Саморазрушение

Баквит

Я просыпаюсь с мыслью, что сегодня хотел бы быть фермером.

Спринг Хиф спит рядом со мной, в темноте виден только ее фиолетовый силуэт. Интересно, она в настроении пошалить? Я нежно тыкаю ее носом, но она что-то бормочет и отворачивается.

Не судьба, может быть завтра. Я оставляю ее в постели и приступаю к утренним приготовлениям к новому дню.

В этом доме тихо, здесь не живут жеребята. Не слышно ни разносящегося эхом топота копыт, ни хлопанья дверей, ни криков тоненьких голосов о том, что “мне нужен особый обед на экскурсию, прости, что не сказал вчера об этом”. В доме царит мир и порядок, я даже слышу тиканье напольных часов в гостинной с кухни, где я пью мой кофе.

Спринг Хиф спускается со второго этажа, все еще помятая после сна. Я указываю ей на кружку горячего кофе, который я приготовил для нее и поставил на стол рядом с пустым стулом. Она улыбается мне.

Надеюсь, сегодня я стану фермером.

— Баквит! — Старейшина называет мое имя и я выхожу из ряда. Мое сердце бьется, и не смотря на прохладное весеннее утро, я чувствую как по мне стекает капелька холодного пота.

Лишь бы фермером. Лишь бы фермером.

Кобылица, что вызвала меня, сидит за раскладным деревянным столом на деревенской площади. За ухом  у нее торчит карандаш, грива всклокочена, несмотря на ранний час.

Я подхожу ближе, она роется в бумагах с ярлыком, на котором написано мое имя. Она смотрит то на меня, то на лежащий перед ней на столе список имен. Она снова смотрит на меня, затем на ярлык и снова на список.

Мне кажется, она этим раньше не занималась.

— Эм, Баквит? — она смотрит на меня молча, пока я не киваю. — Хо-ро-шо. Ты будешь кузнецом.

Я вздрагиваю. Мои уши поникли.

— Точно? Может быть фермер?

Она снова пробегает копытом по списку имен, затем проводит им в направлении столбца со списком профессий.

— Нет, кузнец. Ты знаешь куда идти?

— Да, кузнецом я уже был, — я ухожу, чтобы очередной пони занял мое место. Нет никакой необходимости задерживать целую деревню.

Вчерашний кузнец забыл убраться на рабочем месте и оставил свои инструменты где ни попадя. Так что вместо того чтобы разжигать кузню я потратил целый час на чистку молотов, замену воды в бочках, смазку мехов, выметание пепла из очага, а также металлической стружки из обжимки. Это простая работа и на закате я безропотно сделаю то же самое.

Но вчерашний кузнец должен был убраться перед уходом. Нужно будет поговорить с мэром, сразу как только я узнаю кто сегодня мэр.

Работа кузнеца не такая уж и сложная. Нужно просто нагреть железо в горне, пока оно не станет красным, достать его (осторожно!) клещами, а затем бить его молотом, пока оно не примет форму, которую ты хочешь. Мне нравится думать, что с годами я становлюсь лучше в этом деле.

Я рассматриваю бесформенный круг покореженного металла передо мной. Он не принял до конца той формы, которую я хотел, и края треснули в нескольких местах. Если прищуриться, моё поделие смутно напоминает блин с закругленными краями ну или может быть пепельницу.

Сойдет. Я ложу это на прилавок перед ожидающим каштановым земным пони.

— Вот Ваша миска, сэр.

Мы смотрим на “миску” не проронив ни слова. Наконец, когда молчать уже стало неудобно, он со словами: “Беру.”, — бросает несколько монет на прилавок и уходит с приобретенным товаром.

Изредка, может быть два раза в год, Игни выбирают кузнецом, и она мастерит для нас произведения искусства из железа и стали: плуга, подковы, бочки гвоздей. В этот день — все в кузне безупречно. Наковальня откликается звонким голосом, когда Игни бьет по ней своим молотом, и пони на улице останавливаются и собираются вокруг кузни, пораженные виртуозной работой мастера.

Но сегодня кузнец — я.

Может быть, завтра я буду фермером.

Но если нет, то ничего страшного.

Мой новый дом — маленькое бунгало на западной стороне деревне. За ним до горизонта растянулись акры пшеницы и ячменя, пробегающий ветер раскачивает стебли и наполняет воздух их едва уловимым шепотом. Я останавливаюсь, и на минуту я чувствую себя капитаном корабля, наблюдающим как перед ним расступаются волны океана.

Я помню, как я сажал эти ряды в прошлый раз, когда я был фермером. Это было начало весны и я ступал по голой земле с пристегнутом ко мне плугом. Каждый шаг был сражением с твердой землей, которая не давала себя взрыхлить и открыть путь семенам. После этого мои ноги и спина болели несколько дней. Это было прекрасно.

Я поддаюсь воспоминаниям, проигрывая их в памяти. Ветер играет с моей гривой и запах созревающих зерен ласкает мои ноздри как самый дорогой в мире парфюм. Даже теперь, спустя месяцы, стебли растут из ровных рядов, созданных мной. Старания сотен неумелых копыт жителей нашей деревни не могут стереть следы моего таланта. По этому принципу в нашей деревне устроено: из семени гения, политого благими намерениями, вырастает что-то не совсем здоровое, но любимое.

Хватит о былом. Со вздохом я толкаю открытую дверь моего дома, где меня ожидает жеребенок. Я смутно узнаю его шерстку лимонного цвета, и после секундного раздумья я произношу:

— Сэффрон… Спарк?

— Сэффрон Ларк, — он поправляет меня и бросается ко мне, заключив меня своими маленькими ножками в объятия. — Добро пожаловать домой, папа! Мама готовит ужин!

Я вхожу в следующую комнату, которая оказалась кухней и действительно на ней лаймово-зеленая кобылица отбивает сковороду. Улыбка на моем лице искренна — впервые за день. Гленмур уже была раньше моей женой, и она готовит вкусную картофельную запеканку. Я чувствую ее запах.

Она подходит ко мне и целует в щеку.

— Добро пожаловать домой… Баквит, верно? Как прошел твой день?

— Неплохо, — отвечаю я. И это правда.

Мне следует сейчас спать рядом с моей женой, но вместо этого я лежу в темноте с открытыми глазами. Такое иногда бывает.

В темноте я смутно вижу квадратную форму фоторамки. Она стоит на прикроватной тумбочке рядом с кроватью, оберегая наш сон. Завтра, когда мне назначат новый дом, я возьму с собой только эту фоторамку и поставлю ее на прикроватную тумбочку рядом с моей новой постелью. Я буду смотреть на нее и засыпать.

Жителям разрешено иметь при себе один личный предмет, который будет напоминать почему мы пришли в  эту деревню. Для Гленмур, которая тихо сопела рядом со мной, это кулон в форме скрипичного ключа, который она носит на шее. Кьютимарка пони, но не кьютимарка Гленмур. Иногда, когда она думает, что я не смотрю, Гленмур касается его копытом.

Говорят, что со временем, хранить эти вещи при себе перестанет быть необходимостью. Однажды, я оставлю эту старую фотографию в прошлом и переход в новую жизнь будет завершен.

Снаружи заслонившее луну облако завершает свой неспешный полет по небу и серебряные лучи ворвались в окно нашей спальни, отбросив бледные тени на нашу кровать. Лунного света достаточно чтобы разглядеть на фотографию молодую кобылицу. Эта улыбка, эти белоснежные зубы, эта тёмно-зелёная шёрстка, этот взгляд с искорками как бенгальские огни. Позади словно вековые деревья тянулись к небу шпили Кантерлота.

Посетители деревни удивлённо спрашивают, как можно так жить. Как мы можем продолжать всё менять — всё менять — в нашей жизни каждый день. Как нам удается не сходить с ума.

Эти пони никогда не страдали. Они никогда не убегали из собственного дома, не в силах более слушать крики врача. Они никогда не хоронили жену и мертворожденного сына в одном гробу.

Они не понимают как забвение притягивает нас, словно железные стружки к магниту. Как забвение становится водоворотом, в котором мы безропотно плывем. Они не могут осознать эту ненависть к самим себе.

Эти пони никогда не страдали. Если бы они страдали, то, возможно, они бы поняли утешение, которое мы нашли здесь, где любой пони может быть кем угодно. Здесь я не потеряю ни жену, ни ребенка, ни дом, ни друзей, потому что чтобы ни случилось, здесь всегда будет тот, кто займет их место. Здесь я не более, чем капля дождя в реке, бегущая по течению к сердцу водоворота, неотличимый от других капель вокруг меня.

Мне здесь нравится.

Возможно, завтра я буду фермером.