Вещи, что Тави говорит

Красочные вещи (Colorful Things)

https://www.youtube.com/watch?v=sIYkhZ4nbes

– Но если ты спросишь меня, то я всё же думаю, что сухой корм лучше для Скриблер, – говорит Октавия, устроившаяся на скамейке в парке справа от меня. – По крайней мере, когда приходит время убирать за ней... то... всё немного проще. Я боюсь, что если мы полностью перейдем на мягкий корм, то оно просто пройдет через бедняжку насквозь и выйдет в виде... жидкости. Богини, я зря это представила.

Я киваю, чувствуя, как дребезжат наушники у меня на шее. Вокруг нас на холмах и парковых скамейках весело болтают пони, и всё вокруг жёлтое. Наверное, в каждом из нас есть немного Дерпи. Голос Октавии, однако, прошивает пурпурными нитями это золотое одеяло, и я плотно заворачиваюсь в него.

– Не то, чтобы она была не приучена лотку, – говорит Октавия. – Флаттершай была достаточно великодушна, чтобы позаботиться об этой маленькой проблеме, прежде чем мы взяли это очаровательное создание. Мне скорее думается, что Скриблер пытается что-то нам сказать. Может быть, она хочет внимания, или ей дискомфортно, и она не имеет другого способа сообщить нам об этом. Я имею в виду... ты, наверное, понимаешь, Винил.

Я поворачиваюсь и бросаю на неё долгий, хмурый взгляд сквозь свои темные очки.

Она уже морщится.

– Э… я ни в коем случае не подразумевала, что ты могла бы общаться через... гм... рандомные акты бунтарских дефекации.

Мои плечи дрожат от хриплого смеха. Я снова смотрю на зеленеющую лужайку. Птицы порхают над головой. Их щебечущие клювы полны золотого с платиновыми вкраплениями, что дождём сыплется на наши головы, словно волшебная пыльца, и растворяется в зеленом гуле мира.

– В Троттингеме у моего отца был датский дог, – говорит Октавия. – Огромная собака. Ты даже не представляешь насколько! Он был больше меня почти в три раза! Конечно, я была довольно миниатюрной маленькой кобылкой, и даже такса была бы для меня серьёзным препятствием, но сейчас не об этом, – порыв ветра потревожил прядь её волос, и она тут же поправила её, чтобы причёска снова стала прямой, как атлас. – Верная гончая отца прожила много лет, а потом, летом, после того как я получила свою кьютимарку, она начала оставлять... э... эссенции самой себя прямо в доме. Не прошло и недели, как отец приказал усыпить бедняжку. Я поняла, что он знал, что от этого недуга ей уже не оправиться. С другой стороны, мой отец никогда не был слишком чутким к существам, которых он не мог контролировать. Уж я-то знаю кое-что об этом...

Я киваю и делаю большой глоток из полупустой бутылки Dr. Pony. Октавия была достаточно любезна, чтобы остановиться у Сахарного Уголка по пути в парк. Она гораздо щедрее чем кажется.

А затем фиолетовые волны приобрели темный колеблющийся оттенок.

– Как ты думаешь, время Скриблер тоже подходит к концу? Эта... эта её "проблема" это знак? Первый ранний тёмный знак?

Я закатываю глаза и качаю головой с теплой улыбкой.

– Да, пожалуй, я слишком драматизирую, – Октавия сглатывает. – Хотя, временами она бывает очень изматывающей. Я действительно беспокоюсь о маленькой негодяйке, так же как и ты, полагаю.

Я киваю. Инвертированная радуга желтого, красного и коричневого цветов эхом разносится по лужайке. Я смотрю налево и вижу оранжевую кобылку, что тянет по траве еще двоих пустобоких в маленьком фургончике. Их звонкий смех охватывает весь тошнотворный спектр, и я изо всех сил стараюсь запечатлеть этот восхитительный ритм, чтобы забрать его с собой в студию. Та, что с пушистой гривой, в частности, звучит особенно золотисто...

– Зачем мы берём себе домашних животных, Вайн? – размышляет Октавия. – Они проживают такие блаженно короткие жизни! Как ласковые баллады, которые с самого начала звучат меланхолично. Можно было бы подумать, что у нас хватит ума не подставлять себя под такую душевную боль снова и снова.

Я смотрю на неё, пожимаю плечами и бью себя в грудь белым копытом. Между нами возникает красное облако, и как только оно рассеивается, я вижу усталую улыбку на её мягкой мордочке.

– Ты права, полагаю, – бормочет она тусклым, мрачным голосом цвета индиго. – Они помогают нам помнить, что у нас есть сердца.

Конечно. Это работает.

Я делаю еще один глоток Dr. Pony. Начисто вытирая морду, я чувствую, как мои пони внутренности начинают подёргиваться. Кофеин начинает действовать, и внезапно каждый цвет имеет свой постоянный ритм. Я хищно улыбаюсь, чувствуя себя живой в этом постоянно эволюционирующем бреду вокруг нас. Мои глаза мечутся направо и налево, заключенные в толстых линзах очков. Мой взгляд пробивается сквозь полупрозрачные прутья и натыкается на скалу. Цвета сгущаются у острого края, и вот я уже созидаю идеальную басовую композицию в бурлящем на другой стороне прибое.

Октавия прерывает это, превращая бурный прилив в атласную лужу пурпурного полотна:

– Я знаю это выражение лица. Ты ведь создаешь свой очередной электронный шедевр, правда, любимая?

По правде говоря, я держала концентрацию до самого последнего слова. Оно всегда самое яркое в лексиконе Тави. Словно кухонный ящик, ломящийся от фиолетовых разделочных ножей, оно разрезает на части танцевальный трек всего за двадцать битов^[1] до того, как тот будет полностью сформирован. Но почему-то мне не хочется жаловаться.

– Ну, если я останусь здесь еще дольше, боюсь, что пропотею, – она похлопывает меня по плечу, прежде чем слезть со скамейки, слегка вытянув спину. Она больше похожа на кошку, чем тот комочек шерсти, на который ей так нравится жаловаться. – Я оставляю тебя наедине с твоим сахарным напитком. Видит Селестия, у меня он только вызывает... – она осторожно оглядывается через плечо, словно опасаясь, что какая-то другая душа окажется достаточно близко, чтобы услышать её гнусное признание. – ...вызывает газы.

Я ухмыляюсь, небрежно отдавая честь в ответ.

– Другое дело красное импортное вино, – воркует Тави. – Особенно сорта Саперави, – пурпурное облако, являющееся её вздохом, приподнимает её, пока она направляется к восточной части города. – Пожалуй, я заскочу в бутик, посмотрю, как там поживает моё платье, а потом вернусь домой. Будь миленькой, Винил, и воспользуйся задней дверью, если не вернешься до заката. У передней так ужасно стонут петли, что бедная Скриблер постоянно пугается! И я, разумеется, предпочла бы обойтись без её неистовых побегушек по моей груди посреди ночи.

Я просто киваю, глядя, как она уходит. Вместе с пурпурным шлейфом.

– Могу покаяться, это ты настояла, чтобы мы не отстригали ей когти, – и она ушла, оставив меня с моей нечёткой тенью.

Я недолго наслаждаюсь этим, затем выдыхаю. Бутылка из-под содовой почти пуста. Надо бы извлечь из неё максимум пользы. Я делаю глоток, щурюсь на горизонт и позволяю цветам возобновить свой неистовый марш. Затем, с бесстрашной ухмылкой, я снова бросаюсь на отвесные утесы.