← Глава 19 - "Цугцванг" - часть 4

Стальные крылья: Огнем и Железом

Глава 19.5: "Под гладью темной воды"

Ты предашь своих друзей.
Твои союзники бросят тебя.
Друзья отвернутся от тебя.
В конце пути тебя ждет одиночество.
Надежда – это иллюзия.
Доверие – твоя слабость.
Все твои друзья мертвы.
Тебе не победить. Это безнадежно.
Для тебя все потеряно.
Ты умрешь.
Но смерть – это только начало.

«Проклятие Зверя», старинное зебриканское предание.

Вновь оглядев свой кабинет, отделанный в стиле пегасьих военачальников прошлого, я криво усмехнулся. Недаром говорят: «Хочешь насмешить богинь – расскажи им о своих планах». Ну, вот и стал я Легатом, о чем мечтал, признаваясь в том только себе, и громко отрицая всем пони – и что же? Где та сверкающая броня? Где почитание и уважение преданных легионеров и восторженных толп? Где парады, балы и приемы в Высшем свете? Вместо них – изматывающая работа, когда в один-единственных миг необходимо быстро принимать одно, два, а то и несколько решений одновременно. Запросы, рапорты и прошения, бесконечным потоком сыплющиеся одно за другим – каждое нужно разобрать, обдумать и вынести быстрое, точное, а главное – правильное решение. И о том, правильным оно было или нет, ты узнаешь лишь спустя какое-то время, одновременно с десятками, сотнями других микрокризисных ситуаций, в которых ты попросту захлебываешься и падаешь, словно попавший в грозу неумелый летун.

И как только справлялась со всем этим она?

Сидевший напротив меня пони был незапоминающимся. Увидишь такого в толпе – и уже через час и не вспомнишь о том, что видел его, или с ним говорил. Шерсть вроде белая, а вроде и серая, если не светло-голубоватая, если против солнца смотреть. Грива тускло-зеленая, но, если сбоку взглянешь – отдает в рыжину. Вроде бы земно пони, но мешковатый «пегасий» китель с крыльевыми клапанами немного горбится на боках и спине, а под фуражкой не только рог, но и целый шлем поместится. В общем, незапоминающийся господин. И разговор с ним был каким-то незапоминающимся – представившись заместителем капитана Гвардии Эквестрии воздушного эскадрона Мэйнхеттена, он говорил о каких-то мало запоминающихся вещах, уже через пятнадцать минут заставляя меня стискивать зубы в героических попытках не раззеваться ему прямо в морду.

Теперь я начинал понимать, почему моя предшественница так ненавидела эти совещания и доклады.

— «Итак, сэр, на этом все?» — наконец, устав выслушивать все эти малозначимые подробности, с которыми он мог бы обратиться к любому принцепс-кентуриону, не топча мне мозги, поинтересовался я. Да, вышло грубо, но Дискорд раздери – у той же Раг он бы вылетел из кабинета уже через десять минут этого пустопорожнего разговора!

— «Да, сэр. Но, если позволите, это была лишь официальная часть нашей беседы, с которой меня прислало к вам командование» — если сидевший напротив пони и прочитал что-нибудь на моей морде и теле, виду он не подал – «А вот неофициальная, если позволите, должна остаться строго между нами, если не возражаете».

— «Генштаб снова придумал что-то очень важное?» — не без иронии откликнулся я, распрямляя затекшую спину и чувствуя непреодолимое желание откинуться на спинку стула, если бы он у меня был.

— «Можно сказать и так. Мне нужно побеседовать с вами о вашей предшественнице, занимавшей до вас место Легата».

«Вот так поворот на полном ходу!» — похоже, что я распрямился чуть больше, чем следовало и от неожиданности едва не упал, когда спина, вместо сопротивления твердой стены, провалилась в пустоту, заставив захлопать крыльями и лихорадочно ухватиться копытами за заскрипевшую под ними крышку стола. Дискорд раздери! Ну вот как это у нее получалось? Как простая, юная пегаска, появившаяся из ниоткуда, могла знать такие вот тонкости службы, как необходимость ставить стол возле стены, чтобы видеть любого входящего в кабинет через дверь или окно и, по желанию, спокойно откидываться назад, не рискуя грохнуться на пол? Даже коврик на стену повесила, засранка пятнистая, словно…

Словно зная все наперед – на много десятилетий, или веков.

От этой мысли стало совсем неуютно, как и от нахлынувшего понимания, что я снова сравниваю ее и себя.

— «Видите ли, я поговорил со многими пони, которых она, по тем или иным причинам, выделяла, или просто вошедших в выборку наших специалистов. Вот, желаете ознакомится? Это копии, конечно же, хотя и их я оставить вам не могу».

— «У вас странное понятие «разговора». Думаете, я не узнаю, что многих легионеров в Кантерлоте уже несколько дней лихорадочно вызывают на допрос?».

— «Мне ничего об этом неизвестно. Но разве им не предписывается не разглашать этот факт?».

— «Поскольку вы об этом «ничего не знаете», значит, никто ничего не разглашал».

— «Но об этом знаете вы. Выходит...».

— «Это что, допрос?».

— «Нет-нет. Просто вывод и мнение» — я позволяю себе нахмуриться и податься вперед, вынуждая собеседника миролюбиво расставить уши и вскинуть копыта. Похоже, ему что-то от меня нужно, причем настолько, что он готов мириться с этим «легатским» стилем общения, которому мы научились у нашего командира. Что бы ты ни услышал – всем своим видом показывай, что тебя это не интересует и вообще, незачем тратить твое драгоценное время, заставляя обратившегося спешить и сбиваться, давая время подумать над каждым ответом – «Частный вывод и мнение. Как простого гвардейца».

— «Тогда и я скажу, что абсолютно этому не удивлен. Как простой пегас, разумеется».

— «Ах, да – «пегасы и их шепотки», значит...».

— «Именно. Пегасы и шепотки».

— «В самом деле, не стоит забывать о столь значимой культурной традиции» — неестественно улыбается тот. Делать он этого совсем не умеет – словно каучуковая кукла растягивает нарисованный рот. Но старается.

— «Не будем» — я вновь замолкаю, испытующе глядя на собеседника. Помолчав, он наконец сдается и лезет в тяжелый портфель, из которого на свет появляется несколько папок – не слишком толстых, в каждой из которых поместится не более пары листов рогописного текста. «Копии стенограмм» — отмечает сознание. Пришлось познакомиться с тех пор, как меня планомерно начали готовить к принятию высшей должности в Легионе. Каждая папка содержит выдержку из стенограммы – похоже, за нас взялись всерьез, ведь протоколирование разговора означает, что делу дан официальный ход. Но это же говорило о том, что расследование все еще ведется, и детективы еще сами не знают, что из всего вороха собранной информации им пригодится...

Не то, чтобы я досконально знал весь процесс расследования преступлений, но кое-какие крохи, вдалбливаемые в Обители, все еще оставались в голове.

— «Ознакомьтесь, пожалуйста. После этого мы сможем поговорить».

– «Вы не против трубки?».

– «Не против, если это не помешает нашему разговору.

*звук раскуриваемой трубки* (здесь и далее – примечания нижеподписавшегося стенографиста).

– «Я познакомился с Раг в 1095 году. Она тогда была примипилом – это приблизительно соответствует капитану Гвардии Эквестрии – и после интервью был назначен кентурионом одной из когорт. Это...».

– «Я примерно представляю себе структуру и наименования подразделений Легиона. Давайте не будем отвлекаться на это. Скажите, такое быстрое назначение на довольно немалую должность было с чем-то связано, кроме ваших личных качеств?».

– «Что ж, тем лучше. Возвращаясь к вашему вопросу – да, в то время это было нормой, поскольку подразделение только формировалось, и кадровый голод не оставлял простора для привередливости, которую мы можем себе позволить сейчас».

– «А как отнеслось ваше командование к подобному шагу?».

– «У нас состоялось об этом один или два разговора. Подробности я опущу, поскольку они не связаны с текущим допросом».

– «Иными словами, вас отпустили, взяв обещание шпионить и докладывать все о новом подразделении?».

*молчание, звуки выпускаемого из носа дыма*

– «Я уже переговорил об этом с полковником Кэрротс, поэтому вы ничем не рискуете, рассказав мне о вашем задании».

– «Не было никакого официального задания».

– «Понимаю. У нас это называется «работа под глубоким прикрытием».

– «Не думаю. Я хочу сказать, что никакого задания не было. Но нужно понимать, что вооруженное подразделение, явно и недвусмысленно нацеленное на агрессивный, наступательный тип боевых действий – это не то, что вы можете оставлять без присмотра. А так как создавалось оно под Высочайшим покровительством и патронажем, возможности повлиять на этот процесс у Гвардии были минимальны. Поэтому, как мне кажется, высшее командование Гвардии просто умыло копыта, и постаралось насытить Легион надежными пони, которые не подвели бы никого в критический момент».

– «То есть, вы имеете в виду, что командованию Гвардии было необходимо наличие верных стране пони, при необходимости, способных нейтрализовать ключевые фигуры Легиона, если что-то пойдет не так?».

– «Я не могу ответить на этот вопрос, как вы понимаете. Но думаю, это было бы логично. Прошу заметить, что я ничего не утверждаю и не подтверждаю – прошу внести это в протокол стенограммы допроса».

– «Ну, хорошо. Что вы можете сказать о личных качествах лейтенанта Раг?».

– «Давайте определимся, о ком мы с вами говорим, сэр, чтобы не запутаться и не путать самих себя. Поскольку о лейтенанте Раг я могу рассказать слишком мало, и не хотел бы терять свое и ваше личное время».

– «Но вы же знаете о том, что она не смогла сдать заочное обучение и экзамен на чин два года назад?».

– «Экзамен для подтверждения «полевого» патента? Патента Гвардии? Зная ее, абсолютно этому не удивлюсь».

– «И это значит...».

– «...что принцессы ошибаются? Так?».

*молчание*

— «Поясните пожалуйста, что вы имели в виду?».

*пыхтение трубки*

– «Их Высочества раз за разом утверждали ее в звании Легата Легиона несмотря на то, что Гвардия присвоила ей всего лишь лейтенанта, да еще и «полевого» – то есть временного, на время ведения боевых действий. В то же самое время, в последней войне, она командовала примерно пятнадцатью тысячами бойцов – это ранг как минимум корпусного или бригадного генерала. А после войны – не раз читала лекции и выступала с докладами в новой академии генерального штаба. И ни у кого из гвардейских не возникло желания поинтересоваться, почему она делала все это со своим лейтенантским патентом».

– «И почему, по вашему мнению, раз за радом происходило подобное несоответствие?».

– «Могу предположить, что ей абсолютно не важны ни звание, ни должность, которые ей присвоит Гвардия. Возможно, и на тот экзамен она не обратила должного внимания потому, что они нужны ей лишь для облегчения взаимодействия с гвардейскими подразделениями. Из-за определенных разногласий с высшими офицерами Гвардии они не могут присвоить ей внеочередное звание, не потеряв при этом толику собственного достоинства, а идти официальным путем ей некогда и просто лень».

– «Что ж, понятно. Тогда вернемся к вопросу о личных качествах мисс Раг».

*звуки гудения трубки*

– «Упрямая. Наивная. Сострадательная. Безжалостная. Пугающая. Кровожадная. И странная».

– «Такое большое количество качеств, включая последнее? И почему вы решили выделить отдельно именно это?».

– «Потому что оно вмещает в себя совокупность всех остальных. Я, знаете ли, много думал об этом и могу сказать, что именно это слово может описать Легата Раг – она странная. Не похожая ни на кого, с кем вы виделись до сих пор».

– «То есть, вы можете утверждать, что она сумасшедшая?».

*громкий звук выбиваемой в пепельницу трубки*

– «Я говорю только то, что хочу сказать, и не более. Об остальном спросите ее саму. Или наших принцесс».

– «Что заставило вас обратить внимание на Легион?».

– «А?».

– «Вы плохо расслышали мой вопрос? Почему вы в Легион перевелись?».

– «А-а-а, почему в Легион перешел? Так это ж просто!».

– «Ну, слава принцессе. Так почему же?».

– «Так тута кормят!».

– «Значит, только из-за еды? В гвардейской сотне, где вы служили, вам не давали есть?».

– «Да че там есть-то было? Тарелочка меленькая – не тарелка, а блюдце жеребячье, чесслово; повар туды еды не накладывает, а половничком своим шлепает, как будто навозу из сральной ямы украл! А я жеребчина видный, поснедать люблю как положено, как у нас в Белохвостье издавна едали – штоб с горкой, да пар до потолка, да прямо ложка стояла! Ну, такая вот у меня телесная конституция, дохтур сказал».

– «А здесь?».

– «Тут? О, это я всехда! А хде?».

– «Принцессы, дайте мне терпения... Да не прямо здесь, а в Легионе!».

– «А! Не, там все с уважением. Там снедать аж три раза на дню заставляют — и наложат с горкой, и добавки, ежели что... Повара, опять же, свои кашеварят, но вот ежели хоть сколечко не доешь, от-такенным черпаком тебе по лобешнику кэ-эк дадут! Доедай, мол, а не то тебе эти остатки знаешь куда затолкаем? Да-а... Но там и тарелку, и котел после еды облизать дозволительно, а главное, сколько ни найдешь сухарей – хоть усе под подушку спрячь и ночью зубы о них изгрызи, и ни один падлюка капрал тебе под одеяло нос не засунет! Ну, да это дело известное – ховорят, Сама тоже в жизне своей наголодовалась, и через это дело терпеть не может, когда пони каким кушать возбраняют. И командиры ее тоже за тем дюже следят. Серьезные пони, значица, с пониманием».

*звук тяжелого вздоха*

– «Ну, хорошо. А кого вы назвали «самой»?».

– «Дак Легата нашего. Которая Раг. «Ее Пятнистость», как наш кентурион ховорит. Но это он от вредности характера так выражаица, а не по злобе».

– «Ага! Значит, ваш кентурион недоволен командованием? И он один такой, или их много? Как еще ее называют?».

– «Ну, по-разному называют... А вам эт зачем?».

– «Отвечайте на вопрос».

*молчание*

— «Вы меня слышите?».

– «Ага... Та не зрозумию, шо казать, сэр, мэм...».

*неразборчивое раздраженное ворчание*

– «Послушайте, сейчас мы говорим о Легионе. Понимаете? Только о Легионе и ваших командирах. Но если вы и дальше будете корчить из себя дурака... Вам придется многое объяснить – в том числе и эту ужасную шкуру у вас на плечах».

– «А? Это да! Эт вы хорошо заметили. Во что значица охфицер! Я таким тоже буду».

– «Вы?».

– «А што? Я-то сам жеребчина видный, работящий, и силушкой не обиженный – дык через то в сигниферы и поставлен. Во, видите? сам завалил!».

– «То есть вы подтверждаете, что убили несчастного зверя? Сможете повторить это под запись?».

– «А шо? И повторю. Эх, как чичас помню – шли мы по лесу, с обозом, когда эта сволочуга из кустов вывалилась. Нас, значицо, поджидала. А кругом-то хруст, а кругом-то крик; темно как у принцепса в заднице – ничего не видать! Меня тогда тока-тока сигнифером сделали, и потому я рядом с фургонами шел. Дело это важное, потому как...».

– «...потому что там было продовольствие, или, как вы говорите, «жратва». Дальше!».

– «А? Ну да. И вот на меня эта хреновня и набежала, в темноте».

– «И как вы выжили?».

– «Дык натурально, копытами».

– «Что?!».

– «Ну, копытами яё и выжал. Zalomal, как Лягат говорит. Не, спервоначалу я ее сигнумом тыкнул – эт копье такое, со знаками нашей кентурии, а потом по голове его, по голове! Ну, а када она на задние лапы встала, да вот так своими лапищами меня облапать решила – тута я ее и схватил поперек пузени евонной. Трудно было, канешн – она меня, значит, мотает, пастью своей вонючей то шею, то плечи хрызет, а я давлю, значит, да бохинь поминаю, штобы силушку укрепить».

– «И что было дальше?».

– «Дык сподобились, вседержительницы. Давлю, значит, давлю. Давлю, давлю...».

*звук удара копытом по столу*

– «Я уже понял, что давите! Дальше!».

– «Ну да. Давлю, значит, в глаза пот текет, слюна евонная, а отпустить не можу — сожреть. Ну, и держал-давил, пока не услышал – тише евонный рык-то становится. Слабеет вражина! Ну, а тут и наши дерьмоголовые рахиты в темноте подоспели, да колоть стали в зад да бока. У нее ж под шерстию костяные шишки да гребешки, видите? Копьем нипочем с переду не взять. Ну, зато отвлекли его, ясно? А тут и я не подкачал. Чую, хватает меня уже тише, да больше ревет – слабеет, значит, сила вражеская! Ну, тут я и... Со всей одури-то и сдавил!».

– «Значит, по вашим словам, вы этого зверя попросту... удавили? Голыми копытами?».

– «Зачем голыми? В накопытниках и ногавках, как положено, был. Так вот – сдавил я, да так, што у него внутрях что-то кэ-эк хрустнет! А он кэ-эк возьмет, да кэ-эк рухнет прям на меня – насилу вытащили».

– «Мертвым?».

— «Не, живой, слава бохиням, остался. Только вон тута, плечи и шею, даж через доспех, скотина мохнатая, подрала».

— «Ладно, а эта «скотина»?».

– «Ну, дык мертвая оказалась. Совсем. Шкуру, понимаешь, никаким копьем не проткнуть, а как посильнее сдавил – тут-то в его нутре хрупком что-то и нарушилось. Ну, наш кентурион так говорит, а он единорох ученый, в коледжах обучался, коль не врет».

– «Ну, хорошо. Допустим. И так вы получили эту шкуру?».

– «А што? Остальным – когти да зубы, кто помогал, и кого эта зверюжина подрала; а мне – цельную шкуру на плечи, за смелость да за похрызенную броню. Кентурион так и сказал – носи, дружище, с гордостью, не сумлевайся. А как ваканция освободится, так в аквилиферы тебя выдвинем – лично похлопочу. А там, глядишь, и до вексиллярия недалеко – в отставку, значица, выйду на полный панчион. Так и родичам на хлаза показаться не стыдно будет, и женихом буду завидным, на все Белохвостье!».

*долгое молчание*

– «Все это с трудом укладывается в голове. Но вернемся вашим словам о том, как еще называют Легата Раг. Вы ведь сказали, что ее еще как-то называют?».

– «Может, и называют».

– «Но вы об этом не скажете, как я понимаю. Вы боитесь?».

– «Еще чего!».

– «Тогда почему не говорите об этом?».

– «Чего, чего… Да того! «Молчунов» у фрументария Желли много – а язык у кажного все ж один!».

— «...знаете, только оказавшись в этом кабинете я поняла, что уверенности уже не чувствовала. И только там осознала, насколько большой, насколько сильной была на самом деле наша правительница. Это было во всех ее движениях, вроде бы неторопливых и плавных, но прямо чувствовалась грация и огромный размер. Словно огромный мэйнхеттенский небоскреб вдруг начинал раскачиваться перед тобою, и ты вдруг ощущала эти десятки тысяч тонн стали и камня, двигавшиеся столь плавно, что это навевало настоящую жуть. И размеры… Немотря на желание это скрыть, только оказавшись наедине с принцессой понимаешь, насколько большим может быть аликорн. Это не то же самое, что видеть ее издалека, стоя в оцеплении или просто сидя на спине отца, приветствуя ее из толпы. Наверное, именно тут я поняла то, что иногда говорила о принцессах Скраппи – не слишком понятно, все больше мистически, но всегда в превосходных тонах. Она мне кажется, просто очарована ими, хотя при этом все же осмеливается отпускать в адрес наших правительниц такие шуточки, что дойди это до кого-нибудь важного, наказанием отделалась бы не только она но и все, кто их вообще слышал или просто при этом присутствовал. Но в то же время я вижу, что она готова за них убивать. Да, вот так вот просто можно сказать о том, чем нормальный пони бы даже и помыслить не может. А она может, и когда кто-нибудь по недомыслию пытается всерьез оскорбить наших диархов… Мне кажется, что под этой забавной пястнистой шерсткой все превращается в камень и лед, а тело вдруг принимает такую странную позу, что спустя всего миг – и она бросится на свою жертву, после чего случится что-то жуткое. Ну, так, словно она готова сожрать такого идиота живьем, причем независимо от того, кто это – пони, грифон, дромад или як, и насколько большой или сильный он есть. Может, поэтому они приблизили ее, и настолько ей доверяют? В смысле, не просто как какой-нибудь пони, пусть и очень симпатичной, и смелой, и доброй, и… Ну, я имею в виду, таким могут быть многие, верно? Но она, это чувствуется, готова именно убивать – за них и ради них. Звучит как подлинное безумство, но скажу честно, такую преданность можно найти разве что в древних легендах. А здесь – она прямо у тебя перед глазами. И это не притворство или желание просто казаться такой, это чувствуешь, когда находишься рядом с нею, понимаете? Я видела это на приемах, когда она одним только взглядом всяких важных пони, генералов или графов, до холодного пота доводила, когда те начинали как-нибудь невосторженно о принцессах говорить. Смотрит так на тебя, и глазами по телу водит, от ушей до копыт и от носа до хвоста – словно место под могилку расчерчивает.

Уммм… А может, это не стоит писать? А то получится, что она просто какая-то сумасшедшая, а она не сумасшедшая. Не настолько. Просто…

Да, хорошо.

Так вот, когда мы пришли к принцессе, она встретила нас в своем кабинете и даже встала поприветствовать, словно каких-нибудь важных посланников, политиков или гостей, когда мы склонились как положено, в пол. Присев возле стола, она элегантно поставила перед собою изящную чашку, в которую с негромким журчанием полился светлый напиток. Я заметила, что больше она чаю никому не предложила.

Говорили мы не очень долго – понимаете, наверное, что честь эта принадлежала скорее нашему Легату, но эта сумасшедшая Дроп все же расхрабрилась и влезла в разговор. Ну, да – она та еще сумасшедшая, не хуже Раг иногда. И именно когда дело касается Раг, не знаю почему. Нет, мы с ней в спокойных отношениях, рабочих, и никогда не переходили на более близкое знакомство, но мне кажется, она сама имела какие-то виды на Раг, или еще имеет... Не знаю. Но разговаривала она с повелительницей очень дерзко – даже я за такое уже давно любого своего подчиненного витисом бы в чувство привела. А принцесса даже ухом не двинула, и отвечала на все вопросы наших командиров – но только как-то загадочно очень.

— «Все эти сумасшедшие выходки, все эти проблемы, эта боязнь магии, все эти таблетки… Ваше Высочество, как это все объяснить?».

— «Все верно, моя маленькая, смелая пони. И объяснить это просто — там, где вы ставите минус, нужно ставить плюс».

— «Это сумасшествие, все эти видения и странное поведение – как тут поставить плюс? Все это непонятное равнодушие к золоту и драгоценностям, и в то же время вспышки ярости, когда кто-то пытается посягнуть на близких ей пони или ее власть – разве это нормально? Все эти видения, разговоры с невидимыми существами, долгие созерцания обычных вещей – мы боимся, что ей становится все хуже, а от всех этих лекарств она начинает меняться! Становиться кем-то… кем-то другим!».

Лишь потому, что я отвела взгляд в сторону, я вдруг заметила, как внезапно округлились глаза принцепс-кентуриона Желли, его остановившийся взгляд, которым он совершенно беспардонно уставился на повелительницу… И тот короткий, почти незаметный кивок, которым ответила принцесса, скрыв его от других за чашечкой чая, поднесенной ко рту.

— «Ей нужны друзья. Друзья, товарищи, надежные пони, о которых она сможет заботиться. Но и те, кто своею дружбой воспитают ее. Помогут ей стать лучше, чище, сильнее. Доверчивее и строже. Дисциплинированнее и не боящейся риска. Способной доверять окружающим ее пони, а не только себе».

— «Те, кто сделают из нее…».

— «Верно» — теперь принцесса позволила себе короткую, как вспыхнувший лучик солнца, улыбку, от которой почему-то заткнулся не только Желли, но и Винд с этой Дроп, вновь полезшей со своими капризными глупостями – «Только так, а не наоборот, как считают иные мистики и жрецы».

— «Но вы же отобрали у нее всех друзей! Даже принцессу Твайлайт Спаркл, с которой она дружила!».

— «А вы думаете, что защита нужна только ей?» — голос принцессы вдруг изменился. Слегка, но теперь я вдруг ощутила, как и все остальные, что… Это сложно описать – словно тебе по горлу вдруг провели острым клинком. Плашмя, разумеется – но только пока.

— «У Твайлайт Спаркл есть друзья. Надежные друзья, которые не дадут ей пропасть. Укажут на ошибки и вовремя поставят плечо, не дав упасть на тяжелом пути» — она снова пригубила чай, словно говоря о каком-то малозначимом деле – «Как вы думаете, а у Скраппи есть такие друзья?».

— «Конечно! Разве не пришли бы мы к вам просить помощи, если бы у нее их не было?!».

— «Спасибо, мои маленькие пони. Вы даже не представляете, как важно для меня было это услышать» — и вот эта фраза, заставила меня вздрогнуть. И не только меня – ведь мы уже слышали ее несколько раз, когда и к нам обращались вот с этими же словами!

— «Но ведь ей становиться все хуже» — негромко проныла Дроп. Кажется, она тоже уловила этот посыл, поэтому уже не так широко разевала свою сенорезку. Не удивительно, что Раг так уважает своих наставниц.

— «Она забросила все прошлые таблетки и теперь ест только эти пилюли! Глотает их без остановки, а потом смотрит на всех так, словно не видит вообще! Мы пришли к вам от отчаяния, ведь она, кажется...».

— «Перестает быть собой» — закончил за нее Легат Винд.

— «Это звучит достаточно тревожно» — согласилась с нами принцесса. Ее голос звучал расслабленно, но нам всем вдруг показалось, что дремавшая на солнышке мантикора подобралась, и готова к прыжку -«Но расскажите же мне, мои преданные маленькие пони – о каких же именно пилюлях идет речь?».

— «Значит, ваше звание — опцион?».

— «Ага. Эт почти как кентурион, только круче, потому что с крыльями. А может, потому что с крыльями -поэтому и опцион. Хрен знает, откуда эти смешные слова начальство взяло – да и похер, главное, чтобы платили вовремя».

*громкий смех*

— «Давайте придерживаться фактов. Вам не кажется их появление странным?»

— «Ну, Легат их не просто ж так придумывает, а для дела. Она ж сама с крыльями, хотя земнопони тоже, говорят, понимает, и даже единорогов».

— «Вы в этом так уверены?».

— «А то нет! Я возле штабной палатки и канцелярии часто в охранении стою, и все вижу. То от нее штабные единороги выходят такие все загруженные, словно она им какие-то тайны мироздания открывает, то наши офицеры выпархивают такие все окрыленные прям – сечете шутку, а? – то этот мрачный хер из Сталлионграда прям весь светится от удовольствия, когда новичков дрючит на плацу или полосе препятствий, к порядку приучая».

— «Вас послушать, так вы просто в нее влюблены, офицер».

— «Ну, а кто ж ее не любит то? Тем более что шансы все-таки есть. Понимаете, да?».

— «Поясните, пожалуйста. Судя по вашим подмигиваниям, это была шутка, или все же намек? Вы серьезно хотите сказать, что у нее здесь табун? Хотя, по официальным данным, у лейтенанта Раг есть муж и двое детей…».

— «Ну, муж у нее для закона, конечно, имеется. Я с ним не кувыркалась, потому сказать ничего не могу, как у них там дела с этим обстоят. А вот в легатский табун попасть – эт только полная дура бы отказалась! Но не, у нее с этим строго. Только та рыжая, бесстыжая мэйнхеттенская морда, как-то умудрилась туда пролезть, гадюка такая! И ведь не поделилась ни с кем! Она ж почти вдвое старше – куда ей одной целая Раг?!».

— «И что, остальное командование на это никак не отреагировало?».

— «Ну как же? Субпрефект вон полгода на нее дулся, что она эту рыжую из-под его командования увела. Остальные, конечно же, сразу стойку сделали – это ж какая возможность открылась!».

— «Что вы имеете в виду? Попасть в койку к командующей?».

— «Просто в койку? Пффф! В табун! Она ж все щеки надувала, по-земнопоньски жить пыталась, а тут, гляди – раздуплилась и сразу же, по-пегасьи, тройничок завела, вместо этой вашей новомодной семьи. Прикидываете, какие возможности тут открываются, а? Да не, куда вам, бескрылому...».

— «Возможно. Но зато я прекрасно представляю себе, что такое протекционизм и кумовство».

— «Эт точно – без протекции сейчас выше кентуриона не прыгнуть. Потому каждая дурында и ходит с мокрым хвостом, как о теплом местечке, у Легата под крылом, речь заходит во время отбоя. Говорят, эта Бежевая Попка в постели просто ненасытна – как тут одной мэйнхеттенской старушенции потянуть?».

— «Значит, высокое либидо и привычка таскать подчиненных в койку даже при наличии семьи... Скажите, а как вы считаете – могли слухи об этом дойти до ее мужа? Думаю, он и без них не в восторге от того, что вокруг его жены все время находится множество привлекательных в физическом плане жеребцов?».

— «Не, Раг точно не по этому делу. Ну, то есть муж у нее есть, но с жеребцами она еще пока замечена не была – такую штуку мы бы сразу же просекли. А вот по кобылам – эт да. Иногда ка-а-ак глянет на какую-нибудь зеленую пиздень, из новеньких – у тех аж ноги задние разъезжаются! Так что у всех, кто хоть что-нибудь понимает, ушки на всё это дело насторожены, чтобы случай свой не упустить. Ведь войти в легатский табун, да еще и не просто к Винду, а к самой...».

— «Все это очень любопытно. Значит, «Ее Пятнистость», «Сама» и «Бежевая Попка», так? Скажите, а много кто знает о подобных прозвищах Легата? И какие еще есть?».

— «Да все это знают… Так, погоди – эт что, все записывалось? Тогда вот тут надо вычеркнуть, и вот здесь. И вот это вот все зачеркни, а лучше сожги нахрен!».

— «Из протокола ничего вычеркивать нельзя. Немедленно положите перо, или я вызываю охрану!».

— «Да вызывай! Я тебе ничего про Раг не говорила, понял?!».

— «Так, соберитесь, придите в себя, и уберите оружие. Вы хоть понимаете, капрал, что теперь с вами будет?».

— «Пфффф! Что бы ни было, а все лучше, чем если эти твои писульки до кого не надо дойдут! Поэтому вычеркивай все нахрен, а то сам будешь думать, как живется в жопе мира, без крыльев и языка!».

— «Значит, вас отстранили от службы без содержания, и с плохой характеристикой?».

— «Мерзавцы! После всего, что я для них делал! Я милостиво и справедливо командовал этим сбродом, всем отребьем, которое они понабрали! Я прививал им самые высокие стандарты чести гвардейцев — безупречную чистоту платья и брони, вежливое обращение, а главное – безукоризненность при игре в кости и в карточных долгах!».

— «Да-да, я знаком с требованиями к гвардейским офицерам».

— «Это что, иронию я слышу в вашем голосе? Забудьте, и никогда не используйте в отношение меня подобный тон! Это ясно?».

— «Кхем... Предельно, сэр. Тогда что вы можете сказать о Легате Раг?».

— «Жестокая, беспринципная, наглая хищница! Алкоголичка, буянка, да еще и жадная, словно дракон!».

— «Некоторые из ее опрошенных подчиненных давали ей несколько другую характеристику...».

— «Конечно! А почему бы им ее и не дать? Она собрала из своих дружков, подружек и приятелей собственную банду – «внутренний круг», который и заправляет всеми делами в Легионе. Она наживается буквально на каждом, запугивая несогласных огромными штрафами, заставляя всякое отребье служить буквально в долг, и постоянно запугивая их неминуемой гибелью».

— «Разве это возможно, чтобы никто ничего не знал уже столько лет?».

— «О, у нее везде глаза и уши. Она возвела этого выскочку, Фрута Желли, в свои личные шпионы-провокаторы – она знала, кому поручить это дело! Теперь в каждой сотне, в каждом десятке есть те, кто докладывает обо всем этому господину!».

— «Шпионы?».

— «Наушники. Им дали задание просто следить за всем, что может не понравится Раг, и докладывать об этом лично Желли, не выдавая себя. Поэтому-то их и прозвали «молчунами» — ничего не говорят, только молчат и наблюдают».

— «И докладывают».

— «Наушничают!».

— «Как скажете.

— «Вот так и скажу! В конце концов, только пони моих таланов и мог вдохновить эту толпу выиграть войну!»

— «Конечно. Как скажете. Теперь подпишите вот здесь…».

— «Что? Да за кого вы меня принимаете?!».

— «Что не так на этот раз, сэр?».

— «Какая подпись?! Вы в своем уме? С каких это пор благородство происхождения определяется по какой-то там подписи, а не по осанке и особенному блеску глаз?!».

- «Хо-орошо, сэр. Вы можете быть свободным».

— «Я всегда свободен!».

— «Да-да, сэр. Простите за неудачный выбор слов».

*Возмущенное фырканье. Удаляющиеся шаги. Хлопок двери*

— «Даже удивительно, что его так долго продержали на одном из высших командных постов. Обычно они выбрыкивают таких еще на подходе к казармам. Но тогда для чего ей это понадобилось? Нужно уточнить…».

*Скрип пера по бумаге*

— «И кстати, мэм — пожалуй, это мы не будем вносить в протокол».

— «И что же, вот так вот прямо инструктора и растерзала?».

— «Ну, почти. Но в апотекариум беднягу притащили в виде мяса и костей, завернутых в драную шкуру, эт я вам точно говорю – мне надежные старожилы рассказывали. Там про эту дамочку прямо байки кровожадные ходят, а это о чем-то да говорит».

— «Просто ужасно…».

— «Да, это вам не Эквестрия. Там поединки до смерти бывают, а уж такие вот, судебные – чуть ли не каждый день».

— «Но все равно, это просто не укладывается в голове».

— «Ничего, попадете туда – привыкните. Или сдохните – выход из Обители только под обликом, или ногами вперед».

— «А увольнительные?».

— «Сейчас да. Раньше и их не было. Как и апотекариума, и много еще чего, о чем сокрушаются старожилы — то есть те, кто там выжил. А сейчас, при получении отпуска, все действуют по «Правилу Трех Эс» — слинять, сожрать, соблазнить. Обычно именно в этом порядке».

— «Звучит достаточно угрожающе».

— «Да не, эт просто название такое, угрожательное, как и все, что там есть. Первое С — свалить подальше и побыстрее, а не в ближайшее поселение. Почему? Есть причина. Второе С — сожрать. Жратва в Обители — это то, что поймал и сожрал. Просто и доходчиво, ага? Конечно, прошедших Испытание кормят, не без этого, но все равно, живот от спины редко отлипает. Ну, и третье С — соблазнить какую-нибудь красотулю».

— «Не обижайтесь, но вы же говорили, что обучающиеся сведены в смешанные группы? Ну, и..».

— «Х-ха, смешанные, это точно. Только вы в ней уже через неделю друг другом провоняете — сил нет ни смотреть на рожи эти стремные, ни о чем-то еще там себе думать. А вот как смотаешься куда-нибудь подальше, в глухой лесной городок, как наешься от пуза пирогов домашних, то уже и на приключения тянет, к какой-нибудь пышечке местной под бочок».

— «Понимаю. Земнопоньские общины, строгие нравы — приходиться улетать далеко...».

— «Да не, какое там! Обитель же не просто в горах стоит, и от мира не совсем уж оторвана, а с юга теперь чуть ли не дорога пробита на перевал. А в лесах неподалеку — фермы, деревни, поселения всякие небольшие, но многочисленные. И народец там знает, что кадет-отпускник — существо полудикое, одичавшее, и от древних хорсов полу разумных мало чем отличается. Так что можно и не стараться особенно с жрачкой — все слопают, даже если воняет, да еще и добавки попросят. Вот и с кобылами да жеребцами та же история».

— «Вы имеете в виду...».

— «Ну да. Если пони, жеребец или кобыла, выглядит как дискордова отрыжка и страшна, как Найтмер Мун, но все же хочет быть полохмаченной — будет полохмаченна непременно. Вот оттого-то все местные дурнушки в ближайших-то поселениях и собираются, чтобы самых глупых ловить. А чтобы красотку себе подыскать — изволь крылышками поработать. Но зато и накормит, и приласкает, если постараешься для нее».

— «Значит, вы являетесь командующим офицером этого подразделения в отсутствии вашего капитана?»

— «Верно. Это не такая уж и простая задача – собрать новый отряд, как вы понимаете. Особенно если он набирался и пополняется со всей страны».

— «Пожалуйста, поясните».

— «В нашем отряде будут служить гвардейцы из каждого уголка Эквестрии. Именно поэтому ему, Высочайшим соизволением, жаловано название «Всеэквестрийский». Конечно, сама идея принадлежит командору Вайт Шилду – как противовес вы сами понимаете кому».

— «Думаю, понимаю. Но нам так же стало известно, что в этот новый отряд попали и те, кто раньше служил в Легионе…».

— «Не буду отрицать этого, сэр».

— «И как вы их оцениваете?».

— «Как они того и заслуживают. Это просто отляганные на всю голову смутьяны, хулиганы и самодуры, хотя дело свое знают крепко».

— «И вы не побоялись иметь с ними дело?».

— «Как вам должно быть известно, сэр, проблема любого нового подразделения, особенно сводного, в том, что никто из других частей, по доброй воле, не отдаст перспективных или просто устраивающих подчиненных, постаравшись скорее избавиться от тех, кто по каким-либо причинам не достиг требуемых кондиций. Вы бы видели, каких задохликов то и дело мне присылают с северо-запада и с юго-востока. И это при том, что это подразделение заявлено как специальное, для разного рода серьезных дел, которые не под силу другим. Поэтому думаю, что вы поймете, что нам приходится принимать в наши ряды даже таких кретинов, как эти. При виде них хотя бы не хочется разрыдаться от сочувствия – по крайней мере, пока они не начинают выступать, после чего уже приходится их осаживать. Увы, ненадолго».

— «То есть, вы их терпите только из-за их кондиций?».

— «Как я уже сказал, в каждом подразделении есть те, кто является его хребтом, так сказать. Кто тащит на себе основную часть службы, и на кого можно положиться, если все пойдет совсем плохо, или просто очень сильно не так. А на фоне присылаемых нам заморышей на этих агрессивных придурков с железными мышцами просто жутко смотреть. Да и вообще... Пони долго приходится учить, что Гвардия – это не скаутский отряд, и рано или поздно придется столкнуться с такой печальной необходимостью как жестокость. Так вот этих такому учить не приходится – я не знаю, что там с ними делают, но эти уроды могут быть реально жесткими и даже жестокими, если придется, причем без особых соплей, страданий и требований к высокооплачиваемому психологу отвести. Мы вообще к этому отряду как к карикатурному относились – мол, раз богатенькая молодежь из Мэйнхеттена и Кантерлота бесится с жиру, так хоть у нормальных гвардейцев не мешается под ногами. Перебесятся и сами разойдутся, когда надоест настоящих гвардейцев изображать».

— «А на самом деле получилось по-другому».

— «Как я уже говорил, не знаю, что там с ними делают и как учат – может, гипнотизируют или пилюли какие дают – но даже самый хилый из них обычно хорошего, обученного гвардейца стоит».

— «Неужели они настолько сильнее?».

— «Не то, чтобы прямо сильнее – просто жестче, злее, решительнее. Я в разных частях служил и знаю, что говорю. Пока обычный гвардеец задумается, стоит ли силу применить, да что ему за это будет, если что – эти уже копытом в нос оформляют, или сразу чем-нибудь острым стараются ковырнуть. Да еще и не сдерживаются – говорят, мол, командование требует, чтобы они оружие даже в сортиры с собою носили. Типа, легионер должен быть готов в любую минуту и себя защитить, и товарища, и страну».

— «То есть, вы хотите сказать, что в какой-то момент им это начало нравиться?».

— «Определенно, сэр. Прискорбно, но думаю, это так. Плохо то, что они и в мирной жизни привыкли быть жесткими, хотя буйствовать и опасаются – кажется, кто-то из их командования хорошо так умеет даже самых неуправляемых напугать до жидкого навоза».

— «И почему тогда их выставили из Легиона?».

— «Выгонишь их, как же… Давайте, я начну издалека: вы знаете, сэр, какие у них там порядки? Этот Легион избавляется от провинившихся не чаще, чем семьи земнопони избавляются от жеребенка-инвалида. В смысле, его не выбросят, но найдут, к какому делу приставить, и просто так, прохлаждаться, никто не даст. Поражение в правах, оплате, назначение в ассенизаторы, даже побои и лишение пищи – когда нет строгого контроля со стороны проверяющих от командования или общественных организаций, можно развернуться с немалой фантазией и без оглядки на Кодекс или Устав. Поэтому оттуда прут либо совсем невменяемых, либо предателей, либо тех, кто успел через месяц учебки от них уползти. А может, просто решили над нами поиздеваться, прислав этих психов – от этих мерзавцев в разноцветных юбках можно всякого ожидать».

— «Но все эти наказания можно использовать и в гвардейских подразделениях?».

— «Можно. Но там у них все гораздо жестче, как я узнавал. Этих гадов и гадин держат в узде с помощью палок – настоящих дубинок, которым их офицеры лупцуют подчиненных без малейшего стеснения – говорят, что тех, кто делает это не слишком усердно, быстро отучают от излишней сентиментальности такими же дубинками. Вот и представьте, как выглядит для этих оторв и бузотеров перевод в гвардейское подразделение – чем их тут можно напугать?».

— «Заключением, к примеру».

— «В карцере? Для них это повод поспать, поваляться и вообще, неплохо провести время. Им пригрозишь суровыми карами – а они тебе в морду ржут. Мол, «палкой никто по спине не огреет, в кандалах на стене не распнет, жратвы не лишат – чего бояться-то?». Только битами их как-то стимулировать и получается».

— «Они так много получают у вас? Или в своем Легионе?».

— «Не думаю. То есть, там они получали точно меньше, чем в Гвардии».

— «Но тогда почему…».

— «А вы их видели? За эти годы Легион столько награбил, что почти каждый легионер таскает на себе по полфунта золота в виде колец, цепей, медалей и прочей кобыльей мишуры, словно какой-нибудь дикарь с южных островов!».

— «И почему же вы это терпите?».

*звук тяжелого вздоха*

- «Знаете, сэр несмотря на то, что это мне совершенно не нравится, я отвечу вам их же словами: «Эти награды очень доходчиво говорят о том, что хозяин получил их не за красивые глаза или сверкающие накопытники. И что он любит брать, а не отдавать!». И в самом деле, сержанты-инструктора, пытавшиеся отобрать у одной кобылы золотой венок, быстро оказались без передних зубов».

— «Разве это не грубое нарушение устава, требующее заключением под стражу?».

— «Прибывший на место драки патруль тоже получил по мордам, пока решившая побуйствовать кобыла насмехалась над валяющимися сослуживцами и пинками пыталась заставить их встать, крича, что «кентурион ее в жопу драл жестче, че эти обрыганы своими зубочистками тычут». Кажется, это была какая-то награда за проявленную храбрость на последней войне, или что-то такое – в общем, предмет гордости и в целом, довольно ценная вещь. С трудом, двумя отделениями, только и смогли угомонить».

— «Нападение на дрилл-инструктора или вышестоящего офицера карается трибуналом, насколько мне известно».

— «Верно. Вот только эта психопатка избила и трибунал».

*долгая пауза*

— «Вы серьезно об этом говорите?».

— «Вчера я был в больнице у нашего командующего – он недавно вышел из комы. Думаете, я стал бы этим шутить?».

*молчание*

— «И что же теперь будет? Изгнание? Или… что-то похуже?».

— «Не знаю, сэр. Но когда капитан очнулся, то первое, что он потребовал – это еще таких психопатов ему отыскать».

— «...и тут Раг такая «Ну, ахуеть! Стоим тут! Столько пиздюлей я еще не раздавала!». Прикинь?».

— «И что же?».

— «А ничо. Не сдали позинцию ету, естессно. Рогом уперлись, но не сдали, пока резервы не подошли».

— «В это просто трудно поверить. Сотня грифонов, возглавляемых парой риттеров, попались в такую элементарную засаду? Да еще и были истреблены, как вы утверждаете...».

— «Напрочь. После того бурга спаленного, пленных она велела не брать, а против риттера этого поиметого сам-друг вышла, вызвав на двобой».

— «И он принял вызов?».

— «Ну, она эдак на дороге перед отрядом встала, меч в землю уперла и стояла на задних ногах, травинку покусывая – ну прям тебе Хайстак Крепыш из старых сказок! – пока эти дезертиры, со своим атаман-бароном, не подошли».

— «Значит, они просто не ожидали засады и расслабились, увидев ее на дороге одну?».

— «Ага, и сами, заметь, подошли. А она такая «Бонжур, епта!», и кэ-эк даст мечом – главного утырка, в самых лютых доспехах, аж в кусты унесло, только пятки и сверкнули».

— «И что было дальше?».

— «Ну, а дальше, поньский хрен, в дело вступили мы, пока она в кустах этого убийцу и насильника разделывала, прям в его скорлупе. Всех уважили, никто не ушел – словно ежики, в болтах самострельных, на ентой дороге и полегли».

— «Вы так спокойно признаетесь в этих страшных преступлениях... И даже в том, что ваш командир все это возглавляла?».

— «Ага. Умеет, уважает она эт дело. Пытать страсть как любит. А на мечах рубится – вааще жуть! Хоть на коротких, хоть на огромных. Помнится, спикировали мы на одно поместье, а там – риттер со своими дружбанами пьянствовали, да кобыл местных заставляли им копья полировать. Встал один такой на балконе – страховидный, огромный, из доспеха только глаза да клюв глядят; меч — больше него самого. Ну, думаем, эт мы неудачно как-то зашли, пора линять. Да куда там...».

— «И что же произошло? Она погнала вас в безнадежную атаку?».

— «Сама понеслась, вперед всех. Вскарабкалась на этот балкон, и орет – «Ну, привет, грифонья мразь!» — так этот риттер всратый только и успел в стойку встать, как его башкой дом пробили».

— «Погодите, дом? Через стену?!».

— «Сам видел. Правда, там было окно, но башка в шлеме аж через полдома пролетела, и из другого окошка вылетела. Так, в шлеме, и похоронили, и даже меч в лапы вложили – мол, умер в бою, а не пьянствуя, или в спальне, на очередной пейзанке».

— «Это все просто не укладывается в голове... То она убивает благородных воителей, то их с честью хоронит... Получается, ваш командир ставит личную славу выше нужд своих подчиненных?».

— «Не знаю, что она там кому ставит и куда, но за славой она точно не гонится. Вперед не лезет, если все хорошо. А вот ежели все хреново, то сама и перед строем выходит, и в опасных местах подопрет. Офицеры высшие даже приказали всем ее за крылья и ноги держать, чтобы на врагов не бросалась, как волчара оголодавшая. Даже охрану ей назначили, целую сотню, чтобы присматривали за ней. Не, кто бы там что про нее не свистел – она за пустой славой не гонится. Но вот ежели припрет – сам-друг на сколько захочешь вражин кинется, и не посмотрит, что их больше в сто раз. Как тогда, возле ворот, когда она одна, с неполной сотней, от полутысячи грифонов лагерь обороняла. Эх, жаль, меня там не было...».

— «Вы так хотели бы там оказаться? Выжившие рассказывали, что там настоящий Тартар творился».

— «Все лучше, чем с гвардейскими придурками под ледяным дождем или в метель маршировать вокруг стен этого сраного городишки. «Мысок тяни! Голову выше! Равнение на знамя!» — тьху, танцульки какие-то, а не настоящее дело!».

— «Да-да. Прямо как с тем банком? Или с почтовым вагоном?».

*ошарашенное молчание*

— «Эт-то ты к чему?».

— «К тому, что Мустангрия уже несколько раз присылала запросы о возвращении к ним отпетых бандитов и грабителей дилижансов из одной известной шайки, но удовлетворилась сообщением о том, что сбежавшие преступники арестованы и отбывают наказание в Эквестрии. Хотя, как мне кажется, местным шерифам и их помощникам будет интересно узнать, что самый активный участник банды сумел ускользнуть, и уже два года скрывается среди легионеров, в полной безопасности. Ну, так ему кажется, ведь если он не будет сотрудничать с определенными пони, то это заблуждение может быть очень быстро исправлено. Понимаете, о чем я вам говорю?».

— «Не, флик, никак не понимаю. И вообще, теперь меня таким не испугать!».

*Производное от грифоньего «flic» — Federation Legale des Idiots Casques, что в переводе на эквестрийский означает «Узаконенная Федерация Идиотов в Шлемах». Жаргонное название стражей правопорядка в преступных сообществах Грифоньих Королевств и сопредельных им государствах*.

— «Неужели?».

— «Из Легиона выдачи нет – Сама так говорила!».

— «Значит, «сама», да? А если ей прикажут?».

— «А кто? По-над нею, кроме командора да принцесс, почитай, и нет никого! А принцессы сами объявили, что волею своей, дают всем оступившимся исправить грехи свои, в Легион поступая, и через то обрести очищение, кровушкой землицу окропя во славу всего народа понячьего».

— «Ну просто слова селестианского праведника – можно подумать, что я на проповеди пятого дня!».

— «Ага. Называется «приложение один, пункт один» к основоположительным грамотам, повелевающим создать Легион. Сразу перед пунктом вторым – «в случае спорных случа́ев решение принимает командующий Легионом». Не знаю я, как там дело повернется, ежели так произойдет, но палки положенные, перевод в штрафную и даже доли в добыче лишения я уж перетерплю. А вот выгнать меня, значит, правов ни у кого не имеется – для того нужно лично супротив принцесс и их заповедей пойти. А вот на этом меня вам не подловить!».

— «Подготовились, значит?».

— «Подготовился. Хоть я и не знаю, о чем ты там бормочешь про Мустангрию, но я вот этот гребешочек кентурионовский на шлеме своим горбом заработал, от рядовых! И глаза через то же лишился, под Грифусом сраным, штоб ему в глотку яком естись! А потому не верю, штобы Сама это все обчихала, да выдала кого такому вот офицерику лощеному».

— «Я детектив, поэтому обращайтесь ко мне соответственно».

— «Ага, как скажешь. Дефектив так дефектив...».

*Звуки раздраженного сопения*

— «Ты, губ, пойми, мы ведь не то, чтобы злыдни какие были – просто жить всем хочется, и чтобы хлеб был с маслом и лютиками, и сидр в кружках побулькивал, и под одеялом чей-то теплый бочок. Потому банда та не зверствовала и не лютовала – безобразила только. Дубинками лишь грозила, да для порядка по крупам и холкам охаживала – так народец в Мустангрии не копытом деланый, не неженки какие эквестрийские, только почесывался да кряхтел. Да и по сравнению с Самой эти разбойнички так – котята беззубые супротив мантикоры, были. Если бы одну сотню легионскую по их души послали – всех бы покрошили за раз, эт я тебе точно говорю».

*Губ – сокращение от эквестрийского «губернатор». В криминальной среде — обращение к высокопоставленным стражам порядка, запятнавшим себя связями с криминалом. Может использоваться с ироничным подтекстом в адрес добропорядочных служителей закона*.

— «Значит, вы боитесь ее больше закона?».

— «Кто боится – я?».

— «Вы».

*молчание*

— «Да я в ужасе ужасном, дурилка ты картонная. Битый час о том тебе уже говорю! И потому, когда услышал зов...».

— «Стоп. Что за «зов» такой, о котором некоторые упоминают?».

— «Так натурально, зов. Проснулся как-то с утра – башка после пьянки трещит, но все же помню, что ночью снилась хрень какая-то натуральная. Словно кто-то позвал, но без слов. И так угрожательно – мол, шанс твой последний самый. Ну, тут на меня жуть-то и накатила – подхватились мы, и в Эквестрию бегом, теряя подковы. Тут, конечно, жуть-то приотпустила, и опять безобразия начались – через то дебилы те на каторге и оказались».

— «Но не вы. Вы сумели сбежать».

— «А вот надо было меня слушать, а не яйцами перед эквестрийским народишком звенеть! Тут нашлись те, у кого они побольше да потверже будут. Ну, а я — копыта в зубы и бегом, в столицу белокаменную. Мол, так и так — сам-друг желаю вступить».

— «И что же?».

— «Да ничего. Надул в уши сосалкам этим вербовочным, имя сменив, да видать, судьба у меня была такая – Саму лично узреть».

— «Так-так-так, и что же?».

— «Она там по делам каким-то была, со своими ближниками. Пока те внизу ошивались, Сама наверх отправилась, соскам местным, за нерадение, хвосты накрутить. Там ее и увидел».

— «И она вас пригласила в Легион?».

— «Ты чо, гов, совсем дурной? Я еще когда сон тот увидел – под сердцем аж холонуло, а уж когда Саму натурально узрел – тут-то все и понял...».

— «А дальше, что случилось? Не тяните!».

— «Чо-чо... Ничо! Копыта, ты не поверишь, как бумажные стали! Только в эти глаза неживые чуть мельком взглянул, так сразу к ихнему офицеру главному побежал, да в ноги и бухнулся. Мол, жизнь свою жил неправедно, супротив законов понячьих и велений богинь умышляя, но теперь раскаяния взалкал, да отслужить хочу грехи свои тяжкие».

— «И что, вот так вот просто всё и забылось?».

— «А ты погляди вот сюда, погляди. Видишь глаз? Я тоже не вижу, потому что его нет! И шрамы вот эти тоже погляди, да понюхай! Я раньше кровушку не часто проливал, а сейчас своей много больше землицу окропил далекую, северную. И кентурионом стал не бумажки хитрые рисуя, как ты, а разлягаев всяких к порядку приучая, да в бой их ведя супротив супостатов. Нам ведь Сама так и сказала, когда в первый раз на плацу всех построили – мол, мы тут все сдохнем за род понячий, то нам богиней за грехи наши и нерадение уготовано. И мы то почуяли, раз сами сюда пришли, потому она для нас расстарается, дабы напрасным не было то. Но ежели трупами вражин землю не укроем по брюхо – она нас лично достанет, хоть в больничке, хоть в Тартаре».

— «Что ж, лихо вас там обрабатывают... Нужно будет взять на заметку».

— «А у нас теперь своя собственная канонница есть, всамделишная. Она-то мне все и растолковала, и глаза открыла, отчего я так жил. Так что я теперь первым капеллан-кентурионом буду, о как».

— «Капеллан с ножом за поясом и глазной повязкой пирата? Богини, куда мы идем...».

— «Куда надо — туда и идем. Наше дело правое, а врага – отыщем!».

— «Вы это записываете, мэм? Иначе начальство подумает, что я брежу».

— «Это все от безверия, флик. Но тебе повезло – я уже почти копытоположен, поэтому прямо сейчас пенетенцию у тебя и приму. Рассказывай давай, чем грешил супротив богинь? Зачем тут все вынюхиваешь?».

— «Я не верю в показное раскаяние, и каяться мне не в чем. А служба моя вас непременно, причем очень скоро, коснется».

— «Да ты, смотрю, закостенел в безверии? Ну же, не гневи сердце, а не то вот этим вот святым томиком, да как благословлю по макушке».

— «Прекратите этот балаган!».

— «Кайся, грешник!».

— «Как вы устроились?».

«Все вышло неплохо, даже несмотря на то, что мне в нагрузку дали этого калеку. Я выцарапала себе в нагрузку распределение уборочных работ, поэтому теперь вхожа практически во все помещения».

— «Кроме...».

— «Есть места, куда даже Легат ходит с охраной, и в сопровождении кого-нибудь из принцепсов».

— «И где же эти места?».

— «Обычно в подвалах. Но туда я не совалась – по слухам, единороги, под копытоводством принцепс-кентуриона Желли, там что-то с охранными чарами мудрят. Мне разрешено только посты охраны туда назначать – я об этом писала».

— «Да, ваш доклад о планах и дверях этих мест привлек внимание, и был внимательно изучен начальством. Они ведь все большие выдумщики, наши шефы – возьми да придумай им, как туда добраться».

— «Не знаю, сэр. На мой взгляд, ничего интересного там нет, кроме камер».

— «Правда? А если подумать?».

— «О чем?».

— «О казне Легиона. Или вы думали, все и вправду поверят, что Раг вот так, добровольно, взяла и всё отдала?».

— «Нет, конечно же, сэр. Но об этой комнате все знают».

— «Правда? Расскажите же, что же такого знают «все», о чем не догадываются в ордене?».

— «Ну, о том, что это комната с дверью весом в тысячу фунтов, поэтому открыть ее может только единорог, или пяток земнопони. Что там нет окон, а вся комната, до самого верха, засыпана золотом и серебром. Что тех, кто пытался туда пробраться, чтобы одним глазком посмотреть на все это великолепие, больше не видели. Что Легат лично замуровывает в стены тех, кто предает ее доверие. Что на эти деньги она что-то строит в Мэйнхеттене, а когда достроит – денег станет еще больше. Все в таком роде, сэр».

— «И что же из этого правда?».

— «Звучит все как обычные байки, сэр. Хотя...».

— «Ну-ну?».

— «После поездки в Мэйнхеттен вместе с этой контуженной, Легат и в самом деле начала там какую-то стройку. Я слышала, как она ворчала по поводу того, что город «всучил» ей пять или десять акров земли – но пока не представляю, как можно что-то «всучить», особенно такую дорогую вещь, как земля в крупном городе, да еще и нарочно, не говоря уже о целой фабрике, которую ей тоже едва ли не подарили. А еще я точно знаю, что она действительно пыталась кого-то там в мэйнхеттенском Бастионе замуровать, если не хуже – половина мэйнхеттенской стаи шепчется о воплях, которые доносились из подвала, когда она туда отправилась с Легатом Виндом и своим этим земнопоньским дружком, а после потребовала принести вначале инструменты, а потом кирпичи и раствор».

— «Инструменты?».

— «Ножи, рубанки и... пилы».

— «Богини вседержительницы... Подробный доклад на мое имя!».

— «Сделаю, сэр».

— «Нужно ускорить операцию. Они явно к чему-то готовятся, раз пустились во все тяжкие, и даже не скрываются. Значит, счет уже пошел на дни, поэтому нам срочно необходимо связаться с кем-нибудь из командования Легиона, пока нас всех не захлестнул этот красный потоп».

— «Похоже на название операции».

— «Так и есть. Может быть, попробовать действовать через Хая Винда – что вы думаете об этом?».

— «Возможно, сэр. Если позволите, я считаю его довольно здравомыслящим пегасом, не лишенным амбиций и честолюбия. Он долго и громко отрицал, что хочет стать командующим, но, когда это произошло – быстро прибрал к копытам практически всю власть в Легионе, оставив Раг просто ни с чем».

— «Действительно?».

— «Он замкнул на себя все приказы, все общение со штабом Гвардии, а его подруга-по-табуну уже давно и плотно управляет всеми финансами и материальной частью, так что год назад Раг пришлось открыто передать ему власть, оставив себе какой-то умозрительный пост и кабинетик в канцелярии. А еще шепчутся, что, когда он личным приказом запретил обращаться к ней по любому мало-мальски значимому поводу, это привело к тому, что ее буквально в последний миг успели вынуть из петли».

— «Это же безумно ценная информация! Почему вы раньше не сообщили?!».

— «Потому что в этот же день прилетел Винд – и все стало по-прежнему, а особо говорливым намекнули, что лучше держать рот на замке, поэтому, когда до меня дошли шепотки, эта информация потеряла свою актуальность. У меня даже нет информации о сути их разговора, но думаю, они как-то смогли договориться, хотя я бы не делала ставку на это. Возможно, он просто не оставил ей выбора».

— «Почему?».

— «Раг не терпит предательства, и обычно жестко за это карает – все слышали про тех, кого она бросила гнить в грифоньих рудниках, а прочих загнала на крайний север без права возвращения. А тут просто недолгий разговор, крики, потом посещение психиатра – и бывшая Легат, с надутым видом, две недели ходит на кончиках копыт, не пьет и пыхтит над журналами и документами. Думаю, окружающим было нетрудно понять, кто кого подмял под себя».

— «И как это восприняли их подчиненные?».

— «Конечно, это добавило очков Винду, и дало повод остальным пожалеть Раг. Вы же знаете, как у пегасов проходят смены лидера – слабый должен уйти, чтобы не подвести остальных, поэтому стая отреагировала более-менее спокойно. С другой стороны, земнопони и раньше смотрели на Раг как на выразительницу их интересов, а теперь к ним присоединились и единороги, поэтому все, как мне кажется, застыло в шатком равновесии».

— «А при чем тут вообще жалость?».

— «Дело в том, что до меня доходили разные слухи...».

— «Ну-ну. Это ваша работа и, должен заметить, вы обычно делаете ее хорошо».

— «Непроверенные слухи, сэр. Совсем непроверенные. Но я слышала шепотки, что кто-то из ее ближайшего окружения проговорился о том, что ей, предположительно...».

*шуршание бумаги и скрип пера*

— «Не может быть!».

— «Понимаете, сэр? Поэтому я хотела бы вас предупредить об этом, даже если это непроверенная информация, чтобы вы учли это при разработке Хая Винда».

— «Это можно хоть как-нибудь подтвердить?!».

— «Как, сэр? Как я уже докладывала, она создала собственный пул доверенных офицеров, который называют «малым кругом», через которых и проводит свою политику промывания мозгов, оболванивания окружающих ее пони. Опять же, попытки покопаться в ее прошлом, мягко говоря, не приветствуются, в чем быстро убедилась эта новенькая, из Милосердных Сердец».

— «Что вы о ней узнали?».

— «Я лишь приглядывалась. Если прикажете, я могу попробовать пойти на контакт, но...».

— «Конкурирующая контора?».

— «Нельзя исключать. Но даже если нет, то это подтверждает мои слова о том, что власть в Легионе бесповоротно сменилась, ведь при Раг о привлечении гражданских специалистов и подумать было нельзя».

— «Попробуйте проверить, но только аккуратно».

— «Я все-таки прошу доверить это кому-нибудь еще. Она психиатр, а эти сэры по долгу своей профессии отличаются подозрительностью и склонны оценивать все, что им говорят. С переводом на эту должность у меня открылось слишком много возможностей, и было бы глупо их терять ради побочной задачи. Она ведь вхожа к Раг и, как вы понимаете, не станет рисковать всем ради такого теплого местечка, и обязательно обо всем насвистит».

— «Хорошо. Но вы все-таки попробуйте покопать под нее».

— «Как скажете, сэр. Но все же это плохая идея. Эта новенькая уже сказала мне – вроде как между прочим – что она попыталась копнуть поглубже эту тему, после чего ей настойчиво порекомендовали этого не делать. Кто? Не знаю, но она явно была сильно недовольна, и винила во всем меня. Я попыталась прикинуться дурочкой, но боюсь...».

— «Бояться не нужно. Нужно делать. Или вы решили, что соскочили с крючка?».

*молчание*

— «Вот и хорошо. Тогда вот – подпишите».

— «Что это?».

— «Протокол допроса. Стандартная процедура».

— «А это?».

— «Это расписка в согласии работать на нас, и расписка в получении битов за работу. Нам кажется, что вы начали забывать, кому вы служите на самом деле, изо всех сил пытаясь демонстрировать кажущуюся вам независимость, поэтому глава ордена велел немного остудить вашу голову понятным вам образом».

— «Собственными копытами подписать признание в измене?! Никогда!».

— «Правда? Это очень опасное решение, <вымарано магией>. Я понимаю, чего вы опасаетесь, но посмотрите на это с другой стороны – орден распростер над вами дружеское крыло, укрыв вас от опасности, когда жизнь вас и вашей семьи летела в Тартар. Он ссудил вам деньги, которые вы проиграли, он дал вам работу и цель в жизни, он позаботился о вашей семье. И чем вы хотите ему отплатить – чернейшей неблагодарностью? Если так, то лично я, например, нисколько не удивлюсь тому, что банк, выдавший вам ссуду, может внезапно потребовать ее погашения, а работа, которую получили ваши сестры, окажется попросту фикцией, прикрывающей очень неблаговидные дела, которые определенно заинтересуют эту новую мэйнхеттенскую контору и возглавляющего ее дружка Раг».

— «Но мне обещали...».

— «Вам обещали создать все условия для того, чтобы вы могли не забивать себе голову заботой о близких, не говоря уже о собственных грешках, для покрытия которых понадобилось бы – сколько там мы насчитали? – около десяти с лишним лет. Но стоило опасности отступить, как вы тотчас же забыли, кому вы обязаны спасением вашей семейки! Так скажите мне, почему ордену стоит и дальше вас покрывать?».

*долгое молчание, затем скрип пера по бумаге*

— «Вот и хорошо. Ну-ну-ну, не нужно слез. Вот чего не ожидал, так это того, что вы так расстроитесь. Поймите, это ради вашего же блага, и блага всех, кто нас окружает. Теперь все будет как прежде, вы сможете избавиться от этой пагубной игровой зависимости и очень скоро сможете забыть обо всем случившимся, как о страшном сне. Так?».

— «Т-так...».

— «Кому мы служим?».

— «О-орден-ну...».

— «Орден мать, орден отец».

— «В-все для мирового прогресса...».

— «Все для мирового прогресса».

«Интересно, и для чего он оставил в папке вот этот вот лист?».

Я долго сидел неподвижно, пока не осознал, что гляжу, не отрываясь, на пятнышко чернил, отпечатавшихся на полировке стола. Несколько папок, в каждой – от одного до нескольких листов убористого рогописного текста. Ни имен, ни дат — только пометки стенографистки. Сколько же на самом деле вытянули из наших подчиненных эти ушлые пони? И что это за орден такой? Точнее, какой из многочисленных орденов решил встать вровень с государственными структурами? И кто даровал ему эту власть? От многочисленных вопросов голова неприятно кружилась, когда в парализованном страхом мозгу, понемногу, начинал формироваться ответ на этот очень неприятный вопрос.

Да, это был страх – тот, от которого слабеют и холодеют копыта, а по горлу, из живота, поднимается плотный и липкий комок. И снова в голову пришла мысль: «А ведь она об этом предупреждала!», сопровождающаяся злостью на Черри, не придавшей значения словам подруги и сожалением, что не разобрался во всем сам.

Признаться, я даже не представлял, что можно так быстро, ловко, а главное нахраписто сработать, буквально выпотрошив Легион, вытрясая из него нужные сведения, которые очень легко получается к одному и тому же свести.

Предательству. Подготовке к бунту.

«Все, как она предупреждала. Чистая правда, которая, при должной изворотливости, превращается в ядовитую ложь».

Мне потребовалось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы унять бешено колотящееся сердце. Скажу откровенно, оно явно провалилось куда-то в область пупка, и явно не собиралось останавливаться на достигнутом. Но следовало держать марку, поэтому мои копыта почти не дрожали, когда я осторожно опустил картонки на стол, взглянув в скрывавшиеся за ними глаза земнопони.

Тоже, кстати, совсем незапоминающиеся глаза.

— «Занимательно».

— «В самом деле» — легко согласился тот, кажется, видя меня насквозь.

— «Это все?».

— «Это просто выборка из тех, кого нам удалось допросить. Конечно же, есть и другие протоколы, по-своему занимательные, но думаю, общую тенденцию вы уловили».

— «Не уверен, что вас понимаю».

— «О, это же очевидно, сэр. Нам кажется…».

— «Вам – это кому?» — напор и только напор. Оставалось надеяться лишь на это. Он пришел ко мне не просто так, он не просто так подкинул мне эту папку, в которой лежал протокол даже не допроса, а доклада одного из шпионов, а значит... Что это значит? Что он пытался мне показать? Возможность ошибки отметалась сразу. Но тогда что? Провокация? Или попытка сразу же показать, что ему все известно? Мысли путались, и мне оставалось лишь ломиться вперед, словно сквозь ураганный ветер, надеясь, что тот иссякнет прежде, чем силы в противостоящих ему крыльях.

— «Аналитическому Отделу, конечно же. Вы же умный пони, Легат Винд, и наверняка догадались об этом».

— «Да, догадался. И вы не побоялись прийти сюда, с доказательствами проведенных допросов моих подчиненных? В последний раз Раг грозилась вашему шефу ноги за что-то подобное оторвать. И, зная ее, думаю, что она так и поступит».

— «Не побоялся. Потому что я, как и вы, действую на благо Эквестрии. Конечно, все слышали об определенных… трениях… между нашим начальством, но знаете что? Я уверен, что об этом знают и принцессы. Скажу даже больше – между нами, без протокола – что они наверняка наслаждаются этой бескровной схваткой мышц и мозгов. В этом уверен не только я, но и все вокруг, кто вообще знает об этом. История тоже знает подобные примеры».

— «Значит, битва. Но вы не побоялись прийти сюда вместе со всеми этими документами...».

— «Всего лишь копии, как вы понимаете».

— «Возможно. Но вот этот доклад – он вообще не укладывается в голове. Вы решили показать мне, что у вас везде есть шпионы?».

— «Просто жест доброй воли. Ну, и то, что у нас есть осведомители из неравнодушных пони везде, где необходимо» — покивал тот со столь довольным видом, что мне до скрипа зубов захотелось стереть эту ухмылочку с его морды добрым ударом в нос.

— «Значит, этот шпион вам надоел, и вы решили избавиться от него моими копытами?».

— «Всего лишь показать, что мы не враги, и в знак этого выдать вам осведомителя».

— «Мерзко».

— «Неужели?» — несмотря на хитрую мину, мне почему-то показалось, что земнопони задело мое замечание. Он что, и в самом деле считал, что делает нечто хорошее? – «А ваша предшественница на этой должности? Она, по-вашему, делала исключительно добрые дела, в перерывах помогая кобылкам-скаутам раздавать миндальное печенье?».

— «Раг? Она совершенно другая» — пришла моя очередь усмехнуться в глаз прищурившегося офицера – «В ней есть сила. Есть хитрость и даже коварство. Но вот подлости, как в вашем шефе и его прихвостнях, нет. Не делает она подлости, даже врагам. Даже их она предупреждает о том, что их ждет, если сделают что-то, что ей не понравится. И она готова умереть за других».

— «Это свойственно многим...».

— «Нет. Биться до конца – да. Но умереть...» — я прикрыл глаза, вспоминая наши разговоры, наши битвы, ссоры и примирения. И ее бессознательное тело, в очередной раз лежащее на очередном медицинском столе, с торчащими из нее жуткими каучуковыми трубками после того, как с ней происходило что-то ужасное.

По большей части почему-то тут, в Эквестрии, которую она считала своим домом.

— «В общем, вам этого не понять» — эта мысль подавила страх. Заставила его раствориться, словно детский леденец, оставляя после себя странное ощущение какой-то свободы. Больше ничто не давило на грудь, не сводило судорогой ноги и крылья – наверное, так это ощущала она, когда говорила о том, что принятое решение является благом – «Я многому у нее научился, надо сказать».

— «Чему же? Истязать невинных в подвалах?».

«А вот этого я тебе не прощу!».

— «Невинных, значит...».

— «Ну, хорошо – не очень невинных. Но разве это как-то смягчает вину?» — вопросил меня неизвестный, прячущийся под маской образцового, малозаметного офицера. Но прав был тот кентурион, ведь достаточно было одного взгляда на наши копыта, чтобы понять, кто из нас на фронте был, а кто в тылу бумажки со стола на стол перекладывал – «Впрочем, это тема для отдельного разговора, Легат Винд, и не со мной. Я же хочу сказать, что вы мне, откровенно говоря, симпатичны».

— «У меня уже есть свой табун».

— «Незачем так грубить. Я это прекрасно знаю, как знаю и всех, кто в него входит. Но вы мне симпатичны как пони, попавший в трудный жизненный переплет. Оказавшийся пешкой, марионеткой на веревочках в копытах опытных кукловодов. Ну вот скажите, зачем вам отираться в тени вашей предшественницы? Вам и в самом деле дорога эта уютная серость, положение «вечного запасного», роль исполнителя чужих планов? Ведь я понимаю вас, прекрасно понимаю, отчего вы так долго отказывались от этого звания и этой должности, и хочу вам сказать, что и сам был когда-то на вашем месте. Не желая воплощать непонятные планы замшелых начальников, я задыхался, пытаясь найти выход из окутавшей меня паутины, а когда наступало время решительных действий – просто останавливался, парализованный паникой и не в силах понять, чего же от меня хотят».

Я хмурился, не зная, что сказать в ответ на этот фонтан красноречия. Все, что он говорил, было правильным, но в то же время...

— «И со временем я понял, мистер Винд, что было тому причиной – я просто не понимал планов чужих, и не имел своих собственных. Не имел своего мнения, которое мне запретили иметь. Не официально, конечно же – но каждый раз, когда я пытался поступить по-своему, как считал правильным сам, меня осаживали с окриком, объясняя, что я, по их мнению, сделал не так. И это приводило меня в отчаяние... пока я, наконец, не решился – и не сбросил с себя эти оковы».

— «Как?» — признаюсь, я и сам не ожидал, что это слово, помимо моей воли, вырвется у меня изо рта. Не ожидал, и мысленно обругал себя за то, что не сдержался, услышав мысли, слишком уж близкие для меня.

— «Я порвал с прошлым. Стал хозяином своей судьбы» — проникновенно ответил помощник гвардейского капитана, глядя мне в глаза настолько честным взглядом, что мне почему-то стало достаточно неуютно – «Предпринял определенные шаги для того, чтобы надо мной не нависали фигуры моих предшественников — и вы не поверите, до чего я стал чувствовать себя легко и свободно! Конечно, мне помогли, и со временем я нашел других пони, которые не хотели жить прошлым – они, как и я, хотели идти и лететь вперед, до горизонта и дальше, выходя за пределы возможного, не оглядываясь на чьи-то замшелые представления о том, что хорошо для других. Разве это не достойная цель, мистер Винд?».

— «Легат Винд» — машинально поправил я. Мысли начинали путаться, следуя этому негромкому, но убедительному голосу сидящего напротив меня – «Но разве такое возможно?».

— «Возможно. Есть пони, которые разделяют это желание. Хотят дать каждому возможность поступать так, как хочется. Делать то, что они считают нужным. И эти пони готовы протянуть вам крыло и копыто, мистер Винд. Дать возможность стать не пешкой, но игроком. Дать вам свободу. Дать возможность стать настоящим Легатом, отбросив прежнюю тень!».

«Ах, вот оно что…» — ощущение душевного подъема от предшествовавших этой фразе слов вдруг скукожилось и испарилось, будто шипящая капля, попавшая на раскаленный от солнца камень. Свобода – это то, что, как мне казалось, ненавидит Раг. И осознание того, что значило это слово для нее и для других.

«Легко называть себя свободным, когда ты один, Хай. Когда вокруг нет никого, и любые твои действия ни на что не влияют. Да, вообще ни на что. Миру, скажу тебе честно, насрать, будешь ты строить города, плавить железо, копать пещеры, кидаться камнями, петь или убивать всех вокруг. Придет время, и ты пропадешь, исчезнешь, не оставив после себя ничего, кроме редких следов своей жизнедеятельности. Годы разрушат оставленные без присмотра города, пещера обрушится, дом сгорит, а песни исчезнут, словно их никогда и не было. Ты был свободен – и что осталось после тебя?».

«Звучит тоскливо, честно говоря».

«Очень. Если ты живешь один, вдали от других и твои поступки отражаются лишь на тебе самом – ты волен поступать так, как тебе заблагорассудится. В конце концов, ответственность за решения нести тебе одному. Но если ты живешь в каком-либо обществе, пусть даже самом маленьком, каждый твой поступок будет похож на камень, упавший в толщу темной воды. От этого камешка, даже самого малого, разойдутся круги – сможешь ли ты представить, какими они будут, как широко разойдутся, и как повлияют на всех, кто живет в этом пруду? Что случится, когда они столкнуться с другими кругами?».

«Но это значит, что нельзя даже двинуться, чтобы не…».

«Если двигаться вразнобой – то действительно, выйдет буря в стакане. А вот если всем вместе, выработав четкие правила… Это и будет общество. Государство. То, что научит тебя такой вещи, как ответственность. Но я хотела рассказать не о том, а об этой «свободе». О том, что видела сама. О том, как рушились государства и исчезали процветающие народы, за несколько лет пропадавшие с карт».

«Ты всегда говорила, что свобода – это плохо».

«Нет, Хай – я всегда говорила и говорю, что плоха та свобода, которую тебе предлагают политики. Когда под этим словом прячется то, что пытаются скрыть».

«И что же это?».

«Обещание отсутствия всякой ответственности. Но на самом деле — поводок и намордник. Жизнь цепного зверя, которому дана эта самая «свобода» на всю длину натянутого поводка. Когда за этим словом скрывают призыв разрушить все, что было когда-то дорого, оставшись ни с чем — вот уж действительно, свобода от всего, что тебя окружало! И когда ты оставался один, отвратив от себя друзей и отпугнув союзников – ты становился по-настоящему свободным. Лишенным всякой ответственности, словно дикое животное. И именно в этот миг на твою шею опускался ошейник, а на холку – милостивая лапа нового господина. И да – под его защитой ты мог вытворять то, о чем и раньше подумать не мог, что тому было выгодно – но лишь в тех рамках, которые он тебе установил».

«Вот, значит, как…».

«Да, Хай. Именно так. Потому что ты разрывал старые связи, и оставался один, беззащитный, а значит – становился добычей для любого, кто протянет к тебе свою жадную лапу. И, как правило, это оказывался именно тот, кто предлагал тебе эту самую «свободу», и он же надевал на тебя ошейник и крепкий поводок».

«На разве нет никакой надежды? И о свободе нельзя даже мечтать?».

«Можно и нужно, братишка. Но умные существа говорили: «Ты свободен пока сам веришь в свою свободу». А еще – «Сильные приходят сами, и берут сами», завоевывая свою свободу, а не получая ее, словно милость. Будь свободным, решай сам, что тебе делать, но всегда помни, что вокруг тебя живут другие существа. «Твоя свобода заканчивается там, где начинается свобода других» — вот самое главное из тех правил, которые я выучила, и с которыми согласна в душе. Никогда не путай свободу выбора с отсутствием ответственности, а главное — верь в себя, дружище. В то, что у тебя всё получится. Так, как верю во всех вас я, мои хорошие, добрые пони».

Кажется, я снова задумался под успокаивающее бубнение своего визави. Его голос уже не казался мне таким успокаивающим и чарующим – скорее, вкрадчивым до тошноты, когда мнимой покорностью пытаются заставить согласиться со своими доводами. И даже если ты с ними не согласен, то приходится преодолевать большую неловкость прежде, чем просто высказаться против, огорчив своим отказом такого вежливого до приторности собеседника. Не об этом ли говорила она, предупреждая меня о подобного рода предложениях, когда тебе предлагают сделать какой-то совершеннейший, казалось, пустяк, смысла которого ты, признаться, совсем не понимаешь, но не желаешь отказывать кому-то, кто желает тебе только добра?

— «И что же мне придется сделать для того, чтобы последовать этим путем?» — кое-как справившись с кружившимися мыслями, я пристально поглядел на этого пронырливого господина. Теперь он точно не казался мне серым и незапоминающимся – скорее, опасным, как ядовитая змейка, скользящая среди травы.

— «Всего-навсего отправить согласие на встречу» — из седельной сумки, словно по волшебству, появилась очередная папка, при виде которой мои копыта дернулись от проснувшейся вдруг злости. Значит, все это изначально было не просто случайностью, и меня в самом деле обрабатывали, как зеленого новичка, охреневшего от вороха свалившихся на него обязанностей в первый день на плацу! Пытались развести, как какого-то идиота! Да и я сам хорош – развесил уши, как мул, слушая эту муть!

— «Нужно всего лишь подписать вот здесь…».

«Интересно, ты и в самом деле меня держишь за идиота?».

— «Сперва я хочу прочитать то, что подписываю» — сухо проскрипел я, стараясь не выдать охватившего меня гнева ни голосом, ни дрожанием крыльев, копыт и ушей – «А тем временем, предлагаю вам освежиться. Биг Шот!».

В ответ на мой выкрик остекленная дверь отодвинулась, и в открывшемся проеме появилась голова нового опциона, занявшего место свистнутой у меня Нэттл.

— «Два чая для двоих» — как можно спокойнее произнес я условную фразу, краем глаза отмечая, как напрягся нежданный гость при виде моего помощника. Интересно, для него у этого ушлого сэра тоже папочка есть? – «Вам с сахаром или медом?».

— «Благодарю, воздержусь» — сухо буркнул тот.

— «А я все же буду. С фруктовым желе».

Кивнув, опцион испарился, в то время как я принялся изучать предложенную мне бумагу, изредка бросая взгляд на напряженного земнопони. Интересно, и чего это он так всполошился – неужели и в самом деле поверил в то, что я сам только что прочитал?

— «Значит, это я и должен буду подписать?» — чтение много времени не заняло – гораздо больше пришлось на обдумывание и все, что я узнал из этой бумажки, лишь укрепило мою решимость. Вроде бы ничего такого особенного – но если учитывать тот протокол или рапорт шпиона, то подобной бумажкой можно было не только его, но и меня подцепить крючком за губу. Вроде бы просто приглашение – а с другой стороны, о подобного рода бумажках я уже слышал от вернувшейся из Мэйнхеттена Раг.

— «Безусловно. И это будет началом наших долгих и, надеюсь, плодотворных взаимоотношений».

«Угу. Как с этим шпионом» - пришлось сделать усилие, чтобы не стиснуть зубы от очередной вспышки злости – «Он и в самом деле держит меня за дурака».

— «Биг, чай! Немедля!».

— «Ваш чай, босс» — в комнату снова втиснулся Шот, таща на спине поднос с металлической крышкой, под которой что-то негромко позвякивало. Наверное, для антуража – «А еще, как вы и просили – с желе».

Наверное, его насмешливый тон, или мой злой окрик все же выдали происходящее земнопони. Сидевший до того расслабленно, тот резко вскинулся, запуская копыто в распахнувшуюся седельную сумку… и тут же застыл, охваченный мерцанием магического поля, сжавшего его в своих тисках .

— «Взять его» — обыденным, привычно спокойным голосом скомандовал Фрут Желли, входя в кабинет через распахнувшиеся двери. Вместе с ним влетело и пара легионеров в доспехах Соколиной, один из которых очутился возле моего стола, а другой, без каких-либо колебаний, уселся на захрипевшего от его тяжести жеребца – «Как все прошло?».

— «Вот, полюбуйся» — я протянул ему исписанный лист. Вне официальной обстановки мы следовали ставшей привычной манере общения, которую я хоть и думал постепенно менять, но пока решил не спешить. Взяв у меня лист, тот мельком проглядел его, уделяя больше внимания земнопони, опутываемого веревкой, и лишь после фиксации последнего стал гораздо внимательнее проглядывать документ – «Еще кто-нибудь явился?».

— «Только те, кого можно было взять с собой без угрозы привлечения внимания» — закончив знакомиться с «приманкой», как я обозвал про себя эту бумажку, покачал головой единорог, впервые обращая внимание на пленника, старательно спеленатого веревкой, длины которой оказалось достаточно для превращения его в настоящий кокон – только голова, шея да хвост остались торчать – «Штаб и остальные остаются на местах, изображая повседневную деятельность».

— «Изображая?!».

— «Хорошо, занимаясь повседневными обязанностями. Такая формулировка тебя устроит?» — вот что я имел в виду, когда писал о том, что решил не спешить, ломая старые порядки через крыло. Желли присоединился к нам одним из первых, был самым старшим из нас, до того дослужившись в Гвардии до звания, откуда открывалась дорога к высшим офицерским должностям, и задираться с такой глыбой было глупо и небезопасно. Поэтому я лишь сухо кивнул, и перевел взгляд на другую фигуру, вломившуюся в кабинет.

— «А вот мне ничё изображать и не нужно – я весь тут» — хохотнул Буш «Буши» Тэйл, вваливаясь в комнату. Именно вваливаясь – распахивая двери, громко топая большими ногами, громко посмеиваясь и вообще, ведя себя как северный дикарь. Окончательно натурализовавшийся за это время, он принес с собой прохладу далеких ветров, перезвон покрывавших его тело многочисленных амулетов и украшений, а также запах чего-то, что я бы назвал запахом пота, секса и агрессии, от которого буквально сносило крышу кобылам и некоторым жеребцам – «Так-так-так, и кто тут у нас вздумал на нашу Пятнистую Попку злоумышлять?».

— «Когда-нибудь она узнает, кто придумал это прозвище, Буши, и вырвет ему все волосы, по одному волоску. И кстати, когда я писал «скрытно», я имел в виду именно это слово – а ты что устроил? Еще бы духовой оркестр с собой притащил».

— «А, эти? Они точно не помешают» — отмахнулся пегас, оглядываясь на балкон, где шуршали перьями, топали копытами и перешептывались такие же лохматые и увешанные украшениями кобылы. Несмотря на обилие грубых украшений, рукояти их оружия носили следы длительного и частого использования, да и движения выдавали пони решительных и скорых на ответ, без особых раздумий. Впрочем, это было и неудивительно – после устроенного нами когда-то Покорения Севера народец там уже давно спал вполглаза, то и дело хватаясь за дубинку и нож – «Дамы, подождите нас снаружи. Никого не пускать без разрешения и доклада. Лады?».

— «Отпускать его нельзя. Думаю, это понятно» — решив не заострять внимания на бесцеремонном приятеле, принявшемся командовать у меня в кабинете, я дождался, пока вышедшие северянки плотно задвинут за собой звякнувшие стеклами двери, я внимательно посмотрел на остальных. Отступив в угол, Кавити старательно делала вид, что ее тут нет, но блестевшие под забралом глаза и запах пота ясно давали понять, что она не испугана, а скорее возбуждена открывавшейся перед ней перспективой. Я не знаю, что там произошло у них с Раг во время той «дипломатической поездки», послужившей причиной очередного перекраивания многострадальных Грифоньих Королевств, но она с подозрительной радостью ухватилась за возможность выделиться, войдя в мою команду доверенных пони. Мой бывший опцион, Блуми Нэттл, встревоженно хмурилась, но молчала – похоже, Желли не удалось уговорить ее изобразить ширму для этой операции, а приказать ей остаться в Кантерлоте… Ну, это было бы «не слишком дальновидно», как обозвал эту сложную ситуацию Фрут. Несмотря на все старания Раг, ссориться с ее любовницей, а с недавнего времени и сотабунницей, все еще было дискордовски глупо, ведь кто знает, не оставила ли она эту рыжую шаловливку понаблюдать, как мы будем вести себя в отсутствии реальной командующей Легиона…

«Вот я и становлюсь параноиком» — вздохнув, я отогнал очередную неприятную мысль о том, что именно это предрекала мне Раг во время штурма того проклятого особняка, после чего ободряюще кивнул подруге, хмурящейся на меня со спины пленника, лежавшего на полу. Несмотря на отсутствие крыльев, она смогла прокрасться на балкон даже в массивных доспехах незаметно для дорогого гостя, не пожелав уступать никому честь первой взглянуть в глаза злобно сопевшего жеребца. Перехватив мой взгляд, он сверкнул глазами и даже попытался что-то крикнуть через засунутый в рот кляп, наскоро сооруженный из чьего-то носка.

— «Оставим тут! В камере!» — воинственно заявила Черри, стукнув копытом по затылку своего пленника, с которого, похоже, не собиралась слезать – «А потом Раг отдадим, перевязав бантиком!».

— «Нельзя его отдавать» — не согласилась с ней Нэттл. Между этими двумя кобылами организовалось что-то вроде негласного, молчаливого соперничества, в котором каждая бравировала той или иной возможностью свистеть в уши подруге. Кобылы, что с них возьмешь – «Это ударит по ней, очень больно. Вы же знаете, как она воспринимает предательство».

— «И что? Вот так вот все и оставим?!».

— «А как ты думаешь, что она сделает, когда узнает об этом сэре? Или вот эти вот папочки проглядит?» — грустно покачала головой рыжая. Да, раньше она была просто себе на уме, требовательной леди-боссом с обязательной ноткой стервозности, но теперь я ясно видел, как повлияла на нее Раг, почти лишив пегасьей агрессивности и этого неприятного стремления к самоутверждению за счет остальных, взамен, наградив просыпающимся умением смотреть глубже, чем это принято среди нас, пегасов. Интересно, а как она повлияла на меня самого? – «Она способна на жуткие вещи в порыве злости или отчаяния, но потом… Уверена, никто из нас не хочет узнать, что с ней случится, если ей придется пойти на… крайние меры».

Красноречивый взгляд, брошенный Нэттл на пленника, заставил вздрогнуть не только его одного.

— «Не, Раг отдать не вариант» — помотал головой Тэйл, ловким движением крыла заставив захлопнуться невовремя открытый рот брата, все еще стоявшего с глупым видом и блюдом с чашками на спине – «Она его разорвет, а потом и сама, чего доброго… Ну, вы поняли. Я хоть и за много фурлонгов от вас нахожусь, но все же слышу нужные шепотки».

«Откуда… Ах, да – Желли. Интересно, какую же паутину он тут сплел из слухов, наушничества и шпионажа? Интересно, Раг самой-то не страшно от того, какое чудовище она взрастила под боком?».

— «Заколет. Или замурует» — буркнула Кавити из своего угла.

— «Нельзя. Но и прятать его где-нибудь в камере было бы глупо» — согласился я, припомнив, как скрутило эту непоседливую кобылку даже от вида тех инструментов, которые я потребовал мне принести. Нет уж, повторять такое я бы уже не решился.

— «Это еще почему?».

— «А откуда бы ты начал, если бы отправился искать кого-то подобного?».

— «Может, в сейф? Замуровать в стену забыть, где это произошло» — отчего-то решила пошутить Нэттл, бросив взгляд на сердито сопевшую нелетучую пегаску, едва ли не подпрыгивавшую на закрутившимся под ней господине – «А что? Раг уже давно говорила, что подвалы без паутины и привидений даже упоминать как-то неловко».

Судя по морде так и оставшегося неизвестным земнопони, тот считал, что подвалам было неплохо и так, и уж точно без его тела, замурованного где-то в стене.

— «Думаю, лучше будет отдать его Тэйлу» — наконец, разлепил рот Желли. Стоявший до того у стены, он молча слушал остальных, но наконец и сам решил высказаться.

— «Эй! А мне он вообще на кой хрен упал?» — изумился бежевый жеребец, тряхнув лохматой гривой, звякнувшей многочисленными бусинами и амулетами – «Вы хоть подумали, кто там будет его охранять?».

— «У тебя самого подвалы закончились? Приставишь к этому делу одну из своих бездельниц, и продержишь какое-то время. Ведь именно времени нам сейчас не хватает».

— «Ну, в таком разрезе, это возможно. А как его туда дотащить? Подтирать за ним некому будет, да и мы не тюремщики, к этому делу не приучены. Опять же, его будут искать, а значит – проверять всяких подозрительных, как им кажется. Не так-то просто сопротивляющегося пони через полстраны протащить, и чтобы никто этого не заметил!».

Вновь разгорелся спор. «Усыпить», «запугать», «связать и заткнуть рот кляпом» — особенным разнообразием идеи не отличались. Да, это звучало ужасно, просто ужасно – но дискорд подери, наше положение было ничуть не лучше! Мы были вояками, а не шпионами и единственная из нас, кто знал, что можно противопоставить могущественной организации, набросившейся на Легион, куда-то исчезла, в то время как остальные просто не представляли, что делать и за громкими разговорами и живодерскими шуточками прятали затаившийся страх. Всего одного разговора, всего одной бумаги не хватало этим ловким господам, чтобы отправиться в сенат, а то и к подножию трона, где громко, во всеуслышание, сообщить об измене. Измене трону, подготовки к бунту – да мало ли можно придумать всяческих обвинений? Признаюсь, я тоже чувствовал этот страх, но теперь он не обессиливал, а лишь придавал желания освободиться; сделать так, чтобы все это наконец-то закончилось, не взирая на последствия. И для этого предстояло тайно переправить какого-то хитрозадого земнопони через границу нашей страны.

«Темней всего – под пламенем свечи» — некстати вспомнилось одно из высказываний нашего пятнистого талисмана. Флажка на древке копья, как она себя называла. Как так вышло, что все мы, грубые и сильные пони, жеребцы и кобылы, привязались к ней настолько сильно, что без нее превращались в какую-то паникующую толпу? Неужели она была тем самым раствором, что скреплял нас всех воедино, как разномастные камни в огромной стене? И что такого понял этот хитроумный мерзавец, когда повелительница сказала ему про воспитание – разве та могла не понимать, что это не мы, а она воспитывает нас всех?

«Темней всего – под пламенем свечи…».

— «Повозка» — мысль оформлялась неторопливо и постепенно, но при этом я вдруг понял, что ощущаю ее, словно шерстяную нитку, уходящую в ткань. Она еще не видна полностью, но ты чувствуешь ее всю, когда тянешь губами из лохматящейся пряжи – «Вы повезете его на повозке».

— «Я ж сказал — его будут искать! А с повозкой быстро лететь не получится».

— «Не страшно. Можете не торопиться».

— «А…».

— «Ты напиться сможешь?».

— «Ну, Винд, ты б еще про солнце спросил, встанет ли оно завтра!» — хохотнул этот великовозрастный хулиган, на четвертом десятке все так же застрявший на уровне молодого оболтуса. Впрочем, если представить, какой у него появился «курятник», пожалованный тому с легкого крыла Раг… Целый город и прилегающие земли в управление, бессчетное количество потенциальных, пусть и диковатых, подруг – чем, спрашивается, не жизнь? Далеко от обжитых земель? Ну, зато никто над душой не стоит, и на сотни миль окрест ни одного придурка из штаба не появляется. Что ж, если хорошенько подумать, то оказывалось, что дураком среди нас был совсем и не Тэйл…

— «Значит, напьешься. Но главное – его напои до полного изумления. Чтобы даже имени своего внятно не произнес».

— «А может, ему просто морду начистить? Зачем на эту шпионскую морду хорошее бухлишко переводить?».

— «Можешь пару раз дать в нос, чтобы выглядело подостовернее» — покосившись на прищурившегося фрументария, я продолжил развивать свою мысль – «А перед этим – в грязную тунику кого-нибудь из Четвертой оденешь. Сечешь?».

— «Не-а. Но, если так надо…».

— «Надо, Буши. Надо» — решительно произнес Желли, по заблестевшим глазам которого я понял, что тот наконец ухватил суть моего предложения – «Тунику возьмешь из прачечной, погрязнее и повонючее, чтобы его даже трогать было противно. Потом, в повозке, обольешь чем-нибудь алкогольным и, для аутентичности, расквасишь нос или глаз подобьешь».

— «Чет я не врубаюсь – вы его что, за нашего выдать хотите?!».

— «Вот, наконец-то понял» — хмыкнул единорог, движением головы сгоняя с лежавшего пленника Черри, озадаченно крутившую головой, после чего, звякнув магией, переместил его мне на стол – «Первичную обработку предлагаю провести здесь – кто знает, сколько еще осведомителей у этого «ордена» среди легионеров появилось… А так – нажрался легионер, безобразия устраивал, за это и полетел в Каладан, на месяц-другой. Привычно, скучно и нисколько не подозрительно. Мое уважение, Легат. Ты понемногу становишься прям как она».

От этой похвалы моя душа вдруг встрепенулась, и устремилась куда-то вверх, распевая, словно клюнутый в темечко соловей.

— «Твари! Убийцы! Предатели!» — выплюнув наконец кляп, завопил неизвестный. Не знаю, от чего его больше трясло – от страха или от ненависти, но все услышанное явно не оставило равнодушным — «Вы хоть представляете, что теперь с вами будет?!».

— «Ничего не будет, ведь я даже не представляю, какой дорогой тебя повезут» — несмотря на сказанное, мне далось нелегко сохранить морду и тело неподвижными, а голос – спокойным и незаинтересованным, что, кажется, еще больше разъярило этого земнопони – «Ты был груб и непозволительно нагл, предлагая мне нарушить присягу и клятву, данную себе и товарищам по оружию. Но главное – ты хотел, чтобы я нарушил клятву той, кого ты боишься даже по имени называть. И за это ты отправишься на дальние рубежи, где сможешь обстоятельно подумать над своим поведением».

— «Вас всех отправят на каторгу! Нет, хуже! Вас всех сошлют и заточат в темнице там, куда сослали!» — вопил как ненормальный этот жеребчик, пока магия сдирала с него одежду и седельные сумки – «Вы хоть соображаете, что рискуете всем?! Вообще всем! И чего ради – просто ради этого чудовища?!».

— «Идиот! Это вы тут рискуете всем, даже не понимая, что делаете, и ради чего» — наклонившись к его уху, я внимательно вгляделся в глаза извивающегося на столе жеребца, отчетливо видя просыпающийся в них страх, и негромко произнес то, что уже давно копилось и грузом лежало у меня на душе – «Ведь вы, придурки, просто не знаете, что это такое – служить настоящей принцессе!».

Власть Одного

Научный подход

О том, что скрывают двери

У Принцессы возраст не спрашивают

Fallout: Long Road to Home

Потерянный рой

История Бесцветной

Тайные чувства Флаттершай.

Стихи из дневника Спайка

Яблочный эксперимент со сном

Стальные крылья: Огнем и Железом

Глава 19.5: "Под гладью темной воды"