Из жизни мокрецов

Я лежал на диване, когда к моей беспокойной голове приблизилось нечто жужжащее и назойливое: наверное, это была самка комара, которая хотела одолжить кровь.

"Ты слышал когда-нибудь о политике насекомых?" — спросила она у меня.

"Никогда не слышал и слышать не хочу. У вас ведь нет политики", — сонно пробурчал я, пытаясь закутаться в махровую простыню.

"Да, мы были очень жестокими, — оправдывалось существо, — одно время мы не чувствовали жалости и сострадания, и у людей не было веской причины доверять насекомым".

Заметив, как в комнате похолодало от трепета его крыльев, и то, насколько мирно продолжалась наша дискуссия, я предположил, что это не самка комара и даже не мужская особь какого-нибудь гигантского долгонога.

"Знаешь, я стал одним из первых насекомых политиков. Стал, но боюсь, что теперь я почти что такой, как и вы: всего лишь человек, увидевший кошмар, который стал дорог его брюху, — хихикнуло насекомое, — но причуда окончилась, и человек вышел из кокона".

Эти был предел моего игнора. Раскрыв глаза, я узрел в первый и последний раз настоящего жука-оленя. Поинтересовавшись, из какого заповедника тот сбежал ко мне, он начал рассказывать мне о странных подробностях своей карьеры и нации столь же разумной, что и он сам, которая лежала особняком на карте сказочных королевств и банановых республик.

Жука звали Торакс, а вид, к которому он принадлежал, имел прозвище чэйнджлингов или же перевёртышей.

"Как же тебя угораздило попасть в нашу реальность, малыш?" — я задал такой вопрос, и получил в ответ на него историю, достойную кукольной постановки Старевича.

В день майского путча, в день революции нежности, когда Торакс освободил свой народ и провозгласил себя его новым лидером, все они вместе — разумные жуки-любоеды, совершили метаморфозу.

Пришёл к завершению период паразитирования чэйнджлингов за счёт чужих ресурсов, и тёмнохитинистые перевёртыши трансформировались в своё имаго — полноценных фей, утоляющих потребность заботой друг о друге.

День независимости от "чёрного" эпитета новоиспечённый король объявил выходным для всех реформированных жуков, проживающих в улье и за его пределами.

Впрочем, жуки и так никогда не работали.

Не шуткой будет сказать, что им была не так уж необходима и пища. Кулинарией насекомые занимались исключительно ради досуга: они даже выращивали хмель и готовили своё пиво. Попросту говоря, вся их раса вела богемный образ жизни и малость перестала волноваться вопросами выживания.

«Делясь любовью» (или, если называть вещи своими именами — спариваясь), они откладывали просто невероятное количество яиц, из которых вылуплялись не менее охочие до воспроизведения особи.

И ничто, никакая из мальтузианских причин не могла сдержать население роя от бесконтрольного роста. Ранее количество личинок строго ограничивалось их старым предводителем — королевой Кризалис и деспотией несбалансированного режима питания: лишь только матка могла позволить себе размножаться и насыщаться впрок.

То что до них добралась одна из "проблем первого мира", конечно, впечатляет. Но в отличии от "первого мира", их историческое преображение произошло как бы мгновенно, без долгих и голодных перестроек: покрытые волшебной завесой чэйнджлинги оберегли себя и от пестицидов макромира, и от лишних военных пожертвований.

Отныне пресытившиеся перевёртыши, не знавшие ни голодной смерти, ни ДДТ, ни даже армии излучали собой полное отсутствие необходимости мигрировать из улья. Зачем, если можно удовлетворять все свои прихоти не выходя из дома?

Часть молодняка всё же покидала улей ради обучения заграницей. Однако если перевёртыш однажды уходил от своих сородичей, то после получения образования старался навсегда остаться в Эквестрии (таким образом, рой потерял Оцелуса, Гага и Арата).

Из невозвращенцев выходили прекрасные коммивояжеры, страховые агенты и тайные покупатели. В той стране "цветная" версия чэйнджлингов вызывала оторопь сильнее прежнего образа грабителей. В Эквестрии переселенцев боялись, как сбросивших бремя пищевой цепи. Как новую ступень эволюции, которая способна заполонить собою весь мир.

Однако этого опасались не только эквестрийцы. Страшился подобного исхода и сам рой. За этому ему полагалось не любить Торакса. Королю нельзя было симпатизировать, запрещено было в том числе думать и представлять его. Тот наложил запрет по собственной воле — из династически-дипломатических соображений, ведь в ином случае практически любой чэйнджлинг мог бы претендовать на титул повелителя всея жуков.

Правда, у роя были и другие причины не любить Торакса. В конце концов, он уже однажды предал их, сделав такими, какими они существовали до сих пор.

— Нам нужен новый улей. Жилых мест практически не осталось, — призвал Фаринкс, брат короля, на очередном «форуме чувств».

— Ты ведь знаешь, я уже уведомил об этом Старлайт.

— Ох, опять эта «Гиммлер»…

Старлайт Глиммер — ещё один освободитель чэйнджлингов. Анабаптистка и посол Эквестрии: именно к ней, в её школу, король посылал своих самых талантливых подданных.

Спустя месяц один из её учеников привёз клетку с пауками, которые и несколько выправили ситуацию, но и сделали всё более запутанным.

Это были не просто какие-нибудь миловидные звёздные паучата и даже не лохматые каракурты размером с кулак, а весьма солидные, выдрессированные господа-арахниды, то ли облученные, то ли выращенные Глиммер в алхимической колбе.

Пауки не питались любовью, но были такими же членистоногими, как и перевёртыши. Яйца родственных чэйнджлингов пришлись им по вкусу, и в честь прославленной героини рой прозвал восьмипалый народец глойтами, а своего благодетеля — Глуммером.

Они поселились в прорытой ими подземной части улья, где они основали свой паучий квартал. Туда не пускали нормальных перевёртышей.

План коммунального развития был заморожен до момента, как эквестрийцы предложат более весомую помощь. Однако Старлайт молчала, а сами чэйнджлинги, увы, не умели ничего ни строить, ни проектировать.

— Надейся. От них и «Гумлета» столько же толка, сколько и от ваших дурацких занятий.

— Фаринкс, что же, по-твоему, нам надо самим лопать собственных детей?

Со всей серьёзностью стоит отнестись к факту, что перевёртыши были хамелеонами. Эти хитрые создания умели маскироваться под противника, менять сторону конфликта, и с лёгкостью копировали чужой облик, чтобы сливаться с окружением.

Неизвестно, мутация ли это или особый волшебный талант, но прежде, во времена первобытной жесткости, он был необходим им для охоты. Например, чэйнджлинг мог подменить собою жену какого-нибудь видного эквестрийца и жадно выкачать все соки из её супруга.

Горстке наивных чэйнджлингов, и в особенности Фаринксу, казалось, что глойтам надоело питаться одними и теми же яйцами на завтрак, обед и ужин, хотя ещё ничего не успело приключиться.

— Вы превратили улей в колонию муравьев. Да, в осажденный муравейник, — заявил он.

В тайне от короля брат решился на рискованную операцию. С целью разузнать побольше о глойтах, он создал орден Агрессоров — перевёртышей в паучьих "костюмах", что проникали в стан "противника" и подслушивали за ним.

Однако его расследование раскрыло заговор совершенно иного помысла. Агенты оказались разоблачёнными — развращённые чэйнджлинги вместо шпионажа пытались совокупляться с пауками в своём новом обличии.

По всем правилам, они должны были погибнуть, так как глойты имели склонность поедать свою пару после соития. Но отнюдь, в среде паукообразных уже были чэйнджлинги, мимикрирующие под чужаков. И их было больше, чем подлинных пауков.

Единственная угроза для улья шла со стороны его доминирующего вида. Или всё же это была не угроза, а решение? Примирившись с мохнатой шкурой, эти перевёртыши с удовольствием ели яйца и спаривались с теми, под кого они единодушно косили. Ради необычного чувства наслаждения. Ради манящей экзотики.

Брат Торакса ничего не понимал. В его разум закралась мысль, что лучше бы он так и остался в опале, так и не принял перемены, чтобы не видеть всего этого.

Кто-кто, а Фаринкс являлся последним представителем расы, принявшим мирный образ жизни, и еще долго сохранял лояльность к старому матриарху. Только победив крота, по-настоящему угрожавшего жукам, он согласился измениться и продолжил усердно оборонять улей от внешних врагов, как и делал это прежде.

Но стал бы он любимцем роя за расправу над внутренним? За попытку отворотить чэйнджлингов от полного разложения?

— Ты помнишь, как Кризалис захватила всю королевскую рать Эквестрии? Я не позволю, чтобы эти «злойты» вместе с последователями пленили нас в собственном улье, — выступил Фаринкс.

— Процесс реформации необратим, мой брат. Как бы не хотелось тебе обратного, мы не можем вернуться в прежнюю форму. Вскоре это поймут и они, кто проводит своё время, пытаясь казаться паразитами в мире без хозяев.

— Но скажи мне, Торакс, разве Эквестрия не стала нашим новым господином? Не боишься ли ты, что пауки посланы сюда с целью подчинить улей и окончить твоё правление? Может твоя подруга подговорила своего ученика, обещав ему корону в обмен на роль её марионетки?

— Даже если это верно, — заключил король, — рога мне больше не понадобятся.

Фаринкс совершил самоубийственный шаг. Последняя вылазка к паукам прошла неудачно, и он не вернулся назад. Это была первая потеря — необратимое и окончательное исчезновение чэйнджлинга.

Через пару дней жуки обнаружили пустой панцирь. А затем ещё целое множество панцирей, скорлупок и черепков сложенных словно декор в кладбищенском костеле.

Перевёртышей поглощало их новое хобби настолько, что они массово отказывались от естественной защиты, чтобы никогда не покидать образа.

Глойты затихли. Днём они укрывались в своих норах, а ночью выползали и плели паутину. Вскоре проходы улья были полностью окутаны. Чистые перевёртыши не поддавались мысли, что скоро их будут ловить и "раздевать".

Король находился взаперти у своего трона. Но ему также, как и до этого, были безразличны дилемма братской судьбы, арахнофилы и тот претендент, что в скором времени будет вознесён фанатикам на престол по ходу зверского съедения Торакса.

— С хитином или на хитине.

Король ровным счётом не ждал. Его аппетит к власти не просыпался.

В той части улья, где он восседал, входили в резонанс отзвуки прошлого. Исторические герои — Страхквас, Кризалис и Глиммер сражались друг с другом за право владеть. За право быть.

— Мы вернулись! Мы вернёмся! Мы уже возвращались! — стекались их возгласы к трону.

Постепенно, незаметной украдкой к Тораксу приближался пикет из пауков. Они голодно двигали жвалами и глядели своими хищными глазками на королевские мандибулы.

Разумом заговора оказался никто иной, как Глуммер. Впрочем, это мог быть и Фаринкс, или вообще кто угодно. Палачи не снимали своих одеяний.

— Я тоже могу быть тем, кем захочу, — облизнулся Торакс.

Сцена застыла. Трон и весь улей стянулись мёртвыми белыми нитями.

Я вставал так, как это случается после особенно тяжелого, возбуждающего боль кошмара. Признаться я никогда не страдал боязней пауков или насекомых, так что дурной сон навеял на меня скорее гнетущую тоску нежели страх.

Остаток ночи я провёл бодрствуя и размышляя. Без всяких разговоров с жуками медвежьих размеров.

В этой истории было недостоверно всё от её встроенного начала до переписанного конца. Аляповатая политическая сатира с отсылками на Стругацких, намёками на религию и чешскую историю. Помесь кафкианского ужаса и пиратского перевода Шекспира. Фьюжн барочной сказки и реферата по биологии за 6-ой класс, сделанного на коленке за один час.

И как в моём подсознании только мог возникнуть такой гротескный сгусток? Как монолог из просмотренного сто лет назад фильма Кроненберга переместился из одного трагического контекста в другой?

Он просто повредился. Мир Эквестрии и мультсериал "Дружба — это Чудо" дали свою трещину. И дал её, видимо, мой дезориентированный ум.

А может эта была всего лишь часть превращения? Не зря же я испытываю столь горячий, столь брызжущий как кровь из артерии напор, когда говорю об этом?

Почему мне кажется, что я не увидел истинной концовки произошедшего?

Пожалуй, она и есть то единственное, что не вызывает у меня сомнений. Потому что в глубине души я уверен, что она в отличии от всего остального достоверно существует в нашей реальности.

Не люблю пересказывать свои сны людям, которые с какой-то стати считают, что рассказываемые таким образом байки не имеют в себе частицы домысла. Поэтому за помощью в поиске верного окончания я обратился к своему младшему брату. Ему тоже снились жуткие вещи.

Брату было 12 лет, и при пересказе я ограничился сухой выжимкой, без введения в сюжет пикантных подробностей. На услышанное он задал поразивший меня вопрос: "Каковы на вкус были пресловутые яйца, что с таким наслаждением поедали все остальные жуки, за исключением Торакса и кучки его приближенных?"

Я знал, что ему ответить, но промолчал, будто бы это не играло никакой роли, и он больше не вспомнит об этом рассказе.

Я ощутил этот вкус, когда стал человеком.