За краем света - Бесконечность

Спустившись в свой погреб, Флаттершай никак не ожидала, как изменится её жизнь и жизнь всего мира, когда она нашла странную металлическую дверь.

Рэйнбоу Дэш Флаттершай Твайлайт Спаркл Рэрити Пинки Пай Эплджек

Два признания

Это так сложно - вслух признаться, что любишь...

Твайлайт Спаркл Человеки

Флеш Сентри и призрак короля

Флеш Сентри, герой Эквестрии и трус до мозга костей, решил, что в Кристальной Империи он будет вдали от опасностей. Апокриф Записок Сентри.

Другие пони Кэррот Топ Король Сомбра Флеш Сентри

Объект 146

Твайлайт Спаркл вместе с друзьями решает отдохнуть в Лас-Пегасе, но стечение обстоятельств ставит жирный крест на этих планах. Вместо полного развлечений города подруги попадают в одно очень странное место, и теперь их ждёт целая череда невероятных событий, а Твайлайт предстоит определить для себя, что же на самом деле является реальностью.

Рэйнбоу Дэш Флаттершай Твайлайт Спаркл Рэрити Пинки Пай Эплджек ОС - пони

Начало новой дружбы

Маленькая история о том как Луна познакомилась с Дерпи.

Принцесса Луна Дерпи Хувз

Страстной бульвар

Боже, храни советскую науку. Страна, которая подарила нам Гагарина и Сахарова, терменвокс и автомат Калашникова, психопатичную писанину Хармса и "Архипелаг ГУЛАГ", давно уже отправилась на страницы учебника истории. Но дело ее живет. Когда в восемьдесят третьем году, в военном городке под Свердловском, произошла необъяснимая аномалия, мир перестал быть прежним. Авария на реакторе, параллельные миры, тесломет - называй как хочешь. Но только две вселенных, ранее не пересекающихся, нашли друг друга... 2013-ый год. Меня зовут Дмитрий. И в один прекрасный день, моя жизнь дала трещину

Другие пони Человеки

На Краю

За каждую свою исполненную мечту мы платим. Не важно чем: деньгами, усилиями, работой. Судьба с нас всё-равно что-нибудь сдерёт. И иногда лучше дать ей аванс, вкусив лишь малую долю желаемого, чем полной ценой забивать себе гвозди в гроб...

Принцесса Луна Человеки

Порядок и спа

Пребывание принцессы Кейдэнс на дипломатической должности в Городе-государстве Клаудсдейл начинается не лучшим образом: ей приходится разбираться с загадочной неподатливостью предыдущего посла, проклятыми вездесущими пегарацци и ненасытным аликорньим обменом веществ. Но даже в самом холодном городе местами могут скрываться тепло и дружба, которые помогут встать на ноги после падения, и одной холодной ночью Кейдэнс находит такое место, называющееся «У Пози».

Другие пони Принцесса Миаморе Каденца

На тёплом берегу

Две родственные души встречаются возле лазурного озера.

ОС - пони Человеки

Шестерёнки

Когда надежды уже нет, приходится чем-то жертвовать, идти на самые странные поступки, ведь ради своих близких мы готовы на всё. Грань между разумным и абсолютным безумием стереть легко, вот только, не всегда потом удаётся прочертить её вновь. Казалось, принцессы повидали на своём веку всё... казалось.

Твайлайт Спаркл Принцесса Селестия Принцесса Луна Другие пони

Автор рисунка: aJVL

Bel canto

Последняя капризная нота увертюры смешивается с торжественными ароматами духов и шорохами непослушных кринолинов. Занавес ползёт вверх тяжёлым парчовым облаком. Горячие лучи прожекторов охватывают мою фигуру и дробятся на блестках вычурной бутафории. Зрители застывают – сотни глаз останавливаются на моем лице, сотни ушей стоят торчком, повернувшись в мою сторону, сотни копыт замирают, и веера на шнурках сникают смущенными птицами.

Дирижерская палочка прокалывает тишину, и мой голос уверенно указывает всем остальным музыкальным инструментам, что даже самый знаменитый скрипичный или клавесинный мастер не может в своей изощрённости сравниться с природой. Звучит ария Буцефала из оперы «Искандер», оперы, написанной специально для меня искуснейшим композитором и утончёнейшим либреттистом. Оперы, полной таких нот и пассажей, которые не сможет исполнить ни один другой певец, никто, кроме меня.

Мой контратенор облетает зал и поднимается под самый потолок, заставляя затрепетать не только сердца слушателей, но и хрупкое стекло парадных люстр этого зала торжеств в Кантерлоте. И тут я беру еще более высокие ноты, и моему голосу уже становится слишком приземлённо в пространстве этих стен, пусть взгляд и с трудом находит потолок – моё пение разрастается и заполняет весь объём зала быстрее, чем может бежать зрачок или скользить мысль. В месте, специально подобранном композитором, оркестр смолкает, и остается только мой голос бесконечно тянущий волшебный тон на самой границе контральто. Так, я точно знаю, поют в Раю или Аду, и ощущаю, как кто-то из слушателей почувствовал себя на занебесных лугах среди диковинных цветов и магических бабочек, а кому-то стало горячо, словно он уже оказался глубоко-глубоко под нашим миром, там, где уже никогда не увидишь солнечного света, и где реальны только одни вечные страдания. Музыка обнажает пони, делает их открытыми и беззащитными перед тем, что у них на душе, о чем они бояться подумать, что скрывают даже от родных и близких, чего стыдятся, и что, одновременно, и боятся и, всё же, хотят сделать. В такие моменты каждый осознаёт себя таким, какой он есть, каким его создала природа. И возникают настойчивые желания: повалить на пол незнакомую тебе кобылку, сидящую в соседнем кресле, поджечь портьеру, обрушить подкованное копыто на хрупкий затылок неприятного пожилого джентельпони, сидящего впереди тебя. Но та же музыка как раз и не даёт всему этому произойти, она дарит вожделение, но парализует волю, и публике только остаётся мечтать обо всём пугающем и волнующем, сидя в полном оцепенении, и они переживают это сладострастное мучение, страдая и наслаждаясь одновременно. Стоя на сцене, я чувствую весь этот зал, каждого, и эта мощь сотен сочащихся либидо с запечатанными ртами рвётся ко мне в ответ на моё пение, пытается сбить меня с тона, свалить с ног, только бы я умолк, и тогда, освободившись от замораживающей силы мелодии, тела слушателей придут в движение: затрещит шелк парадных платьев, и из-под кресел раздадутся жалобные крики кобылок, запылают занавески, прольётся кровь. Я прекрасно всё это понимаю, и отважно бросаю свои ноты навстречу этим рвущимся наружу желаниям, и борьба с сильным и многоруким, многоглазым, многофаллосным противником – это то, ради чего я выхожу на сцену, то, что заменяет мне те пряные удовольствия, доступные всем остальным пони, кроме меня. Мой голос звучит всё сильнее и сильнее, я беру всё более и более высокие ноты, перехожу границу контральто и уже добираюсь до самого сопрано, вот уже мои голосовые связки на самом своём пределе, и, наконец, похоть и энергия всего зрительного зала побеждены и трусливо бегут обратно в тайные уголки сотен подсознаний, звучат последние такты арии, и слушатели чувствуют, наконец, облегчение, ведь нелегко познать на минуту себя таким, каков ты есть на самом деле, и хорошо то, что в конце ты снова сможешь казаться тем, кем должен, и потому вслед за этим сразу же приходят восторг и эйфория.

Все копыта одновременно опускаются в аплодисментах:

— Браво, Фаринелли! Брависсимо! О, великий Фаринелли! Божественный! Браво!

Поднимается неимоверный, но всё же ограниченный рамками приличия, шум. На сцену кометами летят букеты, бабочками – визитные карточки. Я кланяюсь публике, а потом даю знак оркестрантам встать, чтоб их тоже поприветствовали и поблагодарили. И тут, среди довольных или смущенных взглядов музыкантов, я замечаю слёзы в черных глазах невзрачной серенькой виолончелистки, устремлённых на меня. Я вижу это всего секунду, после чего опустившаяся толщина занавеса разделяет нас.

Представление окончено, и несмотря на то, что мне ещё слышно ликование зала, волшебство оперы улетучивается. Декорации снова превращаются в размалеванную фанеру, мой пышный костюм – в расшитую блестками марлю, а болезни, которые я со временем приобрёл из-за того, что позволил с собой сделать, напоминают о себе все сразу. Герой-полубог на сцене, за кулисами я превращаюсь в немощного пони, устало бредущего в свою гримерку, отмахиваясь от бесконечных «О, сеньор Фаринелли, вы сегодня были великолепны!»

Наконец, я прикрываю за собой дверь выделенной для меня в чреве театра клетушки. Дрожащие копыта тянутся к аптекарскому пузырьку. Проглотив лекарство, я спешу стянуть со своей кожи раздражающий зудом, уже грязноватый сценический наряд, и голый валюсь на кушетку. Моё тело слабо и отёчно, мои кости хрупки, а мышцы скручены узлами боли. В моей внешности не осталось ничего, характерного для моего народа – коренастых авелинских пони, да и в характере тоже: я неспокоен, раздражителен, угрюм, в отличии от добрых, домовитых моих земляков. Я даже чувствую себя выходцем не из другой страны, а с другой планеты – так мало общего у меня со всеми остальными лошадьми. Оглушительные триумфы, богатство, почитание – мне кажется, что сейчас я подошёл к той черте, когда это уже становится незначительным, а важными становятся те простые радости, доступные всем остальным, кроме меня, которые настолько непритязательны, что о них не пишут опер, не ставят балетов, а складывают те глупые, грубоватые песенки, что поются за работой на полях или в понивилльской кузнице. Конечно, эти напевы недостойны высокого певческого искусства, они не будоражат, не выворачивают душу наизнанку, стараясь показать каждому его подлинную суть, как те арии, что я исполняю, но что-то в этих песнях всё-таки есть, несмотря на нескладность мелодии и нелепость текста, нечто спокойное, умиротворяющее, пусть и лживое.

Дверь гримерки несмело, с поскрипыванием, приотворяется, и я снова вижу те самые робкие глаза под ещё не просохшими серыми веками. Взгляд кобылки скользит по моему обнаженному телу, застывшему на кушетке белёсой массой болезненности и усталости, останавливается у меня в паху, и когда юная виолончелистка осознаёт, что было сделано со мной ради сохранения хрустальности моего голоса, она с криком ужаса убегает прочь.