Экипаж "Броняши"

Глава 3

Первое существо, встреченное нами в этом необычном месте, назвало себя пегасом. Вернее, пегасом женского пола, пегаской. Кроме наличия её, что само по себе было феноменом, следующим чудом в списке был пресловутый язык. Как оказалось, через несколько минут диалога, мы все способны на нем изъяснятся, причем, вполне свободно. Хотя между собой мы, конечно, говорили по-немецки, но сам факт, что вкупе с магической радугой, спасшей нас от смерти, мы в подарок получили еще и знание какого-то странного языка, был фантастическим. Как бы то ни было, преодолев первоначальный страх, мы завязали то, что я предпочитал называть «невраждебным контактом», а Флаттершай — «дружбой». Встретив неизвестных существ посреди леса, и выяснив, что животными мы не являемся, она, преодолев страх, решила завязать с нами знакомство, итогом которого было приглашение в её дом.

Этот дом находился недалеко, в этом самом лесу, крыша его была покрыта мхом и растительностью, в остальном же он в принципе походил на обычное человеческое жилище.

Следующей в череде цепочки странностей были животные. Возможно, я и упустил что-то на уроках естествознания, однако был уверен, что дикие звери не должны быть такими смышлеными. Понятие «зоопарк» вполне коррелировалось с моей психологией, однако в доме Флаттершай животные жили безо всяких ограничений — судя по всему, они могли приходить и уходить, когда им вздумается. Да и вообще, их поведение было скорее любопытно-дружелюбным и лишенным всякой осторожности, нежели пугливым.

Лишь только я переступил порог дома, как ко мне подбежал белый кролик, и начал обнюхивать мою ногу. Закончив исследование сапога, он фыркнул, затем чихнул и уставился на меня с нескрываемой враждебностью. Раньше я и не думал, что мордочки животных могут выражать какие-либо эмоции. Однако, глядя на говорящую желтую лошадку с крыльями (или пегаску, как она себя называла), я в очередной раз подумал, что в этом месте мы откроем для себя много нового.

На самом деле, наше знакомство чуть не началось с непонимания — после её робкого приветствия и установления дружеских отношений она пригласила нас в свой дом. Забавное существо буквально источало дружелюбие, и я, не ощутив опасности, принял приглашение, добавив, что самоходки смогут продвинуться по узкой тропе, повалив несколько деревьев. Я и не думал, что причинение незначительного, на мой взгляд, ущерба растительности приведет нашего нового желтого друга в неописуемый ужас. Махая крыльями с невообразимой скоростью, она воскликнула:

— Нет-нет, что вы! Нельзя ломать деревья! Они живут и растут здесь много лет, а в их корнях и ветвях гнездятся зверюшки!

Я переглянулся с командиром второй машины и увидел то же удивленное выражение лица, которое, видимо, было сейчас и у меня. С другой стороны, встретив желтую говорящую лошадь, пожалуй, уже ничему не стоит удивляться.

Флаттершай показала нам маршрут в обход деревьев — от одной полянки к другой, мы двигали наши тяжелые машины, следуя её указаниям.

Сначала она чуть не пустилась наутек, едва мы завели двигатели — испугалась возникшего шума. Однако, отлетев метров на тридцать, она остановилась и, убедившись, что ей ничего не угрожает, осторожно вернулась к нам. Осмотрев рычащие машины и клубы дыма, идущие из выхлопных труб, она поморщилась:

— Неужели ваши колесницы так шумно работают? — спросила она чуть более громким голосом, пытаясь перекричать рев четырех «Майбахов». Я собрался ответить, но Нойманн, высунувшийся из люка опередил меня:

— А знаете, как стреляют?

После этих слов на мордашке желтой пегаски отразился страх, а я, поглядев исподлобья на ефрейтора, произнес:

— Отставить!

Радист замешкался, а потом сказал:

— Ну, я чисто так, гипотетически… сообщил. — После этих слов он опустил глаза и скрылся в недрах боевой машины, захлопнув за собой люк.

— Не бойтесь, — сказал я нашей новой подруге, добавив после секундного размышления: — фройляйн. Мы не собираемся никому причинять вред. — Сказав это, я изобразил самую доверительную улыбку, а про себя прибавил — «пока никто не причиняет вред нам».

Этот ответ несколько успокоил Флаттершай, и мы начали медленно и аккуратно передвигаться по указываемым ею тропинкам, которые мы сами ни за что не заметили бы. К радости пегаски, ни одно дерево не пострадало.

По пути я заметил на ее бедрах симметричные рисунки, изображающие розовых бабочек.

— Это кьютимарки, — объяснила Флаттершай. — Когда кто-то из нас открывает свой особый талант, на его теле появляется кьютимарка. Она символизирует, к чему склонен тот или иной пони, и чем он будет заниматься в жизни. Мой особый талант — ухаживать за животными.

— То есть этот ваш «особый талант» — что-то вроде предназначения в жизни, верно?

— Совершенно верно.

Я подумал, насколько это должно быть удобно — с детства знать, чем тебе стоит заниматься. Не то, что у нас, у людей — многие всю жизнь не могут найти своего предназначения и страдают, занимаясь не своим делом.

Вдруг вспомнилась моя детская мечта. В голову пришла шальная мысль — наверняка у меня, родись я в этом мире, появилась бы марка в виде кисти и мольберта. Это меня рассмешило.

— Разве я сказала что-то смешное? — обиженно спросила Флаттершай.

— Нет, я о своем. Скажите, здесь живут только пегасы, вроде вас?

— Конечно, нет! У нас еще есть единороги и земные пони — у них нет ни крыльев, ни рога. Да и много кто еще.

Вскоре мы добрались до точки назначения. Флаттершай пригласила нас войти в свой дом. Когда «Ягдтигры» замерли рядом с её жилищем, а желтая пегасочка застыла в дверях, приглашая нас взглядом, я подождал, пока экипажи выберутся из машин и произнес:

— Будьте учтивы, солдаты, это необычное существо не стало в нас стрелять. — Я улыбнулся. — Она пригласила нас в гости и обещала накормить. Так что ведите себя подобающе.

Я не знал, какой реакции ожидать от подчиненных, но ответ Швальке прояснил ситуацию:

— Почему мы должны обижать это создание, герр гауптман? Она пригласила нас в свой дом и обещала накормить, — унтер заулыбался. На лицах остальных солдат читалось одобрение и солидарность.

Что ж, хорошо, хоть что-то человеческое в нас пока еще живо.

Мы сидели в круглой гостиной на первом этаже дерева, вокруг нас беззаботно скакали зверушки, а наша желтая подруга исчезла в другой комнате. Судя по всему, она была на кухне: оттуда доносились звуки, сопутствующие приготовлению пищи. Вскоре к звукам добавился аппетитный запах.

Пользуясь возможностью, я оглядел необычное жилище. Стены не были покрыты краской, а дерево выглядело не облагороженным. Однако это не добавляло интерьеру неряшливости, наоборот — делало все вокруг каким-то… уютным? Мебель была небогатой, но такой же уютной, а пол покрывал ковер на тонком ворсу. Разумеется, стульев и небольшого диванчика на всех не хватило (вряд ли Флаттершай когда-нибудь принимала столько необычных гостей), поэтому я сел прямо на полу, недалеко от двери. Солдаты разбрелись по гостиной, рассматривая диковины и зверушек, которые без страха приближались к ним. Зорко следя за тем, чтобы мои подчиненные не нарушили порядка у гостеприимной хозяйки, я стал дожидаться обещанного угощения.

Наша новая подруга не заставила себя долго ждать. Дверь кухни распахнулась, и она впорхнула, держа в передних копытцах большую миску. За ней следовал суровый белый кролик, несущий в лапках кастрюльку, по размерам не меньше, чем миска. Как только он её удержал-то? Солдаты заметно оживились, когда Флаттершай поставила на стол еду. Белый кролик швырнул кастрюльку на стол, чудом не расплескав содержимое, и демонстративно отвернулся от нас. Увидев такое поведение своего питомца, Флаттершай залилась краской (вы не поверите как это необычно, когда желтое существо краснеет), и прощебетала:

— Энджел, нельзя так вести себя с гостями, это невежливо.

Кролик никак не отреагировал на увещевания хозяйки. Вместо этого, пулей сорвавшись с места, он исчез в дверном проеме. Порхая в воздухе над столиком, Флаттершай извиняющимся тоном сказала:

 — Простите Энджела, он порой бывает такой грубиян, но в глубине души он настоящий лапочка!

Ефрейтор Ланге, до того с любопытством разглядывающий миски с едой, повернулся к пегаске, и дружелюбно произнес:

— О, ничего, фройляйн Флаттершай, мы привыкли к грубому обращению! — Сказав это, Ланге улыбнулся. Тот факт, что в его улыбке не хватало нескольких зубов, потерянных в сорок втором при экстренной эвакуации из горящего Pz.IV, несколько смазал картину. Глаза нашей хозяйки округлились и она растерянно промолвила:

— В том месте, откуда вы пришли, с вами плохо обращались? Почему?

Она смотрела на Ланге, но я почувствовал, что на этот вопрос отвечать нужно именно мне. Комок в горле оказался неожиданно твердым, и воспоминания, на время оттесненные необычностью мира и нашей первой подруги, вновь настигли меня. Стараясь сохранять голос спокойным, я произнес:

— Война, фройляйн. В том месте, откуда мы пришли, идет война.

Я ожидал любой реакции — злобы, негодования, даже желания немедленно выгнать нас из своего дома. Но Флаттершай просто парила над обеденным столиком какое-то время, а за тем простодушно спросила:

— Это так ужасно. В Эквестрии так давно не было войн, что я почти забыла значение этого слова. Как же так получилось?

Отвечать на этот вопрос пришлось очень осторожно — за то небольшое время, что мы провели в обществе нашей спутницы, у меня создалось впечатление, что она весьма ранима. Мне не хотелось травмировать её разум рассказами о сражениях и реалиями фронта, поэтому я ограничился лишь общими сведениями о ситуации. Флаттершай слушала, не перебивая, а я прервал свой рассказ лишь для того, чтобы подождать, пока она спустится из центра гостиной и сядет неподалеку от меня. Краем глаза я заметил, что никто из подчиненных не притронулся к еде, все они внимательно слушали мою речь.

Ограничившись общей политической информацией, мой опус свелся примерно к следующему: «Мы — Рейх, они — СССР, Англия, Франция, и еще Америка. У нас были союзники — итальянцы, венгры и румыны — только последние повернулись к нам спиной, и когда запахло жареным, ударили по нам. Мы воевали, мы проиграли». О национальном вопросе, как и о концентрационных лагерях, СС, Гестапо и прочих мерзостях я решил умолчать.

Флаттершай какое-то время сидела молча, собираясь с мыслями, а потом, подняв на меня глаза, задала вопрос:

— Если я правильно поняла… простите если я что-то сейчас скажу не так, но… эти «красные», о которых вы говорили, и другие тоже — они пришли к вам и начали эту войну? Пришли, чтобы отобрать вашу еду и выгнать вас из ваших домов? — произнеся это, желтая пегаска содрогнулась.

Вокруг царила звенящая тишина — на меня смотрели все собравшиеся. Даже зверьки прекратили свою забавную возню, и глядели глазками-бусинками, словно могли понимать, что я говорю. Смотрел на меня Цветти — который в 1939 году начал свою карьеру в Польше. В Польше, мирной до того, как туда пришли мы. Смотрел Ланге, который отличился во французской кампании наряду с покойным Отэмом — в той Франции, которая была мирной, пока не пришли мы…

Я опустил глаза, будучи не в силах выдержать столь чистый вопрошающий взгляд желтой пегасочки, и уставился на свои ладони. Минск, Смоленск, Сталинград, Курск, Ленинград, который мы чуть не задушили голодом, и сотни других городов и деревень, куда приходил доблестный вермахт — чтобы побеждать и порабощать. Ответ на вопрос Флаттершай был одним из самых сложных ответов, которые мне приходилось давать в своей жизни. Экзамены в офицерском корпусе не шли ни в какое сравнение с ним:

— Нет, фройляйн Флаттершай, — произнес я тихо. — Мы пришли в их дома. Мы начали делать плохие вещи. Мы забирали у них то, что принадлежало им.

Я поднял глаза на пегаску — её мордочка выражала недоумение. А обведя взглядом помещение, я увидел, что солдаты потупили взгляды. Мы все знали это. Просто… не говорили открыто. Прошло значительное время, прежде чем она вновь заговорила, обращаясь ко мне:

— Но, зачем вы это делали?

Черт возьми, еще один сложный вопрос, на который нельзя дать простой ответ. Кто-то делал это потому, что верил в фюрера. Кто-то — потому, что ему приказывали, и я полагал, что таких было большинство. Но было еще что-то, чего я не мог сформулировать словами. Какое-то чувство в глубине души, которое я хотел высказать, и если б я нашел выражения, то смог бы ответить Флаттершай. Однако в университет я так и не поступил — началась война. Унтер-офицерское училище, — и в бой. А потом все так закрутилось…

Не найдя нужных слов, я ответил просто:

— Мы делали то, что нам приказывал наш лидер.

Я увидел одобрительные улыбки на лицах некоторых моих солдат. Но лично для меня такой ответ звучал как оправдание. Как попытка снять с себя личную вину.

Пегасочка какое-то время сидела молча. Я сказал, нарушая неловкое молчание:

— Представьте себе, что ваш главный предводитель приказывает вам сделать что-то. Какую-то злую вещь относительно других. Мотивируя и обосновывая это так, что все верят. Вы начинаете выполнять приказ, а потом, через годы, вы понимаете, что ваш правитель был не прав. Просто представьте себе...

Несмотря на мою разумную, как мне казалось, тираду, я все еще чувствовал, что оправдываюсь — словно кожей я ощущал какую-то недосказанность, будто бы я не назвал желтой пегаске одну из главных причин войны. Если бы я знал сам…

Тоска щемила сердце, и ощущение неправильности происходящего сдавило меня, словно клещами. Не должно нам, грешным, быть тут. Вкушать пищу с таким существом, находиться в том месте, где звери спокойно и дружелюбно общаются с крылатыми лошадками, не знающими значения слова «война». То, что мы тут — большая ошибка. Пока я так думал, Флаттершай собралась с мыслями и произнесла в ответ:

— Не думаю, что принцесса Селестия приказала бы нам делать что-то плохое другим пони. Или зебрам. Или бизонам. Я вообще не думаю, что она приказала бы нам делать что-то плохое кому бы то ни было.

Все еще чувствуя себя словно облитым помоями, я произнес:

— Вот и мы так думали.

Цветти удовлетворительно крякнул. Я хотел было сказать еще что-то, но тут голос подал Ланге:

— У вас страной правит фрау?

Флаттершай только повернулась к нему, чтобы что-то ответить, как вопрос задал уже Цветти:

— Тут есть зебры?

Мехвод третьей машины продолжил список вопросов:

— И бизоны? Они разумны?

Я понял, что подобного рода шквал вопросов нужно остановить, и громко прочистив горло, произнес:

— Простите меня и моих людей, фройляйн Флаттершай. Мне так неудобно за их манеры, но мы всего лишь солдаты, и плохо обучены этикету. — Произнося это, я выразительно посмотрел на Цветти и Ланге. Те опустили глаза.

— Однако, — продолжил я. — Я лично обещаю вам, что от нас не исходит никакой угрозы для жителей этих земель. Мы надеемся, что нас примут как гостей, и не хотим, чтобы наше мрачное прошлое омрачало лишь начинающую завязываться дружбу.

После этих моих слов Флаттершай несколько оттаяла. В её взгляде все еще читалось недоверие, однако, видит Бог, если бы я встретил толпу голодных танкистов на своей земле, последнее, что бы я сделал — это начал бы им доверять. Однако пегаска вполне дружелюбно сказала:

— Я совсем завалила вас вопросами, простите. — Она потупила взор. — Вы вероятно очень голодны, кушайте, пожалуйста! Потом отдыхайте, сколько хотите, а я пока… — Она запнулась. — Слетаю по делам.

Сказав это, Флаттершай выпорхнула через дверь, даже не потрудившись закрыть её за собой. Никто из солдат не притронулся к еде, все вопрошающе смотрели на меня. Суровая фронтовая жизнь учит хорошо чувствовать ложь, особенно такую неприкрытую. Было очевидно, что желтая пегаска не сильна в скрывании правды. Собравшись с мыслями, я отдал четкий приказ:

— Экипажам занять места в боевых машинах. Машине один встать около… этого сооружения, фронтом в сторону, куда она улетела. Остальным трем машинам сосредоточиться в трехстах метрах за машиной один, всем заглушить двигатели, замаскироваться и ждать указаний, поддерживая постоянную связь.

Я обвел взглядом подчиненных, и строго сказал:

— И помните: мы не уверены, что она приведет врагов.

Заметив тоскливый взгляд Швальке, устремленный к мискам с едой, я добавил:

— Разделите провизию между собой, и подкрепитесь в машинах.