Иногда вещи не то, чем кажутся

Дурные сны

Пич Блоссом бессознательно лежала в своей кровати, а по лбу её стекала большая капля пота. Что-то пробормотав во сне, и от страха натянула на мордочку разноцветное одеяло. И, наконец, кобылка проснулась, издав пронзительный писк.

Она глубоко задышала и вскоре успокоилась. Смахнув прядь с мордочки, она шумно плюхнулась на подушку. Придя в себя окончательно, она поняла, что это был всего лишь кошмар.

Внезапно комнату наполнил противный скрип, и Пич Блоссом резко повернула голову на его источник и увидела, что дверь открылась, а желтоватый свет из коридора затемнял силуэт, стоящий в проходе. Он начал медленно идти к кровати, всё ещё скрытый в тени, пока Блоссом не смогла рассмотреть в темноте лицо странника. И увидела она ужасный шрам, проходивший по левой стороне его лица. Кобылка сразу поняла, кто перед ней.

— О, это ты, мам. — она вздохнула, и, зевнув, устало посмотрела на кобылу. — Ты вернулась.

— Снова не спится? — спросила Персика, погладив дочь по голове и заботливо посмотрев на неё здоровым глазом. — Я тебя ещё снаружи слышала.

— Это был дурной сон. — тихо ответила Блоссом. — Просто дурной сон.

— Дурной сон? — повторила Персика. — О чём?

Пич Блоссом поглубже зарылась под одеяло.

— Я будто... падала. — начала она. — Вокруг меня было лишь тёмное небо, и казалось, что я буду падать целую вечность.

Персика вздрогнула.

— О... Не люблю такие сны. — с нежностью проговорила она. — Кучу раз их видела, когда была в твоём возрасте. И, если честно, до сих пор иногда их вижу.

— И они так же сильно пугают взрослых, как и детей? — спросила Блоссом.

— Иногда. — сказала Персика. — Но как только ты поймёшь, что это лишь сон, страх исчезнет без следа.

— Вот бы я была такой храброй. — с некой завистью в голосе пробормотала Блоссом. — Ты очень храбрая, мама.

— И ты тоже. — ответила она, потеревшись носиком о щёку дочери, в ответ на что та захихикала. — И помни, моя маленькая Блоссом, если ты чего-то испугаешься, я всегда смогу тебя защитить. Я всегда буду рядом, не забывай этого.

Эти слова, кажется, успокоили кобылочку, которая прикрыла глаза и тепло улыбнулась.

Наблюдая, как её дочь ворочается, чтобы устроиться на подушке поудобнее, Персика начала напевать колыбельную, ту, которую пела в тот день, когда её дочь появилась на свет. Она пела чарующую мелодию голосом, наполненным материнской любовью и заботой, пока Блоссом не уснула. Вскоре единственным звуком, наполнявшим комнату, было посапывание кобылочки. Улыбнувшись, Персика поцеловала её в лоб, укутала хорошенько в одеяло и тихо вышла из комнаты.

Закрыв за собой дверь с едва слышным щелчком, Персика пошла по коридору к своей комнате. Пройдя мимо гостевой спальни, она подошла к своей двери и вошла, выключив в коридоре свет.

Когда она оказалась внутри, её взгляд невольно упал на рамку, что стояла на высоком шкафу. В ней было изображение молодой кобылки, похожей на неё по расцветке, а также жеребца светло-голубого окраса, ярко-зелёными глазами и тёмной гривой с парой белых локонов. Это фото её и её мужа, Чантилли Крим, сделанное на их свадьбе. Она была там молода, её глаза закрыты, на мордочке красовалась широкая улыбка радости, а одета она была в белое подвенечное платье, покрытое блёстками. Чантилли был одет в угольно-чёрный фрак, и выражал похожие эмоции, заботливо приобняв её за талию.

Это было до того, как Пич Блоссом появилась на свет. До того, как она потеряла Чантилли. До того, как заработала шрам.

Глубоко вздохнув, Персика потёрла невидящий глаз и бледную уродливую отметину. Она помнила, как получила эту рану, словно это произошло только вчера. Оторвав взгляд от фото, она направилась к кровати, бесплодно пытаясь выбросить столь болезненные мысли из головы.

Забравшись на неё, Персика нашла другую пищу для размышлений. Чейнджлинг. Тот чейнджлинг, которого она встретила на дороге прошлой ночью. Тот, который с криками упал в овраг. Она осмотрела то место, куда он предположительно упал, но не нашла ничего, кроме поломанных кустов, и успокоилась, понимая, что скорее всего он убежал далеко, подальше от неё и её дочери.

Из всех существ, населявших эту планету, она сильнее всего презирала грязных, жалких, высасывающих любовь треклятых чейнджлингов. Да, тот, кого она встретила тогда, вёл себя странно по сравнению с повадками прочих тварей, с которыми ей доводилось биться, но сомнения не было, он ничем не лучше них.

И так, заполнив голову успокаивающими мыслями о том, что угроза обошла её дом стороной, кобыла со шрамом наконец уснула.

Хэйбеасу тоже не спалось. Его тело бросало по постели из соломы, так как снилась ему встреча с рыцарем, из-за которого он оказался в столь плачевном состоянии. Только было хуже. Он чувствовал, будто воин стоит прямо над его беспомощным хитиновым телом, конец его копья прислонён к горлу, давление, а затем...

Его голубые одноцветные глаза широко раскрылись от острой боли, пронзившей его сломанную ногу. Поворчав от столь внезапного пробуждения он понял, что просто перекатился через неё. Усевшись, чейнджлинг осмотрел больную конечность, и понял, что его неуклюжесть не причинила особого вреда. Нога и не думала заживать, и начнёт ещё очень не скоро.

Что-то пробормотав, он встал на три здоровые ноги. У него возникла мысль прояснить голову, и для этого он принялся хромая исследовать небольшую местность, окружавшую его. Вглядываясь в тьму, разбавленную лучами лунного света, пробивавшимися через потолок, Хэйбеас смог различить садовую утварь, что была развешана на стенах амбара. Мотыги, грабли, вилы и прочий подобный инвентарь свисал со стоек на деревянной стене; что-то было покрыто слоем ржавчины, а что-то лишь толстым слоем пыли, отчего можно было судить, как часто это использовали. Он даже заметил средних размеров плуг, свисающий на тросах с потолка недалеко от чердака.

Повторив свой обход ещё пару раз, Хэйбеас потерял интерес в интерьере и вернулся обратно в загон. Он всё ещё не мог поверить своему счастью, что нашёл пони, которая его понимает и не боялась его.

Единственной причиной для беспокойства Хэйбеаса, помимо воспоминаний о встрече с рыцарем, была мысль о том, что произойдёт, если мама Блоссом узнает о нём. От одной этой мысли его бросало в дрожь. Скорее всего, она выгонит его взашей, а там его в таком состоянии съест какая-нибудь мантикора, химера, медведь или кто-нибудь подобный, если сама кобыла его не изобьёт до смерти.

Чейнджлинг тут же прогнал эти мысли прочь, понимая, что они ему не помогут. Тряхнув головой и изогнутым рогом с зарубкой, он поправил платок, обёрнутый вокруг его шеи, лёг и закрыл глаза, собираясь заснуть и восстановить во сне свои силы.