Улица Дружбы 34

IX

В смятении чувств Хувс подходил к своему дому на Дубовой улице. Сестра, неподвижно лежавшая на скамейке и смотревшая на проплывающие по утреннему небу облака, встрепенулась, услышав знакомые шаги. Понь посмотрел в доверчивые раскосые глаза и взъерошил её соломенную гриву.

– Привет, Дёрпи! – Сестра, как всегда, ничего не ответила, лишь хихикнула и взмахнула серыми крыльями. “Она радуется, когда видит меня. Она грустит, когда меня долго нет рядом. Она реагирует на звук имени. Как долго её разум сможет продержаться от распада?”

Когда в семействе Хувсов родился долгожданный второй ребёнок, родители души не чаяли в маленькой серой пегаске. Док, тогда ещё большеглазый жеребёнок без кьютимарки, готов был расшибиться, чтобы стать самым лучшим братом на свете. Он делился с ней всеми секретами, всюду таскал за собой, радуясь, когда слышал её заливистый смех. Всякий, кто задавал маленькому Хувсу вопрос, почему глаза его сестры смотрят в разные стороны, получал отпор. Если спрашивал взрослый пони, он получал ответ являющийся достойным образцом детского красноречия, порой граничащего с жестокостью. Сверстники просто получали прямой удар в нос.

Со временем Док стал задаваться вопросом: отчего приходящий к ним детский доктор, вежливый и приветливый пони, постоянно приносивший брату с сестрой яблочной пастилы, покидает их дом на Дубовой улице нахмурившись. Часто Хувс видел, что мать с грустью смотрит на играющую в детской Дёрпи. Однажды Док открыто спросил родителей о причине грусти.

– Понимаешь, сынок… – Сказал отец, пристально глядя Хувсу-младшему в глаза. – Наша малышка – она немножко не такая, как все…

– Какая “не такая”? – Док просто вскипел. Иногда в двенадцать лет проявляются отзвуки тех бурь, что будут сотрясать диалоги отца и сына в шестнадцать, а у кого-то и до тридцати.

Дрожа от негодования, жеребёнок вбежал в детскую и, прижав к груди недоумевающую сестру, поклялся ей, что никогда-никогда никому не даст её в обиду.

Нет, Дёрпи не была умственно отсталой. Она была прекрасной помощницей, охотно участвовала в играх, напевая себе под нос какую-нибудь песенку на лишь ей понятном языке. Когда Док рассказывал ей о подростковых радостях и горестях, она внимательно слушала брата, склонив голову немного на бок. Лишь иногда проявлялись странные симптомы. Дёрпи могла несколько часов кряду просидеть, уставившись в стену или, внезапно оскалившись, наброситься на какого-нибудь гостя, чья улыбка, вероятно, казалась маленькой серой пегаске слишком приторной и неискренней. Дёрпи до невозможности любила шоколадные маффины и Док всегда привозил ей гостинец, когда приезжал домой с медицинских курсов. И сейчас Хувс нёс в седельной сумке пакет с ароматным лакомством.

После смерти родителей только маленькая соломенногривая Дёрпи могла разбить камень, придавивший сердце Доктора.

Хувс отогнал горестные воспоминания и стал смотреть на сестру, разливающую чай по чашкам и мурлычущую свою неизменную песенку. Док отпил из чашки и вздохнул. Серое копытце пегаски коснулось его лежащей на скатерти передней ноги, как бы призывая к разговору. Хувс улыбнулся сестре и начал.

– Понимаешь, сестрёнка… Есть кобылка – она милая, естественная и весёлая. Она обязательно понравится тебе. Её зовут Кристалин…

– Дёрп. – Сказала Дёрпи, радостно шевельнув ушами и улыбнувшись.

Все сюжеты, встречающиеся в  странной нескончаемой повести под названием Жизнь, по сути сводятся к четырём вариантам. Осада города. Возвращение домой. Гибель Божества. И четвёртый сюжет – предательство друга.

– Так вот, Дёрпи. Тогда я понял, что предал свою подругу Лиру. И я не знаю, что я скажу и как взгляну в её янтарные глаза.

– Дёрп. – Сказала пегаска и сочувственно протянула Хувсу маффин.