытами не решались, хрен с ним, можно и убить. »Эскалация», — так это называлось по-умному. И твайки, видимо, были не очень умными, раз решили играть по собственным правилам, не зная сути игры.

Амулет связи зашуршал, послышались позывные.

— Динк, будь другом, отвлеки врачей. Встречаемся на складе. Скут, Блум, вы со мной.

Три кивка, восторженные улыбки. И она улыбнулась тоже, ничуть не лукавя. Если уж её везуха вытягивала удачу у других, то у маленьких тваек начинались большие проблемы. Любят по-хитрому? Будет им по-хитрому. Тихой сапой она скользнула к выходу: друзья проверяли путь впереди.

Запах трав, недавнего ужина, конец коридора. Весёлая болтовня Динки, мгновение ожидания и шаг вперёд. Суть манёвра в том, чтобы идти тихо, но так, будто право имеешь — тогда никто не заметит ни бледную морду, ни наскоро прикрытые плащом бинты. А вот и выход на палубу, скрип тяжёлой двери. Она поёжилась. Как, вообще, можно было вылечиться на дурацкой пшёнке? Жалкие четыре дня, а она бы уже душу отдала за котелок хорошего такого, аж до дыма из ушей перчённого рагу.

Она отворила дверь, и все мысли забылись. Горизонт горел. Северное сияние спускалось к океану, а впереди, тёмной завесой на полнеба, поднималась стена буревых туч.

— Даа… что-то намечается.

— Тихо! — шепнула Блум.

Умница же. Мгновение, и маленькая земная протянула ключи, второе, и уже отвлекала стражника, а Скут побежала разведывать путь впереди. Кто там из рогатых хвастался, что умеет ладить с жеребятами? Неа, ни хренатушки он не умеет. Видел бы он их в деле, сразу бы зауважал!

Она взмахнула крыльями, вдоль борта перенеслась к пристройке на носу корабля. Живот обожгла резкая боль. Ну да и чёрт с ней — можно потерпеть: как в тот раз, когда она тащилась сотню миль до конца гонки, промокшая, голодная и на одном крыле. Только в воду сейчас лучше не падать. В воду, вообще, лучше никогда не падать, но сейчас особенно: волны какие-то чёрные, блестящие, будто масла налили, а ещё они против ветра идут.

— Всё чисто, — вернулась Скут. А вскоре и Блум с Динки. Три мордочки в ожидании смотрели на неё.

Как бы их не обидеть…

— Так, слушайте. Блум, ты следишь за рубкой. Динк, слушай эфир. Скут, ты на связи.

Кивки, улыбка в ответ, и она занялась делом. Хорошо смазанная дверь, прохладная комната, а за тамбуром пристройка погрузочной шахты. Здесь-то гвардейцы и устроились: потому что и снаряжаться удобно, и не холодно, и если что можно мигом открыть потолок.

Амулет пометки, ещё один для связи, наконец-то тёплый комбинезон. Чуть подумав, она полезла в доспехи. Потому что копыто в нос, это весомо. А стальное копыто — весомее вдвойне. Скут здорово помогала: пластины в креплениях щёлкали одна за другой.

— Дурацки выглядишь, — подруга едва заметно улыбнулась.

— Пофигу. Сиди здесь и будь на связи. Если что понадобится, тебе меня снарягой снабжать.

Не понадобится — она знала: но враньё со Скут получалось уже само по себе. Чтобы не обидеть, чтобы не задеть. Поганая привычка, которая только больше портила всё. Но ладно, не до того сейчас. Шлем, поножи, перевязь. Подпрыгнуть, проверить, и на выход, где уже свистел громовой ветер, а рогатые в доспехах опасливо поглядывали на океан.

Буря приближалась.


— Господа, внимание. Врага мы засекли. Азимут сорок, на двести под водой, перед фронтом бури. Сейчас он в шести милях от нас, быстро приближается…

Дэш слушала, как Шайнинг раздаёт приказы гвардейцам. Много их собралось на палубе Саншайна, почти полная сотня: вон и Твайка со своей Недотёпой, вон и их собственные головорезы, которыми командовал в общем-то неплохой парень, Гринблэйд. Короче, вся элита Экспедиции. А что до неё — она вперёд не лезла; не дурная же; это в небе да в суматохе легко затеряться, а пока что она ждала, чтобы вместе со всеми взлететь. Живот мерзко тянуло.

— …Походный строй — коробочка. Предбоевой — охват. Начинаем с линии «Черри». Повторим задачи. Красное звено — подавляет. Синее — пролом защиты. Серое — главный удар. Зелёные, белые, чёрные — дублируют вторым эшелоном. Жёлтые — спасатели и резерв.

Сложно у них всё было. То ли дело у погодников: налетели, покружили чутка, а там тучи уже и развеиваются. Впрочем, и погодные команды уже готовились, и простые гвардейцы — рогатые то ли не знали, как всё обернётся, то ли хотели прикрыться толпой.

— Помните, — вмешалась Твайлайт. — Все иллюзии будут с белым шлейфом. Они начнут ложную атаку за минуту до вас.

Значит, всё же не толпой. Пони вокруг и правда были какие-то странные: неподвижные, с белыми ободками на шее. И, кажется, это был её шанс. Осторожно Дэш стала продвигаться от строя гвардейцев к поддельным пегасам на носу корабля.

— …Сейчас обманки выходят на курс, а мы начинаем через три минуты. Проверьте ещё раз снаряжение. У каждого должна быть пометка, связь, спасательный жилет.

Рэйнбоу пристроилась в конце строя иллюзий. Первый ряд разбежался, взлетел, затем второй, третий, а в четвёртом была уже она сама. В боку закололо, на мгновение помутнело в глазах. Что тут сказать — хреново лечили. Но пофигу, она была уже в воздухе, жгуче-холодный ветер бил в лицо. На ней были лётные очки, шлем, тёплая маска, а всё равно дубак стоял такой, что она удивлялась, как море ещё не покрылось льдом.

Чернота впереди, чернота внизу, блеск льдин справа и слева, и небо в бирюзовых разводах, таких ярких, что слезились глаза. Она следовала за строем поддельных пегасов, а рядом был другой такой же отряд, ниже третий, выше четвёртый — обманки взлетели разом со всех кораблей.

— Минутная готовность, — послышалось из амулета связи.

Что-то поднималось из океана. Вода вспучилась, тёмной колонной потянулась вверх. А затем она увидела дракона. И пусть издали он не казался особенно великим — копытцем легко накроешь — она, блин, умела соизмерять угловые размеры. И как только прикинула, расширились глаза.

— Ошалеть… Да так же нечестно!..

Колоссальная харя была больше фрегата, шея тянулась в небеса, а чешуи топорщились так, будто драконище очень и очень недоволен. Глаза горели, словно две копии Балтимэрского маяка. А потом дракон ухмыльнулся, и показались клыки, такие огромные, что можно было бы наколоть в ряд по дюжине китов.

В этот миг Дэш осознала — копытами тут не обойтись.

— Начинаем, — голос Шайнинга был спокоен, будто приглашал друзей на званный обед.

Рэйнбоу Дэш встряхнулась. Раз уж твайки держатся, чем она хуже? Тем более — попытка, не пытка. То, что не сработало на Злюке из Диколесья, могло сработать на слишком много о себе возомнившем драконе. Только аккуратнее надо — чтобы ненароком не зашибить.

Она быстро прикинула. До цели — две мили. Облака — полторы. Угол атаки — сорок пять. Понеслась. Она ускорилась, оставляя позади неровный строй обманок. Она знала свой предел — тридцать крылосил, или три десятка обычных пегасок, скрытых в весьма-таки аэродинамическом теле. И пусть тридцать, это чертовски много, каждая мелочь в полёте значила всё. Она вытянула копыта, сложив их перед головой, накрепко сжала задние ноги. В лицо било, ветер оглушающе свистел.

Десять мгновений — предельная скорость. Ещё десять — первая миля позади. Следующая сложилась в пятнадцать, а третья и четвёртая в двадцать пять. Зная, что миновала дракона, она начала вираж. Циферки мелькали перед внутренним взором. Как успеть быстрее рогатых? Как случайно не зашибить? Как, проклятье, нацелиться в эту иголку посреди океана, когда она сама будет над слоем облаков?!..

— Дэш! Что ты творишь?! — голос Твайлайт. Прямо над ухом.

— Спасаю! Заткнись и защищай своих!

Вездесущая Твайлайт окончательно убедила — она сделает это. Всем твайкам на зло! Дэш разогналась до предела, спиралью, а затем и вертикально уходя в облака. У обычных пегасок с высотой силы падали, а у неё прибывали. Скорость всё росла и росла.

Миля за десять секунд, миля за восемь, миля за семь. Она чувствовала себя странно. Всё тело кололо, дыхание сбивалось, но зато начисто исчезла боль. Слой бури остался далеко позади, показались звёзды, и наконец-то, уже задыхаясь, она вырвалась в слой стратосферных облаков. Рэйнбоу огляделась. Чёрная муть перекрывала небо. С такой высоты она не видела, да и ни за что не смогла бы увидеть огни кораблей. Но плевать на изъяны плана: с капелькой «крути» решалось всё!

«Хочу видеть», — она решила, и накрепко зажмурилась. Мгновение ничего не было, а на второе внизу показались линии, туманности, оттенки. Маленькая, чернокрылая аликорница смотрела на неё, на пол-мордочки расширив восторженные глаза.

— Не до тебя! — Дэш выкрикнула, мысленно отбрасывая фантом.

Взгляд потянулся ниже, легко проникая за слой облаков. Вот и драконище — колосс в океане, к которому приближался рой злых огоньков. Им оставалось две мили, жалкие семьдесят секунд.

— ЭЙ, ХАРЯ! СМОТРИ СЮДА!

Она представила, как хватает небо копытами, как тянет его, — и понеслась вниз. Крылья сложились, теперь от них уже ничего не зависело: это не она летела, это сам воздух двигался, с каждым мгновением уплотняясь всё больше и больше, до хрустальных граней и радужной синевы. Она ощущала себя уже не пегаской, а огромной кометой, зашедшей на цель. Голова дракона оборачивалась — медленно-медленно — и с каждой оставшейся позади милей всё больше росла.

Раз. Два. Три…

— ЭЙ, ХАРЯ! БЕГИ ПОКА ЦЕЛ!

Дракон ухмылялся, смотря на неё. Ну так, ёпт, она могла и по-плохому.

Семь. Восемь. Девять…

— ЭТО МЕГА. СОНИК. РЭЙНБУМ!!!

Глаза прищурились, огромный носяра закрыл весь обзор. В тот же миг комета встретилась с океаном. Дэш услышала этот гром, переходящий в рёв, а сама неслась всё дальше и дальше. Сквозь муть, сквозь черноту и сквозь грохот, когда внизу что-то раскололось. И всё исчезло в тот же миг.

Рэйнбоу Дэш нашла себя среди чего-то влажного, давящего и очень холодного. Глаза болели. Перед носом дрожал испуганный краб. «Выплыть», — мелькнула единственная мысль. Крылья поднялись, опустились, она рванулась вверх, но что-то держало: словно сама вода превратилась в ловчую сеть.

И вдруг вода отступила. С хрипом она свалилась на дно.


Карточка Гланмира


Это была сфера. Шар воздуха на дне океана. И Дэш понятия не имела, как выбраться отсюда. Испуганный краб убежал, водоросли пружинили под копытами, а в свете фонарика она видела, как что-то движется снаружи. Что-то огромное, но вовсе не такое исполинское, как харя посреди океана. Харя дракона, которого она пришибла, не рассчитав сил…

— Ох ёпт, да я же не хотела… — она выдохнула, приложив копыто ко лбу.

И вдруг стало ясно: хотела, не хотела, но таки не зашибла. Та самая харя показалась снаружи. Дракон смотрел, скалясь на неё. И клыки были не такие уж огромные: так, с полдюжины пегасок наколоть.

— Опаньки. Ты меня съешь?

— Мит, нэсто аннуд'рох, — дракон оскалился ещё больше.

— Только не говори, что не умеешь по-нашему! Все умеют по-нашему! Даже обезьяны, тупые как бревно!

— Фарн!

Что-то шибануло в голову, язык отнялся. Но странное чувство тут же прошло.

— Что сказать-то хотел? — она оскалилась тоже.

Дракон забавно поднял бровь, и она тоже подняла. Он ухмыльнулся — и она ухмыльнулась. И тогда когти поскребли о блестящий серебром лоб. Уел, мерзавец. Так она не умела — когтей не завезли.

Дракон заговорил, и гудящий, трубный голос зазвучал отовсюду вокруг:

— Я отпущу тебя. Передай остальным: пусть берут планёры и убираются к чёртовой матери. Флот вторжения останется здесь.

— Флот вторжения? Да ты охренел!

Дракон оскалился снова. Ну так и она оскалилась, но вскоре уже сама зачесала лоб.

— Так, слушай, — Дэш заговорила, подходя ближе к водной стене. — Тут какая-то дикая ошибка. Мы не такие сволочи. В смысле, всякое бывает, но «вторжение»? Так мы не козлим.

— Сколько раз повторять, — дракон разъярился. — Это мой океан! Моё владение. А на Востоке вас не любят. Видеть вас не хотят.

— Чушь собачья! Я трижды в кругосветку летала. У меня в Маэт-Кэре куча друзей!

— Ловить вас, сволочей, не переловить…

Дракон как-то осунулся, погрустнел.

— Меня Дэш зовут. Рэйнбоу Дэш. А как тебя?

Волна прошла по водным стенам сферы. И в тот же миг всё вокруг изменилось: исчезли водоросли, растаяло дно. Секунду она чувствовала себя словно в полёте, а затем над ними зависла огромная тень корабля. Сфера двинулась наверх.

— Стой! — она схватилась за сумку на груди. — Вот, шоколадка, возьми!

Все шесть плиток, она схватила их зубами, уткнулась мордой в водную стену. Мало, конечно, но, блин, кто же знал.

— Возьми, а? — она попросила.

Дракон как-то задумчиво склонил голову, а потом всё же подхватил магией свой шоколад. Он щёлкнул когтями, и перед носом зависло что-то поджаристое, пахнущее семечками. Вафельная трубочка? Нет, показалось. Это был жареный в масле кренделёк. Она отломила кусочек, прожевала, проглотила. И улыбнулась. Вполне искренне, ибо почему бы не улыбнуться, когда делятся вкуснотой.

— Давай я позову остальных? Они там все перепуганы до усрачки, но, вообще, неплохие ребята. А Твайли даже хорошая. Вот, шоколадки например, раздаёт всем за просто так.

Дракон призадумался, будто прислушиваясь к чему-то.

— Давай, а? Подраться всегда успеем. Но как-то хреново это, сразу с драки начинать.

— Хорошо. Притащишь сюда свою Твайли, будем говорить. Жду час.

Час? Оу, такая-то уйма времени! И ни секунды она не собиралась тратить зря. Взмах крыльев, и вода ударила холодом. Ещё взмах, и удивлённый дракон остался позади. Она взлетела над океаном, и сразу же узнала, что за корабль был сверху. Старый добрый «Саншайн»!

— Скут, слышишь меня?

— Дэш!!!

— Я в норме! Твайки вернулись?!

Оказалось — вернулись. И прямо сейчас, в рубке, держат совет.

— Посторонитесь! С дороги! — она бросилась к окутанному сиянием кораблю. Кружащие вокруг пегаски разлетались, стражников столкнуло потоком ветра, а потом вдруг чёрная-пречёрная пони метнулась наперерез.

— Дэш! Ошалеть! Как ты сделала это?! Как?!..

— Не до тебя!

Но дурная пони не послушалась. Удар лбами, звёздочки в глазах, и они закружили над водой.

— Звуковой барьер, понимаешь?! Звуковой! В вертикальном полёте! Ты взяла его без внешних средств! Как?!

— Не. До. Тебя!

Рэйнбоу оскалилась, столкнувшись нос к носу с дурной мышепони. А та улыбалась до ямочек на щеках. Фанаты! Чёрт, как же она ненавидела фанатов. Любила, не без этого. Но и ненавидела вместе с тем!

— Слушай… — зашептала мышепони.

— Нет, ты, слушай! Автограф хочешь?

— А?.. Ага! — мышепони часто-часто закивала головой.

— Держи!

Промокшая сумка, конверт, стопка фотографий, которые она на всякий случай всегда таскала с собой. И вот, вроде подходящая. «Рэйнбоу. Рэйн-Боу Дэш — лучший лётчик Эквестрии». Она протянула фотографию дурной мышепони, почти умоляюще заглядывая в глаза.

— Отвяжись, а?

— Кудах!

— Нет! Я должна знать!

Что-то кольнуло за ухом. Мысли исчезли, всё почернело вокруг.


Твайлайт кружила по рубке. Она задыхалась, всё тело взмокло, а столы перед взглядом странно подпрыгивали. Но она знала: дело не в столах, а в ней самой. Глаз дёргался, мордочку под «Маской идеала» сковал переходящий в ужас страх.

— Подведём итоги. Операция провалена, цель ушла. Сейчас враг идёт нашим курсом, прикрываясь корпусом Саншайна. Дэш или погибла, или в плену.

— Погибла, — Твайлайт остановилась, кивнув себе.

— Не факт…

— Глоу, ты была в гуще сражения, а я следила за всем. Ты представляешь, что такое тысяча тысяч бочек пороха? Мегабочка пороха! Это был направленный взрыв, от стратосферы до дна океана. Я не знаю, как она это сделала, но она была в эпицентре. Никто после такого бы не уцелел.

Твайлайт сознавала, чётко как никогда, — она провалилась. Храбрая пегаска погибла из-за неё, просто потому что ничего не знала. А они — знали всё. Они вели дракона уже третьи сутки, оценивая его возможности и пределы сил. Его водные иллюзии, его дальность мгновенного перехода, его мощность в атаке — как личную, так и в управлении «Чёрной водой».

Врага звали Гланмир: шестой из десятка сильнейших драконов мира, самозваный владыка Моря Ветров, а с недавних пор, получается, и всего Восточного океана. Известно было, что Эквестрию он не любил. Не той тупой ненавистью, которая убивает носителя, но вполне достаточно, чтобы вредить по мелочам. Уход Селестии, видимо, развязал ему когти, а их путешествие — задело за живое. Вьюги, бури, чёрная вода — он не останавливался перед крайними средствами, хотя и не спешил убивать.

Но это случилось. Пони погибла, а значит смертный приговор подписан — дни дракона были сочтены. Селестия всегда убивала за такое: без шансов, без прощения, без надежды уцелеть. И Гланмир знал это, а значит тоже никого не пожалеет: он будет убивать и убивать, чтобы «уйти красиво» — он теперь не остановится ни перед чем.

— Что он делает? — Твайлайт спросила, остановившись перед стеклянной стеной рубки. Корабль окутывал аметистовый щит.

— Странно, но ничего.

Шайнинг тоже встал рядом, положив копыто ей на плечо.

— Враг сам загнал себя в ловушку. Теперь ему не уйти.

Легко сказать. Она в этом сомневалось: умные противники не подставлялись намеренно, умные противники не оставляли жертве шансов. А враг был не просто умным, а ещё и умелым, до этого часа он использовал всё: от маскировки, до ложных целей и обманных атак. Они должны были напасть — немедленно! — пока враг уязвим; но прямо сейчас не могли. Ещё не всех жеребят эвакуировали с Саншайна. Твайлайт позволила бы себе рискнуть взрослыми пони, но маленькими — никогда.

— Мы повторим ту же тактику, но в этот раз вдесятером, — Шайнинг заговорил, обращаясь к собравшимся в рубке офицерам. — Твайлайт?

— Готова.

— Хорошо. Твоя задача — следить за врагом. Начинай с этой минуты, мы должны знать не просто его координаты, а положение тела и головы.

Ответив, как положено, она сосредоточилась на заклинании. Взгляд затуманился, слух затопило тонким писком, но сквозь сталь переборок она теперь чётко видела змеистое тело врага.

— Гринблэйд, вы с отрядом блокируете «Переход». Начинайте по команде и не отвлекайтесь ни на что. Моя задача — держать противника и сбить его защиту. Глоу, ты пронесёшь бомбу к его голове.

Они знали всё это. Тактика была одинаковой для всех волшебных чудовищ, с которыми гвардии приходилось воевать. Зафиксировать, сбить защиту, обездвижить, казнить. И последнее было далеко не просто. Драконы рождались крепкими, запредельно крепкими: молодые — как камень, а жившие столетия — прочнее чем сталь. Даже «Луч», способный ранить аликорна, только опалил бы такому чешуи на голове. Но после войны у них были ракеты, были щито-прожигающие бомбы: новые взрывчатки, с которыми порох даже близко не сравнить. Изобретение — дитя необходимости. И да, пони умели изобретать.

А воевать — не очень. Поэтому даже с лучшими из них брат разъяснял задачу по пунктам. Он не использовал слово «убить», он говорил «уничтожить». Он делил задачу на такие мелкие подзадачи, где каждый отдельный участник и не убивал вроде, а только блокировал, нацеливал, взрыватель поджигал. Последнее должна была сделать Глоу: ей было проще всего.

— Эй, там Дэш вернулась! — мелкая единорожка заскочила в рубку, восторженным взглядом уставившись на них.

— Правда?.. Я…

— Разрешаю. Проверь!

Твайлайт сосредоточилась. Она знала метку каждой пони Экспедиции. Она могла найти каждого за десятки миль! И она попыталась, а потом снова, и снова — выбиваясь из сил. Но она не нашла Рэйнбоу. Метка исчезла, вокруг была только пустота.

— Прости, Динки. Её нет.

Жеребёнка увели, после чего проверили судно ещё раз. Да, оставались взрослые, собравшиеся на верхней палубе, но маленьких вывезли всех. Взгляд вернулся к дракону. Он по прежнему плыл под килем, будто готовя что-то ужасное, или попросту не зная, что они могут достать его даже под водой. А щит над кораблём не мог держаться вечно: у них не было кристального сердца, и поэтому он быстро, очень быстро слабел.

Что же, оставалось последнее. Решение зависело от неё.

— Разрешаю начинать, — она сказала.

«Прости нас».


Найтмер Мун работала. Она смотрела на спящую пони, зависшую над поверхностью воды, и видела её целиком: Каждую клетку её тела, каждую основу её родовой памяти, каждый оттенок души. Но этого было мало — она готовилась узнать гораздо большее: каждую мысль и каждое чувство, от рождения и через все её семнадцать лет.

Пони не догадывались об этом, но на самом деле у каждой из них была абсолютная память. И не только у высших разумных: у каждой мышки, мухи, червя. Но кроме того существовал защитный механизм, который приоткрывался только в сновидениях. Так выходило, что боль прошлых ошибок развеивалась, сомнения тускнели, и даже любовь постепенно становилась лишь тенью самой себя. Это и называлось жизнью в мире маленьких пони. Что до аликорнов, у них с сестрой всё было иначе: они учились, развивались, достигали совершенства в умениях — но не теряли себя.

Она была жеребёнком. Кобылкой двенадцати лет с опытом полутора тысячелетий. Сестра — чуть младше, хотя в день их встречи она уже скиталась по миру десятки лет. Они оставались маленькими, потому что маленькие — сильнее. Их восприятие мира было глубже, точнее, чувственнее, чем у взрослых. Они могли касаться нового и отступать, не застревая в плену иллюзий. Её память была памятью шагов вперёд и возвратов, чтобы новым взглядом оценить меняющийся мир. Иногда казалось, что десятки чернокрылых аликорнов стоят рядом, и она была каждой, но прежде всего — младшей из них.

Точно так же она могла взять память другого. Коснуться, познать, и поставить рядом с «чернокрылыми» обычную пони. Личности сливались, опыт объединялся: она словно бы вновь рождалась аликорном, но после этого начинала жизнь обычной пони, проходя весь её путь. Круто, и вместе с тем ужасающе. Взрослеть — отстойно! Она ненавидела это даже больше одиночества, камня и тупой пустоты. В последний раз она повзрослела, взяв память гвардейца по имени Гринблэйд. Его преданность семье едва не стоила ей жизни в Кантерлоте, а очередной цикл возврата ослаблял, временами превращая в слабоумную земную двенадцати лет.

Но с Рэйнбоу ведь будет всё в порядке? Она такая клёвая! Сильная, смелая, независимая. Точно такая же, какой была её идеальная Найтмер Мун…

— Кудах!

— Не мешай.

Идеальная Найтмер Мун исполнила своё предназначение. Она не могла идти дальше, потому что её путь вёл в никуда. Теперь она сокращала имя, называя себя просто «Найтмер». А как звучало бы «Найтмер Дэш?» «Рэйнбоу Мун»? Брр, что-то ей не нравилось ни то, ни другое. Но что уж там, бывало и хуже: когда-то в детстве она называла себя пиратским прозвищем «Сайлор».

Воспоминания текли потоком, дополняя её. Она была ловкой и сильной, драчливой, но далеко не тупой. Бывало, что она ошибалось, но чаще оказывалась права, а её не понимали. В мире наивных от природы мудрец слыл простаком. Тогда она научилась доказывать правду силой, словом, а затем и собственным именем. Потому что не могла, не хотела иначе: плохо ей было, когда другие загоняли себя в никуда.

— Кудах! Кудах! Кудах! — кто-то кричал.

Ей непросто было с друзьями. Равных-то не было. Но в конце концов, плюнув, она выбрала ту, кому помощь требовалась больше, чем остальным. Их многое связывало. А потом они встретили Селестию и узнали, что она тоже ошибается, тоже делает глупости, а потом в унынии хлопает себя копытом по лбу. Скут здорово досталось, и ей тоже — хотя её восстановленные крылья идеально прижились.

Она стала божеством, не заметив этого. Каждая мышка тоже, но была огромная разница между крупицей силы в кожистых крыльях и тем океаном, что достался Рэйнбоу Дэш.

— Да, сестрёнка так и не стала хорошим лекарем.

— Кудах…

Воспоминания возвращались в далёкое прошлое, в век Зимы. Они с сестрой тогда едва справлялись. Силы хватало, но что сила без мастерства?.. В тот век по знаниям магии аликорнов обошла бы любая из сегодняшних тваек. И тогда было решено передать часть власти крылатому народу. Перламутровые облака узнали пегасов как друзей — и с того дня помогали им во всём.

Сами же крылатые ни о чём не догадались, а уже через века относились как к должному, что погода подчиняется им. Это было рискованной игрой с самого начала, и вот, теперь воочию явился её результат — власть пегаски сравнилась с властью божества. Это должно пугать, но вместо того хотелось смеяться, широкая улыбка держалась на лице.

Безрогая аликорница жила рядом. И пожалуй, найдись кто, способный закончить её превращение, она стала бы куда достойнее таких случайных пони, как они с сестрой. Но этого не случится. Божественное божественному, а земное земному. Миру и так неслабо досталось от них двоих.

Но хватит, процесс закончен. Глаза открылись. Новым взглядом она смотрела на мир.

— Надо бы Скут подлечить.

— Кудах.

— То есть?..

Она огляделась, цепенея. Их с Дэш покрывали брызги красной влаги. Стояли суда, в небе кружили вооружённые пегасы — и тело дракона покачивалось среди опадающих волн.

— Только не говорите мне, что я вырубилась…

Дэш очнулась, огляделась тоже.

— Да как же так…

«Хочу домой».

Глава восьмая «Касание былого»

Карточка Луны


Это был первый день новой эры. День, когда Солнце погасло, а мир слепили ярчайшие вспышки в небесах. Начало Века Зимы, столетие до основания Эквестрии — эпоха несоизмеримо более развитых цивилизаций, но и настолько чудовищных, что о худших их чертах предпочли забыть.

Найтмер Мун была одной из немногих, кто помнил себя, — монстра в мире чудовищ, убийцу в мире убийц — и в мгновения сомнений, чтобы по-новому взглянуть на настоящее, она возвращалась в прошлые дни.

Луна — так её тогда называли; но чаще иначе: «Пират».

«Эй, сестрёнка! — это была мысль, и одновременно послание. А ещё связь, не знавшая пределов, быстрая как свет. — Проснись и пой, Тия! Всё по плану. Сегодня мы тебя освободим!»

Мысль, и ответная мысль. Короткий образ, где злая как чёрт розовогривая аликорница дёргает уши гребнем, а в пенистой ванне покачиваются крошечные скорлупки кораблей. Двенадцать — броненосцы; и ещё восемь то ли арсеналов, то ли десантных барж.

«Спасибо! Что бы мы без тебя делали».

«Может, одумаетесь?»

«Поздно уже».

Чистая правда. Уши ловили далёкие разрывы, а взгляду открывалось багряное зарево на полнеба. Солнце ещё не поднялось, предутренние сумерки только очерчивали первые тени, но побережье горело так ярко, что это уже напоминало рассвет. Номисто — портовый город до сих пор мирной страны, сегодня он превратился в пылающие руины. Тысяча планёров, десятки тысяч зажигательных бомб — сотни сожжённых домов в первом же заходе, и неизбежные сотни смертей.

Жребий брошен, война началась.

Сама Луна стояла на мостике «Эспайра»: шедевра магии и технологий, что парил над волнами, на полмили раскинув магнитную сеть. Её собственного шедевра, как и почти всё во флоте «Лунных пиратов». Самоходные баржи первого эшелона, высотные планёры с лучшей в мире оптикой, даже личные «выжигатели» её головорезов — всё выстроила, всё спроектировала она сама. Других-то мастеров не было. Что поделать: не выучились — некому было учить.

Ей тоже не хватало знаний в других областях, зато у неё были помощники, а вернее — единомышленники. Стоило позвать, как оказалось, что у Селестии полмира должников, а вторая половина — верных друзей. Спустя год подготовки и уйму попыток разрешить кризис миром — терпение закончилось. Они входили в гавань враждебного города: десять тысяч пони, подготовленных и вооружённых до зубов. Глаза офицеров горели: то ли радостью, то ли отражая зарево горящего порта.

Нос вжимался в укреплённое стекло рубки, слышались переговоры штабистов, смех командира десанта через командную сеть. А ей было вовсе не смешно. Это не первое её сражение, и даже не десятое, но всё равно мурашки бегали по спине. Она не хотела драться. Она ненавидела, когда горят шедевры, а друзья до срока уходят в никуда.

Но всё, хватит трусости. Пути назад отрезаны. Луна заговорила, прерывая остальных:

— Я войду в город первой.

— Нет, нельзя. Сначала мы разведаем оборону, затем ближнюю задачу исполнит первый эшелон. Вы — наш резерв на случай контратаки и неотложных целей. Вы нужнее здесь.

Взгляд вернулся. Невысокая земная чуть ёжилась, покусывая неровно обстриженную гриву. Маленькая, неприметная, тёмная шёрсткой — но, как обещали в Академии, исключительно талантливая. Это был её дебют.

— Поймите, — земная продолжила, стушевавшись. — Если вы покажете себя сейчас, они будут стрелять по вам из всех средств. Вы не сможете действовать эффективно в этом хаосе, так вы не уменьшите число потерь.

Луна приблизилась к ней, заставив отступить. Взгляд поймал взгляд — настороженный, но стойкий. Да и каким мог быть взгляд у хрупкой кобылки, пробившейся к в