Вопросы и пути

Глава 4. Призраки оперы

Аккуратно сложив шлемы и мяч в полагающуюся стойку, кобылки покинули стадион и, сверившись с путеводителем, порысили в сторону Мэйртрополитен-оперы. Улицы были похожи одна на другую: высокие дома, узкие тротуары, такси, замершие у остановок с неразборчивыми надписями. Изредка среди домов открывался вид на небольшой скверик, иногда улицы выходили на небольшую площадь, в центре которой располагалось летнее кафе со сложенными на столах перевернутыми стульями, или фонтан, никогда не знавший, что такое вода.

— Я вот думаю. – После очередного поворота начала Свити Белль. – Интересно, это наше приключение как-то связано с нашими метками судьбы?

Скуталу и Эпплблум удивленно повернули головы в ее сторону. Похоже, что подобная мысль впервые пришла им в голову.

— Да вряд ли… — Задумчиво, делая паузы, протянула пегаска. – Хотя, если подумать, мы же искатели. Метки ищем, теперь еще и выход отсюда. И ответы эти…

— А есть что-то такое, верно. – Дополнила подругу земная пони. – Только метки судьбы появляются, когда находишь свой талант. А мы здесь должны найти что-то, о чем даже не знаем.

— Своих талантов мы тоже пока не знаем. Да и метки появляются в зависимости от того, как талант искать. Есть в этом что-то похожее. Девочки, а для вас что важнее: искать метки или просто получить их? И что будет с нами, когда мы их получим?

Вопрос был неожиданным. Настолько неожиданным, что пегаска и земная пони остановились. Свити пробежала еще несколько шагов вперед, затем остановилась и развернулась с неуверенным выражением на лице.

— Я что-то не то сказала?

— Нет. Ты неожиданно сказала. – Ответила Эпплблум. – Но вопрос-то правильный. Я сама задумывалась порой, что делать, когда мы таланты свои найдем.

— И я. – Заявила Скуталу.

— А по-моему, меткоискательство не закончится на том, что мы получим свои метки судьбы. Потому что по-настоящему найти свою судьбу – не значит просто получить ее метку, а правильно ей распорядиться.

— Знаешь, Свити, ты очень много общаешься с Твайлайт в последнее время. Мудрено заворачиваешь. Но верно… Наверное. – Смутилась Эпплблум.

— И дружба наша никуда не денется! – Уверенно отчеканила Скуталу. – Потому что какими бы ни были наши таланты и метки, работать в команде – гораздо лучше, чем поодиночке. А в такой команде, как мы – так вообще! На тридцать процентов круче!

Обменявшись улыбками, пони продолжили свой путь.

Здание Мэйртрополитен-оперы, в отличие от стадиона, не производило впечатления чего-то колоссального. Наоборот, оно было уютным – настолько уютным, что даже в этом сером мире сумело сохранить теплые цвета. Кобылки без разговоров вошли внутрь. Фойе производило впечатление – но не кичливой роскошью, при виде которой, с одной стороны, хочется прижать копыто к лицу, а с другой стороны – поражаться способности некоторых пони превратить труд и средства в бесполезные и безвкусные вещи. В-общем, если описывать интерьер кратко, можно остановиться на «Рэрити была бы довольна», что само по себе является очень высокой похвалой.

Меткоискатели, восхищенно оглядываясь по сторонам, направились в сторону большого оперного зала. Путеводитель выручил их и тут – теперь, несмотря на всю высокопарность слога, он был прямо-таки незаменим. Зал был отделан в том же стиле, что и фойе. И знаменит не меньше, чем Кантерлотский дворец – в нем когда-то выступали Каудалотти, Кобылье, Коурузо, — но сейчас зал был тих и темен. Свити Белль замерла на входе. Подруги, уже успевшие сделать несколько шагов внутрь, тоже остановились. Яркое сияние окутало рог белой кобылки, и в люстре, висевшей в центре зала, загорелись сотни свечей. Свет разогнал темноту, показал подмостки и занавес, вывел из мрака партер и ложи, отбросил множество теней.

Свити Белль замешкалась перед входом, переводя глаза с зала на сцену и обратно. Скуталу подошла к единорожке и просто сказала:

— Делай, если уверена.

А затем увлекла свою вторую подругу к креслам первого ряда.

Свити Белль сделала первый шаг – медленно, замерев на секунду перед тем, как поставить копыто на землю. Затем второй шаг, третий – и вот она уже поднялась на сцену, сбросив у ступенек седельные сумки, а за ней неотрывно следили две пары глаз.

Белая единорожка запела – сначала неуверенно и робко, но затем ее голос окреп. Слова старой колыбельной разносились по залу, достигая самых дальних его уголков, и тени в углах лож и на галерке внимали ему с тем же искренним восторгом, что и кобылки в первом ряду.

День уж подошел к концу,

Солнце закатилось,

Спи и ты – весь мир уснул,

Ночи сдавшись в милость.

Спи, пусть снятся тебе сны

Без печали, грусти

Беспокойства бледный след

Пусть тебя отпустит.

Завтра будет новый день,

Новые заботы,

Но подарит крепкий сон

Трудная работа.

Спи, малыш, закрой глаза,

Верь сегодня сказке:

Обовьют плющ и лоза

Камень в древнем замке,

И прискачет статный принц

Ко своей принцессе,

И дракона победит,

И сыграет песню…

Станет явь для ночи сном,

Сны – явью обернутся,

Спи, малыш, пришла ночь в дом,

Не спеши проснуться…

Голос Свити Белль затих, и в зале вновь воцарилась тишина – но не та, что называют мертвой – скорее та, что вбирает в себя задержанное дыхание, которое через мгновение сменится овацией и криками «Браво!». И овация не замедлила последовать – может быть, она и не была самой громкой в истории, потому что исходила всего от двух пар копыт – но вполне могла претендовать на звание самой искренней.

Единорожка поклонилась, спустилась со сцены и вновь повесила сумки на спину. Три пони поднялись по ступенькам к выходу из зала. Пропустив подруг вперед, Свити Белль еще раз поклонилась – в этот раз в сторону сцены, затушила свечи и вышла, мягко прикрыв за собой двери. Темнота вновь поглотила зал.