Выбор мисс Харшвинни

Уж не думаете ли вы, что инспектор Эквестриады мисс Харшвинни сделала выбор в пользу Кристальной Империи только потому, что простушку-мустанга Пичботтом в ней приняли хорошо? Рассказик описывает то, что осталось за кулисами - приключения инспектрисы в Кристалл-сити, происходившие в то время, как шестёрка всячески развлекает персиковую туристку.

Другие пони

Five Nights at Pinkie's. 10 лет спустя.

Не каждый понец бывает хорошим...

ОС - пони

Полынь

Голден Харвест расслабляется у себя дома, но может ли она назвать жилище своё полностью безопасным?

Дерпи Хувз Кэррот Топ

Привет, Твайли!

Давайте будем безумны. Это весело!

Принцесса Селестия Принцесса Луна Дискорд

Дракон над Кантерлотом

Твай пьёт с принцессой Селестией чай, затем несколько часов валяется в кровати, ничего не делая, и, наконец, обедает с обоими царствующими сестрами. Кажется, всё.

Твайлайт Спаркл Принцесса Селестия

Больше не надо

Коротенький рассказ о ещё одном попаданце.

Принцесса Селестия Принцесса Луна

Ученица

Каждому хочется стать лучше. Некоторым это удаётся. Но приносит ли такое будущее счастье? Нет ответа. Этот короткий рассказ о судьбе одной кобылы с дырявыми ногами. Вообще, он о многом, о любви, предательстве, необычных судьбах.

Твайлайт Спаркл Принцесса Селестия ОС - пони Кризалис

Один вечер из жизни Флаттершай и одна минута из жизни Дискорда

Рассказ о том, как Флаттершай задремала во время чаепития с Дискордом. Само собой, без фирменного Дискордового безумия тут не обходится. Ну вы же не думаете, что за минуту он ничего не успеет?

Флаттершай ОС - пони Дискорд

Кристальный король

Возможно, этого никогда не было, потому что мы этого не видели. Но сколько вопросов осталось не закрытыми, когда завершились приключения Твайлайт Спаркл и её подруг во внезапно появившейся Кристальной Империи! Почему правление Сомбры было так бессмысленно жестоким? Почему в проекции Селестии это было мрачное место, а Империя появилась во вполне опрятном виде? Кто такие эти кристальные пони? Почему Сомбра предстал перед нами полу-разумным чудовищем? И совсем ли без последствий прошло для Шайнинг Армора "окристаление" его рога? Что, если он, вдруг, начал слышать, казалось бы, уничтоженного Сомбру и имел неосторожность сразу сказать об этом жене и сестре?

Король Сомбра Шайнинг Армор

Случайная встреча в лунную ночь

Во время ночного дозора принцесса Луна встречает Флаттершай и помогает ей справится с проблемами.

Флаттершай Принцесса Луна

Автор рисунка: aJVL

Не обретём ли мы смысл?

23%

У тёмных комнат много достоинств. Всех, кого ещё не тронули притягательные стороны мрака, они способны погрузить в безмятежие. Даже тот, кто с уходом света беспрестанно балансирует, точно акробат, на краю мира, не откажется от тихого тёплого уголка, не тронутого лучами медного солнца. 

Но что самое главное, всё в тёмных комнатах низводится до примитива: свет, звуки, голоса.

Мелодичное журчание магии. Цокот копытец по плитке. Запахов нет – стерильно.

— Ты когда-нибудь задумываешься, к чему всё это?

— Нет.

— А я – да.

— Не удивлена.

Мерное гудение устройств. Бряцание ключей.

— Иногда я сомневаюсь, правильно ли поступаю.

— Тебе нечем заняться?

— Не особо. Ты ведь сама в курсе, всё кончено.

— Именно.

Журчание магии, шуршание бумаг – и возникает свет. Две единорожки: одна скользит взглядом по распечаткам данных, вторая пристально глядит в мониторы.

— Я тебе нужна, — произнесла та, что с бумагами.

— Нет.

— А вот и да. Ты этого хочешь.

— Ну, вот ты со мной. Имеет это значение?

— Наверное. Тебе принести чего-нибудь?

Пони перед экранами покачала головой и, воспользовавшись мельчайшей крохой магии, сдвинула непослушную прядку с глаз; вздрогнула, и в разливающемся свете даже гостье всё стало видно.

— До сих пор болит?

— Нет.

— Знаешь, — начала гостья, хотя и не была никакой гостьей, — я не могу просто так сидеть в стороне. Давай принесу. Кофе? Одеяло? У тебя на старой постели осталось одно.

— Нет.

— А я принесу.

— Если так хочется, то пожалуйста.

39%

Время течёт и течёт: часы, дни, недели, года. Сидевшая по-прежнему сидит. Приходившая по-прежнему приходит. Встаёт за спиной, как тысячи раз прежде; прикрывает дверь, которая ведёт из Тёмной Комнаты в Коридор, на Кухню и к Лестнице.

— Мы на пороге великого успеха, скажешь. Что каждый винтик на месте, каждая цепь замкнута...

— Так и есть.

— ...Ну да, но... вот давай поразмыслим. Что ты скажешь дальше? То же самое? Какой-то... порочный круг. Как копытом клопаешь.

— Можно и без грубостей.

Тихий вздох. Обе глядят в мониторы и прислушиваются к колоссальным механизмам, что в нижних отделениях. Трудятся. Стонут от натуги. Обе ощущают перестук Шестерней. Шестерни не настоящие. Отчасти. А отчасти – реальнее некуда.

— Ответь на вопрос. Подумай там... или, ну, не знаю...

Пони, что неотрывно буравит мониторы взглядом, промолчала.

43%

Давным-давно, ещё в детстве, мама рассказывала ей истории.

Даже не просто «истории», а Истории. В голове они всегда представали жирным, подчёркнутым, с большой буквы словом. Так велика их важность!

Иногда ей казалось, что в них таился целый мир.

Станция – мир с маленькой «м». Истории же – Мир с «м» большой. Голос лился потоком слов, обыкновенных и в то же время бывших чем-то большим, ибо слова совсем не простые слова. Умом она не знала, что многие значат, но внимала смысл сердцем. Слова обретали очертания, цвета, жизнь. Деревья. А что есть дерево? Деревья были чем-то эдаким, она знала, и в мыслях это эдакое рисовало картины залитых светом коридоров, изогнутых в некие фигуры, и дивные создания сидели на макушках. Листья? Листья это как одеяла, которые она стаскивала со всех спален и в которые заворачивалась, если хотелось спрятаться. Какому жеребёнку, укрывшемуся от глаз взрослых, не в радость иллюзия защищённости? Она представляла, что те шуршат на ветру, а ветер это как воздух из вентиляции, только сильнее и свежее. А трава... она как... как просо и тимофеевка из волшебных ящичков – мама разрешала их грызть иногда, когда урчало в животе, – только трава растёт везде-везде, зелёная, мягкая – так и манит покувыркаться.

В историях, в Мире, жили пони с рогами, как она, и всё время творили магию. Не просто поднимали вещи, а взаправду колдовали невероятные, могучие заклинания, чудеса из чудес. Другие же пони летали на штуках, называемых «крыльями». Крылья, ей казалось, это как одеяла с перьями, а перья – они из подушек и маминой чернильницы.

А она бы устроилась в собственном гнёздышке из одеял и жила бы там.

55%

Теперь прочь. Из Тёмной Комнаты – и по Коридору, озарённому белым светом, который иногда мигает, но обычно нет. Мимо спален с рядами пустых коек, по две на комнату, и только одна примята телом – живым и тёплым телом, вернее, – только на одной спит пони; «спит» в том смысле, в каком когда-то спали другие пони.

Мимо Кухни. Направо. Вверх по Лестнице.

Цок-цок, цок-цок – цокают копытца по старинной плитке, некогда белой, но потускневшей от времени, налёта и шагов. На самом верху Лестницы, приделанное к двери, ждёт Колесо. Она крутит Колесо магией, отбрасывает дверь вверх, а дальше...

А дальше последний Единорог на Свете вольна бродить, где вздумается. Чем время от времени она и занимается.

Есть ли там, на что поглядеть? Не особо. А вернее, ничего, если воздержаться от соблазна недосказанности. Абсолютно ничего. Камень. Стекло. Cвет? Нет, никакого света. Ни солнца, ни луны. Там вверху есть что-то непонятное, неровное и эфемерное, но уж точно больше не луна. Неважно. Какая разница, что это, если не видишь сам?

59%

Тёмная Комната всегда кажется чернее, чем есть, хотя от раза к разу не меняется ни на йоту.

— Помнишь, какая трава?

Настоящая трава, если точнее. Которая растёт, если совсем точнее.

Мгновение молчания.

— Разумеется.

— А я не помню.

Последний Единорог на Свете отбежала от двери и замерла подле сидевшей. Она всегда так делает. А что ещё, если делать больше нечего? Едва ли Единорог понимала и половину того, что на экранах.

Вообрази на миг: ты уверен, что углы любой фигуры, треугольника или четырёхугольника, чему-то равны. Не сомневаешься, что это реальность, – даже если сам ты лишь чья-то фантазия. А потом представь, что кто-то заявляет: нет-де, чему равны углы треугольника, зависит от дня, погоды и цвета!

Вот то же самое испытывала и последний Единорог на Свете, когда вчитывалась в последние на свете буквы.

Книг ведь больше не осталось. А она скучала по книгам. Не осталось и историй; хотя, казалось бы, что бывает вечнее? Не считая той истории, в которой жила она сама – истории про Единорога и Принцессу, про яркие мониторы, и пустынные коридоры, и заурядную койку, и тьму снаружи, и редкие беседы, и конечное ничто.

— Почему не помнишь?

Она изумлённо моргнула. Та, что сидела – Принцесса, – не оборачивалась, однако и вопросов не задавала уже лет сто. Её редко что интересовало.

— Давно ведь было, — ответила та, что скиталась.

— Не так уж и давно.

— Года.

— О. Ну а что снаружи?

— Ничто, — Скиталица хохотнула.

— А.

— Ты никогда не спрашивала.

Принцесса шевельнулась. Кажется. Шевельнулась она или нет, что-то определённо издало шорох. Скиталица всей душой бы хотела, чтобы та сдвинулась: от таких штук в голове рождаются целые миры, если не мешать воображению.

— А по-моему, спрашивала. Много раз.

— Не думаю, — Скиталица пожала плечами.

Она б ответила: «А по-моему, не спрашивала», но промолчала. Увы, правда такова, что за стенами Бункера, за светом мониторов твёрдая материальность кончалась, а вера в реальность таяла тем сильнее, чем дальше. Когда-то она с трудом представляла внешний мир как конкретное место. Не потому что он эфемерен, а потому что там буквальное ничто. «Ничто» не представишь с конкретикой. 

— Ну-у, — протянула она, — и что ты помнишь о траве?

Принцесса, как правило, молчала и не двигалась. А если отвечала, то отвечала лаконично, только самую суть.

— Она была мягкой.

65%

Её маму звали Кандесент, но жеребята ведь не зовут матерей по именам. Оттого образ кобылы в мыслях откликался только на слово «мама». С чего бы должно быть по-другому?

Некогда в мире жили целых трое пони, и это уже немало, размышляла Скиталица. Её воображение с трудом рисовало, что другие спальни мог занимать кто-то ещё, а ведь койки стояли десятками. Десятками! Такая толпа населила бы целый мир!

И жеребёнком она недоумевала: как удержать в голове столько имён?

Своего имени она почти не слышала из чужих уст. Принцесса, временами бархатным голосом, звала её «дитя», а мама – самое невероятное создание в мире – называла «цветочком», «сладкой» или «солнышком». Эти имена ни капли не отличались от имени, данного при рождении. Скиталица даже называла себя именно ими, а не тем, которое придумала мама ревущему комку плоти.

В те дни Принцесса сидела так же недвижимо, но разговаривала куда охотнее. С любознательными жеребятками общаться проще, чем со взрослыми кобылами.

70%

Выйти из Бункера было несложно, хотя смысла в этом немного. Тщетное и бесцельное занятие. Скиталицу это не удерживало.

Она взобралась по лестнице, убрала с дороги гигантскую дверь убежища и ступила наружу.

Чернота. Неумолимая, необъятная, бездонная – если у таких штук, как Ничто, бывает дно. Если стоять у входа, то в ослепительно-ярком свете из Бункера видно кусочек окружающего мира. А если напрячь зрение, то заметишь зубчатые края. Но глядеть всё равно не на что, как нечего описывать словами.

Снаружи было «ничто» в довольно образном смысле.

Непреклонная, Скиталица выбралась из проёма. Ходила она всегда только по прямой. Уверяла себя, что так ведь легче и проще, что лучше не терять свет из виду, иначе обратно уже не вернёшься. А это правда. Но настоящий повод был совсем иной, и она укоряла себя: «Врунья!» – всякий раз, оправдывая своё поведение. 

Если честно, она оправдывала этим всё что угодно.

А у неё только и осталось, что честность. Ну, ещё размышления, если так можно сказать.

У тёмных комнат много достоинств, но у безграничного Ничто их больше, несмотря на гнетущую суть. Оно, скажем так, дарило радость – краткую и мимолётную, но несущую в себе нечто. Иначе как радоваться Ничему без удовольствия?

Она брела и созерцала, как из пустоты неспешно выплывают образы и сливаются друг с другом. Сначала цвета – всегда именно цвета! – затем формы невиданных линий и оттенков, потом мираж глубины и чёткости, финальный штрих... и вот вокруг уже совсем другое Место. Временами, когда образы обретали ясность, она вспоминала звуки и подражала виденным чудесам. Цок-цок – вот шагают пони; клац-клац – вот катится по брусчатке тележка. Она шумела вовсю и, вся довольная, скакала по улице.

Всё это жило в Историях.

Вот так вот.

А затем возникал Поворот. В какую сторону ни двигайся, рано или поздно земля шла под уклон. А может, так казалось. Единорог далеко не забиралась. Наверное, точнее даже наверняка, ей чудилось продолжение миража. Бездна обманывала незрячие глаза. Просто плоской, тянущейся вечность равнины мало, и хочется разнообразия, хочется различий. Мозг – если, как обычно, рассуждать логически – нуждался в вариативности, а иначе геометрия пространства точно свела бы его с ума.

Но на Повороте она всегда замирала. И да, поворачивала назад. Но не сразу, не мгновенно.

Она стояла и смотрела, иногда продолжала мечтать. Но сейчас картины: весёлые пони, тележки и трава (если она правильно помнила траву), деревья и солнце, пегасы и облака – растаяли, оставив только одиночество.

Никакое не откровение, что настал темнейший час Мира. А будут ли вообще какие-то откровения? Всему конец, ну, или почти конец.

Склон. Скромный склон. День за днём, час за часом, шаг за шагом, действие за действием. Не отвесный обрыв, а крохотный склон. Невозможный.

Невозможный – потому что мог быть реален либо нереален, но никак не одновременно. Не мог являться и склоном, и чем-то конкретным, целостным. Или мог, но так ведь не бывает, как не бывает и того, что время Скиталицы разом и стоит, и движется, когда она шагает за...

За горизонт? Какой горизонт?

Она развернулась и, не вымолвив ни слова, поскакала обратно к двери.

86%

Арканная станция «Клевер» была первой и последней в своём роде.

Возведение станции, объявленной первым шагом на пути к исправлению Последней Проблемы мироздания, не ускользнуло от внимания общества. Пони стекались к стройплощадке, дабы узреть под землёй последнюю надежду.

— Что там? — сыпались вопросы, — что оно делает? И как?

Все любопытничали, всем хотелось поглядеть, что внутри.

— Оно обратит всё вспять, — отвечала Принцесса, — оно всё исправит.

Кого-то такой ответ устроил. Кого-то – более-менее, ибо ответа лучше всё равно не предвиделось.

Принцесса, надо понимать, была немногословна. На публике говорила только то, что надо, и в редких случаях чуть больше. Если верить кое-чьим словам, с глазу на глаз она безбоязненно открывала натуру пылкой собеседницы всем, кто не терялся средь высоких теорий. Часами она рассказывала учёным о метафизических концепциях и тайнах вселенной, но с каждым откровением всё больше и больше седовласых старцев удручённо свешивали головы, и в конце Принцесса осталась одна.

Так говорили.

Простой трудяга с улицы, впрочем, не видывал её второй стороны. Большинству взоров представала единственная и неизменная монархиня всего мира, овеянная царственным величием.

На постройку «Клевера» ушло пять лет. Сотни пони гибли под землёй, гибли, рыли и копали. А ещё ждали, постоянно ждали ежедневных землетрясений. Иногда трясло от обычных толчков. Иногда – от Того, чем Принцесса занималась в естественной пещере, над которой возводилась станция.

В лабораториях под Саркофагом бывала только она лично. Ни архимаг, ни инженер, ни одно живое существо, кроме Принцессы, не видели, какие чёрные и белые чудеса творились там. Только дрожь да странные грёзы изредка нападали на работников, и они лихорадочно бросались обратно за работу.

Над их головами одна за другой гасли звёзды. Жизнь увядала, оживала и увядала вновь. Дни погружались в сумрак, а горы крошились в пыль. Пред самым концом мир содрогнулся, и тогда...

Тогда они закончили.

Едва успев.

90%

Скиталица принесла Принцессе кофе. В мире осталось мало кофе. В мире, да, но в мыслях она думала о станции, потому что станция и была миром, а Ничто снаружи – ничем.

— Как успехи? Ну, с мониторами и магией.

— Середина на половину.

Не повернулась, не взглянула на чашку. Вторая пони телекинезом поднесла кофе к её губам и с отработанной бережностью помогла отпить.

— Половина? Наука с магией или мониторы с темнотой?

— Да.

— Я снаружи побывала.

Фырканье. Глоток.

— Знаю. Я в курсе, что ты выходишь.

— А мне казалось, нет.

— Тебя отовсюду слышно, знаешь ли.

— Ещё бы, — вновь глоток. — С одеялом нормально?

— Да, — молчание. — Спасибо.

— И долго ещё тебе, если не секрет?

— Недолго.

Никакого пыла в голосе. Никакой досады или недовольства. Будто у неё впереди целая вечность.

Сейчас вечность и безвременье означали в каком-то смысле одно и то же, Скиталица знала.

— Какой была моя прабабушка?

Молчание. Глоток.

— Почему спрашиваешь?

— Надо же время скоротать.

— Твоя правда. Не возражаю, — миг тишины. — Для начала, так как я ценю точность, прибавь в начало ещё несколько «пра-». Она была умна, вольнодумна даже. Нетерпеливой. Задавала жизни ритм.

Опять воцарилось безмолвие. Принцесса ткнула носом чашку, поддерживаемую последней сиделкой на свете.

— У неё был мотоцикл.

— Мото-что?

— Долго объяснять, — короткий смешок. — Весьма долго. Это устройство. Она многие годы жила по ту сторону зеркала, а там всё иначе.

— Ты серьёзно или шутишь?

— О, ещё как серьёзно. Серьёзней некуда. Она любила кожаные куртки. Музыку. Колдовала неряшливо, но не без искусности. Горячая, я бы сказала, голова. Очень... гм... очень горячая. Ты сахар положила?

— У нас совсем чуть-чуть осталось.

— А. Вроде бы чую сладость, а вроде и нет. Это так, к слову. Она была моей подругой, последней, но самой лучшей. Та ещё красавица.

— И ещё вот что... Не помню кто, но он сказал то же самое. Про красавицу. Зато помню, что мне захотелось узнать больше.

Принцесса хмыкнула. Если она и помнила имя, говорить его не захотела.

— Недолго осталось, — протянула она. — Здесь стулья остались? Или диваны?

— Не-а.

— Ну ладно. Постой, если хочешь, но это займёт время. 

95%

Всего существовало три станции: «Клевер», «Гаммафор» и «Белла». Очертания двух других сливались где-то вдалеке. Или поблизости, кто разберёт.

Ещё один симптом гибнущей вселенной – тела сближались, покрывая мили за считанные минуты.

Большое сжатие. Все хранили молчание: тут или переживёшь, или умрёшь – иного не дано. Принцесса спустилась в недра станции, но так и не поднялась.

Погибло солнце. Раскололась луна, и последние звёзды с визгом устремились с небосвода на землю. А пони подымали головы и смотрели. Иногда сиделка – Скиталица – размышляла, о чём же те подумали. Они испугались?

Или, может, подивились красоте?

98%

— И что оно делает?

— Исправляет всё.

— Но как?

— Тебе в самом деле интересно или ты просто хочешь, чтобы я сказала что-нибудь ободряющее? — Принцесса насмешливо фыркнула, вздохнула и, когда собеседница не ответила, заговорила вновь: — Это было не к месту. Знаю. Ты ещё здесь?

— Да.

— Я неблагодарная?

— Ну, временами.

— Слишком неблагодарная?

— Нет.

— Ага.

Монитор бахнул облаком искр. Две пары глаз сощурились – миг, второй, третий. Принцесса незаметно поёрзала на стареньком потёртом кресле.

— Ещё нет. Не совсем. Прости. Прости, если для тебя это так важно. Я... забылась. Теперь уйдёшь?

— Идти некуда.

— Твоя правда, идти некуда, — она снова шелохнулась. — Но если было бы куда.

— Если бы. Но идти некуда, так что без разницы.

99%

Она спала.

В грёзах её чаще всего посещала пустота, прямо как снаружи. Ну или свечение мониторов. Или Принцесса.

Иногда в сновидениях её звали настоящим именем, но чаще просто образом, картинкой в голове – как та, что отражалась в разбитом зеркале в ванной. Зеркало было справа от раковины, которая с водой, и перед туалетом, который смывался. У жеребцов то же самое.

Она спала.

Пока в одно мгновение не проснулась.

Могучая дрожь швырнула её на холодный пол. Ошарашенная, обуреваемая страхом, она выпуталась из драных одеял и старых подушек, сжалась, закрыла голову ногами, представляя, как обваливается потолок или как ей откалывает рог какой-нибудь ржавой панелью.

Но ничего не произошло. Толчки улеглись. А она... не шевелилась. Ждала. Этого не случалось уйму времени. В последний раз так трясло, когда она была маленькой, когда пони было не двое, а трое. Столько лет назад, что и не сосчитаешь.

Это нечестно, неправильно. Всё ведь кончено, они прекрасно знают! Она никогда не спрашивала себя, кто такие эти «они». Они – это Всё, само мироздание, из которого слепой гнев вылепил табун безликих пони, чтобы их ненавидеть. Игра кончилась, а они... они всё дразнятся и издеваются! Зачем пристали? Почему нельзя просто жить и не волноваться, что заканчивается кофе, что гаснет свет, двери не открываются, мониторы взрываются, Принцесса не отвечает, а снаружи можно потеряться... и... и... и...

До неё донёсся неизвестный доселе звук.

Цокот. Цокот не её копыт и не копыт мамы.

Пони, что дрожала на холодном полу, обуревали чувства. Ужас. Озадаченность. И...

Надежда, что странно. Неуют.

— Блоссом?

Невозможный голос. Невозможный – потому что принадлежал Принцессе, а это значило бы, что она покинула кресло и комнату. Покинула мониторы.

— Блоссом? Ты там в порядке?

— Тут! — просипела Эппл Блоссом, сиделка-скиталица. Копыт с головы не убрала. — Тут я! Всё хорошо.

— Хвала звёздам. Выходи, свет ещё не погас.

Она подползла, утвердилась на ногах и вышла на белый свет.

Принцесса походила на скелет: тощая, суховатая, как последняя книжка с Историями. И лишь в её глазах по-прежнему горел огонёк жизни. Трещина в роге будто увеличилась, но это от того, что теперь её не скрывала тьма.

Никогда ещё Блоссом не видывала Принцессу на свету.

— Так вот какого цвета у тебя шерсть, — ляпнула она.

Принцесса удивлённо моргнула.

— Прости, я... Ты вышла из комнаты.

— Вышла. Какая ты проницательная, дитя, — Принцесса лукаво улыбнулась.

— А мне... ну, я...

— Хочешь со мной? Час настал, всё готово. Нам нужно вниз.

— Мне туда нельзя, — голос казался таким слабеньким.

— Ты со мной, ничего страшного. Да. Я ни на шаг не отстану. Пойдём, если хочешь. Я бы... — волнение коснулось черт её лица и, точно волна, исчезло. — Я бы не отказалась от компании.

Блоссом кивнула и двинулась вслед за Принцессой.

Они прошествовали мимо Кухни, но не вошли. Свернули в противоположную сторону от выхода в Ничто, к Закрытой Двери. Той, которой Блоссом ни разу не трогала.

Принцесса коснулась её копытом – та засверкала и исчезла.

— А? Это что было? — Блоссом аж отскочила.

— Гм? Это магия, дитя, обычная магия. Ты разве не единорог?

— Но... но...

— Что «но»? — Принцесса обернулась, вопросительно склонив голову набок.

— Это... это взаправду магия? Настоящее заклинание?

— Да?

— Я... я никогда... — Блоссом сглотнула. — Мне... всегда хотелось поглазеть, на что она похожа.

— Но ты единорог.

— Ну да. Я умею поднимать вещи, но и только.

— Ты... Да, да, — Принцесса втянула воздух, закрыла глаза и медленно выдохнула сквозь стиснутые зубы. — Не... не забивай голову. Пойдём.

За дверью был очередной коридор, озарённый красными лампами; в конце – винтовая лестница, будто в сердце вселенной, и ещё дверь.

Они словно очутились в Истории, но не в такой, как мамины. 

У двери Принцесса уставилась на странный прибор и буркнула что-то себе под нос.

— Сама я кнопки не нажму. Копыта слишком большие, а магия... эх. Сумеешь?

— Эм... ну да!

— Нажимай: один-ноль-один-один-ноль.

Она ввела цифры осторожно, почти с благоговением. Вот теперь действительно История! Совсем как... как про пегаску, которая летала и искала сокровища. Блоссом эти истории любила, но некоторые про подземные храмы – хотя что такое храм? – ей казались скучными. Она сама живёт под землёй. Чем тут восхищаться или изумляться?

Дверь отъехала, являя взору... ну, по сути, ничего. Но оно было не как Ничто. Ничто – абсолютное отсутствие, а тут просто темнота. По коже пробежало покалывание от тока, совсем как в тот раз, когда она бродила по старым техническим туннелям, только сейчас наэлектризовался сам воздух.

Принцесса отважно окунулась в черноту – и зажёгся свет.

Зал не поддавался пониманию Блоссом. Громадные машины, покрытые тошнотворно-зелёными рунами, мерцали в такт горящим знакам на стенах. Было похоже на... 

Она описала бы их как «созвездия», если б знала такое слово. Повсюду огни волшебных ламп – водят хоровод вокруг нагромождений неимоверных механизмов. Воскликнула бы: «Сколько звёзд!» Но не воскликнула. Она никогда не видела звёзд и созвездий, пламенеющих средь холодной пустоты.

Она ступила в чертоги Саркофага.

Пони в молчании лавировали между машин, те рычали и изредка напевали мелодию. Блоссом не задавала вопросов, и не потому, что её не одолевало любопытство, а скорее потому, что недоставало слов. Вопросы недовольно вертелись на языке, ожидая воплощения в звук. 

Под её благоговением крылась досада.

Блоссом жила уединённо, даже когда мама ещё не умерла, а Принцесса разговаривала. Больше в мире, на станции, не было ни души. Кому-нибудь в коридорах, складах и технических туннелях показалось бы одиноко – она же не возражала. Блоссом умела поднимать, толкать и нажимать – ей достаточно было такой магии. Она не знала, над чем корпит Принцесса. К чему оно, если монитор объясняет всё?

Однако теперь этого хватать перестало..

Раньше мир казался цельным и незыблемым. Пределы и узкий круг обязанностей ограничивали его. Мир был комнатой, ну, или несколькими комнатами, сплетёнными в единое пространство. Снаружи не в счёт: там ничто, там сны.

Саркофаг не принадлежал её Миру, как не принадлежал и тому, что извне. Он был где-то, где-то ещё – не как в Историях, не как во снах, а... а...

Впервые она почувствовала себя крохотной.

Принцесса проверяла машины и, что-то приговаривая, чертила копытом волшебные линии, пока не соединила все друг с другом. Обернулась.

— Что это? — спросила Блоссом.

— Чрево, говоря языком поэтов.

— В смысле?

— С ним я исправлю мир. Остался последний шаг.

— С чем... А я... Исправишь мир? — она тряхнула головой. — Ничего не понимаю. Как?

— Увидишь, — ухмыльнулась Принцесса. — Ступай за мной.

Она провела Блоссом к зеркалу, установленному в середине залы. С виду, зеркало как зеркало, разве что его опоясывает круг гравированных рун.

— Это оно?

— В некотором роде.

— И как оно всё исправляет?

— Готово, — Принцесса, кажется, позабыла про её присутствие. — Вот и готово. Наконец-то. В этот раз дольше... с каждым новым циклом всегда выходит чуточку дольше. Уж не знаю, что думать.

— Это... это всё магия, да? Странные символы и зеркала?

— Магия? Нет, это... — Принцесса поглядела на неё, будто увидала впервые, и повела плечами. — Да, магия. Я возвращаюсь.

— Куда?

— В самое начало. Где продолжу работу.

— Но... разве не это твоя работа? Смотреть на экраны, ждать... чего-то там?

— Нет, дитя, экранами ничего не исправишь, — она покачала головой и замолчала на миг. — Конечная Проблема. Энтропия. Всё распадается. Мать тебе не рассказывала?

— Нет.

— Всё со временем выходит из строя, без исключений, — вздохнула Принцесса. — Как свечка, которая горит, пока не останется огарок. Я упрощаю, но смысл в целом таков.

— Оно это исправит?

— Разумеется, нет, — Принцесса отстранилась и кивнула на зеркало. — Время пришло. Я, по-моему, в первый раз тебя сюда привожу. И объясняю всё тоже. Всякий раз я ищу решение конечной проблемы, бьюсь с неминуемостью конца, а потом, по зову сигнала, ухожу домой. Начинаю с начала. Выкупаю время.

— В... первый раз? А были другие? Ты никогда не слезала с кресла.

— Я покидала его много раз, но в иных временных линиях.

— Я не... — Блоссом потрясла головой. — Не понимаю. Ты куда-то уходишь?

Принцесса хотела было ответить, однако Блоссом перебила:

— Но если ты уйдёшь, что делать мне?

Вновь тишина. Принцесса поглядела назад, отвернулась. Попыталась было что-то сказать, однако смолчала.

— Дитя, — всё-таки вымолвила она наконец, — знаешь, принцессой чего я была?

— Принцессой всего.

Смешок.

— Нет. Поначалу нет, ничего грандиозного. Я была Принцессой Дружбы. Ты и не знаешь, наверное, что это. У меня было много друзей. Тысячи тысяч, пожалуй.

— Но... как же ты помнила их всех по имени? — Блоссом поражённо моргнула.

— Учишься. Пытаешься. И всякий раз всё чуть иначе. Всякий раз всё ближе к ответу, но... — она пронзила кобылку взглядом. — Ты правда ни капли не разбираешься в магии?

— Н-нет.

— А хочешь?

— Ещё бы! Магию, как в Историях, — оживилась Блоссом.

— Подойди.

Та подошла. Принцесса склонила голову и быстро соприкоснулась с ней рогами. Силы тут же покинули Блоссом. Она обмякла, зашаталась, но Принцесса вовремя её подхватила.

— Постоянно забываю, какая ты огромная, — пробубнила Блоссом.

Принцесса улыбнулась, искренне улыбнулась.

— Со временем привыкаешь. У меня на уме кое-что рискованное. Оно всему поможет. Но без тебя мне не управиться. Ты со мной?

— А... а что ты хочешь?

— Однажды ты повстречаешь пони по имени Твайлайт Спаркл. Прикоснись к её рогу и скажи, что для неё послание. Для тебя тоже будет, но не переживай. Ничего не объясняй. Ты всё поймёшь, уж я позаботилась. И не забудешь.

— Я... — она зевнула. — Я не понимаю.

— Ничего. Поймёшь. Тебе... тебе понравится, думаю. Сейчас мы уйдём. А когда повстречаемся снова, всё будет совсем по-другому.

— Ладно.

100%

Удручённо вздыхая, молодая кобыла по имени Твайлайт подступила к борту колесницы и устремила взгляд на деревушку, именуемую Понивилль. Понивилль!

На краткий миг её охватило головокружение, будто она ухнулась с большой высоты, но вскоре отступило. М-да, вот и смотри потом вниз.

Всё под контролем. До начала празднества ещё есть время. Хватит, чтоб убедить Селестию неким образом решить проблему с Найтмер Мун. Уж Твайлайт найдёт способ. Уж Твайлайт-то права.

Но слова Принцессы по-прежнему звенели в голове:

«Прекрати уже читать всякие старые пыльные книги!»

Ну... может быть. Только может...

Так и быть, попозже она поразмыслит над словами наставницы. А сейчас дело не терпело отлагательств.