В поисках сказки

Пролог, который поведает о том, что случилось одним зимним снежным днём...

Новый год… В этих двух словах были зимные пейзажи, пух кружащихся в воздухе снежинок, огни гирлянд, затейливо улыбающийся в свою белую бороду Санта-Клаус, традиционно прокручиваемые по голубому унитазу “Ирония судьбы”, “Один дома” и рекламу с дальнобоем “Coca-cola”, мчащим сквозь ночь через снежную белоту под натёрший мозоль на ушах мотивчик “Праздник к нам приходит”. Можно было многое ещё перечислить, ибо каждый рисовал в закромах воображения собственную картину этого праздника, но во всяком случае именно таковая была у Людвига, расположившегося на барном стуле в приостановочном Подорожнике и набивая желудок парой бутербродов не сколько из-за чувства голода, сколько из-за пристрастия к вредной еде.

За окном рычали проносящиеся мимо машины, шёл снег, а внутри кафешки в динамиках висящего в углу радио верещала какая-то певичка. Шумел кондиционер, а из-за кассы доносился грузный голос не менее грузной продавщицы, разговаривающей по телефону. В такие моменты Людвигу хотелось найти тумблер звука в своей голове и переключить его, чтобы хоть на какой-то миг насладиться тишиной, а не всей это мешаниной звуков, от которых хотелось выблевать съеденный бутерброд обратно.

— Задолбало… Как же всё это задолбало, — прошипел он, раскрывая упаковку и краем ухом слушая, как очередное отродье российской эстрады заканчивает петь и прощается пожеланиями хорошего Нового года. Вернее не “Нового года”, а просто “нового года” — очередную смену чисел в календаре Людвиг отказывался считать за праздник.

— А теперь реклама!

“Кому на неё не насрать?” — вопросил Людвиг, делая глоток тёплого чая, но помимо воли прислушался к зазывающим слоганам. “Особое предложение”, “купите”, “скидки в преддверии нового года” — всё как всегда. И вот под звон бубенчиков саней Санта-Клауса началась новая реклама:

— Спешите узреть новогоднее чудо! Только в нашем флаффи-магазине, в торговом центре Деньговыжималка-молл — все шесть Элементов гармонии! Вот они, слева-направо — Сумеречная Искорка, Эплджек, Радуга Дэш, Рарити, Флаттершай и Пинки Пай! Купите всю Шестёрку по особой праздничной цене!

— Пвихадите, пакупатеви! Эвементы гавмонии вюбят вас!

Почему-то после конкретно этой рекламы и без того отвратительное настроение стало ещё хуже, так что даже некогда обожаемые бутерброды из Подорожника не смогли его скрасить. В помещении вдруг сделалось душно, так что Людвиг выбросил упаковку в мусорку вместе со стаканчиком и поспешил выйти на улицу. Никогда ещё он не вдыхал холодный зимний воздух с таким удовольствием…

…Однако спустя секунду он вернулся, забрал забытую на стуле спортивную сумку, и после уже пошёл восвояси.

Флаффи-пони, разумные говорящие питомцы, которых можно купить в любом зоомагазине по доступной или недоступной цене, ведь всё зависит от здоровья, ухоженности и масти. Покупатели буквально выворачивали кошельки наизнанку почти десять лет назад, когда они только поступили в продажу. Многим захотелось приобрести в своё распоряжение столь необычную животинку, не только маленьким девочкам, на которых явно были рассчитаны и флаффи, и мультсериал My little pony, что должен был их рекламировать, хотя какая к чёрту может быть реклама у одарённой рассудком пони, которую можно купить в свою безраздельную собственность за какие-нибудь две тысячи рублей? С такой же логикой можно было снять фильм “Назад в будущем” только для того, чтобы разрекламировать настоящую машину времени, продающуюся в каждом автосалоне по цене разваливающегося советского жигуля.

Как бы-то ни было, флаффи пони ожидаемо взорвали рынок и озолотили своих создателей из HasBio, особого отделения компании HasBro. Флаффи резко подняли популярность мультсериала, всколыхнули мир, но как улегается пыль после ядерного взрыва, так же утих всеобщий восторг, под эхо которого флаффи вошли в обыденность как второй разумный вид на планете, созданный с такой же целью, с какой и любая мягкая игрушка на прилавке магазина для детей, что очень многое говорило об этом мире и о том, кто его населяет.

“Созданные для того, чтобы приносить бабки и быть живой собственностью. Люди такие люди”, — мрачно думал Людвиг, идя по заснеженному тротуару и смотря на мимокрокодилящих прохожих сквозь стёкла чёрных очков, которые он неизменно надевал при выходе в свет. Глядя на их хмурые лица сложно было не поддаться впечатлению, что новый год — событие исключительно траурное и радоваться в его преддверии исключительное кощунство. Лишь какая-то парочка влюблённых недоростков, прошедшая мимо Людвига, позволяла себе слащаво улыбаться и регулярно обмениваться слюнями, при этом держась за ладошки. Людвиг мысленно пожелал, чтобы их милованиям положил наехавший на них трамвай, и сворачивая за угол в тихий окружённый хрущёвками двор, он надеялся, что его пожелания сбудется.

— Чивавек, дашь фкусняшки?

Клокотавшее в груди Людвига раздражение сиюсекундно развеялось, стоило только внезапно раздавшемуся писклявому голосу достигнуть его ушей. Мысли о людях и о павшей жертвами половых гормонов парочки вылетели из головы, уступив место лишь флаффи-пони, смотрящей на Людвига из продуха подвала.

Кобылка-земнофлаффи. Когда у неё была идеально белая пышная шерсть, наверняка, но сейчас, под налётом грязи, она стала серой и слиплась в жирные лоскуты. Некогда голубые грива с хвостом теперь свисали тёмно-синими водоросли. Единственное, что не требовало во всём внешнем виде флаффи воздействия шампуня и прикосновения расчёски, так это ясные зелёные глаза, смотревшие на Людвига со светлой надеждой и доверием.

— Нямки-нямки! Дашь? — пропищала флаффи, нервно виляя хвостом.

— А что ты дашь взамен? — хитро поинтересовался Людвиг, поудобнее перехватывая на плече спортивную сумку.

— Абнимашки! Снезинка даст абнимашки! — мордашка пони расцвела в улыбке, явно предчувствуя весьма удачное заключение сделки, так что Людвиг смог по достоинству оценить весьма округлые для голодающей пони щёки.

Кобылка вообще имела комплекцию весьма неплохую для голодающей бездомной флаффи, о чём свидетельствовали округлые бока и круп.

— А что-нибудь кроме этого?

— А квоме абнимашек есть квуглики!

— Круглики?

— Да, такие ховодные, твёвдые и с цифевками! Снезинка знает, вюди вюбят квугвики! Но абнимашки лучше квугвиков. Выбивай абнимашки, чевавек! Снезинка мягкая и пушистая! Снезинка согвеет чивавека! — принялась энергично заверять флаффи, чуть ли не подпрыгивая на месте от переизбытка чувств.

— Мне и так тепло, да и своих кругликов у меня хватает, так что тебе нечего мне предложить, Снежинка.

Флаффи расслышала в словах Людвига явный намёк на то, что не видать ей ни еды, ни обнимашек и от былой радости не осталось и следа. Блеск в больших миндалевидных глаз померк, а растянувшиеся в улыбке губы сжались в одну тонкую линию.

— Чивавек, пвоста дай вкусняшки. Визде бевая бяка и найти их свозна. Под домикам ховодно, но где бевая бяка — ховоднее. Зивотик бовит, кушать хочеца, а есви Снезинка не будет кушать, то Снезинка заснёт навсигда. Памаги Снезинке не заснуть навсигда.

Мохнатые брови флаффи (вернее, та область головы, где они должны были находиться) нахмурились, придавая своим большим глазами уже не заискивающий, а просящий вид, какой часто принимают те, для кого единственный способ дожить до завтра — добиться милости от других. И почему интересно люди, просящие милостыню возле городского вокзала, возле церквей и в переходах не вызывали такого сердечного отклика у Людвига, как неказистая говорящая лошадка? Молодой человек непременно нашёл бы ответ на этот вопрос, будь он дома, в тепле и наедине с собой, но сейчас… Сейчас рядом была маленькая флаффи, к которой Людвиг не остаться равнодушным, так что размышления подождут.

— Для голодающей флаффи ты выглядишь вполне… упитано.

— У… Питана? — Снежинка озадаченно наклонила голову. — Снизинка не бывава у Питана.

Людвиг закатил глаза, позабыв, что лексикон флаффи едва ли превышает сотню слов, и что незнакомые им приходится разжёвывать, и не факт, что приложенные к этому старания окупят себя — если значение слова оказывалось слишком сложным, то флаффи начинали задавать ещё больше вопросов.

— Пухлый животик есть?

— Есть, — ответила Снежинка, потрогав копытцами своё пузико и немало удивившись его наличию.

— А бока?

— Бачки тозе есть.

— Ну и вот. Это значит, что ты не голодаешь. Что ты ешь?

— Нями мяу-монства. Нями мяу-монству дают бабушки, но мяу-монствыкушают двугих фваффи, так что Снезинка кушает нями мяу-монства.

— Одна кушаешь, или с тобой ещё кто-то есть?

— Бубвик, — на мордашку кобылку вновь вернулась улыбка, но на сей раз робкая и тёплая. — Бватик-Бубвик. Ещё есть мавыс.

— Он твой?

— Неа, это мавыс Петевьки. Её поймал злой мяу-монств и сделал так, што она уснува навсегда, — ушки кобылки поджались, а на мордашку лёгло скорбное выражение. — Пачти весь табунчик заснул навсегда, оставись товько Снезинка, Бубвик и мавыс. Но пока Снезинка, Бубвик и мавыс не заснули, табунчик всегда зить.

Людвиг невольно подивился. Пусть флаффи и были разумны, их интеллект едва ли превышал ум трёхлетнего ребёнка, так что иной раз такие неуверенные всполохи разумения заставляли удивиться. И это было даже забавно. Какой-то вундеркинд, выучивший китайский в шесть годиков, удостоился от Людвига комплимента в духе “ну и хер с ним”, но вот следовавшая какой-то зачаточной философии флаффи, да при этом осознававшая её, была близка к тому, чтобы Людвиг назвал её гением. Не хватало только того, чтобы она умела считать до десяти и знала алфавит.

— Ладно, заказывай. Всмысле, чего бы ты хотела поесть?

СКЕТТИ! По всем законам жизни флаффи должна была воскликнуть Снежинка, но вместо этого она, зажмурилась и затянула ноту молчания на несколько секунд, представляя себе то, что хотела бы отведать в холодный зимний день.

— Тёпвенького. Снезинка хочет тёпвенького, чтобы ням — и тёпво быво в зивотике.

Пусть пожелание кобылки и было весьма размытым, вопрос чем конкретно её кормить перед Людвигом не стоял. Всё-таки вопреки слову природы, говорящие лошадки были всеядными. Так что было решено раскошелиться на парочку бутербродов и мешок гречки всё в том же Подорожнике.

— Йей! — обрадовалась Снежинка, прижимая к себе копытцем упаковку с едой. — Ховосая вкусняска — тёпвая вкусняска, — оценила флаффи и сбросила кушанья в подвальную тьму. — Спасиба, чивавек. Падайди бвизе, Снезинка абнимет!

Обнимашки — единственный жест, которым флаффи выражали благодарность, привязанность и другие чувства, так что было бы невежливо отказывать Снежинке в этом. Даже при том факте, что она была жутко грязной.

— Ну на, обнимай, — сказал Людвиг, протягивая к флаффи руку под таким углом, чтобы она обняла только запястье, скрытое под толстым болоневым рукавом куртки.

Едва только конечность оказалась в зоне досягаемости, как стоящая на подвальном продухе флаффи встала на дыбы, обхватила руку коротенькими передними ножками и прижала к пухленькому тельцу. Людвиг воспользовался этим, чтобы оценить размеры Снежинки и прийти к выводу, что та ещё даже не пережила свой первый день рождения, иначе бы она уже была размером, по меньшей мере, с померанского шпица.

Оценивая габариты флаффи, Людвиг не мог не заметить, как флаффи улыбалась и с какой силой льнула к нему, стремясь передать все те чувства, которые испытывала и не могла выразить словами, и в голову закралась мысль, что может не стоит оставлять малышку просто так.

— Тебе так и хочется дальше жить в подвале? Может, я отнесу тебя и других флаффи в приют. Там тепло, ни то что в подвале, а ещё кормят каждый день.

Людвиг думал, что флаффи хотя бы заинтересуется его словами, но она внезапно посмотрела на него с выражением застывшего в глазах страха. На какой-то миг Снежинка замерла, будто не зная, что делать, но затем резко отпрянула от человека, точно обжёгшись о рукав куртки.

— Не-не-не, Снезинке низя! Низя ухадить с чивавеками! Низя табунчику хадить с чивавеками! — запричитала флаффи, заходя обратно в подвальный продух и начиная спускаться по деревянной перекладине, которая была вместе лестницы. — Низя хадить с чивавеками, низя ухадить от табунчика, низя…

Тоненький голосок флаффи становился всё тише и тише, пока окончательно не замолк в застенках подвала вместе с блеском полных ужаса глаз, погасшим в темноте. Задумчиво поглядев в полумрак продуха, Людвиг решил оставить после себя ещё один подарок. Бездомным флаффи, жизнь которых может резко перемениться в один день, он ещё может пригодиться, тем более в самый разгар зимы.

Сердечко колотилось в груди так быстро, словно с него снялся ограничитель на десяток ударов в секунду. Кровь вскипела и под пушистым мехом сделалось так жарко, что Снежинке захотелось выскочить из собственной шкурки и выбежать на улицу, чтобы охладиться. Но ведь там был человек, который хотел забрать их всех куда-то…

Низя давевять сивавекам! Сивавеки говавят ховосее, а девают — пвохое!

— Но этат сивавек дал Снезинке нями… Мозет он ховосый? — задалась вопросом кобылка и, превозмогая страх, поднялась обратно к продуху, желая посмотреть на сегодняшнего спасителя, но единственным зрелищем, ждавшим её снаружи, была стена сплошного снегопада да оставленные на выстланным им белом покрывале следы, напоминавшие о присутствии безымянного благодетеля. А ещё бережно сложенный шарфик, лежащий на внутренней стороне продуха.

Снежинка выглянула наружу, надеясь увидеть человека выглядывающим из-за укромного угла и наблюдающего за ней, но… никого. Только вспаханные ногами соседской детворы сугробы, забитый до отказа мусорный бак да сидящая на лавке пара полужирных старух.

Уйти куда-то с этим человеком было страшно, но не увидеть его рядом внезапно оказалось не менее пугающе. Стоило только Снежинке спрыгнуть с продуха, как она окажется один на один с холодными каменными джунглями. Она знала его законы, знала что ждёт её на улицах, давший вкусняшки человек мог бы защитить его, а она — подарить ему самые любящие и нежные обнимашки, на которые двуногие были так скупы друг к другу.

— Мозет он пвидёт есё… — прошептала Снежинка, подходя к шарфу и беря в передние копытца. — Мягенький, — с улыбкой сказала кобылка и спустилась обратно в подвал, где принялась собирать разбросанную по полу еду.

Неся на спине внезапный подарок и держа во рту две упаковки с бутербродами и мешок с гречкой, Снежинка кое-как передвигалась по подвалу или поддомику, как она его ещё называла. Пыльному, душному, тут и там заваленному хламом, но тёплому и, что самое главное, без пипипи-монстров и мяу-монстров. Хотя даже если их и не было, стоило быть готовыми к их приходу, однако пока что этот поддомик принадлежал её брату, Бублику.

Это был единорожик с шерстью такого ржавого оттенка, какой обретают листья в те дни, когда большинство из них устилают собой землю, и с тёмно-коричневой гривой. Такой окрас всегда ему помогал прятаться от глаз больших монстров, которые ловили флаффи, и до того, как выпал снег, это не единожды спасало ему жизнь. Вот и сейчас Снежинка его едва заметила, но не из-за его масти, а из-за того, что Бублик лежал лежал в теньке, под трубой, где было теплее всего.

В его крепких объятиях виднелся золотистый пушок, льнущий к нему в поисках тепла и защиты. Это был пегасёнок, совсем ещё малыш. Всё, что он мог, так это пищать, прося молочка. Впрочем, к тому дню, когда снег уйдёт и из под него покажется травка, он уже научиться говорить, ходить, бегать и помогать добывать нями.

— Бубвик. Бватик. Пвасыпайся, нями-нями-нями.

Едва услыхав тонкий голосок сестры, единорожик распахнул блеклые чёрные глаза, в которых несмотря на то, что его внезапно разбудили, не было ни намёка на усталость.

— Нями? Снезинка ходива искать нями? — серьёзно спросил Бублик и спящий в его объятиях жеребёнок беспокойно запищал.

— Неть, Снезинка пвосива сивавека дать нями и сивавек дал, — призналась кобылка, начиная цвести в довольной улыбке, предвкушая ту радость, которой засветится Публик при виде еды. Однако тот вдруг нахмурился, нахохлился и недовольно вякнул:

— Гвупенькая Снезинка! Сивавек — это самый ствасный монств. Он мог надавать Снезинке бобосек иви сдевать так, штобы Снезинка заснува навсигда!

Голос у Бублика был низкий, писклявый и совсем не грозный, как и у большинства флаффи, но его звучание вынудило Снежинку виновато поджать ушки и сжаться в маленький пушистый комочек. Не остался равнодушным и маленький жеребёнок в копытцах жеребца, принявшийся беспокойно пищать.

— Низя давевять моснтвам! Одувансик довевився им и они заставиви его заснуть навсигда! — наморщенный в недовольстве лоб Бублика разгладился и его лицо приняло скорбное выражение. — Все фваффи, котовые довевяви монствам заснуви навсегда. У табунчика есть товько табунчик.

— Снезинке помог не монств, а сивавек. Добвый сивавек. Он дал нями, — кобылка кивнула в сторону упаковок с бутербродами и мешка с гречкой. — А есё мягенькое и тёпвенькое, — Снежинка набралась смелости зашевелиться и, под недовольным взором брата, подошла к шарфику и прижала его к себе. — Сведи монствов есть сивавеки.

— Монствав свиском многа, а сивавеков свиском маво! — в опровержение заявил Бублик, придерживая пищащего пегасёнка передними копытцами и баюкая его. — Не девай так бовьсе, Снезинка. Бублик не хосет остаться с мавысом адин, Бубвик не хосет потевять Снезинку, — признался единорожик и по его мохнатой щеке скатилась горькая слезинка, которая заставила в груди кобылки что-то совестливо дрогнуть.

Снежинка хотела, что брат приободрился, а не грустил, вспоминая всех тех флаффи, которые уснули вечным сном и теперь лежали где-то там, под снежным покрывалом. Кобылка была уверена, что хоть они никогда не проснутся, они теперь всегда будут видеть чудесные сны, в которых все они и другие добрые флаффи будут вместе играть на вечнозелёных лугах и кушать самые разные лакомые нями, среди которых самыми вкуснейшими будут скетти. Снежинка не переставала говорить Бублику об этом, чтобы он не грустил, но он всегда оставался глух к её словам. И даже сейчас, когда она не сказала ни одного слова о заснувших навсегда, Бублик сам заговорил о них и загрустил и теперь никакие нями не заставят его забыть о печали. Есть лишь одно средство, к которому все флаффи прибегают в тяжёлую минуту… Обнимашки.

Едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться, Снежинка подбежала к брату и обняла его, но не сильно, чтобы не доставлять неудобств попискивающему пегасёнку.

— Не пваси монствав давать нями. Монствы гадкие, гововят ховосое, девают пвохое.

— Снезинка обесяет, што не будет пвасить монствав давать нями.

— Ховосё. Бубвик вевит Снезинке, — улыбнулся жеребчик, обнадёженный словами сестры.

Забившись в уголок, обложившись ещё тёплыми бутербродами и укрывшись шарфом, флаффи начали кушать гречку. В подвале и так было тепло, а с едой, которую Бублик додумался использовать как пару грелок, стало ещё теплее. Не зря именно он в их маленьком табунчике провозгласил себя умным другом! Благодаря ему они выживали без больших флаффи с тех самых пор, когда впервые пошёл снег. Благодаря ему им всем удалось пристроиться в поддомике, где тепло и сухо, но и который может навсегда запереть их в своих стенах, если они и дальше будут сидеть в нём.

Именно Бублик додумался принести с ближайшей мусорки деревянную перекладину, которую он сразу же назвал Мостиком в поддомик. Те флаффи, что помогли ему её поставить, уже встретили свой вечный сон, каждый по-своему, и Бублик боялся, что рано или поздно это случится и с ним, и со Снежинкой, и с безымянным малышом, если он останутся в поддомике, ведь вход и выход из него зависели исключительно от Мостика, который они вдвоём не смогут поднять, если он упадёт. Они и так уже который день не выбирались на улицы в поисках нями, доедая то, что удалось припасти с последней вылазки, когда табунчик был больше. Однако теперь, когда добрый человек дал покушать, они пару дней немного погреться в поддомике. А если он придёт позже и даст нями ещё раз, то они смогут провести в столь укромном месте ещё какое-то время. А если он поможет вновь, то ещё дольше и может быть так даже до того времени, пока снег не сойдёт и не станет тепло.

Этот добрый человек ещё говорил про то, что отнесёт их в какой-то… приют. Туда где всегда тепло, где не флаффи ходят за нями, а нями сами приходят флаффи. На ведь всего лишь выдумка. И Бублик, и другие флаффи говорили, что таких мест не существует и они могут лишь сниться в самых наивных снах. Значит ли это, что тот человек врал и что он — один из монстров, которые только притворяются людьми? Но стал бы монстр давать нями?

Эти вопросы не давали Снежинке покоя, пока она лежала под шарфиком, обнимаясь с братом и согревая пегасёнка. И сложно было над ними не размышлять, ведь ни на один из них Бублик не дал ответа. А может его спросить? Он ведь умный! Но это так страшно… Страшно потому, что Бублик — умный, и может оказаться прав.

Был ли Людвиг озадачен такой внезапной сменой поведения? Ни капли. Зная каких усилий флаффи даётся выживание в бетонных джунглях, удивительно, что некоторые из них до сих пор питали к людям хоть какое-то доверие, и если Снежинка научилась хоть в чём-то замечать хотя бы тень подвоха (пусть даже и не существующего), тем же лучше для неё. Хотя недоверие к людям не мешало флаффи попрошайничать — иногда необходимость дожить завтра вынуждала поступаться принципами. Чего не скажешь про домашних флаффи, которые не мыслили своей жизни без человеческой заботы. И в обитель таких флаффи, которых могла постигнуть такая участь, Людвиг как раз и направлялся.

Если чем торговый центр и порадовал Людвига, так это небольшим количеством покупателей, которым неоткуда было взяться в самый разгар буднего дня. Гирлянды, мишура, висящие на стенах бумажные снежинки, стоящие тут и там ёлки, под которыми лежали бутафорские коробки с подарками, оставили его равнодушным.

Наслаждаясь малолюдностью и услужливо поднимающими его вверх эскалаторами, он добрался до флаффи-магазина, на подходе к которому разыгрывалась весьма эмоциональная сцена.

— НО Я ХАЧУ ЭЛЕМЕНТЫ ГАРМОНИИ, МАААМАААА! НУ КУПИ! ААА! — с воём раненного тиранозавра не то требовала, не то канючила раскрасневшаяся от слёз маленькая девочка, которую виновная в её страданиях мать за руку вытаскивала из магазина. Человеческая личинка брыкалась и вырывалась, но в конце концов просто перестала держать себя на ногах, так что родительнице пришлось волочить её за собой по полу.

“Чёртовы люди вместо того, чтобы держать Элементы гармонии в своих собственных сердцах, предпочли продавать их в магазинах. Неудивительно, что мир оказался в жопе”, — мрачным взглядом проводил Людвиг сокрушающуюся заготовку под человека и её создательницу, пока те не скрылись за ближайшим поворотом. Он рассчитывал, что поход по магазину поможет избавиться от неприятных впечатлений, но увидев стоящих перед пластмассовыми боксами с флаффи взрослых особей человека с их потомством понял, что ошибся.

— Доченька, может вот этого флаффи возьмём. Расцветка вроде ничё так.

— Да ну, он же мальчик. А я хочу девочку.

— Сына, тебе точно нужен этот флаффи? Может лучше тебе игру какую новую на компьютер купим? — жалостливо пыталась найти компромисс какая-то мамаша, точно разговаривала с деспотичным царьком, который велит казнить за неисполнение своих прихотей.

— Да я эти игры уже давно пирачу, а вот флаффи у меня нету. У них только цвета какие-то девчачьи и аликорнов нету.

Взрослые смотрели на томящихся в коробках флаффи так, как привыкли смотреть на ценники в продуктовых магазинах — придирчиво, рассчётливо и выборочно, а дети — жадно, будто уже записали их в свою единоличную собственность. Товар же, который они так выбирали, глядел и реагировал на них совсем иначе.

— Пивет! Нёвая мамувя? Фваффи хосет абнять мамувю!

— Вуськи-вуськи-вуськи! Фваффи хосет на вуськи!

С той стороны, из боксов на прилавках, всё выглядело совсем иначе. В них флаффи самых разных мастей и расцветок прижимали мордочки к пластику, с любопытством и светлой надеждой глядя на оценивающих их гуманоидов. Сделай это, потребитель, раскошелься на пять или сколько-то-там тысяч и в твоей единоличной собственности будет разумная животинка, готовая 24/7 обниматься с тобой и любить, как своего родителя. А в случае чего — она будет не первой, кто разделит участь Снежинки и других флаффи.

И сколько бы внимания не привлекали эти пони, главным достоинством магазина были Элементы гармонии, беспечное играющие в манеже, над которым качалась вывеска “Специальное предложение! Шесть Элементов гармонии по новогодней цене трёх! Всего за 45000 рублей!”. И пусть такое число отпугивало потенциальных покупателей, никто не запрещал им разглядывать живые мини-подделки героиней из мультфильма.

— Пивет! Угастите Эпвдзек ябвоськом! Эпвдзек вюбит ябвоськи! — пищала пушистенькая флаффи, внешностью походивша на небезызвестную пони-фермершу, воплощавшую элемент верности!

— Пазя… пазявуста не сумите, Фваттевсай ствасна… — жалобно пищала кобылка с жёлтой шёрсткой и фиолетовой гривой, забившись в уголок и смотря на людей из-за мягкой игрушки в виде белого кролика.

Слюнявые рожи тычащих пальцами детей, выглядывающих по ту сторону манежа, надо полагать былр достаточно жутким зрелищем, достойным воплощения в одной из серий весьма попсового японского мультика “Атака титанов”. Людвиг мог только посочувствовать маленькой флаффи, которой не повезло наблюдать эту картину вот уже который день.

— О! Сматвите скока двузей! Хатите паигвать? — с улыбкой спросила Пинки Пай, с наивной беспечностью оглядывая человеческий выводок и пытаясь угадать, с кем же из них ей предстоит предаваться веселью.

— Вевнись, мясик-двуг! Вадуга абнимет мясика-двуга! — угрожала пегаска с голубой шёрсткой и волосами радужной окраски, гоняясь за мячиком с такой скоростью, которая пусть и была далека от той, которой владела героиня из мульт-сериала, но вполне была достойна маленькой флаффи-пегаски.

— Букавки, букавки-кавтинки… — бубнила под нос Искорка, перелистывая страницы детского букваря с таким задумчивым видом, с каким можно было постигать только тригонометрическую науку.

— Вадуга, ты наступива Вавити на хвостик! Ещё ваз сдеваес эта и Вавити тебя отбобоськает! — недовольно надула щёки неказистая маленькая копия той пони, которая в мультфильме выполняла роль педантичной модельерши и элемента щедрости.

Видеть прототипы этой пушистой шестёрки на экранах телевизоров и мониторов все уже привыкли, но вот воочию узреть их всех вместе удавалось далеко не каждому, а уж держать при себе в качестве питомцев… Ещё реже был набор из принцесс-аликорнов, которым обладали избранные единицы. Неудивительно, что элементы привлекли в флаффи-магазин желающих поглазеть на них, из которых кто-нибудь может да перетечь в покупательский стан.

Однако Людвиг, в отличии от большинства, пришёл не для того, чтобы любоваться шестёркой элементов или выбрать себе питомца. Куда больше его интересовало то, что было необходимо каждому обладателю флаффи — корм.

На стеллажах стояли упаковки, а ещё лакомства, среди которых были кручёная пастила разных вкусов, и хотя всё необходимое было уже в руках, оставалось только расплатиться на кассе, но эта чёртова гадкая привычка ходить вдоль полок и смотреть на то, что всё равно не купишь… Хочется же удовлетворить покупательский интерес! Зимние комбинезончики, шапочки, шарфики и прочее…

— Хорошо, давай возьмём в этого.

— Йей! Новая мамувя! У бватика и сествёнки новая мамувя!

— Ма-а-а-ам, может тогда двоих возьмём, если они родные?

— Нет, возьмём только одного и всё.

— Неть! Вазьмите вместе с сествёнкай! Фваффи будет ховосым фваффи!

— Бвати-и-и-ик! Не-е-еть!

И исследование ассортимента флаффи-магазина было бы много более приятным, если бы не эти рыдания. Краешком глаза Людвиг всё-таки поглядывал в сторону боксов с флаффи, так что он во всей эмоциональной красе успел узреть разлуку пони со своими родичами. И когда одна часть флаффи обрела новых хозяев, а другая вовсю заходилась слезами, люди разошлись, отпуганные истерикой пушистиков. И среди рыдающих пони особенно выделялся жеребчик-земнофлаффи, волосы которого были землянистого цвета, а растрёпанная неряшливая шерсть — оттенка старого мха в преддверии осени.

— Пивет! Вазьмите фваффи! Фваффи будет ховосым фваффи! — ласково просил первое время, с улыбкой и надеждой в больших карих глазах смотря на возвышающихся перед ним людей.

И зачастую они отвечали им тем, что обращали внимание на тех флаффи, которых природа наделила куда более необычными мастями.

— Позавуста, вазьмите фваффи! Фваффи будет вюбить вюдей! — не унывая продолжал тот и когда соседей по боксу стало меньше, кто-то из покупателей наконец-то удостоил его своим вниманием.

— Фу, какая противная расцветка.

— Окрас какой-то не очень, мне тот больше нравится.

— Либо берём такого, либо никакого. Этот как раз со скидкой.

— Тогда мне вообще никакого флаффи не надо! Не хочу с таким уродским цветом.

— Па… Пазавуста, вазьмите фваффи, — чуть дрогнувшим голосом продолжал малыш, смотря как другие флаффи находят своих хозяев. — Фваффи будет ква… квасивым…

И чем больше пони находили новых владельцев, чем быстрее калейдоскоп из человеческих лиц сменялся перед боксом, тем жгучее становились выступающие слёзы. И чем меньше друзей и приятелей по играм оставалось с ним, тем сложнее было сдерживать слёзы.

— Ну вазьмите фваффи! Фваффи тозе хотет семью! Фваффи тозе хотет вюдей!

— Может возьмём, а мам? Мне его жалко.

— Да он истеричный какой-то. Ты будешь терпеть его вопли? Я нет.

— ПАЗАВУСТА! Фваффи узе давно сидит в ковобоське! Фваффи будет хавосым, не истевисьным! Фваффи будет вюбит вюдей! Фваффи будет абнимать вюдей, а не вапить!

Флаффи были созданы, чтобы дарить любовь людям просто так, потому что такова была суть их существования (если не учитывать заработок на них же), и предполагалось, что владельцы будут отвечать им взаимностью, но… Родившиеся не с той мастью флаффи этого явно были недостойны. В конце концов, люди друга-то запросто так не любят, с чего бы оказывать такую милость каким-то флаффи?

Набрав всё необходимое, Людвиг уже был готов отправиться на кассу, но заходящиеся слезами флаффи и в частности жеребчик с цветом шерсти старого мха заставили его остановиться, поглядеть на них какое-то время и, что-то прикинув, двинуться в их сторону.

Он думал, что когда-нибудь наступит тот день, в который добрые люди заберут его из коробочки вместе с его братьями, сёстрами и друзьями к себе домой, где кормили бы их и дали имена. Получить имя от человека — самый настоящий праздник для флаффи! А он бы играл с ними и обнимал, делал бы всё, чтобы показать, как искренне он их любит. А что ещё может сделать маленький флаффи для своих человеческих хозяев? Или мамуль и папуль, как они их ещё называли. Однако всё оказалось иначе.

Сидя перед невидимой стеночкой, он думал, что люди услышат трепет его восхищённого сердечка и возьмут его к себе. А заодно и всех остальных флаффи, с которыми он делил коробочку. Не он же один хотел обрести человеческую семью! Однако нарисованная в голове наивная картина будущего, выведенная красками светлых надежд, начала выцветать, когда люди начали забирать флаффи по одному, выбирая “красивых” и тех, “которые нравятся больше”. И он был рад за своих друзей, братьев и сестёр, всё-таки у них будут любящие мамули и папули! Но при всём этом всё равно было грустно с ними расставаться…

Видя, как пони находят своих хозяев, он думал, что вскоре настанет и его час, но чем чаще он слышал в свою сторону “некрасивый” и “такой мне не нравится”. Тем слабее становился огонёк надежды в его сердце. Сначала он не знал, что значит “некрасивый”, но потом начал понимать, что это явно что-то нехорошее, иначе бы его уже взяли, но он так любил людей, так надеялся обнять хоть одного из них… И если для того, чтобы люди сами полюбили и взяли его нужно было стать красивым, то он непременно сделал бы это. Знать бы ещё как… Другие флаффи тоже этого не знали, так что оставалось надеяться на то, что об этом расскажут люди. Они ведь такие умные!

Но люди об этом не говорили и только забирали по флаффи из коробочки, безвозвратно унося с собой. И так продолжалось изо дня в день. Пони в коробочке становилось всё меньше и меньше, и только сонм растворившихся на задворках памяти человеческих лиц множился вместе с обидой и отчаянием, зреющими в сердце. Радоваться за других флаффи уже не было сил.

Наступил очередной день в коробочке. Большинство флаффи нашли свои семьи, а ему достались лишь пренебрежение и горькие слёзы, ручьями стекающими по мохнатым щёкам. Как и вчера, и позавчера, и в другие канувшие в прошлое дни люди разошлись, а он всё ещё томился в коробке, терпел жгущие веки слёзы и застилающее глаза мутное марево. За оным он не заметил подошедшую к коробочке человеческую фигуру, но даже разглядев её, никак не отреагировал, даже не поднял взгляд, чтобы рассмотреть лицо. Зачем ему это, когда его всё равно никто не возьмёт?

— Не плачь, флаффи. Ты только делаешь себе хуже, — сказала фигура, — и не делай вид, что не слышишь меня.

— Сива… Сивавек гововит эта фваффи? — спросил малыш дрогнувшим голосом, указывая на себя копытцем.

— Да, я говорю это тебе. Хотя это касается и всех остальных, ну да ладно… Люди не хотят тебя покупать, да?

Флаффи словно пронзило молнией. Впервые с ним заговорил человек! На какой-то миг в охрипшем горле пересохло, но он, шмыгнув сопливым носом и взяв себя в копытца, сказал:

— Дя. Гововят неквасивый, а фваффи мозет быть квасивым, но не знает как… Фваффи не нвавица вюдям.

— Забудь, эти люди ничего не понимают в красоте. Любой флаффи, который умеет хорошо себя вести, уже красивый.

— А… Фваффи… А фваффи ховосо сибя ведёт?

— Пока нет, но если вытрешь слёзы и улыбнёшься, то да, будешь хорошим…

Вытереть слёзки и улыбнуться… Неужели только это было и нужно сделать? А как тогда быть, если плакать совсем не хочется? Но человеку виднее, ведь на то он и человек, так что флаффи утёр слёзы копытцам и, подняв взгляд, озарился тусклой и полной надежды улыбкой.

— Фваффи тепевь квасивый?

— Очень красивый.

Непроизвольно, но малыш улыбнулся ещё шире, а в саднящей от обиды груди разлилось приятное тёплое чувство.

— Хочешь, чтобы тебя забрали отсюда.

— ХАЧУ! ХАЧУ СИВАВЕКА!

— Тихо-тихо, не кричи, — поморщился человек, а остальные флаффи, привлечённые громким вскриком, успокоились и принялись обеспокоенно вопрошать:

— Што такое?

— Бобоськают!

— Неть!

— Не обизайте фваффи! Фваффи ховосые фваффи!

— Успокойтесь! — человек прихлопнул в ладоши и флаффи послушно замолчали, обращая на говорящего всё своё внимание. — Никто вас бобоськать не будет, просто я собираюсь взять себе только одного флаффи, вот этого вот. А вам всем придётся подождать других людей, которые вас купят. Будет же некрасиво, если все флаффи достанутся мне, а другим людям — нет, верно? Они же будут грустить, да?

— Дя, вевно, — спустя минуту коллективного молчания пропищал один из пони.

— Каздому сивавеку по фваффи! — заявил другой пушистик.

— Низя гвустить. Фваффи падаздёт сваего сивавека и абнимет его! Сдевает ссяствивым!

Один лишь отчаявшийся пони цвета мха сохранял молчание, не в силах поверить, что наконец-то пришёл его черёд обрести хозяина, того, кто будет с ним обниматься, играть… Того, кто даст ему имя!

— И помните, маленькие флаффи, что бы не говорили про вас люди — флаффи хороши не цветом, а поведением. Так что ведите себя хорошо, будьте дружны и не капризничайте.

Флаффи озадаченно посмотрели сначала друг на друга, потом на человека, затем опять друг на друга и крепко обнялись.

— Фваффи будут двузны!

— Абнимаски — ховосо!

— Вюбвю двугих фваффи! Вюбвю двузей!

— И на прощание запомните стишок. Повторяйте за мной, все вместе. Мы вам скажем без прикрас…

— Мы вам сказем без пвиквас… — раздался в ответ не складный, но зато крайне единодушный шквал голосов пони.

— В флаффи важен не окрас…

— В фваффи вазен не оквас!

— Ты по масти не суди…

— Ты па масти не суди…

— На себя сначала посмотри.

— На сибя сначава пасматри!

Закончили четверостишие флаффи и засмеялись, позабавленные ни то словами, ни то тем, как они все вместе их произносили. Как бы-то ни было, но на сердце стало легче как мшистому пони, так и всем остальным, особенно пережившим разлуку с близкими.

— А Вы умеете находить общий язык с флаффи, — вдруг отметила стоящая за прилавком продавщица.

— И получается у меня это даже лучше, чем с людьми, — сказал в свою очередь человек.

Как язык может быть общим флаффи не понял, но размышлять над этим не стал, ведь случилось то, чего он ждал уже очень давно — у него теперь будет своя семья, свой человек, свой…

— Папувя, — прошептал флаффи и приник к человеку в таких крепких объятиях, на какие только был способен своими коротенькими жеребячьими ножками, — Фваффи вюбит тебя…

“Чёрт… Иногда я слишком уж сентиментален. И вот, теперь мне это выпало в копейку. Впрочем, я уже давно подумывал о том, чтобы завести второго. Вот случай и подвернулся” — думал Людвиг, идя по заснеженному двору, неся на плече уже осточертевшую спортивную сумку и держа в руке переноску, в которой сидел сжавшийся от холода маленький и пока что безымянный флаффи. Мороз был немилосерден, но осталось потерпеть всего пару минут.

Домофон на прикосновение ключа отозвался пиликаньем. Натужно заскрипели покрытые налётом инея петли тяжёлой железной двери, и впереди показался тёмный, как всегда воняющий непонятно чем, но тёплый подъезд.

— Эта домик папуви? Папувя зивёт здесь? — эхом разнёсся тонкий голосок флаффи. — Гвомка, тимно, ваняет, но тепво… Фваффи не нвавица, но есви папувя сказет понвавить, то понвавица!

— Нет, папуля не здесь живёт, — ответил Людвиг, сбивая налипший на обувь снег, — так что расслабься и подожди немного. Скоро будем дома. Познакомишься заодно кое с кем.

— Фваффи пазнакомица с Кое Кем? Ховосее имя! Эта двуг?

— А это зависит от того, как вы приживётесь, — загадочно бросил в ответ Людвиг, поднимаясь по ступеням и борясь с желанием ускорить шаг.

Хотелось поскорее оказаться в окружении стен, которые складывались почти в такой же бокс, как в флаффи-магазине, только в бетонный, и с такой же целью — защищать от безумств мира, который ждал за его стенами.

— Што такое зависит? За што висит? — зацепился за незнакомое слово пони, беспокойно поёрзав на месте, но Людвиг не ответил, лишь улыбнувшись чему-то про себя, и с этой непроизвольной улыбкой он открыл дверь квартиры.

Смрад подъезда хрущевки сменился пресной духотой, в которой густел весьма нетипичный для холостяцкой квартиры запах сдобной выпечки. Он заинтересовал сидящего в переноске флаффи. Такой необычный запах, такой вкусный, такой… манящий. Так должно быть пахнут самые лакомые нями на свете. Однако флаффи завораживал не только этот чудный аромат, но и вид квартиры, открывавшийся из-за решётчатой двери переноски. Всё выглядело совсем иначе, чем там, в магазине…

Не успел пони ни подивиться новому запаху, ни как следует рассмотреть жилище, так всем его вниманием завладел внезапно раздавшийся из недр квартиры цокот крошечных копыт.

Ушки сразу же встрепенулись и встали торчком. Это был флаффи! Определённо флаффи! Люди так не цокают.

— Папуля! Папуля вевнулся! — вдруг разнёсся по квартире высокий голосок и спустя пару секунд в прихожую ворвался его обладатель, а оказался им самый необычный пони, какого принесённому из магазина флаффи доводилось когда-либо видеть.

Он был белым, пушистым, как тот одуванчик с картинки в букваре, а волос его был красным, словно налившаяся соками спелая клубника. А ещё он был большим, как… как взрослый флаффи, только больше. Однако любопытны были не только его размеры, но и янтарные глаза, смотрящие в разные стороны. А ещё небольшие крылышки, торчащие из-за спины, и торчащий из лба короткий рожик. Мшистый флаффи знал, что есть пегасики и единорожики, но пегарожики…

— Банзай, ты бы хоть подождал, пока я дверь в подъезд закрою, — проворчал Людвиг, в то время как пегарожик подбежал к человеку и со всей силы стиснул в объятиях его ногу.

— Я скучал, — сказал пегарожик, смотря на человека снизу-вверх своими раскосыми глазами, в янтарном оттенке которого мшистый флаффи увяз, не желая от них отрываться. В них было столько любви, столько детского обожания… И настолько эти глаза завладели вниманием флаффи, что он не заметил, как взгляд пегарожика обратился на него, а когда это обнаружилось, сердечно флаффибёнка дрогнуло и он отошёл от дверцы.

— Кто это? — заинтересованно спросил Банзай, склонив голову на бок. — Неузели, эта… бватик?

— Бватик? — озадачился томящийся в переноске малыш. — У фваффи тепевь будет ставсий бватик?

— Йей! Маленький бватик в подарок! Спасибо, папуля!

— Успокойся, я купил этого флаффи потому, что захотел, чтобы он стал частью нашей семью. Он не вещь, чтобы его дарить. А теперь отойди, Банзай, дай мне разуться.

— Ховошо! — сказал пегарожик, отступив на пару шажков. — Как тебя завут, маленький флаффи?

— А…. Фваффи не знает, папувя не дал фваффи имя, — робко отозвался флаффибёнок.

— О! Тогда мы его пвидумаев! Все втвоём, все вместе! Как семья! — возвестил Банзай и, явно довольный собой, заулыбался так широко, что над поднявшимися уголками его губ выросли холмики пухлых упитанных щёк.

И эта улыбка, и эти слова — всё они отдались в груди мшистого флаффи приятным теплом, которое он не уже давно. Семья…

— Ладно, приятель, — вздохнул Людвиг, ставя переноску на пол и открывая решётчатую дверцу, — выходи. Осмотрись.

Неуверенно, едва дыша от волнения, мшистый флаффи сделал шаг вперёд через проём переноски и на негнущихся от волнения ногах ступил навстречу внимательно смотрящему на него раскосыми глазами Банзаю и присевшему на корточки позади него человеку. Навстречу своей семье. И своему новому дому.

Глава, в которой один флаффи стал другому флаффи братом, а другие флаффи отправляются навстречу зимней ночи...

— Какое имя ты бы себе хотел?

Это было первое, о чём спросил человек купленного в магазине пони после того, как привёл его в новый дом. Флаффи сидел перед ним, таким высоким и большим, и перед ободряюще улыбающимся Банзаем. От этой улыбки флаффибёнку так и хотелось побежать ему навстречу и обнять, но он сдержался и усиленно задумался над вопросом. Итогом целой минуты размышлений и головной боли стал весьма незамысловатый, но неоднозначный ответ:

— Квасивое. Фваффи хосет квасивое имя.

Тогда Банзай спросил в ответ:

— А какое имя квасивое?

Над этим вопросом флаффи задумался с не меньшей серьёзностью, чем над первым, но единственное, чего он добился, так это того, что у него вновь разболелась голова, и видимо вся мука его размышлений отразилась прямо на лице, так что на выручку малышу пришёл Банзай, попытавшийся придать мыслям новообретённого брата направление:

— У меня квасивое имя?

— Да! Банзай — отень квасивое имя! Фваффи вюбит имя “Банзай”!

— Тогда квасивое имя — это такое имя, котовое флаффи будет любить?

— Навевное…

— Тогда, если флаффи понвавица новое имя, значит оно — квасивое?

Несколько секунд поразмыслив над вопросом, мшистый пони серьёзно кивнул:

— Есви понвавица — квасивое.

Карие глаза флаффи выжидающе посмотрели сначала на улыбающегося Банзая, а затем на человека, который задумчиво потирал подбородок. Он-то наверняка сможет найти подходящее имя, неспроста ведь люди такие умные и у них не болит голова, когда они думают!

Флаффи ожидал, что с секунды на секунду человек огласит ему то имя, которое он будет носить всю жизнь, но вместо этого тот потянулся к пони и, потрепав того по холке, взял на руку. Находясь на человеческой ладони, в объятиях сильных пальцев, маленький флаффи как никогда ясно осознал, сколь он мал и хрупок. И последнее он в полной мере мог испытать, упав с длани своего владельца, но он знал, что этого не случится. Пони доверял тому, кто его держал, так что с чувством волнительного трепета, какое наверняка знакомо каждому человеку, который в первый раз летал на воздушном шаре, он наслаждался тем, как его сначала поднимают, создавая высоту между ним и полом, а потом опускают…

— Банзай, пригляди пока за братом, — распорядился человек. — Покажи ему, что у нас есть в доме, куда стоит лезть, а куда нет, где лоток, где пить воду и где кушать. Я же могу тебе это поручить?

— Конечно, папуля, — пообещал Банзай и крепко обнял человека за ногу, будто скрепляя этим своё обещание. — Пойдём, малыш! Мы отпвавляемся в путешествие по большой-большой квативе!

— В путисествие? Как… Как ковобок!? — возбуждённо подпрыгнул безымянный пони, но вспомнив, как кончил названный им герой, вдруг присмирел. — А фваффи не встветит звую хитвую вису, котовая скусает фваффи?

— Нет, не встветит, — заверил Банзай, приблизившись к новоявленному брату и потеревшись кончиком своего носа об его. — А если и встветит, то я надаю ей больших бобосек, так что она убежит от нас!

— Йей! Тагда пасви в путисествие!

Устало развалившись на диване, мягкость которого после целого дня на ногах была сравнима с той, какая была у королевских лож, Людвиг молча наблюдал за тем, как пара флаффи цокает из комнаты в прихожую и как кончики их хвостов прощально исчезают за дверным косяком. И хоть пони не было видно, он отчётливо слышал их высокие и явно возбуждённые голоса. Банзай был просто в восторге от того, что рядом с ним теперь будет маленький братик — хоть он и любил своего папулю, общества других пушистиков ему очень не хватало — и от переизбытка чувств он говорил громче обычного. Ну а безымяныш… У него на ближайшие несколько часов припасено достаточно поводов для изумления и восхищения.

— А што эта такое? Ствасненькое! И высит!

— Эта — холодильник! В нём папуля девжит нями и вкусняшки!

Даже слух не нужно было напрягать, что подслушать устроенную Банзаем экскурсию. Пусть и сам наслаждается ею, и радует новообретённого брата, который даже не испугался самого настоящего аликорна. Всё-таки пегарожики среди флаффи — это большая редкость, узреть которую готов далеко не только не каждый пони, но и человек. Поэтому один только Банзай, который не каноничной масти, стоил больше десяти наборов Элементов гармонии. Однако даже так, Людвиг любил его не за это. В конце концов, цени он в флаффи только их масть и редкость, то не взял бы себе заливающегося слезами отчаявшегося флаффибёнка за жалкие пятьсот рублей.

Холодильник… Такой большой, белый и… большой. Больше даже, чем человек. Флаффи определённо не обратил бы на него внимания, если бы тот не рычал, будто ему что-то не нравится, и безымяныш испытывал перед ним такой страх, какой некогда трогал сердца первобытных людей перед монолитами древним богам, хотя маленький пушистик не знал, что такое боги и что такое монолиты. Подходить к нему решительно не хотелось. Не хотелось, даже видя, как Банзай вполне решительно цокает к мискам, стоящим прямо возле рычащего шкафа.

Сковавшая безымяныша нерешительность не могла не укрыться от вострых, несмотря на косость, глаз аликорна. Ему было довольно забавно наблюдать, как флаффибёнок познаёт свой новый дом. Наблюдать и вспоминать, как когда-то он точно также делал первые неуверенные шаги по этому полу, заглядывал за углы, с трепетом рассматривал мебель и прочие вещи, превосходящие его по размеру, и не представлял, сколь много причин для удивления и испуга ждёт его в этих стенах. Не представлял и новый братик, поэтому Банзай должен был помочь ему справиться.

— Баишься холодильника?

— Баюсь, — подтвердил мшистый пони, неуверенно переминаясь с одного копытца на другое. — Банзай бавьсой, сивьный и смевый. Ему не ствасна. А Фваффи мавенький.

— Не бойся, холодильник ховоший. Был бы плахой, папуля бы не хванил в нём нями и вкусняшки. Сматви: — Банзай подошёл и демонстративно дотронулся копытцем до дверцы холодильника. — Попвобуй ты.

Безымяныш полным сомнений взглядом посмотрел сначала на пегарожика, затем на всё ещё издававший утробный гул холодильник, потоптался пару секунд, а затем двинулся вперёд. С каждым шагом белый монолит словно становился выше, почти упираясь под самый потолок, который флаффи с низин его крошечного роста казался столь же далёким и недостижимым, как серое зимнее небо за окном. Даже не верилось, что холодильник, такой огромный и величественный, хранитель человеческих нями, позволит ему прикоснуться к себе, но… эти сомнения развеялись когда копытце маленького флаффи, в диаметре бывшее не больше крышки от бутылки лимонада, упёрлось в твёрдое металлическое покрытие.

В эту же секунду каждая жилка в теле пушистика начала резонировать от полного испуга восторга, который может испытать только укротитель диких зверей, приложивший ладонь к груди могучего льва или тигра, чтобы послушать его сердцебиение, дыхание… Страшно, волнительно, но именно это делало испытываемый триумф таким будоражащим. Маленький флаффи даже описался от восторга и не заметил этого, всецело увлечённый созерцанием рычащего под его копытцем холодильника.

— Написюлька, написюлькал, — поспешил отметить наблюдавший за всем со стороны Банзай. — Нельзя писять на пол, надо делать это в лоток.

— Ой, — стыдливо пискнул безымянуш, низвергнутый с вершин своего восхищения вниз, на бренную землю, а если говорить точнее, то на залитый содержимым мочевого пузыря пол, — фваффи не хотел, фваффи нисяйна! Пвасти фваффи, Банзай!

— Я не злюсь, а вот папуле пвидётся за тобой пвибвать.Так что бовьше не писяй на пол и не какай, ходи в лоток. Ховошо?

— Ховошо, — утёр слёзы мшистый пони и в этот же момент из-за угла вышел Людвиг, на лице которого читалось явное неудовольство, один вид которого заставил бы флаффи описаться от страха, если бы было чем.

— Папувя, пвасти! Фваффи будет ховосым фваффи!

— Всё нормально, в следующий раз просто ходи в лоток, ладно? Иначе я очень расстроюсь, — сказал Людвиг, присаживаясь на колени перед парой флаффи. — Ты же не хочешь, чтобы я расстроился из-за того, что ты не знаешь, где нужно ходить в туалет?

— Ни хасю! Фваффи бовьсе не ваствоит папувю! Не сдевает пвохие пи-пи на пов!

— Надеюсь, а теперь пошли. Надо вытереть тебя, а потом уже сможете продолжить тут всё осматривать.

Да, совсем без казусов не могло не обойтись, так что Людвиг был готов к тому, что придётся прибирать за новым домочадцем внезапно оставленные им продукты жизнедеятельности. Весьма оперативно вытерев безымяныша и убрав оставленную им в подношение холодильнику лужицу, Людвиг вернулся на диван, откуда продолжил подслушивать квартирные приключения маленьких пони.

Безымяныша восхищали, пугали и озадачивали самые обыденные вещи. Больше всего восторгов пока удостоились обувь, ошибочно принятая малышом за домики для флаффи, и машинка-внедорожник на пульте управления. Последняя вызвала у пони столько восторга, сколько не вызвал бы у человеческого детёныша, если бы ему купили настоящий автомобиль. Какую-то долю внимания заслужила стиральная машинка, но ей ещё предстояло только подарить малышу целую палитру эмоций в тот день, когда Людвиг применит её по назначению. А уж что случится с рассудком крошечного пони, когда он увидит телевизор…

Но это потом, сейчас важнее подобрать имя, а оное не шло на ум так же принципиально, как гора к Магомету. Значит нужно взять пример с этого досточтимого пророка и саму прийти к имени для нового флаффи. И даже если путь до него займёт остаток дня, это будет того стоить.

Серые облака куполом укрывали город, так что солнце прошмыгнуло через небосвод за горизонт практически незаметно для людских глаз, что уж говорить про табунчик из трёх флаффи, которые посапывали в подвале хрущёвки сквозь сон. Вернее, посапывали Снежинка и малышь-пегасик, в то время как Бублик сохранял чуткость и бдительность. “Адин гвазик спит — двугой смотвит, одно уско свусает — двугое не свусает”, — гласила одна мудрая поговорка (или пословица?) пушистых пони, к которой Бублик всегда прислушивался и старался следовать, искренне считая, что таким образом он наполовину спит, а наполовину бдит. Вот и сейчас он лежал в обнимку с сестрой, наблюдая за продухом подвала всего одним приоткрытым глазом и с некоторой долей еретических сомнений убеждаясь в том, что та мудрость, которой его научили, не такая уж и мудрость. Иначе бы его сейчас не одолевало желание поспать, пусть и проснулся он совсем недавно.

Какая-то странная тревога не давала ему покоя с той секунды, как он открыл глазки. Что-то беспокойно шевелилось в его крошечной груди, вынуждая оставаться настороже, вглядываться в виднеющееся в продухе полотно так поздно почерневшего неба и прислушиваться к доносившимся звукам.

Галдели человеческие дети, прозвучал окрики человеческих мамуль, зовущих своих чад домой. С неохотой, но маленькие люди прощались друг с другом и совсем скоро их голосов не осталось совсем. Лишь заунывный свист ветра, который время от времени заглушали заезжающие во двор машины, доносился из продуха. Пипи-монстры не пищали по углам подвала, а коварные мяю-монстры не пытались в него проникнуть. Ничего необычного, ничего предвещающего об опасности, всё как прежде.

— Сердеську неспокойно, знасит надо его успакоить. Надо пайти и посмответь, — прошептал Бублик, осторожно освобождаясь от объятий сестры и согревающих прикосновений шерстяного шарфа.

Тихо взобравшись на перекладину, единорожик лёг на ней и принялся наблюдать засыпаемый снегом двор, находящийся под бдительным надзором многоглазых хрущёвок. Из некоторых окон доносился свет, в других с праздничным озорством разноцветно перемигивались гирлянды, а в иных гнездилась неподвижная тьма. Такая же, какая надёжно укрывала Бублика от внимания сидящих на лавочке во дворе напротив него старух. Они о чём-то разговаривали, но с такого далёкого расстояния единорожик не смог различить ни одного слова, как бы сильно он не напрягал слух обращённых в сторону женщин ушей. Мимо них то и дело проходили редкие прохожие, возвращающиеся домой с работы.

Та же самая картина, которую Бублик наблюдал из раза в раз. Новых мазков и элементов в ней не прибавилось, так что подобное постоянство должно было утешить беспокойство молодого предводителя табунчика, но тревожный колокольчик всё продолжал и продолжал звенеть. Сыплющийся из-за век песок сонливости так и соблазнял вернуться в нагретое место, к сестре и малышу, но Бублик с невероятной для флаффи упорностью противился соблазну.

— Адин фваффи бдит, табунтик — спит. Адин фваффи бдит, табунтик — спит, — произносил Бублик, словно мантру, каждое повторение которой будто всё прочнее приковывало его к месту, с которого так удобно было обозревать происходящее на улице. — Луссе певебдеть, сем не добдеть. Луссе певебдеть, сем не добдеть, — вспомнил другую поговорку пони, когда бодрящее воздействие первой закончилось.

Впрочем, надобности в ней никакой не было, ибо вскоре на снежной дороге зашуршали шины выехавшей из-за угла Газели Бизнес, исписанной какими-то букавками и циферками. Бублик при всём своём не дюжем уме ни смог бы прочитать ни те, ни другие, но что он хорошо понял, так это изображения на кузове ощерившей клыки собачьей морды и нахмурившегося флаффи, которые были зачёркнуты красной линией.

“МОНСТРЫ!” — зашёлся в вопле голос инстинкта самосохранения, который обычно тихим и наставляющим шёпотом направлял Бублика, помогая выживать ему и табунчику. Единорожик сразу же поднялся на короткие ножки и побежал к сестре.

— Снезынка! Вставай! Монствы идут!

— Монствы!? — сиюсекундно воспряла ото сна флаффи, прижимая к себе беспокойно запищавшего пегасёнка и поднимаясь на ноги. — Што девать, Бубвик?

— Безать!

— Безать? Из поддомика? — казалось, что этому известию Снежинка ужаснулась куда сильнее чем тому, что по их с братом жизни кто-то пришёл. — Давай спвятимся! И тагда монствы не найдут нас!

— Гвупая Снезынка! Монствы пвисви за нами и ани будут искать, пака не найдут! — недовольно надул щёки Бублик, но именно негодование заставило его действовать быстрее.

Грубо отобрав из копыт сестры жалобно пискнувшего малыша, он положил его на спину Снежинке, как следует спрятав его в густом меху кобылы, а затем набросил сверху шарфик. Сестра принялась упрашивать брата остаться, но тот был неумолим, грубо пиная и подталкивая её под круп в сторону Мостика.

— Замолти, гвупая Снезынка, иви монствы усвысат, — недовольно процедил сквозь зубы Бублик, отвешевая сестре особенно болезненный удар копытцем по крупу.

— А нями!? Нями! Нузны нями! — роня с глаз целые горошины слёз проскулила флаффи и прикусила шарфик, придерживая его.

Бублик промолчал, лишь бросив на лежащие на пыльном полу выпрошенные сестрой у какого-то… человека бутерброды, один из которых пара флаффи уже успела покусать, и гречку, скудные запасы которой ещё оставались в мешке. Как бы сильно единорожик не хотел отдать предпочтение именно первым, он понимал, что не сможет унести их даже с помощью Снежинки, так что решил остановить свой выбор на каше.

Взяв мешочек в зубы, Бублик быстро взобрался на деревянную перекладину и затаился, присматриваясь и прислушиваясь. Позади разместилась Снежинка, сделавшаяся тише тишины. И брат, и сестра, во все глаза следили за тем, как к сидящим на лавке старухам подходит монстр, одетый в балоневые штаны и куртку, от широкого капюшона которой на его лицо ложилась обезличивающая его тень. Он о чём-то поговорил с ними и затем, вместе с одной из них, направился к подъезду. Под подошвами его тяжёлых ботинок снег скрипел с некоторыми нотками болезненности, будто ему было мучительно сносить вес ступавшее по нему существо. Однако куда больше обуви Бублика испугал небольшой кейс, который качался в одной из его лап, обтянутой перчаткой.

— Много их там? Чтобы знать, готовить ли клетки и вести их в центр, или так потравить.

— Да кто этих флаффи знает? Где один, там и стадо. Они уже там, в подвале, поди расплодились, — ворчала в ответ старуха, звеня ключом, — Всю еду уже у котиков пожрали, паразиты.

— Пожрали, не пожрали, а стоимость зависит от того, сколько их там. Я поэтому и спрашиваю. Ладно, когда закончу, тогда и посчитаем, сколько с Вас.

Щёлкнул замок и дверь пришла в движение, скрип её петель эхом зазвенел не только в холодном вечернем воздухе, но и в подвале, посылая мурашки по спинам маленьких флаффи. Если пони ещё питали какие-то иллюзии относительно того, что зиму удастся провести в поддомике, то в этот миг они рухнули окончательно. И даже готовая цепляться за возможность остаться в облюбованном подвале всеми копытами и зубами Снежинка поняла, что придётся убегать.

— Безым! — командным тоном шикнул Бублик и спрыгнул с продуха.

Снежинка, поколебавшись пару секунд, сиганула следом, надеясь что накинутый на спину шарфик и зарывшийся в мех пегасёнок не слетят с неё. Едва оказавшись на улице, Снежинка ощутила как холодное дыхание ветра начинает обжигать веки, округлую мордочку, и как вновь под копытцами хрустит рыхлый придорожный снег. И чувствуя, как на меху таят последние остатки вынесенного из поддомика тепла, Снежинка окончательно поняла, что вновь ей с братом и малышом предстоит столкнуться с куда более страшным монстром, чем охотником на флаффи — с человеческим городом. С этой огромной, многоголовой химерой, готовой скушать и переварить всех, у кого не хватит воли, смекалки и силы выжить в её каменно-железных владениях.

Кружка тёплого чая в руках и печеньки с шоколадной крошкой в тарелке, стоящие на подносе, разложенный мягкий диван, сидящие в ногах маленькие флаффи и включенная на широкоформатном жидкокристаллическом телевизоре рождественская серия мультфильма “My little fluffy” — где же кроется изъян в столь идиллическом вечернем времяпрепровождении? А в том, что Людвиг предпочёл бы уже в который раз наблюдать на экране приключение отважных хоббитов в самое сердце Мордора, чем смотреть на адаптацию МЛП для флаффи, какой бы потешной не была ни она, ни играющие в ней пушистики.

Банзай был солидарен с папулей и предпочёл бы пересмотреть советский мульт “Двенадцать месяцев”, который благодаря ему стал традиционным новогодним смотривом, вытеснив попсовый “Один дома”. Банзаю не нравилось, как маленький человеческий детёныш издевается над беззащитными грабителями, испытывая на них ловушки, до которых не додумался бы даже самый коварный вьетконговец, но на такие жертвы Людвиг с Банзаем пошли исключительно ради нового флаффи, которому они всё ещё не придумали имя. Пушистику, которому ещё не исполнился даже год, будет слишком сложно воспринимать нечто, что снимали для людей, посему придётся ему довольствоваться лопотанием флаффи Искорки, Рарити и прочих пони из шестёрки, отправившихся на поиски идеальных подарков своим друзьям. Это он хотя бы сможет понять…

— Вы — пвахие фваффи! — со всей серьёзностью, на какую были способны пушистые пони, заявила Эплджек, поправляя ковбойскую шляпу. — Падавки давзны давить вадость, а вы на них завабатываете!

— Фвем и Фвим хатят завабатывать денезки! — негодующее шевелил усами один из двух флаффи-близнецов, сидящий за прилавком с мягкими игрушками.

— Паэтому у вас такие пвахие пвюсевые двузья! — парировала в ответ Эплджек, глядя на прилавок мягкую игрушку, из кривых швов которой лез пух и глаза которой болтались на нитках, как на соплях. — Вы хатите денезек и паэтому не хатите девать квасивых пвюсевых двузей!

— Гвупая Эпвдзек! Пвюсевые — не двузья, а игвуски, знатит на них мозна девать денезки! — деловито высказался другой усатый флаффи и поправил шляпку.

— Гвупые Фвим и Фем! — в сердцах воскликнул мшистый пони, вскочив на все свои четыре копытца и недовольно надув щёчки. — Пвюсевые двузья — не игвуски!

— Мозна, но тагда они не будут пвинасить вадости двугим фваффи! Вы хатеви денег, вы их павусиви, но не пвинесви вадость двугим фваффи! Вы — пвахие пони!

— Дя! Пвавивьна, Эпвзек! — одобрительно вякнул безымяныш, подпрыгнув на диване и явно представляющий, что экранные Флим и Флем слышат его слова, и что он на пару с пушистой Эплджек заставляет их стыдиться всё сильнее и сильнее.

Детская вовлечённость в то, что происходило в телевизоре, вызвала улыбку у Банзая, с удобством разлёгшегося возле Людвига, который поглаживал его и приятно почёсывал.

— Пвавда он пвикольный, папуля?

— Ага.

— Спасибо тебе, я теперь стал старшим братом…

— Раз уж стал старшим, так и веди себя соответствующе, хорошо?

— Ховошо, папуля. Кстати, а мы пойдём искать двенадцать месяцев?

— Мы в прошлом году ходили и никого не нашли. Может в этом не пойдём?

— Пойдём. В этом году мы их точно найдём, — уверенно заявил Банзай, обратив на человека проникновенный взор своих раскосых глаз. — Бватик тозе хочет пойти искать их, он сам сказал!

— Ну хорошо, найдём мы этих двенадцать месяцев, и что дальше? — с искренним интересом полюбопытствовал Людвиг, делая глоток чая и оставляя кружку на поднос.

Ему не стыдно было признаться себе в том, что этот нелепый в своей детскости разговор доставляет ему своеобразное удовольствие, почти такое же, какое некогда приносили перестрелки игрушечным оружием с ребятам во дворе, которые на какое-то время превращался в зону боевых действий или наполненный ордами зомби город. Реальность была лишь холстом, на котором детское воображение рисовало причудливые картины эпических баталий.

С кем из тех людей Людвиг сейчас, на предрубеже тридцати лет, мог вновь предаться такому удовольствию, когда старые друзья, которые уже и вовсе не друзья, закабалены браком и работой? Только с маленьким Банзаем. Он хотя бы не будет действовать на нервы разговорами о человеческих детёнышах, жёнах, работе, размерах зарплат, машинах и прочих темах, которые так любят обсуждать устроившиеся в жизни приматы человека для того, чтобы сравнить, кому повезло больше и потешить своё самолюбие. Ну или расчесать комплексы, если сравнение вышло не в их пользу.

— Мы с ними подружимся.

Людвиг ожидал, что аликорн подкрепит своё желание ещё хоть каким-нибудь доводом, но тот молчал и выжидающе смотрел на человека.

— И всё?

— И всё! Двенадцать месяцев сидят в лесу воквуг коства и никто к ним не ходит… А! Ещё я бы попвосил, чтобы ненадолго наступила весна и я смог собрать подснежники.

— А зачем тебе подснежники? Падчерица в сказке пошла искать их потому, что ей мачеха приказала, иначе ей нельзя возвращаться домой. А тебе зачем подснежники?

— Я никогда не видел их, хочу посмответь, — признался Банзай и поёрзал. — Пойдём? Бватик тоже хочет.

Людвиг не ответил, лишь озадаченно посмотрел на безымяныша, который настолько вовлёкса в развернувшуюся на экране драму с выбором идеального подарка, что совсем не обращал внимания на происходивший рядом с ним разговор.

Человек был не против лишний раз взрыхлить парочку сугробов в лесу (собственно, этим поиск несуществующих месяцев и ограничивался), тем более в обществе Банзая, но выдержит ли нечто подобное его новообретённый братик?

— Посмотрим. Если морозов не будет, то сходим, поищем месяцы.

— Йей! Спасибо папуля! — аликорн приник к руке человека, стискивая её в крепких, но при этом очень мягких объятиях. — Я люблю тебя!

— Ну разумеется… Кого тебе ещё любить?

— Ещё — бватика, — с улыбкой отозвался пегарожик и посмотрел на мшистого пони, который со всей внимательностью смотрел, как флаффи вещают свои прощальные напутственные слова.

— И, мавенькие пони, знайте… — изрекла Искорка, посмотревшая на прибывающих по ту сторону экрана зрителей.

— …есви вы хатите ховосым фваффи быть… — подхватила Пинки Пай.

— …на пваздник нузно подавоськи дарить! — продолжила Рарити.

— И мамувям, и папувям… — положила начало новому трёхстишью Радуга.

— …и сествёнкам, и бватискам… — нараспев произнесла Эплджек.

— …и сваим двузьям! — поспешила со своими словами Флаттершай.

— Штобы ховосыми фваффи быть! — закончили поучительный стишок все шесть носительниц Элементов гармонии и камера начала отдаляться от замахавшей ей вслед разноцветной компании пушистых флаффи, переходя на общий план посыпанного глазурью снега Понивиля.

— Да! Падавки дарить — ховосым фваффи быть! — одобрительно продублировал мораль всей рождественской серии безымяныш, махнув перед копытцем. — Фваффи подарит подавок папуве и бватику!

— А на какие шиши, а? — с некоторой насмешкой спросил Людвиг, почесав спину маленького пони.

— Шиши? Што такое шиши? Эта фкусна? — сразу же заинтересовался незнакомым словом флаффи, обращая к человеку горящие от любопытства глазки. — Фваффи подарит папуве шиши!

Людвиг лишь вздохнул и покачал головой. Эти непосредственность и несообразительность, которые так свойственны флаффи, а в особенности — совсем маленьким флаффибятам… Никогда не знаешь, до чего они додумаются своими крошечными мозгами и каким боком вывернут те догадки, до которых дошли своими неразвитыми умами. И чтобы безымяныш не застрял на низшей ступени своего развития, его нужно воспитывать и учить. Как раз можно будет заняться этим после нового года. А сейчас — пора укладывать малыша спать. Он как раз уже зевает и протирает копытцем потяжелевшие веки.

— Ладно, пора в постель, — распорядился Людвиг, отставляя поднос в сторону и беря маленького флаффи в руку. — Пока поспишь в переноске, а уже потом, когда подрастёшь, будешь спать на своей лежанке.

— Баиньки? Но фваффи не устал, — попытался возразить малыш, после чего снова зевнул, безнадёжно опровергнув своё заявление. — Мозна есё посматветь тюдо-ковобоську? В тюдо-ковобоське зывут двузья… Хатю сматветь!

— Завтра посмотришь, а сейчас — спать, — безапелляционно распорядился Людвиг, чуть повысив тон и словно нажимая им на маленького флаффи, выдавливая первые ростки бунтарства и эгоизма.

— Слушайся папулю, бватик, он желает тебе только ховошего, — решил поддержать человека напутствием Банзай, провожая взглядом хозяина, который подошёл к стоящей у стены переноске и положил в неё безымяныша.

— Ховосо… — безнадёжно вздохнул малыш, в то время как заботливые руки принялись трепетно укладывать его в лежащий внутри шерстяной носок. — Мягенько, тепво…

— Для тебя старался, — бросил в ответ человек, поистине довольный импровизированной кроваткой для флаффибёнка. Много места ему не нужно было, а выстиранный и высушенный носок вполне неплохо заменял собой и кровать, и одеяло. — Всё, спокойной ночи.

— Папувя… А мы поедем в Понививь? Фваффи хосет в гости к Искавке, Вадуге, Вавити, Фватевсай, Эпзек и Пики Пай. Ани быви ховосыми двузьями, вот бы увидеть их снова, — с надеждой протянул флаффи, смотря усталыми глазами, как перед ним закрывается решётчатая дверца и раздаётся щелчок задвижки.

— Не знаю, малыш, не могу ничего обещать. А теперь… Спокойной ночи.

— Спакойной ночи, папуля…

Чугунные веки сомкнулись, словно створки окон. И когда это случилось, маленький флаффи испытал такое облегчение, какое не испытал бы сам Атлант, если бы спросил небосвод со своих могучих плеч. И там, во тьме по ту сторону век, усталое сознание флаффи начало меркнуть, словно свет гаснущей свечи. И когда уже последние его отсветы были готовы вот-вот померкнуть, отдав пушистика во власть мрака грёз, он разжёгся с новой силой, а всему виной были слова Банзая, разжёгшие его вновь:

— Папуля, а гивлянды? Включи гивлянды! Будет квасиво и бватику понвавица!

Гирлянды… Мшистый флаффи не знал, что это такое, и предчувствуя новое открытие он из последних сил заставил себя открыть глаза.

— Почему бы и нет? — согласился Людвиг, увидев что новообретённый флаффи с затаившимся интересом наблюдает за ним из-за решётки.

Уже через пару секунд человек, пошёлкав кнопкой выключателя, зажёг сетку из гирлянд, которая доселе хитрым переплетением тёмно-зелёных проводов и лампочек висела перед окном. Полумрак комнаты, доселе прорезаемый лишь светом с экрана телевизора, просеяло вспыхнувшее многоцветие гирлянды, которое принялось медленно и незатейливо перемигиваться, сменяя оттенки.

— Тюдеса… — прошептал флаффи и, едва сомкнув глаза, провалился в бездну сновидений, мигающей ему сквозь чёрную пелену тусклыми разноцветными огоньками.

“Чудеса? Что же, если маленький флаффи хочет в них верить и видить, то пускай. В отличии от людей, ему это даётся легче”, — хмыкнул про себя Людвиг, наблюдая как малыш обхватывает копытцами шерстяной носок и забирается поглубже в него. Сколько ещё чудес ему предстоит узреть, которым вскоре предстоит утратить блеск своей сказочности и превратиться в нечто обыденное, что он будет видеть каждый день? Достаточно. А на каком году жизни он поймёт, что мир не столь прозаичен и сказочен, каким он рисует его в своей голове? Скорее всего, никогда. Удивительно, но даже бездомные флаффи, на себе испытавшие немалую долю жестокости мира, сохраняли в себе это качество, продолжая удивляться увиденным неизвестностям. И это… очаровывало.

— Хорошо, что теперь есть ещё один флаффи. Теперь мне будет, с кем игвать и веселица, — вернул человека к реальности тонкий голосок Банзая, который смотрел на него с такой тёплой благодарностью, которая казалось могла растопить весь тот снег на улице, который так щедро высыпала сибирская зима. — Спасибо.

— Чего уж тут… — неоднозначно махнул рукой Людвиг, укладываясь на разобранный диван, выключая телевизор и намереваясь последовать примеру спящего в переноске пушистика и отправиться-таки в царство Морфея. Или Принцессы Луны, один хер что первый, что вторая — выдумки.

— Папуля, вот ты купил мне бватика, купил двуга… Почему ты не купишь себе двуга? — необычайно серьёзно поинтересовался красно-белый пегарожик, застав владельца врасплох. — Я никогда не видел, чтобы ты общался с двугими людьми.

— У людей друзья не покупаются, Банзай. А если покупаются — то это уже не друзья.

— Не понимаю.

— Естественно не понимаешь, ты же флаффи, а не человек, — тепло ухмыльнулся человек, потрепав аликорна по холке.

— Не понимаю, — кивнул Банзай, — но знаю, что у тебя совсем нет двузей. Хотя ты такой ховоший…

— Я хороший по отношению к флаффи, малыш, к людям — нет, — уточнил человек, укладывая возле себя пушистика и устремляя взгляд на окно.

Там за разрисованным узорами изморози стеклом сыпал снег, и где-то там в лабиринте тонущих в снегу улиц ютится в тёплом подвале троица маленьких флаффи.

Надо бы дойти до них завтра и проведать. Это человек может быть уверен в стабильной неизменности завтрашнего дня, но пушистые пони… Им всегда приходится быть готовыми к тому, что их жизнь может перемениться ежечасно.

Поздний вечер был окрашен во все те цвета, которым горели светодиоды вывесок магазинов. Иди люди к ним так, как мотыльки летят на свет, то в столь поздний час у каждого ларька было бы достаточно покупателей, которые легко пополнили бы кассу в преддверии праздника, однако идущие с трудовой кабалы работяги и с поздних пар студенты отдавали предпочтение продуктовым. Уставшие и желающие поскорее вернуться в свои дома да развалиться на мягких постелях, они быстрым шагом влетали в двери магазинов и, завершив обход прилавков, в не менее скором темпе покидали их, совершенно не замечая крадущихся сквозь тени флаффи.

Бублик, как всегда, восхитил Снежинку своим умом, решив пробираться по улицам либо вдоль домов, где тени были гуще всего, либо под пузиками бип-бип монстров, которые сейчас отдыхали после тяжёлого дня, проведённого на колёсиках. Злой монстр, пришедший за ними, остался где-то позади, но он наверняка шёл по их следам, выслеживая со стараниями гончей, учуявшей добычу и Бублик не переставал пугать сестру теми ужасами, какие он с ними сделает, если нагонит, так что троица пони перемещалась весьма быстро, не жалея ни горящих от усталости лёгких, ни коротких ножек.

На них они преодолели ни один тротуар и ни один пешеходный переход. Последние Снежинка вовсе видела непреодолимым испытанием, но Бублик знал, как их переходить — когда загорится зелёный человечек. И это было так волнительно — перебираться на ту сторону дороги под прицелом больших светящихся глаз железных монстров, пока те нетерпеливо рычали, однако Бублик всегда сохранял спокойствие, а Снежинка брала с него пример. Однако если испуг ей удавалось в себе подавлять, то вот усталость…

— Бубвик, много есё идти?

— Стовько, сковько сказет Бубвик! — вякнул в ответ единорожик, выпустив изо рта мешочек с гречкой. Хотя сам он был бы рад сказать сестре обнадёживающее и придающее сил “немного”.

Впрочем, прислушиваясь к тому, что говорил ему инстинкт, Бублик понимал, что идти и вправду оставалось совсем немного. Город, со всем своим буйством света и звуков, оставался позади, а впереди же мрачнела расположенная на окраине города деревня. Иные дома тонули под толщей снега, оставленные своими хозяевами на время холодной зимы, из окон других же лился свет. Кто-то особенно постарался и украсил крыльцо гирляндами, которые приветствовали троицу флаффи озорными подмигиваниями разноцветных лампочек.

— Тюдо… — вздохнула Снежинка.

— Эта свет, а не тюдо, — буркнул Бублик, осматривая прямую, почти как коридор улицу, и высматривая место, где можно было бы укрыться.

Выбор маленького флаффи пал на спящего у обочины бип-бип-монстра, под укрытием высокого сугроба, который служил хорошим прикрытием с той стороны, с которой дул холодный ветер.

— Здесь будет ховосо, — заключил Бублик, располагаясь под машиной вместе со Снежинкой.

Флаффи укутались в подаренный Снежинке шарф и обнялись, зажав между друг дружкой малыша-пегасёнка. Сегодняшний день преподнёс им подарок в виде вкусных нями, а когда они уже готовились ко сну, их постигла внезапная смертельная напасть.

Что ж сказать, такова обыденность для бездомных флаффи. Бублик это понимал и был готов к тому, что завтрашний день приготовит новые неприятности, но пока что можно было передохнуть.

Глава, в которой дарят имена, а будущее становится темнее ночи...

“Чёрт, надо уже придумать малышу имя, а то ведь этот “Безымяныш” так привяжется к нему, что к другому имени его не приучишь”, — рассуждал Людвиг, подтягиваясь на турнике, который он установил оборудованной под домашний спортзал комнате. Как раз за этим делом его застали Банзай и восседающий на его спине мшистый жеребёнок.

Увидев обнажённого по пояс и подтягивающегося человека, под гладкой кожей которого перекатывались упругие мышцы сильных и спины рук, малыш от удивления раскрыл рот и лишился дара речи. Лишь совладав с удивлением, маленький флаффи-таки спросил:

— Што девает папувя? Литает?

— Нет, Папуля твенивуется, чтобы быть сильным, — ответил Банзай.

— А затем быть сивьным?

— Чтобы защищать тех, кого любишь.

— Защищать… Тё такое защищать?

— Это не давать делать плохие бобоськи, — серьёзно произнёс Банзай. — Некотовые люди не такие, как Папуля. Они монствы. Они любят издеваться над двугими. И Папуля защитит нас от них.

— Вюбят издиваца… Тё такое издиваца?

— Издеваться — это пвичинять двугим боль и вадоваться этому.

— Пвичинять бовь и вадоваца… — малыш понуро опустил ушки. — Потю такое девают? Мавыс вадуется, кагда вюбят, абнимают…

— А вот увидишь таких людей, сам у них и спросишь, зачем они это делают, — сказал Людвиг, спрыгивая с турника. — Просто есть те, кому нравится издеваться и упиваться возможностью причинять кому-то боль, вот и всё.

— Упиваюца? А многа упиваюца? А тё такое вазмознаностюти?

— Да уж, — невольно улыбнулся Людвиг, — у маленьких флаффи мозги набекрень работают, — с ласковой насмешкой произнёс парень и, наклонившись, погладил малыша по голове, — но это балдёжно.

— Бавдёзна… — захихикал мшистый флаффи, позабавленный ни то незнакомым словом, ни то тем, как человек почёсывает его мохнатую спинку. — Хи-хи, бавдёзна…

— Па-а-а-а-а-а, можно покушать? — жалобно протянул Банзай, смотря на человека раскосыми глазами. — Маленького бватика ты уже поковмил, а я…

— А ты поешь после того, как я потренируюсь. У тебя и так проблемы с ожирением, тебе худеть надо.

— Мне жир не мешает, мне нвавится, когда пузико пухлое, — парировал Банзай, вызывающе ухмыляясь.

— Когда тебя так разнесёт так, что ты ходить не сможешь, ты по другому запоёшь, — произнёс Людвиг, почесав белый подбородок аликорна. — А теперь идите, поиграйте, пока я закончу заниматься.

— Ховошо, папуля, — отозвался Банзай и поцокал в другую комнату, провожаемый задумчивым взглядом колючих глаз хозяина.

Банзай давно хотел, чтобы в доме был другой флаффи, который стал бы ему любимым другом в играх и забавах, который станет для него отдушиной в отсутствие Людвига. И вот его мечта сбылась аккурат под новый год.

“Надо было раньше завести ещё одного флаффи. Хотя если бы я так сделал, то этот малыш так и сидел бы в флаффи-магазине да плакал, что его никто не хочет покупать”, — подумал Людвиг, беря в руки тяжёлые загруженные до предела гантели и начиная делать упражнения на трицепсы, не забывая при этом поглядывать на висящее на стене зеркало.

Он был доволен тем, что видел в нём. С развитыми мышцами, которые складывались в атлетическую фигуру, и распущенными длинными волосами Людвиг походил на рок-звезду восьмидесятых. И с такой внешностью в пору было попробовать себя в модельном бизнесе, о чём парень думал всё чаще. Хотя с его скверным характером и нелюбовью к людям, это будет то ещё испытание. Нет, лучше уж флаффи. Бедные маленькие флаффи, о которых кто-то должен заботиться.

Позанимавшись с гантелями, а затем и с гирей, Людвиг вышел из своего миниатюрного спортзала, чувствуя, как полыхают напряжённые мышцы. Это значило, что тренировка не была напрасной.

Довольный собой, он прошёл на кухню, попутно заглянув в зал, где Банзай вовсю испытывал ум маленького пони загадками.

— А тепевь скажи, что зимой и летом одним цветом?

— Э-э-э… Фваффи!

— Пвавильно! — обрадовался Банзай и наградил мшистого малыша трепетными объятиями, которым тот и не думал противиться, прижимаясь к большому флаффи всем своим крохотным тельцем. — А тепевь ещё одна загадка…

— Слышь, сфинкс, пошли на кухню, тебе есть пора, — распорядился Людвиг.

— Йей! Кушать! Кушать! — поспешил порадоваться безымянный жеребёнок, но Банзай остудил его пыл:

— Это я буду кушать. Папуля тебя уже поковмил.

— Ховошо покушать всигда ховошо! Кушать!

— Нет, не кушать, — Банзай потёрся кончиком носа о мордочку малыша. — Будешь много кушать, станешь толстым флаффи, а толстые флаффи мало игвают, быство устают и болеют. Ты же этого не хочешь?

— Неть…

— Если нет, то кушать ты будешь, когда Папуля вазвешит.

Это был парк… Огромный пони-парк среди бескрайних зелёных лугов, полный разных аттракционов и скетти-ресторанчиков. Там, под безоблачным голубым небом и в лучах нежного летнего солнца, флаффи гуляли круглыми днями, катаясь на каруселях, играя друг с другом и бегая за многочисленными бабочками. И Снежинка была среди них.

Она неистово резвилась вместе с Бубликом, который впервые за долгое время улыбался, и малышом-пегасиком, сидящем у неё на спине и весело смеющимся новым забавам. И они были не одни, к ним присоединялись и другие флаффи. Флаффи, которых Снежинка никогда не рассчитывала увидеть.

Вот прибежала Петелька, мама маленького пегасика, и горячо поблагодарила брата с сестрой, за то, что те приглядели за её жеребёнком. А секундой позже присоединился и Хвостик — верный друг Бублика, который как-то ушёл искать нями и не вернулся. И Быстрик, и Крылик, и Хитрик… Все флаффи их маленького табунчика…

—Двузья, Снизынка вада вас видить! — смахнула проступившие слёзки пони. — Снизынка думава, что никагда вас не увидит! — сказала кобылка и принялась бросаться то к одному пони, то к другому, крепко обнимая их..

— Фваффи тозе вады тибя видеть, Снизынка! Фваффи скутяви по тибе!

— Будем кушать скетти!

— Игвать игвушки!

— Игвать с двузьями!

— А ещё игвать с папувей!

— С папувей? — искренне удивилась Снежинка. — У флаффи никагда не было папуви.

— Здесь есть! Он добвый, сивьный, ковмит фваффи и защищает ат монствав! Пайдём! Пазнакомим!

И Снежинка пошла следом за своими друзьями, пока не увидела его… Высокого, длинноволосого, в чёрных очках… Именно он дал ей вчера нями! И флаффи кружились вокруг него, обнимая за ноги и говоря, как сильно они его любят. А он в ответ лишь улыбался и гладил их по головам, почёсывал за ушками, обнимал… Старался уделить внимание каждому пушистику, который так искал его любви.

— Эта… Эта ты! Ты дал Снизынке нями! — узнала своего спасителя малышка.

— Да, это я. И теперь я здесь, чтобы любить и защищать флаффи, — сказал человек, подхватывая Снежинку на руки и прижимая к себе. — Я буду давать вам нями и ни один монстр не обидит вас, а если кто-то посмеет сделать это, то я надаю им больших бобосек, а может быть и вечных засыпашек.

— Спасиба, папувя, ты самый хавоший папувя, — с улыбкой произнесла пони, прижимаясь к сильной груди человека, стараясь через прикосновение передать все те тёплые чувства, которые она к нему испытывает.

Снежинка ещё очень долго бы обнимала человека, если бы внезапно раздавшийся болезненный писк не развеял очаровавший её приятный сон и не вынудил её открыть глаза, обнаружив себя лежащей под машиной, укутанной в шарфик и с беспокойно пищащим в её объятиях малышом-пегасиком. К ней, согреваясь, прижимался Бублик, умиротворённое дыхание которого щекотало её мордочку. Было тепло.

Однако стоило крылатому жеребёнку зашуметь, как единорожик беспокойно зашевелился и распахнул веки.

— Бубвик устал, Бубвик хател ещё паспать, — проворчал единорожик, выбираясь из-под шарфика и начиная шуршать мешком с гречкой. — Уже утво, пова нями и в давогу. Нузна найти тёпвое место, сквытое место, штобы монствы не нашви.

— Нузна, — кивнула Снежинка, укладывая пегасика к своему вымечку и начиная ворковать колыбельную, любуясь кормящимся жеребёнком. — Мавыш-мавышок, попивает мовотько. Мавыш-мавышок вюбит мовотько. Снизынка тозе вюбит мавыша. Снизынка мавыша не бвосит, абнимашками согвеет…

— Тиха, гвупая Снизынка, — недовольно шикнул Бублик, — монствы усвышат.

И Снежинка покорно замолчала. И принялась за гречку, мешочек с которой к сестре услужливо пододвинул Бублик.

Каша была чёрствая и пресная, но полезной для животика. Будучи бездомной, Снежинка инстинктивно умела отличать плохие нями от хороших, так что гречку кобылка уминала за обе щёки, чувствуя, как терзающая её изнутри пустота начинает затихать.

Однако голод в кой-то веке был не единственным, что волновало кобылку. Мысли в её крошечной головушке всё возвращались к тому сну и человеку, который в нём был. Там она была словно… в сказке. Там её впервые держали на руках, там она впервые почувствовала себя под стальным крылом человеческой опеки, которое могло укрыть её от любых невзгод. Если бы оно защищало Снежинку и табунчик столько, сколько она живёт, то все её друзья-флаффи были бы…

“Потему так? Потему вюди ни вюбят фваффи?” — задавалась вопросами Снежинка, как никогда ощутившая всю чёртствость и суровость мира, который дал ей всего на миг почувствовать то, чего она так хотела, прежде чем отнять. Пусть это было и не по-настоящему, но на глаза Снежинки стали наворачиваться слёзы, а поперёк горла встал ком, который не позволял ей больше кушать. Впрочем, он не особо ей помешал, ведь Бублик вытянул мешок с гречкой из-под мордочки сестры и произнёс:

— Хватит. Нузны запасики.

Кивнув, Снежинка уже было вознамерилась выбраться из под животика бип-бип монстра, но Бублик остановил её, укутавшись в шарфик:

— Подоздём, пока совнышко не паднимица. Тагда пайдём.

— Куда? — спросила Снежинка, укладываясь рядом с братом и обнимаясь с ним, да так, чтобы запищавший пегасёнок лежал между ними. — Ховошие места пвятюца. Их свозна найти.

— Бубвик не знает, но узнает, — пообещал единорожик, с необычайной для него нежностью смотря на сестру. — Бубвик ни сдасца, Бубвик спасёт и Снизынку, и мавыша, — пообещал жеребчик и, шмыгнув носом, посильнее прижался к сестре, стараясь лучше согреть и её, и пегасёнка.

Впервые на короткой памяти Снежинки Бублик не знал, что делать. А раз так, то может быть ей, “гвупой”, стоит подать идею? У неё как раз есть одна! Нужно отправиться на поиски человека, который подарил ей нями и шарфик. Отправиться на поиски… сказки. Да, этот человек — Сказка! Кем ещё может быть тот, кто так хорошо относится к флаффи?

Банзай знал, что Людвиг вчера накупил вкусняшек, так что бело-красный аликорнчик рассчитывал именно на них, однако довольствоваться ему пришлось тёртыми яблоками и морковкой. Но даже так, флаффи не возмущался и с удовольствием умял завтрак за обе щёки.

К удивлению безымянного флаффи, Людвиг сам кормил Банзая. Усадив флаффи в мягкий детский стульчик для кормления и надев на него премилый слюнявчик с вышитым мишкой, Людвиг поставил перед крылорожиком тарелку с едой, стакан с водой и трубочкой, а затем принялся кормить его с ложечки.

Мшистый жеребёнок не мог поверить в то, как в огромном и мускулистом Людвиге сила сочетается с такой любовью и нежностью. Иногда крошечного флаффи пугала разница в размерах между ним и человеком, но то, с каким трепетом он относился к нему и Банзаю заставляло его забыть о страхе. Напротив, хотелось оказаться в сильных ладонях своего опекуна, приласкаться к нему почувствовать ту мощь, что была заключена в них. Почувствовать и осознать, что она никогда не будет направлена ему во вред, всегда будет ласкать и защищать его…

“Папувя… Папувя самый вутьший Папувя!” — восхищался жеребчик, в то время как Людвиг заботливо отправлял в рот Банзая последнюю ложку яблок и моркови.

Закончив с завтраком, человек отнёс обоих флаффи в зал, усадил на пол, разложил перед ними разные ножницы, расчёски и флакончики.

— Ты же меня недавно подствигал, — Банзай обратил на Людвига недоумённый взгляд раскосых глаз.

— Это для мелкого, — ответил Людвиг и, погладив аликорничка по красной гриве, посмотрел на мшистого пони. — Ты конечно и так красивый, но сейчас станешь ещё красивее.

— Квасивее? — глазки флаффи на миг загорелись, но взглянув на острые лезвия ножниц и зубчики расчёчок, он занервничал. — Станавица квасивым бовьна?

— Нет, если не вертеться и не дёргаться, — сказал Людвиг, вооружаясь расчёской и брызгалкой. — Сначала Банзая немного подстригу, потом за тебя возьмусь. Жди и веди себя хорошо, ладно?

— Ховошо, папувя! — улыбнулся малыш, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, в то время как Банзай устроился возле Людвига.

Человек орудовал парикмахерским инструментарием с такой виртуозностью, что маленький флаффи невольно залюбовался тем, как ловко двигаются его пальцы, справляясь с расчёской и щёлкая ножницами. Словно зачарованный, малыш наблюдал, как Людвиг подстригает шерсть на ушах и мордочке Банзая, обрещает портящие красную гриву лишние пряди и укорачивает шерсть на ногах, так чтобы она не закрывала гладкие белые копытца. Когда Людвиг закончил с шёрсткой, настал черёд крылышек, у которых он выдернул парочку лишних пёрышек, а остальные — перебрал и поправил.

— Всё, готово. Не так уж и долго я с тобой возился, да?

— Совсем недолго, — согласился Банзай и, взглянув на младшего братика, улыбнулся. — Тепевь твоя очеведь. Не бойся. Папуля сделает тебя квасивым.

— Фваффи хотет быть квасивым. Квасивым как бватик-Банзай, — решительно притопнул маленький флаффи и поцокал к Людвигу, который специально для малыша подобрал расчёску и ножницы поменьше.

— Тогда ты должен сидеть так же неподвижно, как он, иначе я не только тебя криво подстригу, но сделаю тебе больно. Ты же не хочешь этого? — вкрадчиво спросил Людвиг, беря пони в руку.

— Неть… — съёжился пушистик.

— Хорошо. А если будешь очень хорошо себя вести, то я тебе даже вкусняшку дам, — пообещал Людвиг, поудобнее перехватывая пушистика и уже вознамерился было приступить к делу, как он вдруг спросил: — Ты каки уже делал?

— Эм… Ни помню!

— Ладно, тогда сделай свои дела и начнём.

Первым делом Людвиг побрызгал флаффи, а затем принялся подстригать его. И стоило только клацанью маленьких ножниц зазвучать над самыми ушками малыша, как тот на какое-то время позабыл о своём желании стать красивее, испугавшись. Однако крепко и нежно держащая его рука заставляла его верить, что всё будет хорошо.

Малыш не знал, сколь долго Людвиг орудовал над ним, совсем потеряв счёт времени, но в конце концов человек, откладывая парикмахерский инвентарь, оповестил:

— Всё, я закончил. Можешь собой полюбоваться.

Людвиг поставил перед малышом небольшое зеркало и тот увидел собственное отражение. Пушистик удивлённо вытаращил глаза, тщательно рассматривая, как он думал, нового флаффи. Флаффи, у которого была уложенная грива, расчёсанный хвост и чуть вздёрнутая выстриженная мордочка.

Малыш так и залюбовался, но затем, придя в себя, произнёс:

— Ещё адин фваффи у Папуви? Пивет, двуг! Как завут двуга?

Флаффи подошёл ближе к зеркалу, пока не уткнулся в него носом. Пушистик отступил, озадаченно покрутил головой, а потом, поняв что отражение повторяет его движение, надул щёки, нахмурился, топнул копытцем и предостерегающе произнёс:

— Ни двазнись! Фваффи хотет двузыть с фваффи, а фваффи двазница!

И сколь внушительно не звучали слова малыша, впечатлить он смог только Банзая, который заливисто засмеялся.

— Этот флаффи — ты, бватик! Ты смотвишь на своё отважение!

Людвиг ничего не сказал, с любопытством натуралиста наблюдая как флаффи осмысляет услышанное. Он поднял одно копытце, бдительно наблюдая за движением отражения, поднёс к голове, дотронулся до макушки, потом поднёс второе копытце и, не устояв, на задних ножках, упал, а потом восторженно промолвил:

— Тюдиса…

— Это всего лишь зеркало, а не чудеса, — парировал в ответ Людвиг, позабавленный реакцией нового питомца. — Ну что, нравится, как я тебя подстриг?

— Дя! Спасиба, папувя! — флаффи подбежал к человеку и прижался к ноге, благодарно обнимая.

Глядя на то, с какой беззаветной улыбкой флаффи льнёт к нему, Людвиг произнёс:

— Кавайчик… Да, я назову тебя Кавайчик.

— Кавайтик? — флаффи вопросительно посмотрел на человека. — Фваффи тепевь завут Кавайтик? — Людвиг кивнул. — Йей! У фваффи тепевь есть имя! Фваффи тепевь не пвосто фваффи, фваффи тепевь Кавайтик! Кавайтик вюбит Папувю!

После стрижки Людвиг искупал обретшего имя флаффи, высушил, причесал, вновь уложил гриву и отпустил резвиться вместе с Банзаем. Поскольку Кавайчик ещё был мал для игр в мячик или догонялки, пони решили развлечь себя прятками. Благо Людвиг позаботился о всех труднодоступных для Кавайчика местах, куда маленький жеребчик мог юркнуть и где до него нельзя было бы добраться.

Развалившись на диване в гостинной, гордый хозяин наблюдал как резвятся его флаффи, и вполуха слушал включенное на телефоне видео.

— Если посмотреть на график, то можно заметить, что количество совершаемых ежегодно насильственных преступлений начало расти с 2013 года, с того самого, когда мир увидел флаффи-пони… …садизм в отношении флаффи, как и живодёрские наклонности — это признаки человека с нездоровой психикой, который вполне может перейти от издевательств над флаффи, к издевательствам над людьми. Если вспомнить истории таких серийных маньяков, как Александра Пичушкина, Анатолия Сливко и Теодора Банди, то свой кровавый путь они начинали именно с убийства животных, и лишь потом переходили на людей… …уже сейчас мы сталкиваемся с последствиями повсеместных издевательств над флаффи, на которые раньше закрывались глаза… …вчерашние флаффидёры сегодня пополняют психиатрические лечебницы и тюрьмы…

— А лучше бы пополняли кладбища, — хмыкнул Людвиг, поправляя под собой подушку.

— Квадбища? — уловил незнакомое слово Кавайчик, покидая своё укрытие, в котором прятался от ищущего его Банзая. — Квадбища — вкусна? Кавайтик хотет кушать квадбище.

— Нет, — ответил Банзай, который на правах старшего братика решил прояснить младшему заинтересовавший его вопрос. — Кладбище — это место, где лежат мёвтвые.

— Потю мётвые лезат? Устави? Спят?

— Э-э-э… Да, спят. Всегда спят, потому что умевли.

— Всигда спят? Потю всигда спят? Дазе не кушают нями?

Забыв об игре, флаффи принялись разговаривать на тему покойников и местах их захоронений. Пытливый и неразвитый ум Кавайчика пытался понять, что это вообще такое, а Банзай, осознавая сложность разговора, силился как-то объяснить младшему пони всё это, стараясь не травмировать его наивную душу.

Людвиг краем уха прислушивался к их разговору, про себя посмеиваясь тому, какую потешную форму обрёл разговор двух пушистиков. Сколь серьёзна бы не была беседа по содержанию, лексикон флаффи и нелепый говор быстро превратит её в комедию.

— Дети, заканчивайте трепаться и подойдите сюда, — вдруг распорядился Людвиг и флаффи, прекратив разговор, поцокали к своему родителю. — Новый год, скоро, верно?

— Вевно, — кивнул Банзай. — Надо ёлочку.

— Падавки! Нада падавки! Кавайтик падавит бовьсые абнимашки!

— Тебе до больших обнимашек ещё дорасти надо, — хмыкнул в ответ Людвиг, почесав малыша за ушком. — Кстати, Банзай, а ты что мнеподаришь?

— Секвет! — хитро улыбнулся Банзай, хотя Людвиг и так догадывался, что любимый флаффи подарит ему рисунок. Он всегда по праздникам и на дни рождения что-нибудь рисовал и представлял свои рисунки с таким трепетом, будто делал это на глазах многотысячной публики.

— Секрет так секрет… Я скоро пойду за ёлкой, так что вы двое остаётесь дома. Кавайчика я запру в переноске, чтобы вы ничего не учудили, пока меня не будет.

— Ни хатю сидеть в кветке, хатю игвать с бватикам-Банзайтикам! — принялся канючить Кавайчик и, сев, принялся делать молебные движения передними копытцами. — Мозна, Папувя? Мозна? Мозна?

— Нет, не можно. Играться вместе будете когда я дома, под моим присмотром. Вот когда станешь большим, как Банзай, я перестану тебе закрывать.

— Слушайся Папулю, Кавайчик, — ласково произнёс Банзай, потёршись носом о мордочку маленького жеребчика. — Он заквоет тебя потому, что заботится и любит тебя.

— Но Кавайтик не хотет…

— Папуля тоже не хочет заквывать тебя, — сказал Банзай, беря мшистого флаффи на передние копытца, — но ему это нужно сделать.

— Не хотет… но нузна? — озадачился жеребчик. — Эта гвупенька. Затем девать то, што не хотешь, кагда мозна девать то, што хотешь?

— Потому, что Папуля — взвослый и он заботится о нас. У Папули ховоший домик?

— Хавоший. Вутьсе магазина, где невюбиви и абзывави Кавайтика! — с обидой в голосе прикрикнул флаффи, смахивая выступившие на глазах слёзы.

— Чтобы жить в ховошем домике, Папуля должен ходить на ваботу и завабатывать деньги. Он не хочет это делать, но это нужно, чтобы у нас был домик, нями и игвушки. Если Папуля не будет ваботать, то у нас не будет ни домика, ни нями, ни игвушек. Понимаешь, Кавайчик?

— Кавайтик панимает.

— И если ты хочешь быть ховошим флаффи, то должен делать то, что нужно, даже если не нвавится.

Кавайчик принял задумчивое выражение мордашки, но затем, серьёзно кивнув, изрёк:

— Тагда Кавайтик сдевает то, што нузна. Кавайтик будит сидеть.

Людвиг хмыкнул, довольный и решением питомца, и тем, как себя проявил Банзай в роли старшего брата. Довольно неплохо для флаффи, который не общается с другими пони и живёт только со своим человеческим родителем…

И человек вспомнил про одну бездомную флаффи, которая обречена встретить новый год в подвале. Если ей повезёт.

Хоть Людвиг хотел поскорее разделаться со всеми выпавшими на выходной делами и поскорее вернуться домой, чтобы провести время со своими флаффи, но… Может быть стоит проведать Снежинку? Это займёт всего лишь лишние полчаса, однако для маленькой пони это может много значить.

Когда чуть потеплело и ветер унялся, Бублик и Снежинка выбрались из-под пузика всё ещё спящего бип-бип монстра на заснеженную дорогу и огляделись, определяясь, куда держать путь.

Можно было пойти в гору, углубляясь в расположенную на её склонах деревню, которую они совсем не знали, а можно было пойти обратно в город, полный опасностей и нями, которые удастся добыть у мусорных баков или выпросить у людей. Однако на двуногих Бублик не рассчитывал, больше полагаясь на своё чутьё и опыт. Однако сейчас единорожик не знал как поступить и он боялся этой неопределённости.

И Снежинка чувствовала ту неуверенность, которая исходила от брата, а посему решила, что нужно ей предложить спасение из непростого положения.

— Бубвик, бвартик, Снизынка знает, што девать! Нузна искать Сказку!

— Тиво? — мордашка Бублика недоумевающе скривилась. — Снизынка апять гвупит?

— Нет! Снизынка гововит, што нада искать Сказку, а Сказка — добвый тивавек! Сказка дал тёпвое адиявка, — кобылка поправила накинутый на неё шарф, под которым ютился маленький пегасёнок, — и нями! — кобылка кивнула на мешок с остатками гречки, лежащий у её ног. — Тивавека нузна найти! Тивавек памозет!

— Гвупая Снизынка! — Бублик недовольно надул щёки. — Адин тивавек памозет, а много тивавеков — сдевают бовьно! Низя давивять вюдям!

— Вюдям низя, а Сказке мозна! — не согласилась Снежинка, мотнув тёмно-синей гривой. Малыш на её спине беспокойно заворочался и запищал, чувствуя нарастающее между братом и сестрой напряжение. — Бубвик самый вумный фваффи, но Бубвик не знает, што девать, а Снизынка знает! Нузна искать Сказку, искать добвого тивавека!

— А есви Бубвик и Снизынка найдут звого тивавека? — Бублик шагнул вперёд и уткнулся своим носом в нос сестры. — Один тивавек добвый, а много тивавеков — звые!

— Фваффи могут многа куда пойти, но не многа где есть нями! — воинственно надула щёчки Снежинка, впервые в жизни выступив против брата. — Сказка дал нями адин ваз, мозет дать ещё ваз! Сказку нада найти!

Привыкший к подчинению со стороны других флаффи, Бублик не нашёл, что ответить сестре. Он видел смысл в её словах, понимал её желание найти того доброго человека, но ему сложно было предать принцип, благодаря которому он выживал на улице — не доверять людям.

Впервые в жизни Бублик не знал, как ему поступить.

Глава, в которой зов жестокого, но чуткого сердца помешал торжеству зла...

Снежинка… Что же в ней было такое, что её образ так плотно засел в голове у Людвига? Мольба о помощи в её глазах? Тяга к людям, которая сдерживалась страхом? Беспомощность перед большим жестокими миром?

Всё вместе, наверное. Несмотря на свою грубость и мрачность, Людвиг был довольно сердобольным и ему сложно было не сочувствовать бездомным флаффи, для которых собственная жизнь обернулась ношей, полной лишений и превозмоганий, которые зачастую оказывались для многих непреодолимыми.

Сидя в белом внедорожнике, передняя часть которого была украшена принтом в виде кровавых разводов и отпечатков рук, будто совсем недавно он проехал сквозь толпу людей как в каком-нибудь Кармагеддоне, Людвиг ехал туда, где встретил Снежинку, намеренный проведать её, убедиться, что с ней всё в порядке, и предпринять вторую попытку вызволить её из подвала, перенеся в более подходящее место для жизни.

Заехав в нужный двор и припарковав машину, парень повернул ключ зажигания и раздававшийся из под капота рокот двигателя затих. Поправив солнцезащитные очки, шапку и высокий воротник куртки, Людвиг вышел на улицу и оглянулся.

Старухи, несмотря на холод, сидели на своей лавке, словно курицы на насесте, и, переговариваясь между собой, подозрительно посматривали на незнакомое лицо в их вотчине, однако Людвигу не было до них никакого дела. Высмотрев среди продухов подвала тот самый, на котором с ним разговаривала Снежинка, парень направился к нему и окликнул малышку. Ответа не последовало.

— А этих поней, кстати, потравили вчера? — уловил краем уха Людвиг разговор двух старух.

— Да нет, убежали куда-то, так что бох его знает, что с ними. А с нас ещё и плату содрали, якобы за ложный вызов.

— Да им лишь бы денег содрать и ничего не делать! Вот я недавно в поликлинику ездила…

“Ха, а говорят, что флаффи пони — хорошие домашние любимцы для стариков, которых дети и внуки оставили догнивать в одиночестве”, — злобно подумал Людвиг, уже вознамерившийся перекинуться с бабками парой ласковых слов, но внезапно он заметил тропинку из следов маленьких копытец, идущую вдоль стены дома и заворачивающую за угол.

Конечно, была высока вероятность, что эта единственная ниточка, ведущая к Снежинке, затеряется в большой паутине городских дорог и тротуаров, но… Кто ещё, кроме Людвига, может беспокоиться о судьбе бездомной пони, пытающейся выжить в бетонных джунглях?

Когда Вова Стокин был маленьким, он, как и большинство детей, искал внимания своих родителей, но у них, устающих на работе и под тяжестью повседневных забот, не было на него времени.

Как-то ращ он так достал своих зачинателей, что кто-то из них сунул ему, краснощёкому карапузу, сенсорный телефон. Тогда Вова узнал, что помимо реального мира, есть ещё и виртуальный, куда более интересный и увлекательный, открытый его детским прихотям.

В семь лет Вова начал сидеть за компьютером и цифровая вселенная, богатая на видеоигры, заиграла для него новыми красками. Тогда он понял, что телефон был всего лишь небольшой щелью в это причудливое измерение, в которую он лишь украдкой подглядывал, но ПК — это целое окно в виртуальность, в которое можно было влезть и потеряться, забыв о скучной реальности.

Майнкрафт, ГТА и прочие игры, бывшие столь приятными неокрепшему уму мальчика, будоражили той свободой, которую они ему предоставляли и ему казалось, что всё… Все грани познания виртуальности достигнуты, но нет, в восемь лет Вова начал выходить в интернет. Сначала он делал это неуверенно, но в конце концов он начал ориентироваться в сетях всемирной паутины с ловкостью маленького паучка, переходя с одной странички на другой. Сначала это были сайты, посвящённые любимым мультфильмам и играм, а потом… Потом были фанфики.

Вова очень любил мультик Наруто. Вдохновившись главным героем, он какое-то время ел только роллтон и доширак да пообещал, что когда-нибудь станет президентом. Он так хотел как можно больше времени проводить в мире шиноби, что в конце концов эта тяга привела его на сайт с фанфиками.

Что читал Вова? Будучи ребёнком с неокрепшим умом и не сформировавшимися предпочтениями, всё подряд. И так, в один день, он наткнулся на такое произведение фикратерского ремесла, в котором описывался незамысловатый акт, которому издревле люди предавались друг с другом.

Секс… Он стал для Вовы внезапным открытием, которое перевернуло его жизнь с ног на голову. Простое слово из четырёх букв было незамедлительно вбито в поиск и десятилетний мальчик упал в бездну запретных и не очень наслаждений, словно Алиса в кроличью нору, просматривая один порно-ролик за другим, а когда в штанах наконец начало шевелиться, то стал помогать себе ручкой достичь того блаженства, которое стремились достичь предающиеся плотскому наслаждению люди в мониторе.

Порно, порно по Наруто, порно-фанфики по Наруто, Гарри Поттеру и другим любимым франшизам. Уже в одиннадцать лет Вова знал о сексе и его направлениях больше, чем его родители, в глазах которых он был милым мальчиком, пусть и имеющим некоторые проблемы с лишним весом. Однако помимо секса его привлекал ещё и садизм. Почему? Вова вряд ли сам это смог бы объяснить, просто соприкосновение с такой тёмной темой, как причинение боли другим, будоражило его сознание.

Ужастики, кровавые японские мультики, хоррор-игры вроде Dead Space… Он нередко обращался к ним, чтобы обогатить свою чёрную фантазию новыми способами пыток или убийства, а заодно и узнать, где кончается тот предел страданий, который может вынести человек, прежде чем умереть или сойти с ума.

Почему Вова испытывал тягу к столь мрачной тематике? Он и сам не смог бы объяснить, если бы его спросили. Однако некому было это сделать, потому что тринадцатилетний подросток, понимая порочность своего интереса, молчал о нём.

И Вова и дальше бы держал свои садитские фантазии в секрете, если бы он не переместил их с людей на пони.

О да, чёртовы МЛПшные пони из тупого девчачьего мультфильма, который он терпеть не мог. И началась эта ненависть с того самого момента, когда он увидел понификацию своих любимых героев из Наруто. Вова не мог простить пониёбам то, что они покусились на его излюбленное аниме, так что принимал активное участие в цифровом походе против вшивых понифилов.

Единственным контентом по МЛП, который приносил Вове радость, было гуро. Он мог часами перебирать картинки в интернете, смотря изображения изувеченных всеми возможными образами мультяшных лошадок, а потом скидывал их в тематические группы любителей этих мерзопакостных существ и наслаждался реакцией. Однако преимуществом было не только это, но и то, что подобными картинками можно было делиться с друзьями, с пацанами из класса и со двора, которые тоже терпеть не могли пони.

Однако, лицезреть издевательства над мультяшными животинками Вове надоело в тот момент, когда он начал щемить младшеклашек да и просто всяких лохов в школе вместе со своими друзьями. Вдохновлённый собственной крутизной, он даже записался на бокс, чтобы компенсировать недостаток бойцовских навыков, а то наезжать на кого-то рассчитывая лишь на собственные габариты да баритонистый голос было как-то совсем не круто.

А потом… А потом были флаффи. Много флаффи. И одно лишь их существование позволило Вове воплотить свои садистиские фантазии в жизнь, вместе со своими друзьями, а заодно и запечатлеть их на телефон, чтобы время от времени пересматривать и освежать воспоминания. Благо, родители предоставляли Вову самому себе и тот мог не бояться, что те узнают, каким увлечениям предаётся их кудрявоголовый толстячок — слишком уж они были заняты работой, и вот как-то так Вова дожил до семнадцатилетия, став гордым одиннадцатиклассником, который мужественно держал прессинг со стороны учителей по поводу приближающегося ЕГЭ.

Нынче он шёл по улицам частного сектора от своего дома в гости к другу, предвкушая новогоднюю вписку. Нужно было помочь затариться напитками, чипсами и прочей съедобной гадостью, которую неплохо будет употреблять во время веселья. Родаки поедут к родственникам, так что им будет не до него. Впрочем, как и всегда.

Настроение у Вовы было приподнятым в предвкушении скорого веселья и он не думал, что оно может стать ещё лучше. До тех пор, пока на глаза ему не попался стоящий посреди дороги бездомный флаффи.

— Смотви, Бубвик, сивавек! — воскликнула Снежинка, указывая вперёд на пухлого парня в чёрной толстовке и с забавной копной кудряшек на голове, напомнившей Бублику переплетение множества ржавых пружинок, который шёл, уткнувшись в телефон, и увлечённо тыкал в него пальцами. — Он навевно двуг, как Сказка! Даст нями!

— Низя! Адин сивавек даст нями, двугой бобоськи. Снизынка спвятеца. Бубвик поговавит с сивавеком, — с необычайной для флаффи серьёзностью произнёс Бублик и Снежинка, чуткая к эмоциям брата, поспешила юркнуть за так удачно стоящий рядом мусорный бак и прикрыться шарфиком.

Неуверенно сглотнув, Бублик зашагал навстречу человеку. Флаффи не хотел с ним говорить, не хотел ни о чём его просить и этому разговору Бублик предпочёл бы копошение в помойке в поисках съедобностей, но ради Снежинка, ради малыша, ради последних из его табунчика…

— Пивет, сивавек, — поздоровался Бублик, помахав двуногому копытцем.

Увидев пони, на пухлом лице Вовы расцвела улыбка, которая сразу не понравилась единорожку. Все люди, которые начинали знакомство с улыбок, вызывали в пушистике опасение. И не напрасно, потому что за дружелюбным видом прямоходящие прячут отнюдь не дружелюбные намерения.

“На мовдоську сивавек двуг, а на севдце — монств”, — напомнил себе Бублик, оценивая разделяющее его и человека расстояние и понимая, что в случае чего ему удастся удрать.

— О, привет, дружок, — Вова присел на корточки. — Ты потерялся?

“Звой сивавек увыбаеца, звой сивавек обещает скетти, звой сивавек обещает взять дамой. Звой сивавек обещает товько добво, а девает зво. Все двузья, котовые вевеви сивавекам, пвопави иви заснуви навсегда”.

— Бубвик не тевявся, Бубвик ищет домик ат звой зимы. И нями, — ответил единорожик, не решаясь подойти ближе.

— О, у меня есть нями. У меня есть очень много скетти. Ты же любишь скетти? — вкрадчиво спросил Вова и Бублик скептически наклонил голову на бок.

— Бубвик вюбит скетти, хотя Бубвик их ни вазу ни кушал.

— Тогда давай пойдём ко мне. Я тебе не только дам скетти, но и игрушки. Мячики там, кубики… Вообще здорово будет! — красным словом заманивал пушистика Вова, прекрасно знавший поведение флаффи и какими увещеваниями можно завоевать их доверие.

Однако Бублика его слова совсем не тронули, если судить по тому, что выражение его мордочки не изменилось. Ещё раз оглядев человека с, флаффи вдруг неуверенно отступил, доверившись своему чутью и следуя вопреки просьбам Снежинки. Чем-то этот Вова ему не нравился.

— Бубвик ни хотет. Бубвик побудет на увице, — пошёл на попятную единорожик, делая шаг назад и надеясь, что этого будет достаточно, чтобы человек понял его намерения и не навязывался ему. И Вова всё прекрасно осознал, но он не привык, чтобы пушистики оставляли его ни с чем.

— У тебя есть табунчик, к которому ты пойдёшь? А то на улице опасно, я могу проводить тебя.

— Бубвик савсем-савсем адинокий фваффи. Бубвик адин пайдёт, не нузен Бубвику сивавек, — не моргнув и глазом соврал пони, направившись в противоположную сторону от той, где пряталась Снежинка с малышом.

Однако даже видя незаинтересованность флаффи в общении, Вова не хотел его отпускать. Быстро оглядевшись по сторонам и убедившись, что на улице никого нет, а на частных участках нет признаков присутствия хозяев, школоло сделал уверенный шаг в сторону Бублика, намеревая схватить его за шкирку, но готовый к этому единорожик ловко увернулся от человеческой руки, предостерегающе надувая щёки.

— Ни твогай, а то будут звые каки!

— Блядь, да иди ты уже сюда, крыса, — процедил Вова, не оставляя попыток схватить вёрткого единорожика, который умело уводил школьника подальше от укрытия со Снежинкой и малышом.

Конечно же, Вова не внял предупреждению флаффи, и когда Бублик решил, что нужный момент настал, он повернулся к человеку задом и отфантанировал ему прямо в лицо струёй отборного флаффичанского дерьма, дурно известное своим отвратным запахом и жидкой субстанцией.

Вдыхать запах понячьих какашек было отвратительно, а уж чувствовать, как они стекают по лицу, да затекают за воротник куртки и струятся ниже…

— Блядь, ну всё, пиздец тебе! — разъярённым кабаном взревел Вова, вытирая рукавом глаза и пускаяcь в погоню за удирающим флаффи, поимка которого стала делом не только принципа, но и мести.

И невдомёк Вове было, что он, человек, вЕнЕц ТвОреНиЯ пРиРоДы, попался на уловку глупого флаффи, уходя вслед за ним всё дальше и дальше от ещё двух потенциальных жертв.

Снежинка тем временем наблюдала за развернувшейся перед ней сценой, стискивая в объятиях пегасёнка и кутаясь в шарфик. Её колотил страх и она содрогалась от одной только мысли, что больше не увидит брата, как и остальных друзей из табунчика, и, словно почувствовав поселившуюся в сердце кобылки тревогу, пегасёнок беспокойно запищал, будто бы требуя от приёмной матери сделать хоть что-нибудь. Однако земнофлаффи понимала, что ей ничего не остаётся, кроме как сидеть в укрытии и ждать. Ждать не ради себя, но ради пегасёнка.

И когда уже в краешках глаз пони заблестели слёзы, а на её шее затянулась удавка горького отчаяния, она разглядела идущего по деревенской улице человека, без всяческих стеснений матеря, на чём свет стоит, и без конца поправляющего солнцезащитные очки.

Бублик был ловок, как ниндзя, и быстр, как молния. Во всяком случае, он себя ощущал именно так, когда удирал от Вовы, обладающего грацией и поворотливостью кабана. Человек пару раз пытался схватить флаффи за шкирку, но тот ловко уходил от цепких человеческих пальцев. И тогда Вова, потеряв терпение, пнул Бублика под зад с такой силой, с какой он обычно пинал мяч, когда играл в футбол с пацанами.

Удар был достаточно сильным, да ещё и пришёлся он твёрдой подошвой ботинка, так что Бублик болезненно вякнул, отправляясь в полёт. Снег на дороге, притоптанный и объезженный, был твёрдым, так что падение для флаффи выдалось не из приятных.

— Пизда тебе, гавнюк, — триумфально возвестил Вова, с упоением отвешивая флаффи ещё один пинок по мордочке, так что пони заскользил в сторону, крутясь как юла.

В голове у Бублика загудело, а лицо вспыхнуло болью, но он не издал ни звука. Он решил, что если уж для него всё кончено, то он по крайней мере не даст двуногому монстру возможности насладиться его страданиями. Пусть издевается, пусть надаёт самых худших бобосек, но он будет молчать.

— Чо, бегаешь быстро? — злобно процедил Вова, наступая на флаффи, который забрыкался под подошвой ботинка, силясь справиться с давящим на него весом. — А так далеко убежишь? — с издёвкой спросил Вова и, схватив флаффи за короткую ножку, дёрнул её на себя.

Косточки в теле пушистика хрустнули, словно веточки, а его пухлое тельце содрогнула болезненная судорога, пущенная вспышкой боли.

Вова почувствовал мучения сжавшегося под его ногой флаффи, однако былого удовлетворения, как прежде, он не испытал, потому флаффи молчал, и не просто молчал, а смотрел на человека с таким презрением, какого он прежде не видел ни у одного пони.

Вова очень хотел поиздеваться над Бубликом так, как это умел делать только он — медленно и со вкусом, так чтобы можно было насладиться каждой секундой. Но сейчас он понимал, что посреди улицы частного сектора, пусть и почти пустующего, у него не получится совершить свою кровавую забаву — всегда есть риск быть застигнутым врасплох.

Понимая, что времени немного, а отомстить за обосранное лицо надо, Вова достал перочинный ножик и с уст флаффи сорвались такие слова, какие в свой адрес Вова ни от кого не слышал:

— Пошёл на хуй, человек.

Пацаны Вову держали за ровного типа и уважали, а школьная мелкота слишком боялась, чтобы сказать такое ему в лицо, но это посмел сделать какой-то флаффи-обосрыш…

Поудобнее перехватив нож, Вова уже наклонился, чтобы привести свою кровавую кару в исполнение, но ему помешали это сделать чьи-то крепкие и сильные руки. Они обхватили его за талию и резко рванули вверх так, будто он ничего не весил, а потом небо и земля поменялись местами.

Вова прекрасно знал этот приём — суплекс, или, как его называли далёкие от бокса люди — бросок с прогибом. Он не раз видел его в рестлинге и других единоборствах, где здоровым потным мужикам приходилось швырять друг друга на ринге, и не единожды с друзьями пытался его опробовать, но всегда безрезультатно. Тем ошеломительнее оказалось то, этот приём испытали на нём, да ещё таким болезненным образом.

Собственная голова ощущалась арбузом, по которому треснули молотком, а шея — наэлектризованным прутом, однако это не помешало Вове перегруппироваться и вскочить на ноги настолько быстро, насколько это возможно.

— Что, когда тебя пиздят уже не так весело? — спросил возвышающийся перед Вовой Людвиг, взирая на школьника сквозь стекляшки своих неизменных чёрных очков и поправляя новый чёрный шарф, который скрывал его лицо.

— Бля ебанулся что ли? Я чуть шею не свернул! — принялся в ответку быковать Вова, нервно сжимая в потеющих ладошках ножик, будто тот мог послужить ему ультимативным оружием против Людвига, который был выше и намного шире школьника в плечах, да ещё и обладал бронёй в виде толстой куртки и хорошим оружием в виде тяжёлых берц, которыми в пору было давить человеческие черепа.

— Тебе пиздец повезло, — сказал Людвиг, делая быстрый широкий шаг к Вове и с силой толкая его. — Я одного уже так опрокинул и всё, здравствуй инвалидная коляска. Что, тоже хочешь, да? — спросил Людвиг, подходя и с удовлетворением отмечая, как Вова пятится от него. — Я тебе это легко устрою. Родители до конца твоей жизни будут тебя через трубочку кормить и жопу вытирать.

— Ты чо, из-за какого-то флаффи отпиздеть меня хочешь? Они же хуже крыс, уже всё засрали.

— Это в первую очередь живые и разумные существа, и если с ними заниматься и воспитывать их, то они ничего засирать не будут. Пиздец… Люди веками эволюционировали, но всё равно при всей своей разумности ведут себя как долбаёбы, но с флаффи, которые даже двадцать лет не просуществовали на этой планете, почему-то требуют такой разумности, будто они с людьми живут бок о бок дольше собак, — покачал головой Людвиг. — Глядя на таких как ты я понимаю, что человечество обречено.

— Еба-а-а-ать, ты чо, флаффиёб что ли?

— Ещё какой. Только вот единственный, кого сегодня выебут, это ты, пиздюк малолетний.

Несмотря на пульсирующую в сломанной ножке боль, Бублик во все глаза наблюдал за перепалкой двух людей, пытаясь осмыслить увиденное. Вова, который всего несколько секунд ранее казался самым настоящим монствем, от которого нет спасу, столкнулся с кем-то ещё более грозным и ужасным, с кем-то, кто почему-то защищал флаффи. Зачем? Почему?

— Бватик! — подбежала к единорожику Снежинка, неся на своей спине шарф, под которым пищал пегасёнок. — Сказка пвишёл! Сказка спасёт!

— Што? Гвупая Снизынка давзна пвятаца!

— Нет! Снизынка пвивела Сказку, он даст монству бобосек и спасёт бватика! — слёзно заверила Бублика земнопони, ложась рядом и приобнимая его. — Сказка сказал, што защитит, што всё будет ховошо…

В словах Снежинки было столько веры в сказанное, что Бублик не мог не проникнуться ею и не прильнуть к сестре в утешительных объятиях. Наверное, впервые за долгое время в сердце маленького флаффи поселилась надежда на то, что всё действительно будет хорошо и их мытарствам придёт конец. И из головы совершенно вылетели мысли о Вове — Бублику не было дело до какого-то там человека, когда рядом была его любимая сестра с малышом, которым ничего не угрожало.

Вова, поверивший в свои бойцовские навыки и в ножик в руках, решил, что сможет дать внезапно вставшему на защиту пушистика флаффиёбу достойный бой, но он ошибся. Людвиг был куда опытнее в драках, так что уже вскоре Вова оказался обезоружен и уже во второй раз брошенным на землю.

Людвиг, чувствуя превосходство, не собирался отпускать школьника и от всей души пинал его по лицу, в то время как тот только и мог, что закрываться от ударов да умолять прекратить. Сначала умолять, потом скулить, а в конце вообще издавать нечленораздельные звуки.

Закончив экзекуцию, Людвиг отошёл от подростка и услышал:

— Пфости! Пфости! Не буфу я больфе фрофать фваффи!

— А чего ты извиняешься? Ты меня не обидел, — парировал в ответ Людвиг, осматривая изобилующее кровоподтёками пухлое лицо школьника. — А родаки знают, что у тебя за игрушки? Если да, то к ним ахуеть какие вопросы.

Людвиг поднял со снега перочинный нож и небрежным броском отправил его в сугроб. "Боевой клинок" рыбкой юркнул под снег, и спустя секунду уже было не понять, где именно нужно копать, чтобы вытащить его наружу.

— Ну что, как говорится, зуб за зуб, око за око, конечность за конечность, да? — спросил Людвиг, сорвав с головы Вовы шапку и запихнув ему в рот. — А что ты на меня так смотришь? Тебе можно флаффи калечить, но сам ты, значит, неприкосновенный?

Людвиг перевернул школьника на живот и наступил одной ногой ему промеж лопаток, а другой — на плечо. Вова отчаянно забрыкался и замычал в импровизированный кляп, чувствуя, как отчаяние душит его, ввергая школьника во мрак слепой паники. Паники, которую мог ощутить только тот, кто осознал в полной мере собственную беспомощность и понял, что его жизнь всецело находится в руках другого человека, который не собирался проявлять милосердие, а лишь потворствовать своим садистким замыслам.

Попасть на место тех флаффи, над которыми Вова с таким упоением издевался, оказалось совсем не весело.

Из его глаз брызнули слёзы. Он был готов молить о прощении, звать маму, папу, бабушку и дедушку, лишь бы избежать кары, однако Людвиг был неумолим, как топор палача, занесённый для удара, и парень, ухватив Вову за запястье двумя руками, с силой дёрнул её на себя, ломая её с такой же лёгкостью, с какой ребёнок может сломать сухую ветку.

— Всё, теперь можешь валить на все четыре стороны, — словно с барского плеча бросил своё дозволение Людвиг, за шкирку поднимая Вову на ноги и толкая его в сторону.

Школьник вытащил шапку изо рта, отдышался, кое как держа покалеченную руку, и сквозь слёзы прогорланил:

— Тебе пифпец! Фаяву на тебя накатаю!

— Ты забыл, в какой стране живёшь? Штраф выпишут заплатить и отъебутся. А теперь пиздуй уже отсюда, пока я тебе вторую руку не сломал, — небрежно бросил Людвиг, потеряв всякий интерес к зарёванному Вове и обращая всё свое внимание на флаффи, которые во все глаза наблюдали за развернувшейся перед ними сценой.

Вова казался Бублику непобедимым воплощением всего того, что он так боялся в людях, но этот Людвиг… Он был намного страшнее. Но при этом не вызывал у единорожка страха. Совсем.

— Спасиба, Сказка! Спас бватика-Бубвика! — радостной синичкой защебатала Снежинка.

— Это было несложно, — произнёс Людвиг, присаживаясь возле троицы бездомных пушистиков. — Ты молодец, защитил и сестру, и флаффибёнка. Не каждый пони осмелился бы на это.

— Всё вади табунчика, всё вади семьи, — выдавил из себя Бублик, собрав в копытце все оставшиеся силы и выдержку. — Спасиба, сивавек, памог. Иди тепевь дамой.

— Смеёшься? Тебя к ветеринару надо отнести, с поломанной ногой ты долго не протянешь. Да и вообще, я не привык бросать флаффи на произвол судьбы.

Памятуя о том, каких бобосек Людвиг надавал Вове, Бублик не особо хотел ему доверять, о чём весьма красноречиво говорил обращённый исподлобья на человека вымученный взгляд единорожка, который поняла даже Снежинка.

— Бватик, Сказка добвый, памозет.

— Сказка бовьшой-сивавек монстев, дал бобосек мавенькому-сивавеку монству. Сказка ствашный…

— Не все вюди монствы, — возразила Снежинка, ласково поглаживая брата по копытцу. — Где многа пвохив, всегда есть немнога ховоших. Сказка — добвый.

— Гвупая Снизынка. Добвых вюдей не бывает.

— Снизынка ни гвупая, пвоста не умная, как бватик, — стыдливо пробурчала земнофлаффи. — И Снизынка знает не так многа, как бватик, но немнога знает. А Снизынка знает, што есть добвые сивавеки. Сказка — добвый. Павевь Снизынке, бватик. Вади табунтика и мавыша, — сказала кобылка, ловким движением снимая со спины пегасёнка и беря его в передние копытца.

Пегасёнок уже не пищал, но нервно дрожал, чувствуя, что вокруг неспокойно. И глядя на покрывающий его совсем юный пушок, на глазки, которым только предстоит открыться и впервые узреть мир, Бублик заплакал, вместе со слёзами пуская по щекам последние остатки своих сил.

— Бубвик вюбит табунтик, вюбит мавыша, вюбит Снизынку… Бубвик бовьше не хотет, штобы вюбимые фваффи засыпави навсигда.

Единорожик зашёлся в рыданиях и Снежинка поспешила прильнуть к нему в утешающих объятиях, в то время как Людвиг молча наблюдал за ними, давая флаффи возможность выговориться. Всё-таки он понимал, что у каждого бездомного пони своя история и драма, которая разворачивается прямо посреди городских улиц, под окнами хрущёвок, в парках, подворотнях… Но только он собрался к ним подойти, как увидел лежащий на снегу сенсорный телефон.

Подняв его и включив экран, Людвиг увидел фотографию Вовы на экране блокировки, и если бы Вова знал, какая улыбка возникла на лице у Людвига в тот момент, то понял бы: всё худшее для него ещё впереди.

Глава, в которой сказка начинает казаться реальностью...

Если людям новогодняя мишура и украшения порой были безразличны, то на флаффи они производили иной эффект, заставляя маленьких пушистиков поверить в скорое наступление праздника, а вместе с ним и чего-то сказочного, необычного… Мухарбек Сагиев, будучи единственным специализирующимся на лечении флаффи врачей в Мухосранске, прежде не уделял новогодним украшениям никакого внимания, считая это пустой тратой времени, сил и денег, но заметив, с какой радостью на такую обнову реагируют его пушистые пациенты, изменил своё мнение.

Искренне веря, что Новый год несёт с собой чудеса, маленькие пони не так волновались перед приёмом, утешаемые предчувствием чего-то сказочного. Всё-таки, как бы они не любили Мухарбека, это не всегда позволяло одолеть страх перед уколами и другими медицинскими процедурами, а вот ощущение присутствия праздничного духа очень помогало пушистикам справиться с переживаниями и в кабинете они вели себя спокойнее.

Приём начинался с новогодних поздравлений и ими же, зачастую, и заканчивался — немало флаффи любили поздравлять своего любимого доктора по нескольку раз. Всё-таки будучи единственным на весь город ветеринаром по пушистым пони сложно остаться неизвестным среди не только самих пушистиков, но и среди их владельцев. Куда сложнее было найти любовь и признание своими профессиональными навыками, но у Мухарбека получилось, и сейчас он пожинал плоды своего старания в хорошо оборудованной под беды его пушистых пациентов клинике, которую получилось довести до совершенства во многом благодаря вложениям со стороны хозяев флаффи. Всё-таки люди любили своих разумных питомцев и хотели, чтобы в городе был врачебный храм, в котором их любимцам гарантировано избавление от всяких хворей.

Сейчас, сидя в своё кабинете да глядя в окно, Мухарбек думал о том, сколько всего он сделал за минувший год и сколько ему предстоит сделать в следующем. Клинику нужно будет улучшить, а помимо практики желательно заняться ещё и теорией — написать пару научных статей в помощь коллегам, съездить на национальную конференцию ветеринаров в Москве, где главном образом будут обсуждаться флаффи-пони, а также подумать о том, чтобы обменяться опытом с заграничными коллегами.

Сейчас как раз был самый подходящий момент подумать о будущем — всем, кто приходил за помощью, Мухарбек уже успел оказать врачебный приём, и теперь коридоры поликлиники были пусты. Но вот ветеринар разглядел в окне только что припарковавшийся белый внедорожник с принтом в виде кровавых разводов, а поскольку Мухарбек знал чуть ли не каждого владельца пушистых пони в городе, он сразу понял, кто приехал к нему за помощью.

— Людвиг, брат, привет, — поприветствовал внезапного визитёра Мухарбек прямо в коридоре клиники, добродушно при этом улыбаясь.

Хоть врач и являлся выходцем с Кавказа, о чём говорили смуглый оттенок кожи и чёрные волосы, внешне Мухарбек на ходячий стереотип о выходцах с южных рубежей России похож не был. Вместо густой бороды, по которой зачастую узнавались кавказцы, молодой ветеринар предпочитал аккуратно подстриженные усы и аккуратную эспаньолку, благодаря которой больше походил на щеголеватого испанца, искушающего женские сердцам. Этому также способствовала и ухоженная причёска, а также акцент, который смягчал некоторые произносимые звуки.

— Все зубы на месте, значит, скины тебя не донимают, — произнёс Людвиг, держа на своих руках Бублика, которым маленьким неухоженным волчонком глядел на Мухарбека исподлобья. — Подлатай этого флаффи. У него нога сломана.

— Так скины же давно вымерли, чего их боятся? — усмехнулся ветеринар, с любопытством посматривая то на Бублика, то на Снежинку с безымянным малышом, которая стояла подле Людвига, прячась за его ногой, словно за надёжной стеной и с неоднозначным интересом рассматривая врача.

Это довольно о многом о них сумело рассказать врачу и заодно определить, как к ним подступиться.

— Ну, малыш, как тебя зовут? — ласково спросил Мухарбек, присев на корточки и глядя на единорожка снизу-вверх.

— Бубвик, — нахохлившись представился единорожик, всё ещё с подозрением поглядывая на доктора.

— А ты, красавица?

— Снизынка, — неуверенно выдавила земнофлаффи, улыбнувшись. — А сивавек кто? Двуг? Двуг Сказки?

— Сказки? — Мухарбек вопросительно посмотрел на Людвига.

— Это она меня так называет.

— Любопытно… А меня зовут Мухарбек, но можешь звать меня просто дядя Бек. Приятно познакомиться, — врач протянул пушистой пони руку и та, помедлив, вложила в неё своё крохотное копытце, при этом глядя ему в глаза с таким выражением, по которому человек понял — та относилась к нему, как к равному. Отличительная черта некоторых бездомных флаффи.

— И с тобой тоже приятно познакомиться, брат, — протянул ладонь Бублику человек, на которую тот посмотрел с таким видом, будто хотел плюнуть на неё, но в итоге просто отвернулся.

— Обидели его, не обращай внимание.

— Да, я вижу. Пошли, рентген сделаем.

Бублик и Снежинка испытывали самые смешанные чувства, оказавшись в клинике. Она и пугала, и вызывала интерес как своим обилием доселе незнакомых запахов, так и чистотой. Однако воображение флаффи особенно сильно потрясло помещение для рентгена, в частности — большой тяжёлый железный стол, над которым нависало самое оборудование, внушая неописуемый трепет в крошечные сердца пони загадочностью своей формы.

— Ложись на пузо и не двигайся, — распорядился Людвиг, осторожно ставя Бублика на специально обозначенный квадрат аккурат под аппаратом. — Сейчас тебя фотографировать будут.

— Сказка! Сказка! — жалобно завякала кобылка, легонько толкая Людвига в ногу. — Мозна Снизынке навех? Мозна к бватику?

— Поставь её, Людвиг, — не остался глухим к просьбе малышки Мухарбек, делая необходимые приготовления. — Пусть посидит рядом, если им так будет спокойнее, только пусть, так сказать, в объектив не лезет.

Людвиг поставил кобылку на стол, где та плюхнулась на живот, тепло улыбаясь брату, который с лаской глядел на неё в ответ. Мухарбек тем временем нажал кнопку на панели управления, пробудив техногенную махину ото сна, а затем принялся двигать нависающую над Бубликом аппаратуру.

— Ух ты! — восхитилась Снежинка. — Дядя Бек такой сивьный! Как Сказка!

Польщённый комплиментом, ветеринар улыбнулся. Хоть он и ходил в спортзал время от времени, поддерживая фигуру, он осознавал, что до такого уровня, как у Людвига, ему ещё заниматься и заниматься, особенно если не прибегать к пищевым добавкам и химии. Он то к ним ведь не прибегал, всё сам…

— Та-а-а-ак… — протянул врач, осторожно укладывая единорожка в позу звёздочкой. — Лежи и не двигайся. Сейчас пошумит немного, но всё будет нормально. Кстати, Людвиг, как так с ногой-то вышло?

— Да школоло один решил повыделываться. Сам знаешь, как это у малолетних ублюдков бывает.

— Ты его хоть живым отпустил?

— Только после того, как отпиздил его как следует. Но если что… Город небольшой, найти его будет и добить будет не сложно.

— Я иногда с тебя ахереваю. Когда в городе были скины, ты их щемил, цыгане к нам перестали приезжать потому, что ты их в своё время лупил так, что дело до реанимации доходило, сейчас живодёры… — покачал головой Мухарбек и нажал кнопку, после чего приспособление над Бубликом низко загудело.

Было видно, как напрягся флаффи, едва сдерживаясь, чтобы не убежать подальше. Но он поборол испуг и лежал на месте до тех пор, пока гул над ним не утих. И прежде чем единорожик успел сообразить, к чему всё это было, со своей гипотезой поспешила Снежинка:

— Увтял, как зывотик. Нада дать нями!

Чем вызвала улыбку у Мухарбека и пробила на ухмылку Людвига, который смотрел маленькую флаффи и думал о том, что если бы не он, то малышка сейчас не сидела бы здесь и не блистала гением флаффичанской мысли.

Оценив рентген, Мухарбек заключил, что ножку Бублика можно спасти. Людвиг, знавший, сколь тяжело маленькие пони переносят травмы, был рад такому заключению.

— Я думал, все закончится ампутацией.

— Ерунда всё это. Переломы флаффи лечатся так же, как и у других животных. Вот если бы кость была раздроблена, тогда да, пришлось бы ампутировать. Повезло этому пушистику, побегает ещё.

Ушки Бублика оживлённо встрепенулись, а глазки посветлели.

— Бватик свышал? — почти подпрыгнула от переизбытка чувств Снежинка. — Нозка будет с бватиком! Бватик будет бегать! Йей!

— На операцию сейчас заберёшь? — спросил Людвиг, придерживая кобылку, чтобы та ненароком не свалилась со стола, несмотря на уверенность в том, что та вряд ли допустит такую глупость, когда на её спине покоится флаффибёнок.

— Сначала осмотрю кобылку с жеребёнком, а потом да. Других флаффи в клинике нет, так что Бублика сегодня прооперируем. А теперь, дадите мне малыша?

Бублик угрожающе надулся и к разговору присоединилась Снежинка, видя опасливость брата:

— Бватик, повевь дяде Беку. Пвахога не будет. Пвахой бы узе дал бобоськи. Дядя Бек ни пвахой, дядя Бек памозет.

Бублик с сомнением посмотрел на сестру из под грязной гривы, на Людвига позади неё, затем на ветеринара и, помолчав несколько секунду, всё-таки кивнул. Снежинка в ту же секунду подбежала к Мухарбеку и протянула ему пегасёнка в жесте величайшего доверия, какое только могут испытывать пушистые пони к тем, от кого всецело зависит их жизнь.

— Вот чудно, вот молодцы, — произнёс Мухарбек, трепетно принимая в свою ладонь флаффибёнка.

Такой маленький и мягкий, он был хрупче хрусталя, и достаточно было всего одного неосторожного движения, чтобы… Но Мухарбек был необычайно осторожен, лодочкой сложив ладони вместе и позволяя флаффибёнку чувствовать себя свободно в его руках. Однако прикосновение грубой человеческой кожи было чуждо пегасёнку и он истошно пищал, призывая Снежинку или Бублика, которые заключат его в успокаивающие объятия. И так как утешить малыша прикосновениями было невозможно, Снежинка решила попробовать иной способ.

— Снизынка вюбит мавыша, мавыш вюбит Снизынку,
И Снизынка вюбит мавыша, хотя Снизынка не мамувя.
Снизынка даст мовотько и мавыш вывастит сивьным,
Пей мовотько мавыш и васти бовьсым.
Мавыш вывастит ховошым, не пвахим,
И Снизынка вюбит мавыша, хотя Снизынка не мамувя.

Снизынка вюбит мавыша, мавыш вюбит Снизынку,
И Снизынка вюбит мавыша, хотя Снизынка не мамувя…

Так называемая “песенка мамувей”... И Людвиг, и Мухарбек не моли не узнать её, пусть и переиначенную Снежинкой на нужный ей манер. Флаффи-мамочки напевали её своим детям в качестве колыбельной и которая действовала на лучше любого успокоительного.

Пегасёнок перестал пищать и смиренно улёгся на человеческой ладони, понимая, что ему ничто не угрожает. Однако даже так, он всё равно принюхивался, привыкая к доселе незнакомому запаху.

Мухарбек осматривал малыша взглядом дотошного учёного, подмечая каждую деталь во внешности пегасёнка. Полноценной шерсти у него не было, лишь новорождённый пушок, который едва ли мог его согреть суровой сибирской зимой, а значит родился он не так давно, может около недели назад. Вскоре у него откроются глазки, со дня на день. Также и Мухарбек, и Людвиг не могли не отметить, что пух флаффибёнка был безукоризненно чист, чего нельзя было сказать о приглядывающих за ним Бублике и Снежинке.

Пощупав живот и бока флаффибёнка, Мухарбек с удовлетворением обнаружил, что тот не страдает худобой, а значит его хорошо кормили.

— С ним всё в порядке. Лучше вас двоих о нём бы никто не позаботился, — произнёс Мухарбек, передавая малыша Бублику. — Вы уже придумали ему имя?

— Нет, мавыш пака мавыш, — буркнул в ответ единорожик, прижимая к себе пегасёнка.

— Ничего, имя придумать никогда не поздно. А теперь… Давай-ка поглядим на тебя, красотка.

Худоба, недоедание, синяки, ушибы, шрамик — всё это было типично для бездомных флаффи, а значит и для Снежинке. Но ей даже повезло — у неё не было паразитов, а значит её можно было считать вполне здоровой кобылкой.

— Покормить тебя, искупать, и всё с тобой будет ладно, — заключил Мухарбек, ставя Снежинку на стол. — Ну что, Бублик, теперь будем готовить тебя к операции.

— Опевация? — заинтересовался жеребчик, чуть приподнявшись. — Што такое опевация?

— Операция — это такая игра, в которую я и другие доктора играю с флаффи, чтобы они вылечились, — принялся объяснять Мухарбек. — Мы с тобой поиграем какое-то время, а когда закончим, нога у тебя будет в порядке.

— Игвать… Бубвик вюбит игвать. Как игвать в опевацию?

— Понимаешь, чтобы игра удалась, тебе нужно будет заснуть. Пока будешь спать, мы с тобой как раз наиграемся, повеселимся, ножку тебе сделаем и отпустим.

— Какая гвупая игва, — недовольно засопел пушистик. — Хитвые доктова будут весевица, а Бубвик спать? Но есви вевнёт нозку, то вадно. Есви нада баиньки, тагда Бубвик будет баиньки, — заявил он и, улёгшись поудобнее, закрыл глаза, всем своим видом показывая, что он усердно пытается заснуть и мешать ему не стоит. Но на Мухарбека это произвело совсем иное впечатление и он засмеялся.

— Людвиг, брат, я с флаффи работаю всю свою карьеру. Сколько с ними не общался, а они всегда удивляют своей логикой.

— Не зря в Америке целое ток-шоу с флаффи запустили.

— Что, реально?

— Ага. В отличии от Камеди Клаба, можно оборжаться.

Закончив с рентгеном, Людвиг с флаффи переместились в коридор, в то время как Мухарбек отправился готовить операционную вместе с другими врачами, которые будут помогать ему в препарировании. И пока ветеринар делал всё необходимое, Бублик лежал на сиденье в коридоре, любовно обнимая малыша-пегасёнка, который так и льнул к старшему сородичу, будто понимая, что тому как никогда нужна поддержка. Рядышком же сидела Снежинка, которая ласково гладила брата по спине.

— Сказка, всё будет ховошо? — спросила Снежинка, подняв на человека полный детской надежды взгляд.

— Конечно, самое худшее, что могло с вами случиться, позади, — ответил человек и, почесав кобылку за ушком, посмотрел на Бублика: — Сейчас Бублику операцию сделают, ходить начнёт и вообще всё у вас заебись будет.

— А што патом? — поинтересовался Бублик. — Куда Бубвику, Снизынке и мавышу идти?

— Поживёте у меня какое-то время, а потом видно будет. Места у меня хватает, да и мои флаффи, надеюсь, будут рады новым знакомым.

— Сказка — папувя? У Сказки есть фваффи? — удивилась Снежинка. — Йей! Сказка не пвоста Сказка, а Сказка-папувя! Сказка вюбит фваффи!

— Разумеется я люблю флаффи, если пизжу всех, кто издевается над ними. И не ори так, я тебя прекрасно слышу.

— Да, Снизынка, — кивнул Бублик. — Где тиха без фваффи, там довзно быть тиха с фваффи. Шшш!

Снежинка пристыженно замолчала и потупила взгляд.

— Просто не говори слишком громко, — произнёс Людвиг и успокаивающе погладил кобылку, после чего посмотрел на единорожка. — Из вашего табунчика больше никого не осталось?

— Товько Снизынка, мавышь и Бубвик. Двугих нет, — горестно поведал флаффи.

— Ты же наверняка делал всё, чтобы с остальными флаффи всё было хорошо? — сочувственно спросил Людвиг и принялся утешающе почёсывать холку жеребчика. — Судя по тому, что ты был готов пожертвовать собой ради сестры с жеребёнком, ты заботился о табунчике.

— Заботився, — подтвердила Снежинка. — Бубвик отень вюбил табунтик, всех фваффи вюбил… А фваффи вюбили Бубвика…

И, словно желая поддержать единорожка, пегасёнок запищал. Бублик, услыхав малыша, проронил одинокую слезинку, которая лучше любых слов говорила о том, что у него на сердце, однако не успела она затеряться в шерсти на мордочке флаффи, как ближайшая дверь открылась и в коридоре показался Мухарбек, источающий те собранность и хладнокровие, какие свойственны знающим своё дело профессионалам. И это несмотря на то, что он так улыбался, будто собирался нести Бублика не на операцию, а на аттракцион в Диснейленде.

— Ну всё, забираем пациента.

— Долго будете?

— Больше часа точно провозимся, но Бублику ещё от наркоза надо будет отойти, так что ты езжай по своим делам. Я тебе позвоню.

— Дядя Бек, — вдруг заговорила серьёзным тоном Снежинка, с взволнованным выражением во взгляде воззрившись на доктора, — С бватиком всё будет ховошо? Дядя Бек тотьна спасёт нозку бватика?

— Конечно, малышка, — произнёс Мухарбек, присаживаясь на корточки, так что его лицо оказалось почти на одном уровне с маленькими пони. — Я же врач. Это долг мой, спасать вас, флаффи.

— Паабисяй Снизынке, што спасёшь бватика, — потребовала копылка, притопнув копытцем, — Абесяй, што с бватиком всё будет ховошо, што он вевнёца к Снизынке и мавышу!

— Аллахом клянусь, малышка, что верну тебе брата, — клятвенно произнёс Мухарбек. — И тебе, Бублик, тоже обещаю, — ветеринар посмотрел на единорожка, — что вылечу тебя и верну сестре.

— Ховошо, — нахмурившись, кивнула земнофлаффи, — Снизынка вевит дяде Беку.

— Бубвик тозе вевит, — внезапно вторил сестре единорожик. — Бубвик не вюбит вюдей, вюдей пвахих многа, но есть маво ховоших. Бубвик вевит хавошим вюдям, вевит дяде Беку. Пусть дядя Бек выветит Бубвика, — уже попросил флаффи и осторожным движением отстранил от себя пегасёнка, вверяя его в копытца сестры.

— Снизынка вюбит тибя, бватик!

— Бубвик тозе вюбит тибя, сествёнка.

Флаффи крепко обнялись, после чего Мухарбек, со всем трепетом и осторожностью взяв Бублика на руки, скрылся с ним за дверью операционной.

Бублику было не по себе. Впервые за долгое время он оставил сестру и малыша не только без своего присмотра, но и под опекой человека. В иные времена, он бы ни одного флаффи из своего табунчика не подпустил к двуногим и на расстояние плевка, но сейчас человеки были единственной надеждой на жизнь.

— Прежде чем начнём операцию, тебя нужно побрить, — поведал Мухарбек, проходя в небольшую ванную комнату перед операционной. — Если не избавим тебя от шерсти, вылечить тебя не получится.

— Гвупый дядя Бек. Без шевсти фваффи будет ховодно, замёвзнет.

— Не замёрзнешь, нормально всё будет. Да и шёрстка у тебя потом отрастёт, — заверил врач, ставя пациента в небольшую ванну. — Сейчас, главное, не бойся и не дёргайся. Будешь сидеть смирно и больно не будет.

Мухарбек достал из халата электробритву и включил. Прибор отозвался на нажатие кнопки тонким жужжанием, которое напомнило Бублику то, которое издают шершни. С одним таким ему как-то пришлось сразиться жарким летним днём, защищая табунчик. И Бублик вышел из схватки победителем, пропустив всего один укус, боль от которого единорожик запомнил на всю жизнь. Однако эта штуковина в человеческих руках… Если она укусит, то мало не покажется.

— Всё будет хорошо, не бойся. Эта машинка только выглядит страшно, а на самом деле ей даже навредить нельзя, — успокоил Мухарбек, медленно прикладывая зубцы машинки к ноге флаффи.

Бублик замер, готовый к самой мучительной боли, какую он только мог испытать, но к его удивлению коснувшийся его металл не причинил никаких страданий. Видя, что пони не дёргается и с недоумением изучает гудящую машинку, Мухарбек медленно повёл её вперёд и зубцы стригущего механизма с лёгкостью пережевали густую шёрстку флаффи.

Под изумлённым взором пушистика, уже через пару минут его сломанная нога была избавленая от меха и он с ужасом наблюдал свою лысую кожу и выгнутый сустав, на котором растёкся ужасный синяк.

— Ну вот и всё, — довольно оценил итог своей работы Мухарбек и, взяв в руки душ и сделав напор настолько слабым, насколько это возможно, принялся смывать с пушистика оставшиеся после бритья шерстинки. — А ты боялся. Сейчас я переоденусь и пойдём.

Уже через пару минут и врач, и пациент добрались до операционной, где уже дожидалось своего часа и оборудование, и инструменты, и пара ассистентов, бывшие при параде и готовые помогать.

— Какие стванные игвушки… — протянул Бублик, рассматривая машину для анестезии, которая первой привлёкла внимание пони своими размерами, а уже затем он посмотрел на хирургические инструменты, разложенные на столе.

— Ты это ещё саму игру не видел, — хмыкнул Мухарбек, укладывая флаффи на операционный стол. — А сейчас мы наденем на тебя вот это, — умиротворяющим голосом произнёс Мухарбек, демонстрируя маску ИВЛ, — ты подышишь, заснёшь и мы начнём нашу игру.

— Затем? Бубвик и так может баиньки, — и желая подтвердить свои слова, флаффи поудобнее улёгся на живот и закрыл глаза.

— Нет-нет, брат, так не получится, — посмеялся Мухарбек, потрепав флаффи по холке. — В маске ты так хорошо заснёшь, что тебя пушкой не разбудишь. Так что давай, надевай.

Бублика одолевали самые смутные чувства, какие только он мог испытать в своём нынешнем положении. Он вспомнил, как над ним издевался тот человеческий детёныш, как у него не было иного выбора, кроме как принимать муки ради Снежинки и малыша. А этот дядя Бек… Он ведёт себя так мягко, так ласково, будто Бублику позволено в любой момент отказаться и уйти из этого странного места. А если так…

— Ховошо. Надевай. Бубвик довевяет сивавеку.

После всего произошедшего и поездки в флаффи-клинику, Людвиг захотел есть, так что поехал он прямиком в свою любимую шаурмечную. Компанию ему составляла Снежинка, сидящая рядышком на переднем сидении в специальном креслице для флаффи, кутаясь в шарфик и приобнимая малыша-пегасёнка.

Кобылка сидела с унылым видом, бесцветным взглядом рассматривая убранство автомобильного салона, которое было ей так же понятно, как человеку устройство инопланетного корабля, и поглядывая на виды проносящихся за окном городских улиц. А Людвиг, видя понурый вид флаффи, вежливо молчал, позволяя ей обдумывать и осмысливать пережитое.

Так они и доехали до забегаловки “Шаурма у Ашота-oneshot’a”, которая пусть и имела весьма дешёвый наружный вид, внутри была вполне уютно и комфортно обустроена стараниями её владельца, именем которого и было названо заведение. Дядя Ашот, уже немолодой, лысеющий, бородатый армянин, ярый любитель собственный кулинарных изделий, если судить по его переваливающему за пояс животу, знал Людвига уже несколько лет. Тепло поприветствовав постоянного клиента и приняв заказ, мужчина взялся за готовку.

— Сделай ещё мини-шавуху для мелкой. Ей поесть надо, — произнёс Людвиг, усаживаясь за столик и укладывая рядом с собой укутанную в шарф флаффи, которая задрав мордочку кверху, жадно ловила витающий в помещении аппетитный запах жареного мяса.

— Как скажешь, брат, — ответил Ашот, который, в отличии от Мухарбека, обладал чётко выраженным южным. — Соус какой маленькой?

— Давай сырный, ей по кайфу будет. Ну и чай сделай нам ещё. Только мелкой сахару кинь.

— Што такое? Будет вкусна-нями? — спросила Снежинка, которая, предчувствуя еду, немного оживилась.

— Ага, тебе понравится. Знаю, вы, флаффи мечтаете о скетти, но шаурма намного вкуснее.

— Скетти — вкусна, хотя Снизынка никагда не ева скетти. А дядя Бек — двуг Сказки? А тот дядя, — флаффи указала в сторону прилавка, за которой Ашот творил таинство шаурмечной магии,— папувя Сказки?

— Нет, Бек — друг, и этот дядя тоже друг, — поведал Людвиг, доставая телефон и проверяя уведомления.

— А Сказка и дядя Бег двузья многа?

— Всмысле многа? — не понял Людвиг, пряча девайс в карман и поправляя солнцезащитные очки.

— Сказка и дядя Бек были двузьями-мавышами, а тепевь двузья-бовьшие?

— А, да… Мы с детства знакомы. Считай, в одном табунчике жили и учились, — поведал Людвиг, старательно избегая таких слов, которые могут слишком нагрузить ум маленькой пони. Школа, класс и прочие элементы реалий человеческого детства — всё это для флаффи всё равно, что вещи из других миров и проще не упомянать это, чем объяснять.

— А у Сказки и дяди Бека многа сивавекав быво в табунтике? А двузей не маво? — оживились Снежинка.

— Нет, из друзей у меня был только Бек, а все остальные… Ну… Они были как монстры, — рассказывал Людвиг, с большим трудом подбирая такие слова, которые были бы понятны небогатому уму собеседницы.

— Монствы? Монствы-вюди? — Людвиг кивнул. — Ани абизави Сказку?

— Ну типа того.

— Вюди абизают вюдей? — спросила флаффи с таким изумлением. — Потю?

— Потому что люди всегда рады поиздеваться над кем-нибудь. Есть повод, нет повода, но надо утвердиться за чей-то счёт, иначе придёт осознание собственной ничтожности.

— А кагда был мавенький… Сказку ни защищави мамувя и папувя?

— Нет, мои мамуля и папуля были алкашами, которые сами были рады надавать мне бобосек.

— Зуть! Мамуви и папуви давзны защищать мавышей! — возмутилась Снежинка, полыхая праведным гневом, вспышку которого было довольно любопытно наблюдать. — Потю… Потю так, Сказка? Потю монствы абизают двугих?

— Потому что где-то здесь, — Людвиг положил руку на грудь, — в душе, они сами обиженные и единственное, что они могут сделать, чтобы почувствовать себя значимыми, это обижать других. Понимаешь, что я говорю?

— Ни… Снизынка ни панимает, — флаффи мотнула синей гривой. — Но панимает. Абизать, штобы не быть абизеным. Но ни панимает. Но паймёт.

— Конечно поймёшь, ты же умная девочка, — позволил себе ухмыльнуться Людвиг и потрепал кобылку по голове.

Снежинка же ответила тем, что поднялась на ноги и, подойдя к человеку, обняла его за руку.

— Не гвусти, Сказка. Снизынку тозе абизави. Снизынка вядом.

“У этой флаффи в жизни полный пиздец, а она находит силы сочувствовать мне. Сколько же в ней воли?” — задавался вопросом Людвиг, смотря на малышку и понимая, что за всю свою жизнь едва ли видел людей с таким же стальным характером, как у этой пони.

— Эта скетти! Самые вкусные скетти!

— Нет, это шаурма.

— Шавума… Есва шавума такая вкусная, то как зе вкусны скетти!? — восхищалась флаффи, удерживая передними копытцами свёрток лаваша и откусывая от него один кусочек за другим.

От Людвига, который довольствовался своей шавухой, не укрылось то, что зрачки у пони были ненормально расширены, как у хищника, дорвавшегося до добычи. Оно и неудивительно, ведь флаффи всеядны и мясо для них то ещё лакомство.

Лежащий рядом со Снежинкой флаффибёнок запищал и неуверенно пополз к еде в копытах приёмной родительницы, но та лишь похихикала и осторожно отодвинула пегасёнка.

— Низя, мавышь, эта нями двя бавьших фваффи. Вывастишь — пакушаешь, — назидательно изрекла пони и принялась дальше уплетать свой обед, пачкая мордочку в сырном соусе.

Людвиг, наблюдавший эту картину, мог только ухмыляться аппетиту флаффи и её удивление перед шаурмой. Наполовину одолев еду, пони взялась за чай. Сделав первый глоток, она замерла, прислушиваясь к незнакомому вкусу, а потом… Принялась хлобыстать напиток с утроенной силой, будто тот просто испарится из миски, в которую был налит.

— Вкусна! Вкусна-водитька! Нями-водитька!

— Это называется чай.

— Тяй! Нада Бубвики пить тяй! Нада Бубвику и кушать шавуму! Cнизынка пвинесёт Бубвику и тяй, и шавуму! — возвестила малышка и отодвинула от себя недопитый чай. — Сказка, надо атнести всё эта бватику. Пусть папвобует. Пусть нямкает.

— Доедай, я тебе купил. Бублику отдельно закажу.

— Пвавда? Сказка даст ещё тяй и шавуму?

Людвиг кивнул.

— Йей! Тяй Бубвику! Шавуму Бубвику! Спасиба, Сказка!

Смотря на Снежинку, Людвигу думал о том, как мало нужно, чтобы порадовать маленькую флаффи… И ещё о том, что надо бы заказать ещё.

Лишь после того, как Людвиг съел по шаурме каждого вида, которые готовил дядя Ашот, парень начал собираться уезжать, крайне довольный и едой, и обществом Снежинки, которая, доев своё угощение, принялась сюсюкаться с малышом.

Отблагодарив дядю Ашота за еду и словом, и деньгами, Людвиг вместе с пони вернулся в машину и тронулся в дорогу. Звонка от Мухарбека ещё не было, а значит можно было съездить ещё кое-куда…

На пути к месту назначения Людвигу случилось проехать мимо травматологической больницы, где он увидел Вовочку. Он шёл в сторону травмы весь зарёванный в сопровождении, очевидно, родителей. И Людвиг, стоя на светофоре, смотрел на школьника и кровожадно улыбался, вспоминая, как избивал его. Вспоминал и думал о том, что избивать его было так же приятно, как и возиться с флаффи.

— Монстев! Мавыш-монстев! — заметила Вовочку в окно Снежинка, указывая на того копытцем.

— Ну да, это он. Тоже пришёл в больничку, чтобы подлечиться.

— Сказка даст ему ещё бобосек?

— А ты бы хотела этого?

— Монстев мозет абидеть двугих фваффи… Снизынка бы хотева, штобы Сказка дал ему ещё бобосек, а мозет быть и ветьные засыпашки. Штобы двугих фваффи не абизал.

“Неудивительно, что она так думает… У бездомных флаффи что ни день, то выживач похлеще чем в сериале The Walking dead. Тут сложно не ожесточиться”, — подумал Людвиг и нажал педаль газа, как только на светофоре загорелся зелёный цвет. И как раз в этот же момент зазвонил телефон, покоящийся на специальной подставке. На экране высветилось имя “Банзайчик :3” и фоточка красно-белого флаффи, который показывал язык, строя смешную рожицу.

— Привет, Банзай. Как дела? — быстрым движением ответив на звонок, спросил Людвиг.

— Папуля, пивет! Как ты? Когда вевнёшься? — зазвучал из динамиков телефона писклявенький голосок аликорнчика, который сразу же привлёк внимание Снежинки.

— Нескоро, ближе к вечеру. Как у вас там дела? Мелкий не выделывается?

— Нет, Кавайчик сильно соскучился. Хотел с тобой погововить. Вот я и позвонил.

— Пивет! Пивет, папувя! — раздался ещё более тонкий голос Кавайчика. — Папувя тепевь зывёт в тивифоне? Кавайтику мозна в тивифон?

— Нет, приятель, я не в телефоне. Приеду, покажу тебе, как мы так с тобой разговариваем. Ты как там? Что делаете?

— Смотвим мутики! Банзай вкутил такой пво пачивицу, кававеву, месяцы и там такое, а они искавиви падснезники…

Да, разумеется Банзай в преддверии Нового года засматривался двенадцатью месяцами, как и всегда.

— Ладно-ладно, мелкий, я сейчас не могу говорить, я за рулём, так что обними и поцелуй за меня Банзая. Давай, пока!

— Пака, папувя! Кавайтик вюбят тя!

— Банзай тоже тебя любит! Возващайся сковее!

И каким ловким движением руки Людвиг ответил на звонок, таким же и завершил его. Вновь в салоне автомобили зазвучал лишь звук работающего мотора да гул дороги. Но ненадолго.

— Эта как? Эта там фваффи? Эта двуг? — принялась закидывать человека вопросами Снежинка, пытливо смотря на телефон.

— Да, я говорил по телефону со своими флаффи, которые живут у меня дома. У них там есть почти такой же телефон, по которому они могут позвонить мне и поговорить.

— Ух ты! Фваффи ни здесь, а гававить са Сказкай могут! А мозна пагававить с Бубвиком? Снизынка и мавышь хатят знать, как Бубвик!

— У Бублика был такой телефон, как у меня?

— Не-е-е-еть…

— Значит мы не сможем с ним поговорить, потому что у него нет такого телефона. Так что… увы.

“Остров сокровищ” пусть и не был известным на весь город магазином игрушек, но своей популярностью пользовался, ведь иначе он бы уже давно закрылся. Ассортимент там был небогатый, но даже он удивил Снежинку, которую Людвиг взял с собой.

— О, мавенькие бип-бип монствы! Эта двя мавышей? Штоб катавись? — давались диву пони, рассматривая гладкие блестящие коробки, в которых хранились игрушечные машинки всех разновидностей и размеров. Особенно её заинтересовали электромобили для детей, те самые, какие можно часто увидеть в парках.

— Ага. Для них хоть ПДД учить не нужно, — ответил Людвиг, прижимая к себе укутанную в шарфик пони, в пушистых объятиях которой где-то потерялся заснувший малыш-пегасёнок.

Вообще, в магазине игрушек всё привлекало к себе внимание кобылки, но некоторые вещи вроде танков, вертолётов и оружия были настолько ей непонятны, что она предпочла обратить внимание на то, что было ей знакомо. Помимо машинок, её заинтересовали куклы.

— Вюди бевут мавышей в магазине игвушек?

— Нет, это просто куклы. Люди покупают их своим детям, чтобы те… учились возиться со своими детьми, пока те сами не вырастут.

— Вюди вумные. Снизынке бы куков, кагда ана быва мавенькая, но щас ни нада.

Щас у Снизынке узе есть мавыш.

Далее они перешли в отдел мягких игрушек, которые также не оставили пони равнодушной. Медвежата, слоники, тигрята, собачки, зайчики… Всё приводило её в восторг.

— А скажи… Какие игрушки тебе нравятся больше всего? — как бы невзначай поинтересовался Людвиг и Снежинка принялась наивно указывать ему на те игрушки, которые ей особенно приглянулись. И их было так много, что флаффи сама забыла, на что указывала. В отличии от Людвига.

Выслушав её, парень отнёс кобылку обратно в машину, а затем вернулся и скупил всё, что пришлось по нраву пони. Из магазина он вышел с пакетами, которые почти лопались от обилия мягких игрушек. Закинув их в багажник, Людвиг вернулся в машину и, усевшись за руль, вдруг вынул из куртки розового плюшевого зайчика и протянул Снежинке.

— На, это тебе.

— Пвюшевый зайтик-двуг?

— Да, он будет присматривать за тобой, если меня рядом не будет.

Польщённая подарком, Снежинка усадила зайчика рядом с собой и принялась знакомиться его с пегасёнком, который только-только очнулся ото сна и принялся слепо крутить головой да принюхиваться к игрушке.

— Мавыш, эта — зайтик, зайтик — эта мавыш. Пвягвядывай за мавышом. Снизынка узе бовьшая, а за мавышом нузна пвисматвивать. Снизынка вевит тебе!

Поскольку от Мухарбека все ещё не было звонка, Людвиг продолжил свой вояж по магазинам и отправился в продуктовый, не забыв прихватить с собой флаффи. Спеленав ту шарфиком, как ту же шаурму, Людвиг уложил пони в тележку с едой на ту подставку, куда обычно садят детей, и отправился в поход мимо стеллажей. Тележка очень быстро пополнялась продуктами и в ней нашлось место нескольким упаковкам спагетти.

— Как там Мерлин Мэнсон то говорил… Деньги можно кидать на ветер, пока он дует в твою сторону, — улыбнулся парень, беря с прилавка две плитки шоколада и бросая их в тележку. — Капец, я с таким запасом лапши могу пережить апокалипсис.

— Што такое попакалипсис? Весево? — вякнула Снежинка, которая восприняла поход за продуктами не с таким энтузиазмом, с каким вылазку в магазин игрушек, но тем не менее испытывавшая любопытство. Иначе бы они не вертела головой из стороны в сторону и не принюхивалась к витающим в воздухе запахам.

— Страшно весело.

— Извини, — вдруг обратилась к Людвигу какая-то бабка будничным тоном, стоящая возле стеллажа с конфетами, — зрение подводит, не вижу, что на ценнике написано. Ты не мог бы прочитать?

— Конечно, тут написано “в пизду себе тыкай, кашёлка старая”. Старики совсем оборзели, растыкалась она тут, — злобно заскрежетал Людвиг и прошёл мимо старухи, которая выглядела так обескуражено, будто ей на голову вылели ушат гавна, а затем дали внезапный поджопник.

— Потю Сказка обозвився на бабушку?

— Потому, что я, во-первых, терпеть не могу, когда мне тыкают, во-вторых, терпеть не могу стариков, и в-третьих, я ненавижу стариков, которые мне тыкают. Пусть радуется, что пиздюлей не получила, — процедил Людвиг, бросая в тележку упаковку с творогом и бутылку молока. — Как же я ненавижу людей!

— Ненавидеть… Што такое ненавидеть?

— Это как любить, только наоборот. Вот флаффи я люблю так, что готов кормить их и тискать целыми днями, а людей ненавижу, так что с удовольствием бы надавал им очень-очень страшных бобосек. Понимаешь?

— Снизынка панимает, но… Сказка тагда сказка тока двя фваффи, а двя вюдей — монстев?

— Что-то типа этого.

— Но Снизынка не хотет, штобы Сказка был монствем…

— Каждый человек монстр, так или иначе. Просто одни тщательно скрывают это, а другие выставляют свою звериную суть за благо и добродетель. Ну а что, немцы думали, что поубивать всех евреев — это хорошее дело, которое оздоровит нацию. Да и сейчас долбаёбов хватает, которые говорят, что нужно весь мир раздолбать ядеркой и всё будет зашибись, и делают они с полной уверенностью в том, что они пиздец праведники и за всё хорошее против всего плохого. Я просто знаю, что из себя представляют люди, так что я искренне говорю о том, что я их ненавижу и готов отпиздить, если они дадут мне повод это сделать. Меня что теперь, можно за это винить? Ух, прости, мелкая… Что-то понесло меня.

— Всё ховошо. Снизынка маво понява, но тювствует, што севдетько Сказки многа в себе девзыт. Сказка вассказал Снизынке, што на севдетька. Снизынка щаствива, — заулыбалась пони и, высунув из шарфика копытце, сочувственно накрыла им ладонь человека.

— Земляк, не выручишь сигареткой? — докопался до Людвига взявшийся из теней вечерних сумерек тучный крупный мужик, когда парень уже сложил свои покупки в багажник, разместил Снежинку на сиденье и готовился сесть за руль.

— Ты в курсе, что курение убивает? — спросил Людвиг и, захлопнув дверь, деловито облокотился на машину.

— Говорят так, но я сколько не курил, всё ещё жив.

— Я сейчас это исправлю, если ты не съебёшься куда подальше. Заебали вы уже, попрошайки нищие, сигареты они, блядь, купить не могут.

Незнакомец явно был не против продолжить конфликт, но оценив размеры Людвига, кровавый принт на машине и понимая всю жалкость своей просьбы, ретировался, не забыв недружелюбно зыркнуть исподлобья.

— Што такое, Сказка?

— Ничего. Клянчат хрень всякую, — ответил он, усаживаясь, и как раз в этот же миг зазвонил телефон. Это был Мухарбек.

— Алё, брат, — раздался на том конце весёлый голос кавказца, — пациент жив-здоров. Можешь приезжать и забирать.

— …и, в общем-то, всё. Для него главное покой. После нового года подъедешь с Бубликом, я посмотрю, как у него дела. А если какие-то осложнения будут, то либо звони, либо подъезжай. Всякое бывает, — произнёс Мухарбек, сидя за столом и потягивая чай, которым он запивал шоколадный батончик.

Белый халат висел на спинке стула и врач остался в чёрной футболке, сверкая замысловатыми татуировками на предплечьях, которых раньше не было, однако внимание Людвига занимала переноска, в которой крепко спал Бублик.

— А он от наркоза ещё не отошёл?

— Нет, почему… Проснулся, я его покормил малость, ну он и завалился спать. Но это нормально. После операции организму нужно прийти в себя.

— Ясно… Спасибо за то, что выручил с Бубликом, — отблагодарил Людвиг, открывая решетчатую дверцу и доставая жеребчика.

— Да без проблем. Ты дерёшься за флаффи на улицах, ну а я борюсь с их травмами и болезнями. Мы оба о них заботимся, каждый как может.

— Кстати, давно ты татухи набил? У вас же в исламе запрещено вроде как.

— И что? — улыбнулся Мухарбек. — Я уже давно не мусульманин, а традиционный уклад в моей семье мне никуда не тарахтел.

— У тебя хотя бы семья есть.

— Знаешь, после той истерики, которую они устроили, когда я отказался от ислама, я сомневаюсь, что у меня с ними будут нормальные отношения. Мы уже полгода не общаемся.

— А у тебя есть желание возобновлять общение?

— Если честно, то нет. Я отказался от религии и традиций, но не от семьи, а они всё вывернули так, будто я вместе с исламом отрёкся от них всех. И после того, что они мне наговорили, я даже разговаривать с ними не хочу. Просто понимаешь…

— Я-то пойму, но меня Снежинка ждёт в машине, — виноватым тоном прервал Людвиг вошедшего в раж откровений Мухарбека. — Да и тебе в клинике есть чем заняться. Давай встретимся тогда как-нибудь и обсудим твою семейную драму.

— А, тогда да, иди. Ты на НГ в приют же поедешь?

— Ага, как и в прошлом году.

— Вот тогда там и пересечёмся.

Вернувшись в машину, Людвиг аккуратно уложил Бублика на переднем сидении, рядом со Снежинкой. Понимая, что брату необходим отдых, кобылка не стала его будить и лишь аккуратно пристроилась подле него вместе с малышом.

— Путешествовави, убезави ат монства, дали бобосек монству, — тихо принялась перечислять Снежинка, — падвузылись с дядей Беком, пакушави, падвузывись с мягким двугом, быви где многа нями, Бубвик снова с Снизынкай… Многа всякого быва. Тепевь нада ещё нями и баиньки. Темнеет.

— Да, надо бы поесть, а потом готовиться ко сну, но сначала надо приехать домой.

— Дамой? Што такое дамой?

— Дом, это такое место, где тебе нечего бояться, куда не проникнет ни один монстр, где тепло, уютно и там всегда есть еда. Что, у вас, флаффи, нет дома?

— Неть, товько убезыща. Но убезыщ многа и фваффи всигда бегают ат убезыща к убезыщу, патаму што апаснасти всигда хадиви за фваффи.

— А дом всего один. И из него не нужно никуда бегать.

— О-о-о-о, — восхищённо вздохнула Снежинка. — Тагда… Паехави дамой, Сказка.

Глава, в которой флаффи встречают флаффи, а Людвиг завершает своё возмездие...

Бублик открывал глаза с большой неохотой, и первым, что предстало его сонному взгляду, была белоснежная мордочка Снежинки. Сестрёнка лежала рядом, прижимая к груди малыша-пегасёнка, который слепо водил носиком из стороны в сторону. И настолько он был пленён видом любимой родственницы, что совсем не обращал внимание на боль в прооперированной ноге, которая была обмотана бинтами.

— Снизынка… — единорожик потянулся к сестре и коснулся её мордашки копытцем. — Бубвик зыв.

— Зыв. Бубвик зыл, Бубвик зыв, Бубвик будет зыть, — произнесла Снежинка и положила к брату пегасёнка. Флаффибёнок, чувствуя знакомое тепло, зарылся в мех на груди Бублика. Земнофлаффи осторожно пристроилась рядышком. Ощутив прикосновения сестры, единорожик расслабился, уверенный в том, что всё плохое миновало их и всё будет хорошо.

Операционная, дядя Бек, люди в голубых одеждах, очках и масках… Всё это теперь казалось просто сном, который безнадёжно развеялся по ту сторону век. Лишь боли в ноге да повязка на ней не давали забыть о том, что всё случилось на самом деле.

Вернувшись домой, Людвиг первым делом организовал для своих пушистых постояльцев манежек в игровой комнате, где они смогут спокойно отдохнуть и порадоваться тому, что всё закончилось не так печально, как могло бы. Пока пони приходили в себя после событий подходящего к концу дня, парень сидел на кухне да потягивал чай, думая о том, как быть с пушистыми страдальцами.

Опустошив кружку, Людвиг направился проведать пушистиков. Увиденное его порадовало: лежат, нежатся, значит, угрозы не чувствуют.

— Эй, приятель, — Людвиг присел возле манежа коснулся гривы Бублика пальцами и тот, непроизвольно дёрнувшись, открыл глаза. — Расслабься, всё хорошо.

— Снизынка и мавыш зывы, всё ховошо, — согласился Бублик, исподлобья смотря на возвышающегося перед ним Людвига.

— За них ты волнуешься больше чем за себя, да?

— Бубвик вюбит Снизынку и мавыша, сивавек. Всё двя них, всё двя табунтика.

— Сивавека завут Сказка, — заговорила Снежинка.

— Нет, меня зовут Людвиг.

— Вюдвига завут Сказка, ни сивавек. Сказка пахоз на сказку, ни на Вюдвига. Сказка — эта Сказка!

Бублик тяжело посмотрел на сестру, а затем, переведя взгляд на человека, почти через силу произнёс:

— Спасиба, Вюдвиг-Сказка.

— Вау, ты снизошёл до благодарности. Такое чувство, будто она у тебя в дефиците, — пошутил Людвиг, но Бублик оценил его шутку хмурым и озадаченным выражением лица. — Ладно, отдыхай. Потом поговорим, а сейчас я вам поесть принесу.

Людвиг вышел из игральной комнаты, однако прежде чем взять нями, нужно было зайти в зал, где любимого родителя дожидались Банзай и Кавайчик. Аликорнчик и маленький земнопони лежали на полу, на подушке, и смотрели мультфильмы по телевизору. Возле них лежал кнопочный телефон, который Людвиг всегда оставлял Банзаю, если красно-белый флаффи оставался один. Нажать на одну единственную кнопку, чтобы позвонить, у флаффи, вопреки наговорам, хватало ума.

— Папуля, — вскочил при виде родителя аликорнчик, — что такое? Что это за новые флаффи?

— Они бездомные. Им нужна была помощь, вот я принёс их к нам, — ответил Людвиг, подбирая телефон с пола и небрежным движением бросая его на подушку. — Вы потом с ними познакомитесь, когда они отдохнут. За день столько всего случилось, сколько ни в одном мультике не увидишь.

— Мутики? Мутики интевесна! — оживился Кавайчик. — Пазавём двугих фваффи? Будем сматветь вместе?

— Может быть, — пожал плечами Людвиг и, наклонившись, почесал жеребчика за ухом. — Банзай, мне нужно пока присмотреть за этими флаффи, покормить их и всё-такое, так что Кавайчик на тебе. Хорошо?

— Ховошо, — серьёзно кивнул аликорнчик.

— Хавошо! — вторил старшему сородичу Кавайчик.

— Вот и молодцы.

Угощать гостей Людвиг решил наваристым куриным бульоном. Самое-то для восстанавливающегося после операции Бублика, да и Снежинка наверняка оценит.

Вернувшись к троице флаффи с тарелкой разогретого бульона в руках, Людвиг увидел, что Бублик неуверенно, но пытается подниматься на все четыре ноги, а его сестра подпирает и подбадривает. Они настолько были увлечены этим, что совсем не заметили вошедшего в комнату человека.

— Так, а вот этого мне не надо! — прикрикнул Людвиг, так быстро подойдя к манежу, что его длинные чёрные волосы колыхнулись, как от ветра. — У тебя нога бо-бо?

— Бо-бо, — подтвердил Бублик, оставляя попытки подняться, и присел

— Ну так и не мучай её. Валяйся и отдыхай. Что тебе, горит, что ли?

— Бубвику не нвавица лезать, Бубвик не вюбит сидеть пвоста так… — насупившись ответил единорожик, но исправно лёг на живот, понимая, со сломанной ногой не получится сладить упорством и силой воли.

— А как тагда бватику гувять? Как бватику хадить, Сказка? — озабоченно спросила Снежинка, прижимая к себе пегасёнка.

— Пару дней поваляется и всё, потом начнёт бегать и скакать. И хватит уже называть меня Сказкой.

— Вюдвиг сибя называет Вюдвигом, а Снизынка будет называть Вюдвига Сказкай, потому што Сказка пвишёл и как сказка сдевал так, што нитего не става пвоха, — возразила кобылка, всем своим протестующим видом показывая, что называть Людвига иначе она не будет.

— Ладно, хер с тобой, называй Сказкой, если хочешь. Не самое плохое погоняло, если так подумать, — ухмыльнулся Людвиг и поставил перед флаффи тарелку с бульоном, которая сразу же завладела вниманием маленькой пони. — Пейте.

— Водиська, — вручив пегасёнка брату, Снежинка подошла к тарелке и начала принюхиваться, оценивая исходящий от жидкости аромат. — Водиська вкусна пахнит. Што такое?

— Это бульон. Пей, — Людвиг зачерпнул ложкой аппетитную субстанцию и протянул её Снежинке, которая немного помешкалась, но в конечном итоге со звучным хлюпаньем втянула угощение. И всё это под бдительным взором Бублика.

Флаффи зачавкала губёшками, оценивая вкус. И по широко раскрывшимся глазам, вставшими торчком ушами и заметавшимся из стороны в сторону хвосту Людвиг понял, что той понравилось.

— Вкусна! Водиська-нями! Зывотику нвавица! И Бубвику панвавица! Покавми Бубвика, Сказка!

— Это я и собирался сделать, — хмыкнул в ответ парень, угощая кобылку очередной порцией бульона и затем обращая внимание на Бублика. — Давай, приятель, тебе надо хоть что-то поесть. Тем более после операции.

— Пакушай, бватик! Водиська-нями сдевает ховошо! — решила вставить свои пять копеек Снежинка, уверенная, что может повлиять на брата.

Единорожик хмуро поглядел сначала на сестру, будто вновь собираясь укорить её за то, какая она “гвупая”, затем на замершую перед ним ложку, в которой колыхалась неприятная на вид жидкость. Она вызывала у Бублика столько же доверия, сколько вода из грязной лужи, но…

— Есви Снизынка вевит сивавеку, то Бубвик тозе павевит, — продекларировал пушистик и приник губами к ложке.

К приятному удивлению жеребчика, жижка оказалась насыщенной на вкус и когда она приятным теплом разлилась по его желудку, пони почувствовал прилив сил. Захотелось ещё. И Людвиг не думал ему отказывать.

— Добвые нями, хавошие. Зывотику пвиятно, — одобрительно кивнул вдоволь наевшийся Бублик, облизывая жирные губы.

— Вечером покормлю вас чем-нибудь посерьёзней, а сейчас вас надо помыть. Выглядите и пахните так, будто только что с помойки, — произнёс Людвиг и посмотрел на Снежинку, которая больше напоминала огромный комок пыли, чем флаффи. — Вас двоих надо бы искупать. И начнём с тебя, Бублик. Ты после операции, так что к тебе особый подход.

— Воды не боишься? — спросил Людвиг, заходя в ванную, стены которой были покрыты плиткой, из которой складывалось живописное изображение морского дна с его флорой и фауной. Для Бублика это зрелище было до того необычным, что он невольно залюбовался им.

— Есть хавошая водиська, а есть звая водиська, — поделился мудростью Бублик, осматривая бортики ванной и понимая, что как бы он не старался, взобраться по ним и убежать в случае опасности у него не выйдет. — Хавошую водиську пьют, в хавошей водиське купаюца. А звая водиська… В звой водиське фваффи тонут. И есви пьёшь её, то пвоха будет.

— О, значит, отучать тебя боятся воды не придётся, — порадовался Людвиг.

— Водиську баяца гвупые фваффи. Бубвик ни баявся и двугих фваффи утил ни баяца.

— Блин, всё-таки, вы флаффи реально эволюционируете, — ухмыльнулся человек, ставя Бублика в ванну.

— Эвавюциванивуют? Эта как?

— Становитесь лучше, проще говоря… — пояснил Людвиг, беря в руки ковшик и начиная наполнять его водом. — Раньше флаффи не умели считать до десяти, знали от силы не больше ста слов, всё постоянно забывали… Короче, при наличии разума, были не умнее обезьян. А сейчас вы капец какие сообразительные и говорливые стали, так что некоторые люди рядом с вами выглядят идиотами. Не удивлюсь, если через пару лет вы построите свой космический корабль и свалите с этой планеты.

Хоть Бублик не понял большинство слов человека, он чувствовал, как в его голосе звенит веселье и доброе расположение. Флаффи невольно улыбнулся, заразившись настроем своего спасителя.

Снежинка была уверена, что Людвиг-Сказка не только не причинит её брату зла, но наоборот как-нибудь образом сделает так, чтобы тот почувствовал себя лучше, так что земнофлаффи не переживала, всецело посвятив себя заботе о малыше.

Оставшись наедине с пегасёнком, кобылка покормила его, прилизала и, убаюкав, улеглась вместе с ним в уголке манежика, откуда принялась рассматривать комнату, в которой находилась.

Особого упоминания заслуживали фотообои, на которых была изображена просторная долина, изобилующая рощами, полянами и реками, и над которой плыли белоснежные облака и летали птицы. Снежинка так и залюбовалась им, искренне удивляясь, куда это делся снег. Неужели лето внезапно наступило? А если так, то почему солнышко, которое замерло под потолком, совсем не греет? И почему птички летят и поют, но не двигаются, застыв в небе, а речка не течёт, но… журчит?

Разумеется, до магии изобразительного искусства своим умом Снежинка не могла додуматься, как и сообразить, что наполняющие комнату звуки живой природы издаёт стоящая на тумбочке с игрушками музыкальная колонка. И хоть кобылка нутром чувствовала окружающую ненатуральность, ей было спокойно и она уже предвкушала, как с братом будет беззаботно бегать по этим зелёным лугам, пощипывая травку и цветочки.

“Будет многа нями, будет многа мовотька, будет многа мовотька — мавыш вывастит бовьшим и сивьным!” — предвкушала Снежинка. Однако взлетевшую под самый небосвод собственных грёз кобылку спустил внезапно раздавшийся неподалёку полный восторга детский голосок:

— У, новая флаффи! Пивет, флаффи!

На Снежинку, поверх стен манежика, взирал Банзай, добродушно улыбаясь. На его холке, в зарослях красной гривы, сидел Кавайчик, который во все глаза рассматривал кобылку.

— Пивет, бавьсой двуг! Пивет, мавыш! — засияла при виде сородичей Снежинка, но подниматься не стала, чтобы не тревожить пегасёнка. — Сказка ваш папувя?

— Сказка? Нет. Наш папа — Людвиг, — сказал аликорнчик. — А как тебя зовут? Меня — Банзай, а малыша — Кавайчик. Папа ему совсем недавно дал имя.

— Банзай и Кавайтик… Добвые имена, Снизынке нвавица. А Снизынку завут Снизынка. А мавыш у Снизынки пака пвоста мавыш. Снизынка вюбит новых двузей.

— А Снизынка с мавышом ни хатят паигвать? — поинтересовался Кавайчик, нетерпеливо ёрзая на голове Банзая. — Будим бегать даганявки и пвятать пвятки.

— Мавыш ещё савсем мавыш, ему нузна спать и кушать, штобы вывасти бавьшим и сивьным, — со знанием дела поведала кобылка и ласково потёрлась носиком о спинку пегасёнка. — Когда вывастит — паигваем. Снизынка отень давно не игвала…

— Когда папа тебя выпустит, я с тобой поигваю, — сердечно пообещал Банзай. — Я никогда не игвал с двугими флаффи, все они боятся меня. Только вчева я познакомился с Кавайчиком, он мне как маленький бватик.

— О, Кавайтик не мавыш Банзая? — удивилась Снежинка, заинтересовано встрепенув ушками

— Неть, — качнул головой мшистый земнофлаффи. — Папувя забвал Кавайтика из звога места, где звые вюди смеявись над Кавайтиком и Кавайтик многа пвакал. Но папувя забвал Кавайтика и тепевь есть и Папувя, и бватик-Банзай.

Преисполнившись нежными эмоциями, маленький пони вжался в голову аликорнчика, стремясь передать всю ту гамму чувств, которые он к нему испытывал.

— А Банзай как попал к Сказке? — полюбопытствовала Снежинка. — Тозе из звого-звого места?

— Нет, — аликорнчик покачал красной гривой. — Я всегда был с папой. Моя мама была его певвой флаффи и она подарила ему меня. Она уже давно уснула вечным сном, но я остался. И я люблю папу так же сильно, как и она. А папа любит меня.

— О, Банзай всегда зыл са Сказкай, Банзаю хавошо. А Снизынка впевые в домике сивавека, потому што Снизынка зыва на увице…

И кобылка поведала о том, каково ей было жить бездомной жизнью со своим табунчиком, который редел по мере того, как она становилась старше. Она помнила, как однажды, проснувшись после сладкого и долгого сна, больше никогда не видела свою маму. Как её отец, храбрый пегас, спас табунчик от мяу-монстра ценой собственной жизни. Как её друзья один за одним пропадали в дебрях бетонных джунглей, и как с исчезновением каждого из них гнетущая тень мрачного завтра становилась всё гуще и темнее. Снежинка помнила всех их, по каждому она лила слёзы и горевала.

— Есви бы… Есви бы Сказка нашёл табунтик ваньше, всё быво бы, как в сказке, — утёрла проступившие в краешках глаз слёзки Снежинка, прижимая к груди пегасёнка.

— Это очень гвустно, — дрожащим голосом выдавил Банзай. — В сказках всегда всё ховошо заканчивается, но жизнь — не сказка.

— Савсем не сказка, — шмыгнул носом Кавайчик. — Зыть нада ховошо и стяствива, штобы все вадававись.

— Двузей Снизынки узе нет, но есть мавыш, — Снежинка ласково ткнулась носиком в затылок пегасёнка. — Он будет стяствив, у него всё будет ховошо.

Откровенный разговор, который наладился между тремя флаффи, прервался звуком открывающейся в глубине квартиры двери. Уже через пару секунд в игральную комнату зашёл Людвиг, на руках которого лежал Бублик, сонно прикрывший глаза. Однако Снежинку поразил не его усталый вид, а то, каким пушистым стал её брат. Он был как… Как одуванчик! Да, как одуванчик, показавший свои воздушные семена тёплым июньским днём.

— Возвращаю в целости и сохранности, — сказал Людвиг, укладывая Бублика рядом со Снежинкой. — Не только помыл его, но и бинты поменял. А вы двое что, познакомится заглянули?

— Дя! — вякнул Кавайчик. — Новые двузья — хавошо. Бовьше двузей — бовьше абнимашек.

— Только не лезьте с обнимашками к Бублику. Он после операции и ему надо отдохнуть, — наказал Людвиг и обратил внимание на Снежинку, которая принюхивалась к исходящему от брата аромату шампуня с запахом мяты и восторгалась мягкостью и густотой его шёрстки. — Нравится?

— Отень! Бватик так хавошо пахнит! Такой пушыстый! Вюдвиг сдевает Снизынку такой зе?

— Да. А теперь отдавай мелкого брату и пошли.

Кобылка послушно передала пегасёнка Бублику и сразу же оказалась в руках Людвига, который понёс её в ванну. Едва ощутив в своих копытах бесценного малыша, единорожик прижался к нему щекой, чтобы тот оценил те мягкостью и густоту, который теперь обладал его мех.

— Пивет, двуг! — поспешил первым поприветствовать Бублика Кавайчик. — Фваффи бватик Снизынки? Снизынка отень хавошая пони, отень добвая! И отень гвустная у неё зызнь… Залка её.

Разморённый купанием, а затем и сушкой феном, Бублик неохотно поднял взгляд на улыбающихся ему из-за манежика Банзая и Кавайчика.

— Что с твоей ногой? — не мог не обратить внимание на увечье Бублика Банзай. — Пованился?

— Неть, нозку Бубвику свамави. Свомал звой и гадкий мавыш-сивавек. Нитего ствашнага. Нозка будет в повядке.

— Значит тебя зовут Бублик. А меня — Банзай. Будем двужить?

— Будем, — кивнул единорожик.

— Йей! Нада абняца! — возвестил подпрыгнувший и чуть не свалившийся с головы Банзая Кавайчик. — Все двузья давзны абняца!

Да, обнимашки — очень важная составляющая в жизни маленьких флаффи, так что без ритуальных потискиваний, закрепляющих знакомство, нельзя было обойтись, и окрылённый светлыми чувствами Банзай легко перемахнул через манежек благодаря своему росту.

Стоило Бублику увидеть трепещущие от переизбытка чувств белоснежные крылышки на спине нового знакомого, как хорошее расположение единорожика вмиг улетучилось. Не смотря на то, что жеребчик ещё не стряхнул с себя расслабляющие чары, наложенные купанием, а прооперированная нога давала знать о себе острой болью, он резко встал, так чтобы пегасёнок был прямо под ним, угрожающе нахмурился и произнёс:

— Монств! Ты хотешь дать Бубвику и мавышу ветьные засыпашки!

Банзай, идущий за обнимашками с выражением детского восторга на своей мохнатой мордашке, в растерянности остановился, смотря на нового знакомого с чувством глубоких обиды и потрясения.

— Я не монств, я — аликовн. Папуля гововит, что аликовнов много и они совсем не монствы. Аликовны тоже флаффи, но немного двугие.

— Монств пытаеца абмануть Бубвика, но Бубвик ему не вевит.

— Потю? — подал писклявый голосок Кавайчик. — Банзай — отень добвый и хавоший фваффи! Савсем не монств! А Бубвик — звой звыдень, катовый гававит гадасти! — и в завершении своих обвинений, маленький флаффи показал единорожку язык, будто этот жест прибавил весомости его словам.

— Патому што авиковны кагда сидят в зывотике сваей мамуви, атбивают сивы у сваих бватишек и сествитек и те ваздаюца ствашные, слабые и ани быство засыпают навсигда. Паэтому авиковные звые! Ани тозе монствы!

Банзай ничего не ответил, лишь посмотрел на Бублика полным обиды и слёз взглядом, который, однако, не вызвал у единорожика никакого отклика, уверенного в том, что аликорнчик притворяется и верить ему нельзя.

Со Снежинкой, как и с её братом, проблем не возникло. Кобылка охотно доверилась человеческим рукам, которые массировали её по всему телу, намыливая и избавляя от грязи, а поскольку человек мыл её шампунем с ароматом лесных ягод и мяты, малышка наивно решила попробовать пропахшую им мыльную воду на вкус, о чём сильно пожалела и начала сокрушённо рыдать:

— Гадкая звая водиська! Вкусна пахнит, а не нями, но на вкус как гадасть и гадка в вотике!

А когда с водным церемониалом было покончено, настало время сушки феном, и только услышав издаваемые этим прибором звуки, Снежинка от страха опорочила свою мохнатую попку нечистотами, так что Людвигу пришлось в экстренном порядке снова её искупать, однако эта возня стоила того, поскольку из ванны Людвиг вынес не вонючую замарашку, а пышный комок белоснежной шерсти с рассыпчатой нежно-голубой гривой, за которой испуганная обладательница сего великолепия спрятала свою мордочку.

Людвиг по достоинству оценил преображения Снежинки и, поднеся её к висящему в прихожей большому зеркалу, с улыбкой произнёс:

— Смотри, какая красотка!

— Ух ты, какая квасивая фваффи! — искренне изумилась Снежинка, с таким увлечением рассматривая собственное отражение, что она даже не замечала держащего её Людвига. — Пивет, квасивая фваффи! Давай двузыть!

— Флаффи, которую ты видишь — это ты.

Снежинка с недоверием нахмурилась и пошевелила ножками, прислушиваясь к собственным движением и наблюдая за тем, как реагирует пони напротив неё. Затем она подняла взгляд и увидела, наконец, отражение Людвига, после чего с изумлением вздохнула:

— Тюдеса… Сказка такой сказка…

— Ох, бля, это всего лишь зеркало. Нравится, как ты выглядишь?

— Отень… Снизынка такая квасивая, а не знава, какая ана квасивая.

Поддавшись нежному порыву, Людвиг потрепал пони по холке, на что она захихикала.

После ванны надо было снова покормить парочку новообретённых флаффи, а заодно и Банзая с Кавайчиком. Последние двое обнаружились в гостинной, где вяло и с понурым видом пытались играть в мячик, явно чем-то обиженные. И Людвиг догадывался, в чём дело, но решил поговорить об этом позже.

Накормив пушистиков, Людвиг поставил в манежек чистый лоток и наказал строго гадить только в него, обещая за каждую сделанную в нужное место гадость давать угощения, на что Снежинка сказала:

— Хавошо! Бватик всигда гововил, што не надо девать каки там, где кушаешь и спишь. Фваффи будут девать каки в воток!

Вопреки расхожему мнению, что флаффи совсем тупые, пони знали, что гадить нужно в специально отведённых для этого местах. Это понимали и бездомные, и домашние, но с последними был нюанс — они сами выбирали, где им справлять нужду, и желательно подальше от глаз хозяев. Ну какому разумному или полуразумному существу будет приятно, когда его могут увидеть за этим процессом?

“Ох… Чего мне стоило отучить Банзая срать по углам”, — ухмыльнулся Людвиг, смотря на то, с каким интересом Снежинка водит копытцем по наполнителю для лотка. Впрочем, Людвиг слишком хорошо знал флаффи, так что предугадал направление мыслей в мохнатой головушке и поспешил предупредить:

— Это нельзя есть. Слышишь меня? Нельзя. Попробуешь и у тебя заболит живот, а потом он лопнет.

— А выгвядит как нями… — задумчиво протянула Снежинка. — И как игвушка. Как песотьница!

— И играть с этим нельзя. Раскидаешь — никого угощения. Поняла?

Снежинка неохотно кивнула, всё ещё одолеваемая мыслью, что побарахтаться в наполнителе будет очень даже весело.

Каждый из флаффи был занят своим делом, а это значило, что Людвиг мог с чистой душой предаться своим, не опасаясь, что кто-нибудь из его питомцев что-нибудь учудит.

Расположившись с телефоном Вовы за компьютером, Людвиг соединил устройства при помощи USB-кабеля и принялся буквально потрошить цифровое содержимое мобильника, просматривая видео и фотографии, которые служили подтверждением тому факту, что человек полон контрастов. Судя по тому, что он там обнаружил, Вова бы не только примерным школьником, призёром как по боксу, так и по всероссийской олимпиады по труду, но и ебучим флаффидёром.

“Ну… Хорошего человека Вовой не назовут”, — презрительно подумал Людвиг, рассматривая фотографию, на которой его жертва стояла со своим тренером и товарищами по боксу, демонстрируя грамоту. Один клик — и вот вновь Вова, запечатлевший самого себя за членовредительством кого-то беззащитного флаффи. Ещё один клик — он позирует с метлой на заднем дворе школы, изображая из себя игрока в квиддич. Очередное нажатие мышки — cтоит вместе с одноклассниками и училкой, вооружённый граблями.

“Хороший внучок, бабушку любит, сразу видно”, — ядовито ухмыльнулся Людвиг, рассматривая Вову, приобнимавшего за семейным застольем пожилую женщину, но уже секундой позже на другой фотографии этот же парень мучил маленького пушистика, используя в качестве орудия пыток иголки и перочинный ножик.

Изучив цифровое содержимое, Людвиг перестал испытывать хоть какие-то угрызения совести по поводу того, что избил его, и принялся шерстить интернет в поисках сайта вовиной школы и спортивной секции. Это не составило труда и уже через несколько секунд в распоряжении Людвига были электронные адреса директора, завуча, учителей и тренера — всех, на кого Вова производил столь приятные впечатления. А ещё на руках у него оказались страницы некоторых его одноклассников, зарегистрированных в ВКакашечке, и родителей… Те, правда, обретались на Дноклассниках, но сути дела это не меняло.

На скорую руку создав фейковые аккаунт и почту, Людвиг начал воплощать в жизнь задуманное.

Будучи директором гимназии №100500, на Марие Ивановне Шмаромордине лежало немало дел и тяжкая ноша ответственности перед… да перед всеми! Учителя, родители, регулярно пенетрирующие мозг долбоёбы-чиновники из Министерства Образования с очередной идиотской инициативой или приказом… Покой на семьдесят четвертом году жизни Марии Ивановне только снился и порой ей казалось, что даже когда она сляжет в гроб, то её с отчётами достанут и с того света.

В канун Нового года, исполнительной директрисе приходилось крутиться, как белке в колесе, чтобы закончить с рабочими делами и с чистой совестью отметить праздник в семейном кругу из детей и подрастающих внуков. Вот и сейчас она сидела за ПК в рабочем кабинете, занимаясь отправкой важных документов важным людям, когда на мониторе загорелось оповещение о новом электронном письме.

«от: Иван Васильевич Плюшкин

Здравствуйте. Владимир Стокин — ученик вашей школы?»

Вову Мария Ивановна знала. Как директрисе, ей полагалось знать тех учеников, которые создают престиж школы, так что едва прочитав знакомые имя и фамилию, в голове женщины сразу всплыл и класс, в котором учился звёздный ученик, и его классная руководительница, и награды, которые он принёс школе.

«Здравствуйте. Да, он ученик нашей школы. А что такое?»

Ответ пришёл сию же секунду.

«Взгляните на то, чем ваш ученик занимается после уроков. Думаю, вы должны быть в курсе его увлечений».

Мария Ивановна опустила страницу браузера ниже и увидела то, что напрочь заставило её забыть о выполнении отчётной работы. И увиденное настолько её ужаснуло и шокировало, что она не заметила пришедшее на телефон уведомление о сообщение в WatsUp.

«Людмила: Мария Ивановна, я такое про Вову Стокина узн…»

Анастасия Зайцева… Примерная ученица одиннадцатого класса пресыщалась новогодним настроением почитывая NC-21 по Гарри Поттеру на рождественскую тематику. Сейчас она как раз наслаждалась фанфиком, в котором шрамоголовый очкарик внедрял свой экспеллиармус в шоколадный карьер Драко Малфоя прямо под рождественской ёлкой в Большом зале Хогвартса, и за сим чтивом смаковала чай с печеньками.

И внезапно её времяпрепровождению помешал внезапно раздавшийся звук оповещения из ВК. Некий Иван Плюшкин спрашивал:

«Привет, красотка. Скажи, Вова Стокин — твой одноклассник?»

Поскольку Анастасия Зайцева была девочкой, для неё было привычно получать сообщения от незнакомых парней, но никто из них не спрашивал её об одноклассниках, так что она на рефлексах и довольно сухо ответила:

«привет. да мой. а чо такое?»

«Распространи среди своих. Пусть знают, с кем учатся».

И в личку хлынул целый поток видео и фотографий такого содержание, которое заставило девушку позабыть и о фанфике, и празднике, оставив её с чувством ужаса и неподдельного отвращения. И которые сподвигли её кликнуть на кнопку пересылки.

Тамара Олеговна была вся на нервах. Её сыночка-корзиночка, драгоценный Вовочка, папочкин бродяга, мамин симпотяга, лежал в больнице, где врачи пытались сделать всё возможное, чтобы его лицо не развалилось на куски из-за просто чудовищных опухолей, которые сделали её сына похожим на мутанта, которого хоть сейчас оцифровывай и добавляй в новую часть серии игры СТАЛКЕР.

И сейчас, чтобы хоть чем-то себя занять, она сидела в Дноклассниках, делясь горем по переписке со своей сестрой, которая искренне сочувствовала ей и соболезновала племяннику, единовременно с этим искренне поражаясь тому, какая сволочь могла сделать нечто подобное.

Внезапно, общению помешало сообщение от некоего Ивана Плюшкина.

«Здравствуйте. Следите за тем, чем занимается ваш ребёнок, потому что если это не делаете вы, то этим займутся другие люди».

К которому было прикреплено великое множество фото и видео с таким содержанием, которое Тамара Олеговна, как мать, просто не могла, особенно после того, через что прошёл её сыночек.

«Это вы его избили? Явам не верю, эта всё фотажоп! Я в милицию на вас заявлению напишу и вам набутылят за то, что вы сделали с моим сыном!»

Тамара Олеговна ещё что-то писала, но загадочный Иван Плюшкин ей так и не ответил, а меж тем на горе-родительницу посыпались сообщения по поводу Вовы и его ненормальных увлечений от подруг, друзей, ближайших родственников и ближайших друзей родственников.

Довольный проделанной работой, Людвиг удалил созданные аккаунты и выключил компьютер. Завтра надо будет избавиться от мобильника, а потом купить ёлку, подарки… Сделать всё, чтобы флаффи остались довольны новом годом. Ну а сейчас, учитывая то, что на дворе поздний вечер, нужно накормить пушистиков, самому затариться вкусняшками и… завалиться смотреть какой-нибудь мультфильм в обществе маленьких пони.

Эпилог, который ставит точку в этой истории...

За окном стояла темень-тёмная, небо задрапировал чёрными облаками холодный ветер, так что не было не видно даже звёзд. В такой мёрзлый вечер самое то было наслаждаться домашним уютом и комфортом, что и делал Людвиг, развалившись на постели и смотря “Зверополис” вместе со своими флаффи. Пушистики были в восторге, и не только Банзай, который уже не один раз посмотрел это творение диснеевской мультипликации, но даже Бублик, принимавший всё новое с большим недоверием и скептицизмом.

Людвига мультфильм ни капли не интересовал, в отличии от флаффи, за которыми он приглядывал одним глазом, в то время как другим он посматривал в телефон и вёл переписку.

— Хи-хи-хи, мистев Биг такой смишной, — ухахатывалась Снежинка.

— И звой, но добвый, — озадаченно бубнил себе под нос Кавайчик. — Добвый к Дзуди и Нику, а звой пвоста так… Стванный…

— Фваффи бы таких бовьших мишек, — шептал Бублик, расчётливо поглядывая на белых медведей в охране мистера Бига. — Памагави бы, давали бобоськи монствам.

— Ладно, мелкие, я отойду, — вдруг оповестил Людвиг, поднимаясь. — Чтоб когда я вернулся, всё было хорошо, ясно?

— Ховошо, папуля! — заверил Банзай. — Будем смответь мультик. Ничего не случится.

— Смотрите мне, — пригрозил на прощание Людвиг и вышел из комнаты.

— Снежинка, а ты бы кем хотела стать, когда вырастешь? Полицейской? Или кем ещё? — сразу же принялся любопытствовать Банзай, стоило только двери закрыться и оставить флаффи предоставленных своему пушистому обществу.

— Монстев… — низко заурчал Бублик, исподлобья зыркнув на аликорнчика. — Ни гавави са Снизынкой. Низя.

— Атстань ат бватика, — воинственно потребовал сидящий на голове у обидевшегося Банзая Кавайчик. — Бватик добвый фваффи, а Бубвик — гадкий гад! Бе-бе-бе!

— Бватик, низя так, — к огорчению Бублика вступилась за аликорнчика сестра. — Бватик всигда говавив, што сивавеки монствы, а Сказка и дядя Бек сивавеки, а не монствы. А Банзай… Банзай авиконтик, а не монств, добвый фваффи.

— Авиконтики звые, авиконтики пвитвавяюца хавошими, — не сдавался Бублик.

— Я не злой, это вы, флаффи, тупые, — с горькой обидой в голосе зашипел Банзай, поднимаясь, так что лежащие на кровати пони смогли по достоинству оценить его размеры, которыми он превосходил и Снежинку, и Бублика. — Я всегда хотел двужить с двугими флаффи, а они меня всегда боялись. Убегали, двазнили, или обижали… Я не виноват, что я — аликовн. А вот вы… Вы… Вы ублюдки!

— Ни звись, Банзай, Снизынка абнимет! — вскочила на ноги земнофлаффи и прильнула к жеребчику в крепких успокаивающих объятиях. — Банзай добвый фваффи, Снизынка ни абидит Банзая, ни назавёт монствем. Банзай — двуг Снизынки! — во всеуслышанье заявила кобылка и похлопала аликорнчика копытцами, будто придавая весомости своим словам таким образом. — А двузей монствами ни назавут.

— Дя! — вякнул Кавайчик. — Банзай — хавоший фваффи и бватик! Кавайтик вюбит Банзая! — сказал маленький пони и прижалась к красногривой голове аликорнчика, стараясь объять её своими короткими копытцами.

Банзай, который был готов выместить всю свою обиду на Бублике, успокоился. Выражение глубокой оскорблённости в его раскосых глазах сменилось умиротворением, а на мордочке зацвела признательная улыбка.

Мультфильм произвёл на Бублика и Снежинку неизгладимые впечатления, которые наложились на чувства от пережитого за сегодняшний день, так что спать они отправлялись взвинченные до предела, снова и снова прокручивая в голове недавние события и просмотренный мультик.

— Всё, пора вам на боковую, — произнёс Людвиг, укладывая пушистиков в лежанку, стоящую в манеже, который освещал лишь свет, доносившийся из-за открытой двери, ведущую в прихожую.

— А Сказка будит спать с фваффи? — вдруг забеспокоилась Снежинка. — Будет ахванять фваффи? Тимно, ставшна…

— Нет, не буду. Вам тут ничто не угрожает. Но если боитесь темноты…

Людвиг отошёл к шкафу и, нажав на кнопку стоящего на полке проектора, сделанного в виде миниатюрного космонавта, и в следующую же секунду на потолке вспыхнула переливающееся разными оттенками космическая туманность и загорелись звёзды.

— Сматви, Бубвик… — с придыханием прошептала Снежинка.

— Тюдеса, — вторил ей Бублик.

— Ещё какие, — хмыкнул Людвиг, укрывая пушистков одеяльцем. — А вот он, — парень взял лежащего у стены манеже розового плюшевого зайчика, которого подарил Снежинка после похода в магазин игрушек и усадил рядом с лежанкой, — будет охранять ваш сон, так что никакие монстры на вас не нападут. Всё, спокойной ночи.

— Спакойнай ноти, Сказка!

— Хавоших баинек, сивавек.

Потрепав флаффи на прощание по загривкам, Людвиг ушёл, оставив дверь лишь немного приоткрытой, на всякий случай. Тесно прижавшись друг к другу, пони, наконец, заснули, прощаясь с этим безумным, но по-своему радостным днём.

Обычно Бублик был лёгок на подъём, но в этот раз он так заспался, что даже веки было невообразимо трудно разомкнуть. Подниматься с мягкой лежанки совсем не хотелось и даже призывы Людвига с кухни идти завтракать не смогли расшевелить единорожка. Лишь когда перед Бубликом оказалась миска с кашей, тот зашевелился, да и то очень неохотно, кое-как справляясь с усталостью.

— Такое чувство, будто ты не со сна, а с бодуна встаёшь, — пошутил Людвиг, чем заслужил ласковую улыбку со стороны Снежинки.

— Бватик хавошо забаинькался. Хавошо атдыхал. Ни хател вставать. Вставай, вставай, бватик! Кушать!

Пусть каша и не была так хороша, как вчерашний бульон, Бублик умял её за обе щёки, чувствуя, что она окажет благотворное влияние на желудок. Снежинка тоже не воротила нос и поглотила завтрак в считанные секунды, довольно улыбаясь.

— Добвые нями, — одобрительно кивнул единорожик.

— Как твоя нога?

Вместо слов, Бублик поднялся и попытался походить, несмотря на то, что Снежинка старалась уложить его обратно. Выстояв перед заботливым напором сестры, единорожик предпринял попытку наступить на прооперированную ногу, но та отозвалась острой болью, так что жеребчик передумал испытывать её. В отличии от остальных целых конечностей, на которых он неловко и неуклюже, но всё-таки приловчился перемещаться.

— Нозке бобо, но Бубвик мозет хадить.

— Но бватику нада атдыхать, штобы нозка выздававивававала! — возмутилась Снежинка.

— Ни хатю атдыхать, хатю хадить, хатю исведовать домик сивавека. Мозна? — Бублик вопросительно посмотрел на Людвига.

— Ну, если тебе на месте не сидится, то осмотрись. Только не надрывайся. Ты же не хочешь снова угодить к дяде Беку? — спросил Людвиг и приглашающе открыл дверцу манежика.

Свои первые самостоятельные шаги по человеческому жилищу флаффи делали медленно, неуверенно, но не без задора, который там, снаружи, помогал бездомным пушистикам исследовать окружающий мир.

Сначала Бублик и Снежинка решили осмотреть игровую комнату и они искренне восхитились тем количеством игрушек, которые стояли на полках и ждали своего часа. Кубики, мячики, машинки, танчики, солдатики… Конечно, некоторые игрушки оставались загадкой для флаффи, как и то, как ими играть, так что они обратились с вопросами к Людвигу:

— Сказка, а што эта за игвушки? Как игвать ими?

— Банзай вам как-нибудь покажет, — произнёс в ответ Людвиг, с интересом наблюдая за своими постояльцами и тем, как они исследуют его обитель.

Ознакомившись с игровой комнатой, флаффи вышли в прихожую, которая если чем и могла впечатлить флаффи, так это своей просторностью. И обувью, стоящей на подставке возле входной двери.

— Снизынка, сматви, — Бублик кивком головы указал в сторону обуви. — Капытца сивавека.

— Ух ты… — вздохнула кобылка. — Сивавеки снимают капытца, кагда дома.

— Нет, это обувь. Люди надевают её, когда выходят на улицу.

Пушистики уставились на ботинки, как на восьмое чудо света, осмысливая столь бесхитростное, но крайне непонятное, приспособление. Однако им помешал Банзай, вышедший из комнаты Людвига, неся на своей голове Кавайчика, который, похоже решил поселиться среди зарослей красной гривы приёмного брата.

— Добвое утва! — приветствовал новых знакомых Банзай, при этом стараясь смотреть только на Снежинку, которая ему благосклонно улыбалась, игнорируя недружелюбно нахмурившегося Бублика.

— Добвае утва! — поздоровался Кавайчик, махая копытцем. — Хавошие быви баиньки? Хавашо пакушави?

— Пивет, двузья! — Снежинка подбежала к Банзаю и обняла его. — Баиньки быви хавошие! Кушави хавошо! А двузья хавошо баинькались? А хавошо кушави?

Видя, с какой открытостью сестра общается с аликорнчиком, Бублик испытывал нервные опасения и самую тёмную злобу. Злобу на Снежинку за то, что она такая глупая, раз верит какому-то монстру и отворачивается от табунчика: от него и от малыша, который зарывался в мех на её спине и сонно посапывал.

— Что, боишься Банзая? — спросил Людвиг, присаживаясь возле единорожика. — Только потому, что он аликорн?

— Квывовозыки хитвые, квывовозыки звые, — упрямо бубнил Бублик. — Потему Вюдвиг вевит квывовозыку?

— Потому что Банзай — мой флаффи. Я принимал роды у его матери и на моих руках он сделал свой первый вдох. Он вырос у меня на глазах, так что никому я так не верю, как Банзаю.

Бублик ответил тяжёлым молчанием, смотря на Банзая, как на зловещую загадку, которую ему нужно было разрешить. Монстр-аликорн, монстры-люди… Как же это странно, жить в окружении монстров, а потом узнать, что некоторые из них не совсем уж и монстры. Если среди людей оказались такие, как Людвиг и дядя Бек, тогда, может, и среди крылорожиков есть хорошие флаффи?

— Я тебе покажу наш дом, — пообещал Снежинке Банзай, возбуждённо подпрыгивая. — Уствою тебе экскувсию!

— Эксвуксию? Звутит весева! — загорелась энтузиазмом Снежника.

— Отень весева! — согласился Кавайчик. — Домик отень квасивый! Весёвый!

— Мозна са Снизынкой? — поинтересовался Бублик, подходя поближе к пушистикам. — Бубвик тозе хотет пасматветь домик сивавека. Бубвик тозе хотет эксвуксию.

Банзай посмотрел на Бублика с таким выражением в своих золотисто-раскосых глазах, которое заставило единорожика на миг подумать, что тот его сейчас ударит. Даже Снежинка почувствовала идущее от аликорнчика недовольство и она коснулась его копытцем, успокаивая. И надо думать, что этот жест возымел свой эффект, иначе бы Банзай не произнёс таким тоном, будто сделал самое большое одолжение в своей жизни:

— Можно.

Пока флаффи осматривали квартиру под присмотром Банзая, Людвиг завтракал, не забывая поглядывать в сторону своих питомцев. Принявший на себя обязанности экскурсовода, Банзай показывал брату и сестре всё, что было в квартире, и отвечал на их вопросы.

— Што за висюлька на веху? Што эта? Што эта? Што эта? — допытывалась Снежинка.

— Это люства. В ней есть лампочка, и когда папа включает свет, лампочка заговается и становится светло.

— Эта как… Совнышко! — блеснул мыслью Бублик. — У сивавеков дома многа совнышек!

— Совнышек многа, а вун нету, — внезапно отметил Кавайчик. — Интевесна, патему?

— Патаму, што без вун и так темно, — вновь продемонстрировал свой гений Бублик. — Вумные сивавеки, завеви сваи мавенькие совнышки.

И так они изучали, осматривали и комментировали каждую вещь, которая вызывала у них интерес. Мебель, ковры, вентилятор, стиральная машина в ванной… Особый трепет любопытства вызвал, разумеется, холодильник. А уж какой восторг Бублик и Снежинка испытали, когда узнали, что к нему в любой момент можно подойти, открыть дверь, и достать из него еду...

Зрелище того, как флаффи исследуют квартиру, заняло Людвига получше всяких видео с Ютуба. Видеть этот неподдельный интерес первооткрывателей, который испытывают дети, когда выходят в большой мир, таящий много неизведанностей… Однако как бы не было интересно наблюдать за маленькими исследователями, Людвиг не забыл о том, что после завтрака нужно ехать по делам.

Покончив с едой, человек перенёс манежик в свою комнату, так чтобы Бублик со Снежинкой не сидели взаперти и могли посмотреть телевизор, если Банзай решит его включить — когда аликорнчик оставался один, пульт переходил в его полное распоряжение.

— Так, мне надо уходить, — предупредил Людвиг, ставя Снежинку и Бублика в манежек. — Вы двое посидите здесь, пока я не вернусь. Ведите себя хорошо, поняли?

— Сказка, а мозна к Снизынке Банзая? — спросила земнофлаффи, вверяя пегасёнка в копатца Бублика. — Снизынка хотет игвать с Банзаем.

— Нет, нельзя. Играть будете только под моим присмотром, — безапелляционно заявил Людвиг и почесал кобылку за ухом.

— Тогда можна Снежинку к нам с Кавайчиком? Ну и Бублика, наверно, тоже, — осторожно поинтересовался Банзай, привставая на дыбы и опираясь на колено хозяина передними копытцами. — Пожалуйста, папуля. Хочу поигвать с ними.

— Дя, позязя, папувя! — присоединился к уговорам Кавайчик, состроив такой жалостливый вид, до какого было далеко кошаку из Шрека. — Позязя… Мозна игвать са Снизынкой и Бубвикам?

— Нет, нельзя, — повторил запрет Людвиг, на которого, несмотря на всю любовь к пушистым пони, их попытки давить на жалость не имели эффекта. — Вернусь — поиграете. Понял меня, маленький прыщ? — спросил Людвиг и принялся мизинцем натирать носик Кавайчика, отчего тот скуксился и захихикал, пытаясь увернуться от прикосновений. — Всё, я пошёл.

— Падазди, Сказка! — вдруг взмолилась Снежинка.

— Ну что ещё?

— Абнимашки на прощашки! — улыбаясь произнесла Снежинка, вставая на дыбы и протягивая к Людвигу передние копытца. И так усердно она тянулась к нему, что человек на какой-то миг подумал, что та просто оторвётся от пола и сама подлетит к нему, если он не возьмёт её на руки.

Людвиг подхватил малышку и крепко прижал её к себе, так что он сполна мог ощутить мягкость и пушистость её густой шёрстки, от которой всё ещё пахло шампунем с ароматом мяты и лесных ягод. Такая нежная, хрупкая, но при этом непоколебимая, как скала. Удивительно порой, сколько невзгод может выпасть на долю одной флаффи, которые её совсем не надламывают, а может даже делают сильней.

— А Бубвик? — внезапно подал голос единорожик. — Бубвик тозе хотет папващаца.

На такую просьбу Людвиг не мог ответить отказом и, поставив Снежинку, он погладил Бублика по гриве.

— Давай, приятель. Приглядывай за сестрой и малышом.

— Бубвик пвигвянет, — твёрдо заверил пушистик и с силой стукнулся головой о человеческую ладонь. — На удатю. Будь аставозен в бавьшом миве, сивавек.

— Я? Осторожен? Это миру со мной следует быть осторожным, — ухмыльнулся Людвиг, думая, что если Снежинка подобна скале, то её брат — айсбергу, об который любые тяготы жизнью разобьются, словно Титаник. После всего, что с ним было, он не думал горевать, а, похоже, наоборот, был готов и дальше противостоять всему, что встанет против него на жизненном пути.

— А теперь, дай-ка мне мелкого, ему тоже нужно пару слов сказать, — попросил Людвиг и Бублик без тени сомнений вручил ему пегасёнка, который на сей раз спокойно отреагировал на контакт с человеком и не принялся звать на помощь сородичей. — Ты самое важное, что есть у Бублика и Снежинки, так что не расстраивай их и будь хорошим флаффи. Пока меня не будет, хорошо покушай, поспи и постарайся не заболеть, договорились?

Хоть пегасёнок ничего не понял из слов человека, он определённо к нему прислушивался, иначе бы не обратил к нему свою златоволосую мордочку. И когда Людвиг закончил говорить, малыш завалился на бок и принялся лизать ладонь человека.

— Видимо, ты меня понял, — довольно отметил Людвиг и вернул флаффибёнка Бублику, после чего повернулся к Банзаю с Кавайчиком. — Вы двое тоже меня не подведите. Будьте паиньками, иначе на НГ никаких подарков не получите, — пригрозил Людвиг и погладил своих питомцев, после чего вышел в прихожую, оделся, обулся, и под прицелом глаз пушистых пони вышёл в подъезд.

Каждый раз, когда кто-то из пушистиков выбирался из укрытия исследовать окружающий мир, в сердце Снежинки закрадывалось чувство гнетущего и напряжённого ожидания, которое тем мучительнее было, чем меньше флаффи оставалось в табунчике. И глядя на то, с каким грохотом закрылась тяжёлая железная дверь, как клацнул механизм замка, Снежинка вновь испытала эти страхи. Что если эта дверь захлопнулась навсегда и Сказка больше никогда в ней не покажется?

— Ни бойся, — тихим, ласковым тоном произнёс Бублик, разоблачивший терзающие сестру чувства. — Вюдвиг сивьный сивавек, никто его ни абидит. Вюдвиг вевнёца.

— Вевнёца, вевнёца, — самозабвенно зашептала Снежинка, подходя к брату и ложась рядом с ним. — Сказка вевнёца…

Даже когда Бублик был грязным и от него неприятно пахло, его всегда хотелось обнимать, льнуть к нему, как к стене каменной твердыни, за которой не достанут никакие беды, и даже сейчас, когда защиту пушистиков взял в свои руки Людвиг, эта привычка не оставила Снежинку — прижимаясь к брату, его так непривычно нежной и мягкой шёрстке, она могла почувствовать, что ничего плохого не случилось, что завтрашний день ещё улыбнётся им…

— Чтобы будем делать? — нарушил уединение родственников Банзай, вероломно перемахнувший через манеж. — Пвосто так сидеть скучно, давайте займёся чем-нибудь.

— О! О! — запрыгал на голове приёмного брата Кавайчик. — Игвать! Игвать игвушки!

— Гвупый Кавайтик, — фыркнул Бублик. — Нет игвушек, тока пвюшевый двуг, — единорожик кивком головы указал на розового зайчика, которого Снежинка затянула на лежанку. — Пвюшей двуг адин, а фваффи многа. Низя игвать.

— Тагда пвятки! — не сдавался Кавайчик.

— Хи-хи-хи, — засмеялась Снежинка, — Места мава, нигде не спвятаца, мавыш.

— Тогда давайте игвать в загадки! — блеснул идеей Банзай, подходя поближе к пони и усаживаясь на свою мохнатую попку.

— Загадки… — Бублик сощурился. — Эта как?

— М-м-м… — Банзай принялся озадаченно постукивать одним копытцем о другое. — Эта… Я вам что-то гововю, а вы пытаетесь угадать, пво что я гововю. Напвимев… Вы знаете, что зимой и летом одним цветом?

— Фваффи! — поспешила первой поделиться догадкой Снежинка, от возбуждения даже привставшая на дыбы. — Фваффи всигда адним цветам!

— Э-эм… Да! Пвавильно! — с улыбкой поддержал Снежинку Банзай, который очень уж не хотел огорчать воспылавшую энтузиазмом кобылку. — И вот так вот мы и будем игвать в загадки. Кто-то пво что-то что-то гововит, а мы будем все угадывать!

— Кавайтику нвавица! Кавайтик хотет загадывать! Эта… Эта… — маленький мшистый флаффи принялся нетерпеливо потрясать копытцами, силясь выдумать загадку. — Эта… Мавенький, квасивый, с папувей он зывёт, с бватикам игвает… э-э-э… и всёх он отень вюбит!

— Кавайтик! Эта Кавайтик! — вновь первой огласила ответ Снежинка.

— Дя! Дя! Эта Кавайтик!

— Йей! Снизынка такая вумная! — возрадовалась кобылка и, не иначе как зарядившись радостью, подпрыгнула и крутанула целое сальто, изящно приземлившись на копытца. И если Банзай с Кавайчиком восхитились такому трюку, то наблюдавший за игрой в загадки Бублик лишь улыбнулся. Давно он не видел сестру такой счастливой.

— Все фваффи вюбят, все фваффи кушают, зывотикам ховошо девает.

— Нями!

— Мавенькие, мягкие, пушистые и добвые. Кто эта?

— Мавыши!

— А кто много ест и много пьёт, ходит так большой и девётся?

— Папа!

Игра в загадки понравилась флаффи, и даже Бублик оценил её по достоинству, хотя и не принял в ней участия, предпочитая наблюдать за всем со стороны. Даже когда в его табунчике было много флаффи и они игрались в редкие беззаботные, Бублик предпочитал оставаться в стороне от общего веселья и созерцать его, смотреть за тем, как пушистики ведут себя друг с другом. Это зрелище не только наполняло Бублика радостью, но и позволяло оценить, как ладят флаффи, чтобы понять, как лучше управлять табунчиком.

Глядя на беззаботно играющую Снежинку, сердце единорожка наполнилось радостью впервые за последние дни.

И хоть игра в загадки пошла на лад, ей помешал внезапно раздавшийся по ту сторону входной двери грохот. Брат с сестрой замерли и поворотили ушки в её сторону, прислушиваясь к зазвучавшим в подъезде шагам.

— Эта Сказка идёт! — засветилась Снежинка.

— Нет, это соседи, — опроверг Банзай. — Ходят там тоже по делам своим. Не обващай внимания.

— Саседи… — недобро прищурился Бублик. — Знает Бубвик саседей. Гадкие. Всигда хатят пваникнуть в тюзой тубантик и забвать нями. Есви мевзкие саседи павезут в домик Вюдвига, фваффи давзны защищаца. Давзны дать бовьшую бобоську.

— Не волнуйся, никто сюда не зайдёт, если папа не вазвешит, — заверил единорожика Банзай, тряхнув красную гриву. — Ну что, игваем дальше?

— Кавайтик узе устал. Умных загадак свишкам многа, говова бобо, — пожаловался мшистый пони, принимая страдальческий вид. — А давайте мутики!

— Тотьна! Пва Дзуди и Ника! — с энтузиазмом поддержала Снежинка.

— Бубвик хотет двугой мутик, — возразил единорожик. — Бубвику интевесна, што ещё паказет тививизав.

Банзай выразил солидарность с Бубликом, после чего выпрыгнул из манежика, отправившись за пультом. Долго ждать он себя не заставил, вернувшись через несколько минут с необходимой чудо-тыкалкой, как за время вчерашнего просмотра телевизора окрестила пульт Снежинка.

— Мозна Снизынка будет тыкать кнопатьки? — попросила кобылка, на что Банзай с удовольствием согласился. — Йей! Спасиба, Банзай! — кобылка подбежала к крылорожику и обняла, отчего тот покраснел.

Далее Банзай принялся держать пульт таким образом, чтобы он был направлен в сторону телевизора, а Снежинка нажимала на кнопки своим носиком — широкими копытцами попасть по ним был просто невозможно — и видя, как её волею один канал сменяет другой на экране, Снежинка чувствовала такой восторг, какой не испытал бы самый заядлый фанат Гарри Поттера, если бы ему вручили волшебную палочку и он начал кастовать настоящие заклинания. До того её увлекло это зрелище, что она забыла про мультики и просто меняла один канал за другим, оценивая, что там по ним показывают, а остальные флаффи были не против.

Новости, новогодние фильмы, программы о животных, программы о культуре, программы об истории, программы о программах, боевики, мелодрамы… Перед глазами пушистиков проносился самый настоящий калейдоскоп из каналов, за просмотром которых люди предпочитали убивать время, но ни один из них не задержал внимание пони дольше, чем на десять секунд. Даже мультики. Слишком уж им хотелось увидеть, что ещё может показать телевизионная технология.

— Стока-стока всякаго… — удивлялась Снежинка. — Как сивавеки всё смотвят?

— Пвоста выбивают что-нибудь одно и всё, — просветил Банзай, который искренне умилялся тому, в какой восторг приход кобылка.

Аликорнчику самому стало интересно в какой-то момент, как долго бы он ещё смог любоваться Снежинкой, но ответ на этот вопрос ему помешало выяснять клацанье замка, а затем и открывшаяся дверь, за которой, ожидаемо, оказался Людвиг… который принёс с собой пышную зелёную ёлку, которая едва пролезала в дверной проём.

— Йей! Сказка вевнулся! — возрадовалась Снежинка, вскочив на задние ножки и принявшись исполнять незамысловатый танец, на какой она только была способна при своей нехитрой анатомии. — Танцувьки! Танцувьки двя Сказки!

— Кавайтик тозе станцует! — подключился маленький флаффи и принялся повторять за Снежинкой под обескураженный взгляд раскосых глаз Банзая.

— Вау, вам бы на подтанцовку к Майклу Джексону, — оценил старания пушистиков Людвиг, захлопывая дверь.

— К Дзексану? — Бублик насторожился. — Што за Дзексан? Как дядя Бек?

— Дя! — скрутила сальто Снежинка. — К Дзексану!

— А вы двое как в манеж забрались? — спросил Людвиг, скидывая с себя обувь.

— Легко, — пожал крылышками Банзай. — Чего тут сложного? Пвыгнул и всё.

— Ладно, сидите там, пока я ёлку в порядок приведу, — распорядился человек и прошёл вместе со своей ношей в ванную.

— Ёватьку? — призадумалась Снежинка. — Затем ёватьку? Сказка будет её кушать?

— Нет, уквашать, — поведал Банзай. — Папа поставит ёлку и мы будем вешать на неё гивлянды, игвушки…

— Эта будет весева и квасива! — вторил сводному брату Кавайчик. — В звом месте, где зыл Кавайтик, быва ёватька! Зёваная, квасивая и такая.. .эта… цвитная! Хавашо, што дома будет ещё адна ёватька!

— Затем вешать игвушки на ёватьку? — серьёзно озадачился Бублик. — Ёватька же не будет с ними игвать…

Помыв ель и избавив её осыпавшихся иголок, Людвиг принялся размещать её у себя в спальне, и пока он занимался этим нехитрым делом, флаффи с интересом наблюдали за ним и принюхивались к тёрпкому аромату древесных масел, которые заполонили собой помещение, оказывая на пушистиков гипнотический эффект. Впервые за несколько часов с начала утра в квартире Людвига стих гомон голосов маленьких пушистиков.

Закончив с установкой, Людвиг критическим взором окинул дерево, оценивая поворот пышных ветвей и то, как они складываются друг с другом, образуя единую стройную фигуру. Оставшись довольным увиденным, Людвиг повернулся к пушистикам и сказал:

— Ну что, мелкие, будем ёлку наряжать?

Разумеется, флаффи поддержали такой досуг всеми своими четырьмя ногами и Людвиг отправился за коробкой с игрушкой и мешками с гирляндами да мишурой. Когда искомое заняло свои места, Людвиг открыл дверцу манежика, выпуская пушистых непосед на волю.

— Вы выбирайте игрушки, а я буду вешать.

И флаффи начали выбирать. Даже Бублик присоединился, хотя делал он это, лежа чуть поодаль, присматривая за пегасёнком, и просто указывая на те игрушки, какие он бы хотел видеть на ёлке.

— Бубвик хотет ту! Квасивую!

— Но квасивые все, бватик!

— Вон ту! Ту-ту-ту!

И Снежинка, взяв в зубы игрушку в виде полумесяца, поспешила отнести её Людвигу, который как раз принимал от Банзая висюльку в виде ангелочка. В общей куче украшений ковырялся и Кавайчик, выбиравший что-нибудь себе по нраву. Занятие было увлекательным, но даже оно не могло одолеть бдительность Бублика, который заметил, что пегасёнок высвободился из его объятий и теперь медленно, но уверенно, полз в сторону ёлки, одолевая сантиметр за сантиметр.

— Стойте! Стойте! Стойте! — командным тоном заголосил единорожик и активная деятельность по наряжанию дерева остановилась. — Сматвите, — прошептал флаффи и указал копытцем на флаффибёнка.

— Мавыш павзёт… — с восторгом прошептал Кавайчик. — Мавыш становица бавьшим.

— Давай, мавыш! — Снежинка принялась возбуждённо стучать копытцами. — Павзи к ёватьке! Мавыш смозет!

С каким азартом пушистики подбирали игрушки, с таким же задором они принялись подбадривать пегасёнка, который становился к своей цели всё ближе и ближе. В конце концов, он достиг места назначения, аккурат под ёлкой, где источаемый ей запах был сильнее всего. И поняв, что добрался, куда надо, пегасёнок свернулся клубочком и запищал, призывая к себе кого-нибудь из флаффи.

— Сам свалил, сам испугался, сам зовёт на помощь, — посмеялся Людвиг, в то время как Бублик поднялся на ноги и, доковыляв до пегасёнка, прилёг возле него и вновь заключил в свои объятия.

— Мавыш… — всхлипнула Снежинка, утирая выступившие на глазах слёзы. — Мавыш становица бовьшинький…

Когда на ёлке стало столько игрушек, что добавление ещё хотя бы парочки просто испортило бы всю композицию, Людвиг решил, что можно браться за мишуру. Цветов было много, но все их нельзя было поместить на дерево, так что Людвиг решил ограничиться тремя.

— Хатю вот эту! Квасивую, махнатую! — ухватилась зубами Снежинка за синюю мишуру, принявшись демонстративно трепать её из стороны в сторону, чтобы все видели.

— А я хочу белую, — сказал Банзай.

— Кавайтику нвавица эта пушишка! — возвестил о своём выбор мшистый флаффи, обнимаясь с золотистой мишурой.

— А Бубвику вот эта, — единорожик указал копытцем на красную.

— Папувя, — Кавайчик вновь состроил молящее выражение мордочки, — А мозна павесить пушишки Кавайтика, Банзая, Снизынке и Бубвика?

— Нет, только три, иначе не только гирлянду некуда будет вешать, но и игрушки ваши видно не будет.

Флаффи серьёзно озадачились, переглянулись, пытаясь решить, что делать. И первым нашёлся Банзай, который, ласково посмотрев на Кавайчика и Снежинку, произнёс:

— Я не буду вешать свою мишуру. Пусть Снежинка с Кавайчиком свои вешают. У них квасивые.

— Неть, двуг! — принялась качать синей гривой Снежинка. — Ни нада! У Банзая квасивая мишува! Снизынка ни будет вешать махнатую…

— Неть, эта Кавайтик ни будет! — выскочил вперёд мшистый жеребчик, решительно смотря то на Банзая, то на Снежинка. — Банзай добвый бватик, а Снизынка добвая двуг, пусть ани вешают.

Троица флаффи начала сердечно спорить, за чем молча наблюдали Людвиг и Бублик, и если человек следил за дискуссией с любопытством, то вот Бублик — с выражением глубокой задумчивости на своей пушистой мордочке. Поглядев на них, послушав их доводы и старательно подумав, он чуть приподнялся и прикрикнул командным голосом, которым сразу же обратил на себя всеобщее внимание:

— Фваффи! Бубвик не будет вешать, он бовьше не хотет. Пусть Снизынка, Банзай и Кавайтик вешают, пусть вадуюца.

— Ни нада, бватик, — возразила Снежинка. — У бватика нозка бобо, бватику нада выздававеть, а штобы выздававеть, нада вадаваца!

— Бубвик будет вад, есви двугие фваффи будут вады.

Когда на пышные ветви ели легли золотистая, синяя и белая мишура, Людвиг принялся размещать на ней гирлянду. Флаффи, всем составом расположившись перед ёлкой, с нетерпением, но молчаливо, что было для них нетипично ждали, когда человек закончит и они все вместе смогут оценить итог их стараний. Лишь Бублик мялся да неуверенно поглядывал на Банзая, но в конце концов, он поднялся с насиженного места и, подойдя к аликорнчику со спины, пихнул его носиком в плечо, обращая на себя внимания.

— Чего тебе? — недружелюбно спросил Банзай.

— Бубвик хотет извиница, — с усилием выдавил Бублик, будто через силу ворочая языком. — Бубвик был гадким гадам, абидел Банзая, а Банзай был хавошим фваффи. Бубвик не хотет абизать хавоших фваффи. Банзай пвастит Бубвика?

Аликорнчик смерил единорожика испытывающим взглядом раскосых глаз, но затем, кивнув, произнёс:

— Ховошо. Я пвощу тебя.

— Тагда абнимимся, — Бублик попытался было заключить Банзая в объятия, но позабыл о своей травме и едва не упал, однако аликорн вовремя встал на пути единорожика и подхватил его. — Спасиба. Бубвик ашибался, отень ашибался… — прошептал Бублик и обхватил Банзая здоровым копытцем, а крылорожик, в свою очередь, крепко прижал его к себе.

— Ну всё, — наконец, возвестил Людвиг, втыкая штекер гирлянды в розетку. — Остались последние штрихи.

Человек задёрнул шторы, скрывая комнату от рано меркнущего света зимнего солнца и позволяя ей погрузиться в полумрак. Взяв со стола украшение в виде полной луны, на белой округлости которой лежала тень единорога, прямо как в небезызвестном мультфильме, который вдохновил учёных на создание флаффи пони, он воздёл её на вершину ёлки, после чего взялся за выключатель гирлянды и…

— Давай, Банзай.

— Раз, два, тви, ёлочка ГОВИ!

Волею одного движения человеческого пальца ёлочка загорелась самыми разными цветами. Огни вспыхивали и тут же гасли, быстро мигали и сменяли друг друга. Флаффи так и замерли, завороженные. Глядя на восхищённые выражения на мордочках флаффи и на то, как звёздочки отражаются в их больших глазах, Людвиг тепло улыбнулся. Новый год, он конечно, до сих пор ненавидел, но если он привносит в жизнь пушистых пони хоть какое-то ощущение сказки и чудес, то почему бы и не поучаствовать во всей это праздничной ерунде?

Как и полагается в зимнее время, смеркаться начало довольно рано. Учитывая и это, и то, что до Нового года оставались считанные часы, Людвиг особенно спешно принялся за готовку. Заняв кухню, парень разложил на столе лук, мясо, имбирь, чеснок, поставил бутылку с соевым соусом, достал упаковки со спагетти… Короче, к кулинарным экспериментам он приготовился по полной.

Пока Людвиг завершал прелюдию к готовке, флаффи сидели в спальне и смотрели "Двенадцать месяцев" и активно обсуждали просмотренное.

— Гадкая кававева, — ворчал Бублик. — Звая какая звыдня. Дал бы кто ей бавьшую бобоську.

— А мозет Двинацать месяцев её пваутят? — предположила Снежинка, качая на копытцах пегасёнка.

— О, ани там такое сдевают. Месяцы ани такие… — вдруг воспылал хотением поделиться подробностями дальнейшей истории Кавайчик, но его остановил Банзай, предостерегающе шикнув. — А… А… А Кавайтик не знает, што ани такие. Нитего не знает. Савсем нитего.

Конечно же, он никакого не убедил, судя по тому, с какой насмешкой на него посмотрели брат с сестрой.

— Вот пачевица папвасила падснезники, — задумчиво изрекла Снежинка, — кававеа тозе… А што мозна папвасить у двугих месяцев?

— Нями, — важно предположил Бублик. — Палюбому нями. Многа нями.

— А што бы папвасил Банзай? — спросил Снежинка и вопросительно посмотрела на аликорнчика, который зарделся под пристальным прицелом её выразительных глаз.

— Не знаю… — Банзай нахмурился, нахмурившись, склонил голову, будто под тяжестью закравшихся в неё мыслей. — Навевна… Двузей.

— Двузей? — оживилась Снежинка.

— Да, двузей. У меня их никогда не было и… если я не могу их найти, может это смогут сделать Двенадцать месяцев.

— Ни гавави так, Банзай, — чуть не плача попросила Снежинка, поближе подсев к аликорнчику. — Банзай не нашёл двузей, двузья нашли Банзая. Снизынка — двуг Банзая! — заявила кобыла и приобняла крылорожика одним копытцем.

— А Кавайтик — бватик Банзая! — присоединился к кобылке мшистый жеребчик и кинулся к бело-красному аликорнчику с объятиями.

— Бубвик тозе двуг Банзая. Банзай не абизал Снизынку, ни абизал мавыша, ни абизал Бубвика. Банзай добвый фваффи. Добвые фваффи двузья Бубвика.

Подал свой голос и пегасёнок, который поднял головку и пискнул во всю мощь своих лёгких и голосовых связок. Тронутый Банзай улыбнулся, а в уголках его глаз заблестели слёзки.

Людвиг был настолько суров, что лук заплакал в его руках, когда тот принялся нарезать его, однако любитель флаффи был равнодушен к стенаниям овоща и мерно крошил его, не торопясь и представляя на месте луковицы того школьника, которого он избил, спасая Бублика.

Да, при всей любви к пушистым пони, таким смешным и нежным, с которыми так и хотелось сюсюкаться, Людвиг был тем ещё кровожадным извергом, когда дело касалось флаффидёров. Он всегда смаковал воспоминания расправ над этими существами, памятуя о каждом спасённом и отомщённом флаффи.

“То, что людей нельзя убивать, полная хуйня. По тем, кто портит жизнь другим, только могила и плачет. Почему когда они других не жалеют, к ним нужно относиться иначе, по закону и прочей хуйне? Ублюдков можно лечить только болью и страданиями, а в особенно запущенных случая- смертью”, — мрачно думал Людвиг, представляя, как вместо колец лука нож отделяет голову Вовы от тела, как из отсечённой шеи брызжет кровь…

— Папа, — внезапно отвлёк человека от его садистких фантазий детский голосок Банзая, который стоял у кухонного стола и взирал на него с робким выражением в золотистых глазах. — Можно тебя кое о чём спвосить?

— Конечно. Что у тебя? — Людвиг отложил нож и направился к раковине, вымыть руки.

— А Снежинка и Бублик останутся у нас жить? — поинтересовался пушистик, в то время как Людвиг, отряхнув ладони, присел перед ним на корточки. — Они ховошие флаффи, я не хочу с ними васставаться. Они мои двузья.

— А они что-нибудь сделали, чтобы стать твоими друзьями?

— Бублик очень обидел меня, когда увидел, что я аликовн, но потом он извинился и обнялся со мной. А Снежинка певвая назвала меня двугом пвоста так. Выбивать игвушки с ними было весело. И… — Банзай принялся неуверенно шаркать копытцем, — Вот так вот. Не хочу, чтобы они уходили.

— У тебя уже есть Кавайчик, он теперь твой брат, а принять ещё целых трёх флаффи, да ещё с улицы…

— Пожалуйста, папа, не отдавай их в пвиют, — взмолился Банзай и, подойдя к родителю, опёрся передними копытцами ему о колено, заглядывая ему в глаза самым чувственным взглядом, на какой только был способен. — Пусть они хотя бы после Нового года у нас ещё несколько дней поживут.

— Видно будет, приятель, — ответил Людвиг, потрепав питомца за ухом. — Иди, посиди с ними. Новый год наступит через несколько часов, а мне ещё нужно приготовить спагетти.

— Но ты подумаешь над моей пвосьбой?

— Подумаю, но остаться жить с нами или нет — это зависит от твоих новых друзей.

Продолжить смотреть интересный мультик или пойти на поводу у голодного интереса и заглянуть на кухню, посмотреть, чем это от туда так вкусно пахнет — это оказалось тем ещё испытанием для маленьких флаффи. Ну, кроме Банзая, который мог совладать со своими аппетитами благодаря сытной жизни. Однако слишком захваченные разворачивающейся на экране телевизора историей, пушистики решили продолжить просмотр.

— Эти матеха с пухвай такие гады, сдави Пачицу Кававеве, — негодующе надувалась Снежинка, смотря, как многострадальная главная героиня бредёт сквозь ночной зимний лес в поисках Двенадцати месяцев. — Бедная Пачица тепевь в весу ходит и мавозица…

— Месяцы давзны ей памоть и дать звыдням отень бавьших бобосек, — сделал прогноз истории Бублик, который также был недоволен происходящим в мультфильме произволом.

Кавайчик, как и в прошлый раз, попытался поведать о том, что будет дальше, но бдительный Банзай предупредил возможные спойлеры, пошикав на младшего брата, так что Бублик и Снежинка со всей чувствительностью пережили момент внезапного появления Королевы в лесу со своей свитой, то как месяцы спасли Падчерицу, как объявился Январь, и дав Мачехе и её дочери шубы на собачьем меху, обратил их в собак.

— Вот эта да! — восхитился Бублик. — Пваутил звыдней! Так им!

— А есви… — неуверенно начала Снежинка. — А есви гав-монствы пакусают кого-нибудь? Ани зе звые…

— Нет, не пакусают, — со знанием дела ответил Бублик. — Ани пабаяца кусаца, патаму што их ещё сивьнее наказут.

— Но ани зе не тока звые, но и гвупые, — отметила кобылка. — А звые и гвупые всигда паступают звобна и гвупа.

Пусть Бублик не ответил ни слова, но с сестрой он согласился. А меж тем мультфильм уже подходил к своей завершению — месяцы одарили Падчерицу своими прощальными подарками и та рассталась с ними, уезжая через зимнюю чащу на санях, доставшихся ей от сребробородого Февраля и запряжённых тройкой сильных коней, доставшихся ей от вечноюного Мая, в обществе усмиривший гордость Королевы, её Профессора и Солдата, который взял на себя обязанности возчика.

— Добвый мувьтик, хавоший, — кивнул Бублик, когда на экране пошли титры. — Всех звыдней пваутили. Все зывы-здавовы.

— Банзай, — повернулась к аликорнчику Снежинка, — А што будет патом? У Патицы и Апвевя будут мавыши?

— Ну… Я не знаю… Это конец.

— Што такое канец? — озадачился Бублик.

— Это когда всё закончилось и… всё. Истовии больше не будет.

— Как не будет? — в шоке округлила глаза Снежинка. — Кагда фваффи вкютят тивизав, фваффи не увидят бовьше Месяцав и Пачицу? Фваффи никагда не узнают, што будет патом?

— Ну да… Это же сказка, а все сказки заканчиваются и у них нет продолжений.

— Патему эта? — с некоторым испугом спросила Снежинка, инстинктивно прижимая к себе дремлющего у неё на копытцах пегасёнка.

— Потому что это всё выдумка, это всё не по настоящему. У них есть начало и конец, а когда конец, то пводолжения — нет.

Довольный собой, Людвиг перешивал в кастрюле микстуру из спагетти, соевого соуса, мяса и прочих ингредиентов, искренне кайфуя от заполнившего кухню запаха. Не только соблазнённый ароматом, но и движимый необходимостью попробовать на вкус итог своих кулинарных стараний, он вдруг почувствовал, что его кто-то крепко обнял за ногу. Опустив взгляд, он увидел Снежинку, которая прижималась к нему, словно к спасительному кругу, и горько плакала.

— Эй, ты чего? — озабоченно спросил Людвиг, подхватывая кобылку на руки. — С Бубликом что-то не так?

— Сказки закантиваюца, сказки уходят, — всхлипывая выдавила из себя Снежинка, — Сказки не настаящие… Сказка, ты настаящий?

— Конечно настоящий, не искусственный же, — попытался утешить пони Людвиг, почесав ей пузико. — Что случилось?

— Сказка мозет закончица. Сказка мозет уйти, — Снежинка вытерла сочащиеся из носа сопельки. — Есви Сказки бовьше не будет с Бубвиком и Снизынкой, пусть Сказка будет с мавышом. Пусть Сказка забевет его к себе. Пусть мавыш будет сясвив са Сказкой.

Испустив долгий вздох, Людвиг смахнул с глаз кобылки слёзы и прижал к груди, утешая. Конечно, был вариант попытаться заглушить печаль земнофлаффи свежеприготовленными спагетти, но что-то подсказывало человеку, что сейчас ей куда нужнее ласковое слово и нежное прикосновение.

Вечерний час был не самый поздний, но уже стемнело. Людвиг мчал на своей машине по городским дорогам, везя с собой не только целый табунчик флаффи, который балдел под детские песенки, доносящиеся из динамиков радио, но и целых три кастрюли со спагетти, и мешок с игрушками, который лежал в багажнике со вчерашнего дня.

— Куда едем? — спросил Бублик. — Искать месяцев?

— Скоро узнаешь. Надеюсь, понравится, — ответил Людвиг, останавливая машину у обочины.

Снежинка, сидевшая ближе всех к окну, выглянула в него и увидела одноэтажное кирпичное здание, над крыльцом которого светилась вывеска, на которой был изображён улыбающийся флаффи, стоящий на пороге небольшого домика. Снежинке понравилась картинка, как и надпись под ней, хотя она и не могла прочитать её. Но разве надпись “Флаффивилль” под такой прелестной картинкой могла означать что-то плохое?

И не успела кобылка подивиться милому изображению, как входная дверь открылась и из неё вышло уже знакомое Снежинке лицо, которое она была ужасно рада видеть.

— Дядя Бек! Там дядя Бек! — оповестила кобылка и принялась усердно махать ветеринару копытцем, не осознавая, что снаружи окно безнадёжно затонировано и её не видит ни дядя Бек, ни какой-то незнакомый мужчина, который вышел следом за ним.

Он был чуть ниже ветеринара, но превосходил шириной плеч, упитанностью, животом… Если Мухарбек казался стройным и подвижным, словно лесной кот, даже в зимней одежде, то идущий рядом с ним больше напоминал кабанчика — тучноватого, небольшого, но крепкого.

— Подождите немного, я быстро, — произнёс Людвиг и вышел из машины.

— Людвиг, здраво! — тепло приветствовал мужчина парня крепким рукопожатием. — В твои очки что, прибор ночного видения встроен? Бек, он их вообще снимает?

— И тебе привет, рожа автоматная, — хмыкнул в ответ Людвиг.

— Я-то? Ты же тоже в армии служил!

— После того, как я построил весь свой взвод, прапора и сержанта, это армия начала служить мне. Видишь разницу, Серёга?

— Вижу. Мы как не встретимся, ты это каждый раз вспоминаешь. Ладно, пойдёмте, возьмём, что ты там наготовил.

Люди подожди к багажнику, который Людвиг услужливо открыл, и мужчина удивлённо присвистнул:

— Ё-моё! Ты что, всю Африку накормить собрался?

— Учитывая, как плодятся негры, у них еду наоборот отбирать нужно, — оскалился Людвиг, доставая кастрюли и вручая их Серёге с Мухарбеком. — Ладно, давайте отнесём по-быстрому, да моих занесём.

И троица быстро направилась к Флаффивиллю, из которого секундой позже вышли лишь Людвиг и Мухарбек.

— Ну что, соскучились? — спросил ветеринар и с приветливым блеском во взгляде смотря на расположившихся на заднем сидении пушистиков.

— Дядя Бек, пивет! — первым приветствовал кавказца Банзай, энергично ему помахав.

Присоединились к приветствию и Снежинка с Бубликом, и если первая была настолько рада видеть врача, что кинулась к нему с обнимашками, то второй лишь ограничился сдержанным кивком.

— А ты, смотрю, бодрячком, Бублик. Во всяком случае, выглядишь лучше, чем тогда, когда Людвиг тебя принёс. Нога как?

— Бобоськает, хадить на нозку Бубвик не мозет, но намана, — пробурчал в ответ единорожик.

— Это хорошо… И с малышом вашим, как вижу, тоже всё ладно, — отметил ветеринар, глянув на пегасёнка, а затем переведя взгляд на Кавайчика, который с любопытством рассматривал его. — А ты у нас…

— Кавайтик! Фваффи завут Кавайтик! А сивавек, навевна, дядя Бек! Как завут, дядю Бека? Двуг?

— Дядю Бека зовут дядя Бек, малой. Я с тобой потом получше познакомлюсь, а сейчас надо бы отнести вас в приют, — сказал Мухарбек, аккуратно беря на руки Бублика с пегасёнком.

— Да, пойдёмте, — произнёс Людвиг подхватывая Снежинку, Банзая и Кавайчика. — Жрать уже хочу, не могу…

Снежинка ни капли не удивилась, увидев в Флаффивилле целую ораву пушистых пони, которые веселились и играли в одной большой комнате, которая находилась сразу за дверью прихожего помещения. И только кобылка увидела, куда её принёс Людвиг, как её глазки суетливо забегали по всему помещению, спешно изучая и его, и беснующихся в нём флаффи.

Стены были оклеены няшными обоями с мультяшными пейзажами, изображающими луга, поля, уютные деревенские хатки, птичек и солнышки. Да, солнышек было несколько и все лучились и улыбались. Вдоль стен комнаты были выставлены будки, которые своей формой больше походили на миниатюрные домики — у них даже были небольшие оконца и трубы. Однако были и простые лежанки для питомцев, и клетки, но они стояли на полках и были пустыми.

Особое внимание заслужила стоящая в центре помещения ёлка. Она была больше той, которую принёс Людвиг, и, соответственно, наряжена с большим изыском, но лишь взглянув на неё, Снежинка поняла, что та — искусственная, однако не смотря на это, очень многим флаффи нравилось украшающее комнату дерево и некоторые из них охотно водили вокруг него хоровод, напевая какую-то песенку. Те же, кому это было не интересно, играли либо в догонялки, либо в игрушки.

За всем этим праздником беспечности наблюдала сидящая в кресле молодая девушка со светлыми волосами, которая показалась Снежинке очень милой во многом благодаря цветущей на её губах такой улыбке, с какой обычно родители смотрят на своих резвящихся чад. Выглядела она довольно невзрачно из-за того, что волосы её были заплетены в хвост, а голубые глаза были скрыты за большими очками, но Снежинке она показалась очень милой.

— О, а вот и наши гости, — ласково пропела незнакомка, поднимаясь и направляясь к Людвигу с Мухарбеком. — Ну привет, пушистики. Меня зовут Мария Львовна.

— Мавия Вовьна… — словно какое-то заклинание прошептала Снежинка, впечатлённая именем.

— Да, Мария Львовна, но флаффи могут называть меня просто мама Маша, — посмеялась девушка. — А ты у нас — Снежинка. Бек не врал, ты настоящая красавица.

— Что, подлизываешься? — хмыкнул Людвиг, ставя пушистиков на пол.

— Нет, говорю как есть. Она действительно очень красивая. Даже и не подумаешь, что она из бездомных флаффи.

— А Кавайтик? Кавайтик тозе квасивый? — принялся допытываться мшистый флаффи, в то время как Мухарбек поставил рядом Бублика и вверил ему пегасёнка.

— И ты тоже красивый, — улыбнулась Кавайчику девушка, почесав тому спинку. — И Бублик тоже красивый. Банзай с нашей последней встрече стал ещё прелестнее, — косоглазый жеребчик польщённо зарделся. — Но главная прелесть, конечно же, он, — девушка потянулась к пегасёнку и погладила по голове, а тот в ответ попытался неуклюже извернуться и ухватиться за него беззубым ртом. — Какое же чудо из него вырастет через месяц-другой. Вообще, все флаффи красивые, каждый по-своему. Но особенно флаффи прелестны не внешностью, а душой.

— Душой… — озадачился Кавайчик. — Как быть квасивым душой?

— Когда-нибудь узнаешь, маленький, а сейчас…

— А сейчас заканчивай пиздеть и иди уже переодеваться, — заворчал Людвиг. — Отмечайте уже свой новый год.

— Бек, Людвиг сегодня что, шаурму не успел поесть? Он что-то злее обычного, — посмеялась девушка, направляясь к выходу из помещения.

— Да нет, я просто за сегодня никого отпиздить не успел, вот я и не в себе, — бросил ей вдогонку темноволосый парень и, поправив солнцезащитные очки, повернулся к приютским флаффи, которые рассматривали его, позабыв о своих забавах. — Ну что, пушистые, кто первый в очереди на обнимашки?

— Вюдвиг! Вюдвиг! — пушистики, словно очнувшись от некоего наваждения, побежали к присевшему на корточки парню, стремясь поскорее обняться с ним.

Флаффи неистово размахивали хвостами, от переизбытка эмоций, что-то радостно пищали, но сохраняли какое-то подобие порядка, пропуская вперёд сначала покалеченных пони, а затем и малышей с их матерями.

— Да вы все, как погляжу, растолстели от сытной жизни, — ухмыльнулся Людвиг, беря на руки каждого пушистика и прижимая к груди, сердечно обнимая. — Надо как-нибудь прийти и погонять вас, чтобы вы жир хоть немного растрясли.

— Эй, а по мне что, совсем никто не скучал? — с наигранной обидой спросил Мухарбек и в ту же секунду флаффи побежали к нему пламенно и наперебой уверяя его, что они рады видеть его ничуть не меньше Людвига. — Э, ну нет, я вам теперь не верю. Хотите переубедить меня — налетайте! — сказал ветеринар, развалившись на полу и широко раскинув руки.

Пушистикам дважды повторять не пришлось и они бросились на врача со всех сторон, будто вознамерились задавить его в объятиях, и наблюдая эту картину, Снежинка заулыбалась. Столько пушистиков в одном безопасном месте, где можно быть до такой степени беззаботными, что в одну минуту можно играть, а в другую — обниматься с людьми так, будто они — часть пушистого табунчика!

Пока большинство пони было занято людьми, на принесённых Людвигом пони обратил внимание всего один флаффи. Безногий, покрытый шрамами от зашитых ран, с ободранной коричневой шёрсткой, оборванным ухом, выбитым глазом, он лежал в большом игрушечном камазике и наблюдал за новоприбывшими, несмотря на то, что всем сердцем хотел любоваться той радостью и беспечностью, которой предавались живущие в приюте флаффи.

Тряхнув причёсанной гривой, которая оттенком была похожа на засохшую дорожную грязь, безногий пони, сказал стоящему возле игрушечного камаза чёрно-оранжевому пегасу:

— Двуг-Навута, кати камазик.

— Куда катить, двуг-Квасавтик? — пегас вопросительно взглянул на безногого флаффи красными, словно пара гранённых рубинов глазами.

— Вон, — жеребчик мотнул головой в сторону Снежинки, Бублика и других принесённых пони. — Вон те фваффи, незнакомыши. О! А там Банзай!

— Монств… — недобро нахмурился Нарута. — К монству Квасавтику низя…

— Банзай — не монств, многа раз гававил вам, гвупым. Вези.

Вздохнув, Нарута схватился зубами за шнурок, который был привязан к бамперу игрушки, и потянул за собой.

— Пивет, фваффи, — вежливо кивнул доселе невиданным пушистикам Красавчик. — Пивет, Банзай. Я — Квасавчик, вумный двуг всех этих фваффи и…

— Вумный двуг пвавда отень вумный, — согласился Кавайчик. — Сам не ходит, на машинке ездит… Отень вумна!

— Дя, Квасавтик самый вумный фваффи здесь! — горделиво произнёс Нарута и его крылышки затрепетали.

— Здесь? Где здесь? — вопросительно склонил голову набок Бублик.

— Здесь — в Фваффививве, — ответил Красавчик. — Фваффививвь — дом двя всех фваффи, у кого не быво дома. Кто-та ваньше зыл на увице, какого-та выгнави туда… Аднака фваффи пвишви сюда иви их пвихадиви и ани сабвавись в бавьшо-о-о-о-о-й табунтик и все стави двузья! Вы тозе мозете стать двузьями, есви пазнакомитесь с табунтикам. Эй, двузья! Сюда! Тута новые фваффи!

— Новые фваффи?

— Кто такой “тута”?

— Абнимашки!

И флаффи, которые нежились с людьми, освободили их от своего внимания, переключив его на Снежинку, Бублика, пегасёнка и Кавайчика. Пушистики окружили новоприбывших полукругом, рассматривая их с не меньшим интересом, чем они их.

Взрослых флаффи в приюте было около двадцати, но не привыкшей находиться в центре внимания Снежинке показалось, что их собралась целая орда. Чуть меньше было флаффибят, которые очевидно горели желанием вырваться вперёд, чтобы первыми познакомиться, но их порыв удерживали как родители, так и Банзай, на которого те с опаской поглядывали. Взрослые флаффи вовсе старались не смотреть на него, что не укрылось от Снежинки.

— Кто у вас вумный? — спросил Красавичик, поёрзав в платформе камаза.

— Бубвик, — надувшись, вышел вперёд единорожик. — Бубвик вумный, Бубвик гвавный в табунтике Бубвика.

— Отень вадасна знакомица с Бубвикам! — нашёл в себе силы чуть подпрыгнуть Красавчик, обнажая неполный комплект зубов в приветливой улыбке. — А как завут асобого двуга Бубвика?

— Ни асобый двуг, сествёнка! — пламенно возразила Снежинка, воинственно надув щёки. — Сествёнка — Снизынка! А мавыш, — кобылка указала копытцем на пегасёнка, — мавыш не Снизынки, а Петевьки! Снизынка не мамувя, но мамувя мавышу!

— О, Снизынка отень добвая и ховошая фваффи, вастит ни сваего мавыша… Таких фваффи давзно быть отень многа, — уважительно произнёс Красавчик, ласково глянув на пегасёнка на спине Бублика, после чего перевёл взгляд на Кавайчика. — А этат мавыш чей?

— Нитей! Мавыш узе не мавыш, а Кавайтик! — отликнулся мшистый флаффи, весьма резво выскакивая вперёд, чтобы все его видели. — Кавайтик не мавыш, а бватик!

— Бватик? — Красавчик заинтересованно наклонил голову на бок. — Тей бватик?

— Мой, — мрачно изрёк Банзай, становясь рядом с мшистым жеребчиком. — Он мой бватик.

Стоило только крылорожику подойти, как вставшие полукругом флаффи отступили на шаг и лишь Нарута остался стоять на месте, встав в угрожающую позу и принявшись трещать крылышками. Подобная реакция насторожила и Бублика, и Снежинку, и Кавайчика, и все они принялись кучковаться вокруг Банзая, создавая плотный пушистый строй, точно маленький отряд легионеров.

— Навута, — с некоторым нажимом произнёс Красавчик, — Низя.

— Но Банзай — монств.

— Низя. Квасавтик сказал, — угрожающе понизил голос безногий пони и Нарута, поджав губы, отступил, сложив крылышки. — Пвастите, фваффи баяца Банзая.

— Гвупые фваффи! — притопнула копытцем Снежинка. — Потю баитесь Банзая? Банзай — добвый фваффи. Банзай — двуг Снизынки.

— Да, — твёрдо поддержал сестру Бублик. — Бубвик тозе баявся Банзая, но Банзай игвав са Снизынкай, ни абизал. Бубвик отень пвоха павёл сибя, кагда назвал Банзая монствам, и Бубвик ашибся. Тепевь Банзай двуг Бубвика.

— Банзай наканец-та нашёл двузей, — вновь заулыбался Красавчик. — Банзай савсем не монств, но Квасавтик не мозет данести эта да двугих фваффи. Ани пвивыкли баяца авиковнав. Пвасти их, Банзай, пазавуста.

— Нет, — мотнул головой крылорожик. — Я пвостил Бублика, потому что он попвосил пвощение, а они — нет. Я не буду пвощать таких флаффи.

— Они сами в этам винаваты, — согласно кивнул головой одноглазый пони. — Квасавтик надееца, кагда-нибудь ани папвосят пващение и станут двузьями Банзая. Бубвик, Квасавтику отень заль за то, што свутивась с табунтиком Бубвика, — сглатывая ком в голове промолвил безногий пони и с уголка его единственного зрячего глаза сорвалась слезинка, затерявшаяся в коричневой шёрстке.

— Как узнал? — удивился Бублик.

— У Бубвика гвустные гвазки. Многа говя в гвазах Бубвика. Такие гвазки тока у тех фваффи, катовые отень многих двузей патевяви. Но ты ни гвусти. Они узе заснуви навсигда, им тепевь ни бовьна, ни ставшна. Павадуйся таму, што у тебя есть двуг-Банзай, сествёнка и мавыш. Им нузна вадасть Бубвика, ни гвусть.

Слова Красавчика задели Бублика за живое и тот, чувственно глянув на сестру, приник к ней в объятиях, на которые та незамедлительно ответила. Пегасёнок зарылся в шерсть единорожика и довольно заурчал. Чуть замешкавшись, к обнимашкам присоединился Кавайчик, а ещё чуть позже — Банзай, когда его жестом пригласила Снежинка.

— Ани так вюбят все двуг двуга…

— А давайте тозе абнимимся!

— Да! Абнимашки!

И все собравшиеся флаффи принялись крепко-крепко обниматься. Лишь Нарута стоял на месте, растерянно смотря на Красавчика, к которому нельзя было залезть, и которого нельзя было достать из камаза для того, чтобы хоть как-нибудь его потискать.

— Навута, абними камазик. Ему тозе будет пвиятна.

— Хавашо! Квасавтик такой вумный! — восхитился пегасик и обнял игрушечную машинку. — Навута вюбит камазик!

Вдоволь наобнимавшись друг с другом, приютские флаффи решили, что новых знакомых нужно поприветствовать, как полагается — обняться с каждым.

У пушистых пони это было чем-то вроде ритуала, который был призван продемонстрировать дружелюбие и отсутствие каких-либо обид, и флаффи очень трепетно относились к этой церемонии, куда серьёзнее, чем человеки к своему рукопожатию, которое превратилось в нелепую формальность — пушистики принципиально не обнимутся с тем, кто им не нравится.

Обнимашки достались и Бублику, и Снежинке, и Кавайчику. Никто не тронул лишь пегасёнка, потому что прикасаться к чужим флаффибятам, особенно когда они совсем маленькие, было не принято, и Банзая. Лишь Красавчик удостоил аликорнчика своим вниманием после того, как обменялась любезностями с его друзьями.

— Абними Квасавтика, Банзай. Квасавтик думает, Банзай добвый фваффи и его нада вюбить.

Помявшись и неуверенно глянув на хмурого Нарута, Банзай таки встал на дыбы и, подойдя к платформе игрушечного камаза, обнял безного пушистика передними копытцами. Красавчик прильнул к жеребчику, потираясь мордочкой о его плечо, наслаждаясь густотой и мягкостью белого меха, а также надеясь на то, что подобный жест поможет приютским флаффи понять, что крылорожик — такой же пушистик, как и они, пусть и немного отличающийся от них.

И когда с обнимашками было покончено, пони вернулись к своим забавам. Конечно, они пригласили новых знакомых присоединиться к веселью, но те отказались. И причину отказа за все пояснил Бублик:

— Фваффи ни хатят двузыть с Банзаем, а мы ни хатим игвать с теми, кто баица Банзая. Банзай — тясть табунтика, а табунтик аднаго двуга на многа двузей ни меняет.

Вот и сидели все они своим тесным дружным кругом у ног Людвига, которые расположился в кресле за журнальным столиком вместе с Мухарбеком, играя в загадки да перекатывая между собой мячик, которым с ними поделились другие флаффи, тем самым показав, что не держат на них обиду за отказ играть вместе. И Людвиг сидел, наблюдал за своими питомцами, оценивал, как они ладят друг с другом, и думал о том, что из них вполне может получиться неплохая семья.

Однако его размышлениям помешала внезапно открывшаяся входная дверь и представшие на пороге Дед Мороз, держащий на своих плечах внушительный красный мешок, и Снегурочка. Эта парочка привлекла внимание не только Людвига, но и всех собравшихся флаффи.

— Ох-ох-ох, — принялся тяжко вздыхать Дед Мороз, входя внутрь, опираясь на посох. — Шли мы к вам, флаффи, через бури и метели, по лесам да по сугробам, устали мы с дороги… Есть ли где присесть дедушке и его внучке, перевести дух с дороги? — спросил внезапный гость, в котором Людвиг сразу же узнал Серёгу.

— Эта зе… Дедушка Мавоз!

— Неть, эта Санта-Кваус!

— Неть, эта — Санта-Дедушка!

— На, садись, старый хер, — неохотно поднялся с кресла Людвиг. — А где твои сани с оленями? Ты же на них летаешь.

— Ох, нас гаишники остановили, — горестно поведала Снегурочка, коей была Маша, — Сказали, что по правилам дорожного движения, нельзя ездить на санях по улицам города, вот они нас оштрафовали и забрали сани.

— Гадкие гаишники! — недовольно насупился Красавчик и другие флаффи поддержали его негодование. — Савсем гады! Абидеви Дедушку и Снигуватьку!

Пушистики с великим почтением и восхищением расступились перед гостями, позволяя им пройти до кресел. Стоило гостям разместиться в них, как пушистики обступили их, но разговаривать от имени их всех предстояло Красавчику, которого Нарута вывез к Дедушке и Снегурочке на камазике.

— Пивет, Дедушка Мавоз и Снигуватька. Фваффи завут Квасавтик, Квасавтик вумный двуг в пвиюте. Квасавтик вад, што вы гости наши. Хатите нями? У фваффи вкусный ковм, — предложил безногий пони и стоило только ему заикнуться об угощении, как услужливые флаффи спешно принесли к его ногам миску с сухим кормом.

— Кушай, дедушка! Кушай, атдыхай!

— Хо-хо-хо, спасибо, малыши, но посмотрите на моё пузо, — Дед Мороз демонстративно похлопал себя по упитанному животу. — Я хорошо кушаю, так что не буду объедать вас. Лучше расскажите мне, как прошёл этот год? Хорошо себя вели? Как кушали? Маму Машу не обижали?

— Сказка… — тихо шепнула Людвигу Снежинка. — А Янвавь где?

— А Январь живёт где-то в лесу, у костра, вместе с другими месяцами. Что, забыли уже?

— Неть, — помотал головой Бублик. — А кто тагда такой Дедушка Мавоз?

— Дедушка Мовоз, — заговорил Банзай, — дух Нового года, котовый дарит подавки.

— О-о-о-о, — восхитился Кавайчик. — А Снигуватька затем с Дедушкай?

— А она ему помогает, — ответил Банзай, потеревшись носом о затылок младшего брата. — Дедушка же ставенький, один всё не может.

— А нам дадут падавки? — заинтересовался Кавайчик, глазки которого в предвкушении заблестели.

— Хатевась бы! — воскликнула Снежинка. — Бубвику нузен падавак! Он быв отень хавошим фваффи!

— Есви бы Бубвик был хавошим фваффи, — понуро процедил единорожик, — табунтик был бы здесь, весь. Ни нада Бубвику падавкав. Падавки нузны Снизынке. Ана быва хавошей фваффи.

— Неть, — не согласилась кобылка. — У Снизынки есть падавак — Бубвик, мавыш, Банзай и Кавайтик. Што с ними всеми всё хавашо. Бовьше Снизынке нитего ни нада.

Четвёрка флаффи вновь крепко обнялась и Людвиг, умилённый этим зрелищем, присел рядом с ними и погладил каждого из них. И этот акт нежности не укрылся от глаз Мухарбека и Маши, которые не смогли сдержать улыбок — всё-таки довольно мило наблюдать, как такая чудовищная махина, как Людвиг, нежничает с пушистыми пони.

Побеседовав с флаффи, да послушав о том, как они провели уходящий год, Дед Мороз принялся раздавать подарки, коими, в основном, были мягкие игрушки. Всякие там кубики, мячики, машинки и прочее — это скорее для общего пользования, а вот плюшевые зайчики, мишки и другие зверушки были чем-то личным для пушистых пони, чем не принято делиться с остальными. Всё-таки флаффи воспринимали их не иначе, как друзей, и каждый был рад получить своего собственного.

Приютские пони получили свои мягкие игрушки, и очередь дошла до Бублика, Снежинки, Банзая и Кавайчика, но те не спешили подходить к Деду Морозу за своими подарками, и тогда бородатый амбассадор Нового года сам подошёл к ним.

— Ну что же, маленькие флаффи, — пробасил он, присаживаясь возле пушистиков. — Чем мне вас порадовать в Новом году?

— А нас не надо вадавать, мы и так вады, — ответил за всех Бублик, ласково потираясь носиком о щеку сестры и прижимая к себе пегасёнка.

— Да, — кивнула Снежинка, выступив вперёд. — Вот, — кобылка махнула копытцем в сторону своих друзей, — ани падавки. Вутьше падавкав нет.

— Ага! — решил высказаться Кавайчик. — Вазьми себе какую-нибудь игвушку, Дедушка, и Снигуватьки падави. Павадуйтесь Нёваму году.

— О нет, маленький пони, я с внучкой игрушки собирал, чтобы радовать пони. Как же мы их себе забирать будем? — улыбнулся себе в бороду Дед Мороз.

— Тогда отдай их двугим флаффи, — предложил Банзай. — Пусть они вадуются.

— Вот что я вам скажу… Вы очень мудрые пони. Вы цените тех, кто рядом с вами. А это очень дорогого стоит, — назидательно изрёк Дед Мороз и поглядил сидяющую ближе всех к нему Снежинку по голове. — Если уж игрушками вас не порадовать, то не знаю даже, что для вас сделать…

— Дедушка Мавоз мозет абнять фваффи! — блеснула мыслью Снежинка. — Игвушки мозна патевять, игвушки мозна свамать, а абнимашки никуда ни уйдут!

— Ну, от обнимашек-то я точно не откажусь!

Дедушка Мороз заключил пушистиков в свои объятия, на которые те откликнулись с большой охотой, даже вечно хмурый и осторожный Бублик не остался в стороне.

Получив свои плюшевые игрушки, флаффи настолько ими увлеклись, что совсем не заметили, как Снегурочка, Людвиг и Мухарбек покинули их и в помещении с ними остались лишь всеми любимый Дедушка Мороз, который качал их на своих коленях, слушал их рассказы, переживания, чаяния, надежды на следующий год, принимал поздравления, просто обнимал… Лишь флаффи Людвига заметили, что людей как-то в комнате поубавилось. Но они не придали этому значения, решив уделить время друг другу — люди вернутся, когда нужно. И они вернулись, а сопровождал их звонкий клич, раздававшийся из нежных уст Снегурочки:

— Флаффи, зима — холодная пора, вы все это знаете, и чтобы согревать вас сегодняшним вечером, мы принесли вам ваши любимые угощения, только что с печи!

— Скетти! Скетти! Скетти!

— Ну конечно скетти, мои хорошие, — пропела девушка, смотря как флаффи собираются в одну мохнатую кучку у её ног, так что она не могла ступить ни шагу.

— Фваффи! — во всю мощь своего тонкого голоска огласил Красавчик, привлекая к себе внимание всех пони. — Ну-ка, тиха! Сядьте ваквуг ёватьки и здите! Нями всем дадут!

И совсем потерявшие голову в предвкушении вкуснейшего из угощений пони сиюсекундно присмирели и принялись рассаживаться, как повелел Красавчик. Место в кольце пушистиков нашлось и Бублику, и его сестре, и Банзаю с Кавайчиком. Лишь Красавчик в своём камазе лежал в стороне, под опекой верного Наруты, наблюдая со стороны, как пони нетерпеливо трутся попами об ковёр, да как Снегурочка раскладывает лапшу по тарелкам при посильном участии Людвига и Мухарбека.

— Ни кушать, — недобро предостерегал безногий флаффи тех своих сородичей, которые были готовы броситься на еду, едва та оказывалась у них перед носом. — Низя. Здать. Всем здать!

— Но так вкусна пахнит…

— Зывотик увтит.

— Ни кушать, здать!

И флаффи, несмотря на сильное искушение, ждали, прикладывая для этого титанические усилия. Особенно тяжело было сдерживаться Бублику и Снежинке, которые не только знали, что такое голод, но и которым не терпелось, наконец, отведать мифические скетти, о которых среди бездомных пони ходили только предания да мифы.

— Скетти… Настоящие… — прошептала Снежинка, сглатывая заполонившую рот слюну, образованию которой содействовал поднимающийся от тарелки манящий аромат мяса, имбиря, чеснока и соевого соуса. За всю свою жизнь Снежинка не вдыхала запаха прекраснее…

Кобылка уже было подалась вперёд, намереваясь с головой зарыться в вожделённую лапшу, если бы о себе не напомнил пегасёнок, заботу о котором Бублик передал сестре. Доселе мирно посыпывающий в объятиях приёмной матери, малыш принялся активно шевелиться и пищать, надеясь добраться до кушанья.

— Хи-хи, гвупенький мавыш. Скетти товька двя бавьших фваффи, — посмеялась Снежинка, удерживая пегасёнка. — Мавышу нада вывасти, штобы кушать скетти.

— Что же, мои маленькие флаффи! — обратил на себя всеобщее внимание Дед Мороз, вставая в центр комнаты вместо со Снегурочкой. — Пора нам уже с внучкой в путь дорогу отправляться…

— Ну не! Пасидити с фваффи! — принялись жалобно канючить пони.

— Ну не можем мы, маленькие мои, — жалобно протянула Снегурочка. — Вы же не одни у нас, нам нужно навестить других пони, которым тоже подарки нужно вручить. Вы же не хотите, чтобы хорошие флаффи остались без новогодних подарков?

Приютские пони поникли, но приняли тот факт, что с гостями нужно прощаться.

— Не грустите, флаффи. В следующем Новом Году мы обязательно ещё раз придём к вам в гости! — утешил пушистиков Дед Мороз. — И прежде чем попрощаться с вами, я хочу пожелать вам все счастья и здоровья, чтобы все ваши желание сбылись, чтобы любимые вам пони всегда были рядом, и чтобы к следующему Новому Году ваш табунчик стал ещё больше! С праздником вас, флаффи! С Новым Годом, с новым счастьем!

— С новым счастьем, малыши наши! Когда будете кушать скетти, не забудьте загадать желания! В Новый Год они обязательно исполнятся!

Несмотря на то, что пушистики не хотели, чтобы столь дорогие гости уходили, они прощались с ними весьма тепло, некоторые даже подбежали для прощальных обнимашек. И лишь когда за Дедом Морозом и Снегурочкой закрылась дверь, пушистики принялись за долгожданные спагетти.

Лишь Снежинка сидела перед тарелкой с легендарными нями, думая о том, какое желание бы загадать. И взглянув на малыша в своих копытцах, на любимого брата, который также не притрагивался к еде, задумчиво рассматривая других пони да поглаживая заживающую ногу, на Банзая с Кавайчиком, которые уплетали лапшу за обе щёки, на Людвига, беседующего с дядей Беком и смакующего разговор едой, Снежинка поняла, какое желание мило её сердцу. И, загадав его, кобылка вкусила небесную манну всех флаффи. Вкусила и воскликнула:

— ЭТА САМЫЕ НЯМНЫЕ НЯМИ В МИВЕ!

Вскоре тарелки опустели, и как раз к этому времени вернулись Мария и Серёга, которым пушистики начали наперебой рассказывать, что в приют зашли с подарками настоящие Дед Мороз и Снегурочка.

— Да ладно!? — весьма убедительно выпучил глаза в удивлении Серёга. — А он нам подарки не оставил?

— Блин, Людвиг, — в притворном гневе сверкнула очками Маша, — Ты что, позвонить нам не мог?

— Ты реально блондинка, — вздохнул Людвиг и демонстративно покачал телефоном в розовом чехольчике, на котором красовалась наклейкой с Харли Квин.

— Не урыл, а закапал, — посмеялся Мухарбек, который кормил лежащего у него на ногах Красавчика. — Людвиг, ну что, сходим за ещё одной кастрюлей? Одной порции пушистикам будет мало.

И Людвиг с Мухарбеком отправились на кухню за лапшой. И пока они отсутствовали, Снежинка во всю делилась впечатлениями от еды с братом.

— Скетти такие нямные нями! Вкуснее нету нями!

— Дя! — энергично кивал Бублик. — Тока здать тепевь нада ещё адного Нового Года, штобы пакушать скетти.

— На самом деле, — заговорил Банзай, — не нужно ждать Новый год, папа готовит скетти иногда. Но он гововит, что есть их слишком много — введно для здововья, так что я не часто их ем.

Пока брат с сестрой искренне удивлялись тому, что скетти можно есть не только на праздник, Людвиг заботливо наложил им в тарелки ещё лапши.

— Нате, хавайте!

— Спасибо, папа! — отблагодарил родителя Банзай и обнял того за ногу.

— Дя, спасиба! — присоединилась к обнимашкам Снежинка.

— Спасиба! Кавайтик вюбит папувю! — не остался в стороне и мшистый земнофлаффи.

— Угу, спасиба, — куда более сдержанно поблагодарил Бублик.

Людвиг вернулся в кресло, где принялся беседовать с Машей, которая увлечённо наматывала спагетти на вилку. Снежинка же, взглянув на свою порцию, а затем на брата, решила что ему, выздоравливающему, еда нужнее, так что заботливо предложила ему свои скетти. Но тот отказался со словами:

— Кушай, сествёнка, кушай. Сествёнке тозе нузна кушать скетти.

Тогда кобылка предложила свою порцию Банзаю, желая показать, как она ценит связавшие их узы дружбы. Всё-таки пожертвовать свои нями — это очень много значит для флаффи. И аликорнчик оценил этот жест, смущённо покраснев, но отказался.

— Нет, Снежинка, это твои скетти. Кушай. Мне много не надо.

— Тагда Кавайтику! Дай Кавайтику! Кавайтику ни дали скетти!

— Не дали потому, что тебе нельзя, ты слишком маленький много есть, — поучительно произнёс Банзай. — Если будешь много кушать, то лопнешь, как воздушный шавик!

Кавайчика напугала такая перспектива, так что он передумал клянчить спагетти у Снежинки, чем пробил ту на улыбку. Тогда земнофлаффи обратила взор на Людвига. За всё хорошее, что он сделал для неё, Бублика и малыша, его определённо следовало отблагодарить, а чем это сделать, как не вкуснейшими нями на свете?

Передав пегасёнка Бублику, Снежинка, под удивлённым взглядом брата, ухватилась зубами за край тарелки и кое-как потянула её в сторону Людвига.

— Сказка! Снизынка хотет сказать спасиба! Памог Снизынке и Бубвику, спас ат звога монства, патом ещё памог, а патом взял дамой, а патом накавмил! Кушай, Сказка! Скетти вкусные!

— Ты для этой малышки прям настоящий герой, — вздохнула Мария с умилённой улыбкой на розовых губах. — Скольких флаффи ты уже спас, а?

— Не знаю, не считал, — отмахнулся от девушки Людвиг, присаживаясь на корточки, напротив Снежинки. — Что, наелась уже?

— Нет, Снизынка ни наевась, хотет сдевать вадастна Сказке! Хотет бвагадавить!

— Спасибо, конечно, но я не бедствую, чтобы принимать благодарность едой, тем более от флаффи, — произнёс Людвиг, подхватывая кобылку и беря тарелку в руку. — Если хочешь отблагодарить меня, то поцелуй меня, вот сюда, в щёку.

— Пацевавать? Снизынка вюбит пацевуйтики! — чуть ли не подпрыгнула в восторге пони и принялась зачмокивать лицо Людвига с таким усердием, будто от этого зависела её жизнь. — Спасиба! Спасиба-спасиба-спасиба-спасиба, Сказка! Вюбит Снизынка Сказку! Вюбит за всё!

— Ладно-ладно, успокойся, — попытался урезонить пони Людвиг, усаживая ту к себе на колени. — Теперь всё будет хорошо, ты с братом и пегасёнком никогда не вернётесь на улицу.

— Будем зыть здесь? Где многа фваффи?

Людвиг ответил тяжёлым молчанием и не менее тяжёлым взглядом, который не было видно из-за его неизменных солнцезащитных очков, и который он бросил на Банзая. Аликорнчик о чём-то весело разговаривал с Бубликом и Кавайчиком.

— А ты бы где хотела жить?

— Там где двузья… Там где абнимашки, там где Бубвик и мавыш, и Банзайтик и Кавайтик… О! Сказка аставит Банзая и Кавайтика здесь са Снизынкай и Бубвикам? Будем табунтикам! Будем двузья!

Людвиг улыбнулся и потрепал Снежинку по холке.

— Ну, я не хочу отпускать Банзая с мелким в приют, так что мне гораздо проще взять тебя с братом и пегасёнком к себе домой. А что, у меня места хватает, да и Банзай просил вас оставить, так что… Эй, жопа, ну ты чего разревелась? На вот, ешь скетти, успокаивайся.

— Эх, Людвиг, — томно вздохнула Маша, накручивая на палец локон светлых волос, — Тебе не тяжко жить с таким чутким сердцем?

— Моё чуткое сердце откликается только на флаффи, а не на людей, так что нет. Ну-ну, не ной.

Однако желание выплакаться было слишком сильным, чтобы внять словам Людвига и совладать со слёзами. Жить в доме у человека, под его опекой… Когда-то это казалось чем-то невообразимым, ещё более нереальным, чем скетти. И ужасным. Бублик всегда пугал табунчик тем, что домашние флаффи живут много хуже бездомных потому, что над ними давлеет человеческая власть, тупая и злая. И сейчас, когда милейший из людей предложил свой дом и кров не только ей, но и Бублику с малышом, сложно было совладать с собой.

— Всё, успокоилась? — спросил Людвиг, смахивая слёзки с припухших век кобылки. — А теперь, давай, ешь спагетти, — сказал парень, накручивая лапшу на вилку и поднося к флаффи. — Что я, просто так на кухне торчал?

И только кобылка приготовилась вкусить полюбившуюся ей лапшу, как снаружи, из-за стен приют, раздался внезапный хлопок, который заставил кобылку замереть и испуганно поджать ушки. Да и не только её. Остальные увлечённо лопающие скетти и переговаривающиеся флаффи также застыли, настороженно прислушиваясь.

— О, походу, салют начался! — оповестил Мухарбек, поглаживая по спине лежащего у него на коленях Красавчика.

— Пайдёмте сматветь! — предложил безногий пони. — Квасива будет!

— А что, пойдёмте, — согласилась Маша. — Флаффи, кто хочет смотреть салют? — разумеется, все пушистики с энтузиазмом отозвались на предложение, вмиг позабыв о недоеденной лапше. — А на морозе сможете постоять пару минут?

— Смозем! — воинственно заявил за всех Красавчик. — А есви нада — дадим мавозу бобоську! Фваффи! Ствойся!

Стая пушистиков пришла в движение и быстренько сформировала колонну так, как это делали детсадовцы или младшеклассники. Впереди встали флаффи-родители, на спинах которых расположились их флаффибята, затем встали обычные пони, разбившиеся на пары, и лишь в конце — травмированные флаффи, которым ходить было непросто. Кому было совсем тяжко, тех на руки взяли Мухарбек с Серёгой. Лишь Бублик с пегасёнком, да Банзай с Кавайчиком стояли в стороне.

— Так, плакса, давай-ка ты походишь, — сказал Людвиг, ставя Снежинку на пол, — а ты, трёхногий Сильвер, давай-ка иди ко мне на руки вместе с мелким.

— А Кавайтик? Кавайтик тозе хотет на вутьки!

— А ты сиди у Банзая, — повелел Людвиг, ловко усаживая земнофлаффи на спину к аликорнчику. — Пушистая спина у Банзая?

— Хи-хи, дя. Пушистенькая, тёпвенькая…

— Вот и заройся в неё, чтобы не замёрзнуть. Всё, идёмте!

Флаффи двинулись вперёд, следом за Машей, которая услужливо открыла им дверь в прихожую приюта, а затем направилась к выходу. Флаффи, словно преданные утята, цокали следом, и Бублик, наблюдавший эту мохнатую вереницу сверху, невольно восхитился их порядком и организованностью. Куда меньше этим была озабочена его сестра, идя почти бок о бок с Банзаем и взволнованно спрашивая:

— Што такое савют? Потю он бахает? Ствашный?

— Нет-нет, совсем не ствашный, очень квасивый. Тебе понвавится, — пообещал крылорожик.

— Снизынка вевит Банзайтику, — улыбнулась в ответ кобылка и чмокнула жеребчика в щёчку, чем вызвала у того смущённый румянец.

— Вюбивись! Вюбивись! — принялся смеяться Кавайчик, но те не обратили внимания на его насмешки, всецело увлечённые любованием друг дружкой.

Впрочем, они очень вскоре отвлеклись друг от друга, когда входная дверь отворилась и флаффи открылся тёмный лик зимнего вечера, на котором, сквозь снегопад, возгорались и сгорали искрами разноцветные бутоны салютов.

Совсем не ощущая зимний холод, пушистики разбрелись по убранному дворику приюта, завороженные зрелищем, словно мотыльки горящим в ночи светом, и Снежинка не была исключением.

Пленённая буйством искрогорящих красок, она не могла избавиться от впечатления, будто перед её глазами разворачивается самая настоящая магия, которой позавидовали бы Двенадцать месяцев. По чьей воле взрываются салюты? Как из ниоткуда в одно мгновенье во все стороны распускаются целые снопы многоцветных звёзд только для того, чтобы исчезнуть в никуда? Пожалуй, она не хотела знать ответы на эти вопросы, чтобы не разрушать ощущения волшебства. Как и Бублик, который тоже не мог оторвать взгляд, прижимая к своей груди пегасёнка.

— Тюдеса… — сорвалось с уст единорожика.

— Да нет, всего лишь салют, — произнёс Людвиг, усаживаясь на снег и беря к себе на ноги Банзая, Снежинку и Кавайчика, прижимая их друг к другу, чтобы им было теплее. — Ну, вот и встретили вы новый год, пушистые.

— Дя… Нёвый Год… — самозабвенно прошептал Кавайчик.

— Новый Год подавил мне двузей, — улыбнулся Банзай.

— И пвинёс тюдеса, — дополнила Снежинка. — Нёвый Год — эта сказка, хоть и не довгая, хоть она и кантяеца.

— Гвавное, што табунтик вместе, — заговорил Бублик, любовно прижимаясь к сестре и поглаживая пегасёнка. — С Нёвым Годам. Бубвик вюбит вас.

— С Нёвым Годам, — ответила Снежинка, приобнимая брата и ласково поглядывая на зарывшегося в его шёрстку пегасёнка. — Снизынка вюбит всех вас.

— С Новым Годом, — присоединился к поздравлениям Банзай, прижимая к себе Кавайчика и с необычайной лаской поглядывая на Снежинку. — Вы все… Вы мой самый лучший подавок. Я люблю вас.

— Кавайтик тозе с Нёвым Годам! Кавайтик тозе всех вюбит!

“Да… НГ, конечно, гавно-праздник, но флаффи ему радуются, так что мне этого достаточно”, — подумал Людвиг, сердце которого откликалось приятным трепетом и теплотой на нежности маленьких пони в его руках.

Можно было бы предположить, что праздничное настроение и радость флаффи закончится уже с рассветом, когда настанет завтра, за которым последуют бесцветные будни, но… Даже бытовуха была отрадой для пушистиков — есть, спать, играть, удивляться всякой ерунде, проводить время с близкими, переживать… Даже запертые в четырёх стенах, флаффи найдут способ сделать из неприглядной реальности нечто… интересное.

Глянув на своих питомцев, Людвиг ожидаемо увидел, что они всецело захвачены зрелищем салюта. Все пятеро, и даже малыш-пегасёнок, который с трудом, но разомкнул веки, и теперь разноцветная небесная россыпь отражалась в его маленьких глазках, словно в зеркалах, и пусть флаффибёнок совсем не понимал, что видел, но он навсегда запомнит мгновения, в которые последние ракеты фейерверков взорвались под чёрными облаками, как последние искромётные цветы мгновенно распустились и почти так же быстро увяли, а вместе с ними отсчитались завершающие секунды старого года, на смену которому пришёл новый.

Принесёт ли он радость, счастье? Конечно нет, хуйня это всё! И Людвиг это прекрасно понимал, а посему был готов своими руками нести радость и строить счастье для своих маленьких пони. А флаффи пусть думают, что их беззаботная жизнь такая просто потому, что иначе быть не может. Пусть новогодняя сказка исчезнет вместе с искрами салюта, но Людвиг сделает всё, чтобы для его флаффи сказка не заканчивалась никогда.

Конец

Слова от всего сердца

Провалившаяся месть Трикси или Что скрывает под хвостом Твайлайт

Санни Лемон и Демон морей

Тысяча и одна ночь обнимашек

Моя маленькая Твайли: искорка, изменившая мою жизнь

А что если... (What if...)

Окна

Ми

Шторм

Не похожа я на глухую