Кантерлот на три часа

Генеральные Штаты

Мы вышли на трибуну. Она возвышалась над залом собраний, образуя закругленную сцену с министерскими креслами и местом для трона посередине. Вся зала была обращена к нему, и все ряды кресел напротив нас расположились полукругом. Там медленно, но верно рассаживалась знать. Некоторые хмуры, некоторые недовольны, другие заспаны. Но все были официальны: в костюмах и при знаках отличия.

Молодые, как ни странно, вообще не интересовались происходящим. Покорно сев на места, они явно скучали. Даже тени интереса нет! Но древние старики…они оживленно глазели на трибуну и юрко перешептывались. Как будто всё происходящее в первую очередь касалось их и только их.

Фолькантер кивком указал место каждому из нас. Мы с ним встали прямо на месте трона, Рафаэль ошуюю, Морти одесную. Когда каждый получает слово – он становится в центр.

Когда все собрались, и зал застыл в ожидании, Фолькантер поднял копыто в знак приветствия и окинул всех взглядом. Ему принадлежало это право – открывать Генеральные Штаты, и Селестия не удосужилась это право отнять. Чем сегодня мы и воспользовались.

Среди Генеральных Штатов были все, от знатных родов до молодцеватых дворян меча: Питты и Панины, Роганы и Рюмины, Колонна и Карбышевы, Монморанси и Меттернихи. И все смотрели на Фолькантера. Наконец, когда в зале повисло напряжение от молчания, он начал речь. Как Фолькантер расцвел! Настал его час, настал его καιρός [1], которого он ждал.

— Дамы и господа! Князья и герцоги, графы и рыцари! Мы, наделенные потомственным правом созывать Генеральные Штаты при Её Величестве Селестии в Её Блаженной Империи Эквестрии, воспользовались этим правом сегодня по самому неотложному делу.

Зал, вначале нерешительно, но с каждым словом всё более нетерпеливо, всем своим корпусом двинулся на нас.

— Вопиющее и неотложное дело. – Фолькантер филигранно, хотя и картинно, выдержал паузу. – Мы узнали… что Её Величество Принцесса Селестия скончалась в поездке…

Фолькантер хотел продолжить, но вдруг понял, что не может. Лица в зале почернели. У меня засвербело в ушах от тишины. Рафаэль поёжился, сморщив лицо. Морти прищурил глаза.

Такая тишина бывает только раз в целый век.

Я даже заметил, как заблестел воздух, как натянувшаяся перед выстрелом тетива. Сколько она продолжалась, эта тишина? Минуту? Две? Три? Фолькантер явно был к этому не готов, хотя сразу учуял свою ошибку. Наконец, взяв себя в копыта, Фолькантер снова заговорил:

— Эту прискорбную весть сообщили из министерства по иностранным делам. И пограничные войска…- он осекся. Я уловил это. Но голосом Фолькантер выправился, обставив так, будто не может сдержать скорби. – …пограничные войска сообщили нам, что связь с Её Величеством…оборвана три дня назад!

По залу прошлись шушуканья. Раздались нестройные голоса. Будто на чердаке нашли среди рухляди старую, убитую пылью скрипку и заставили изливать песнь своей души. Неудивительно, что эта скрипка старалась плакать, но истерически визжала, старалась душевничать, но грубо хрипела, старалась танцевать, но болезненно дергалась.

Фолькантер вздохнул:

— Это скорбная новость, я знаю, но теперь нам с вами, верным слугам короны, предстоит решить, как же быть дальше. Ведь никаких наследников у Её Величества нет.  А значит… – он сделал многозначительную паузу. – …ситуация, в которой мы оказались, беспрецедентна. И для её решения необходимы действия беспрецедентные. Наше Отечество, общее благо нашего Commonwealth[2] находится теперь под угрозой!

Пони вскочили со своих мест. Зал наполнился горластыми головами как бушующей водой. Первоначальное наваждение сменялось паникой и сомнением. Тут завидели, что вместе с нами стоит Рафаэль, и многие стали к нам откровенно враждебны.

— Кто сказал, что она умерла? – важно возвысился, как скала Арарат посреди потопа, один старый аристократ, с пышными жабо и фалдами под огненную готику, популярную в дни его великолепной юности. Я знал его, трудно не знать третьего пони в государстве, бывшим некогда префектом и даже канцлером. – Или это тайное желание так сильно влияет на ваши чувства и рассудок, что вы отрицаете общий нам всем sensus communis[3]? Ведь Её Величество не тростинка, которую можно переломить одним махом.

Многие вокруг него замолчали, выдохнули и закивали, а он продолжил:

— Если это так, как вы говорите, то какая опасность угрожает нам всем, что даже Её Величество осталась беспомощной перед этой грозной силой? – он слегка поднял брови, обнажив ироническую дугу морщин.

— Если бы это и было так, то я уверен, армия Конде под вашим командованием точно пришла бы на помощь Её Величеству, собрав какое-нибудь всеэквестрийское ополчение! – Фолькантер тут же парировал своей хохмой. Но, сообразив неуместность подобных шуток, взял себя в копыта. – В реальности же мы не знаем, что случилось. Сообщения путанные…

— Путанные сообщения исходят только от вас, месье Фолькантер! — процедил старый аристократ. Аристократ попытался добавить что-то еще, но его перебил галдеж молодых.

— Тихо! Тихо! – Фолькантер замахал копытами. Он сделал вид, что не одобряет вспыхнувшего мятежа юности, хотя сумятица сейчас была даже выгоднее. Фолькантер указал в небо. – Мы с вами долго ходим под небом, чьи звезды поднимали и опускали те, кому мы не ровня.

Все поутихли. Подобно жрецу, в белых одеяниях возносившему хвалу истукану под палящим солнцем, Фолькантер возвысил зычный глас к самой нежной части души всех собравшихся – к их религиозности.

Надо сказать, специфической. Едва ли в Эквестрии сыщется хотя бы один натуральный жрец, зато каждый сможет рассказать уйму историй и бабкиных баек про привидения, знамения и предсказания. Я давно заметил, что городская культура плодит больше ювенильных адептов субтильной веры, бледной как догоревшая свеча. Веры в таинственное, непознанное… и весьма практичное. Чаще всего их размытая, невнятная вера в некие силы сочетается со сложной системой, якобы предсказывающей ход вещей. Как тут не вспомнить запрета ни будущего у проходимцев спрашивать, nec Babylonis temptaris numeros[4].

Деревенщины же на то и просты, что крепко стоят на ногах уже известных им истин и в новых совсем не нуждаются, их истины просты, весьма конкретны и всё так же практичны, но зато у ценителей народной культуры они вызывают больше доверия, пропитанные не байками наших дней, а заветами древности и отцов.

Но аристократы – другое дело. Они – меж двух огней, хотя делают вид, что над огнями – мол, не боги горшки обжигают, а мы сами. Я слышал много таких историй как графы и герцоги намеренно распространяли безумные мнения, чтобы подданным было чем заняться на досуге.

Один такой собственнокопытно сперва основал секту, утверждавшую, что страна узурпирована зебрами, чьи интересы Селестия и представляет, а затем создал общество, которое эту секту опровергает! И кучу других, таких же, безумных, «патриотичных» и, наоборот, донельзя циничных и гнилых.

НОДовцы[5] воевали с «нашими», «наши» воевали с «парнасовцами»[6], «парнасовцы» воевали с партией «Рога и Копыта на Службе Империи», и конца и края этому не было видно. Зато в земщине и провинциальных легислатурах царила немного безумная атмосфера, места революции в которой не было. В конце концов Селестия всё же прикрыла эту лавочку, из которой, как из табакерки, выпрыгнул в последний вагон легитимности наш Рафаэль.

И, знаете, на всём этом тот хитроумный аристократ заработал несусветную кучу ассигнаций, итогом которых можно считать прекрасный дворец, едко (и, надо, сказать, крайне лживо) отрецензированный в одном из пасквилей Рафаэля. И зря: ведь этот кукольник был бы весьма кстати, будь он на нашей стороне.

Впрочем, кукольник и сам может обратиться в куклу. Он податлив.

Так и аристократы. Они впитали веру в Селестию и Её незыблемый порядок, в неподражаемость тех, кто поднимает звезды. И вместе с тем многие годы, надеясь, веря и ужасаясь своим надеждам, они ковали, тушили и чадили мысли о собственном могуществе, которое сравняется с мощью неподражаемых аликорнов. Никто бы не признался в этом, но в отдельных фразах, вздохах, жестах и глазах угадывалась эта боль по дикой и необъятной мощи.

И вот перед этой мечтой Фолькантер начал разворачивать свои бусы:

— Мы встали пред бездной. Никогда и никому не пришла бы в голову мысль покуситься на святая святых – очи и гриву Её Величества, Её неподражаемый стан, Её звон копыт, силу Её кроткого голоса. И тем не менее, настает час, когда нам самим нужно нести угасающий прах наших богов. Что мы покажем им? Что предъявим тем, кто оказывал нам заботу? Свою никчемность? Неспособность действовать? Неспособность даже ужиться друг с другом, объединиться ради общей цели процветания нашего Общего Дела, Достояния, Commonwealth? Разве это могло бы обрадовать нашу Кормилицу, нашу Защитницу, нашу дорогую и славную Мать?!

— Вздор! – прорычал старый аристократ. – Фолькантер, вы и ваш юнец Рафаэль, который непонятно что здесь забыл, что вы здесь устроили? Для кого она мать – для этого юнца?! Где Селестия? Что за чушь мы, аристократы шпаги, должны выслушивать от вас уже битый час?

— От меня? – Фолькантер сделал искреннее удивление. – Посмотрите, это говорит сэр Морти, хранитель наших границ. Такой пони, верой и правдой служивший Империи на самых дальних рубежах, может ли он лгать? Есть ли смысл такому лгать? Как думаете, господин Пожарский?

Тут к толпе вышел Морти и обвел собравшихся взглядом. Он спасал ситуацию, куда загнала нас поспешность Фолькантера. Последнему хватило выдержки сделать вид, будто Морти действует в соответствии с регламентом.

— Я бы не вызвал сюда этого старика Фолькантера, если бы всё не было так серьезно. – скривил лицо он. По его недовольному лицу нельзя было понять, шутит он или нет. Но Фолькантер непроизвольно дернул шеей, как от резкой боли. У меня на мгновение вытаращились глаза. Впрочем, многие тоже опешили от такой неотесанности Морти, но вежливо скрыли шок, за что я им благодарен и по сей день. – Я свидетельствую здесь, в этом зале, что Принцесса Селестия попала в лапы неизвестных нам сил. Сначала я узнал о том, что она пыталась укрыться от бури, нередкой в той земле.

— И тем не менее, – Морти закрыл глаза. – Тем не менее, делегация оказалась не готова. Часть свиты замерзла, оставшиеся отправились в ближайший лес. Мне ли вам рассказывать то, что можно встретить в нашем Вековечном Лесу? Думаете, только у нас есть такие места, куда лишь отчаявшийся путник отправится по собственной воле?  Если он и избежит волчиц, львов и рысей[7], то едва ли уйдет прелой ночи духа, смущенного ужасом перед первобытной природой![8] — он прочистил горло. Ему явно было нелегко импровизировать красивые речи, хотя он пытался. – Лес оказался ловушкой для Её Величества. Тут наши донесения обрываются.

Что это было? Неизвестная отрава, которой заразили делегацию дикие звери или яд бандитских клинков? Вы сами знаете, что против союза с нами в тех землях достаточно сторонников. Так что именно мне.. – тут он взял паузу, как бы примеряя на себя невыгодную роль. Кривые губы были явно не рады такой примерке. Но зато были рады мы. Мы его о таком не просили. – …мне принадлежала идея созвать совет как можно раньше.

Князь Пожарский, тот самый старый аристократ, выслушав всё это, сощурил глаза, но ничего не ответил.

Вообще, если рассудить трезво, голову Морти надо было отдавать на отсечение. Да и мою, если на то пошло. Я премьер-министр, он глава королевских стражей. Кто должен был отвечать за охрану посольства? Кто должен был обеспечить внятный маршрут Её Величества? Кто, наконец, должен был быть крайним в случае чего? Конечно же соответствующие министры правительства и его глава! То есть, я…и почти все собравшиеся на трибуне…

Хвала небу, что в наступивших суматохе и кретинизме даже здравомыслящие напрочь забыли этот волнительный нюанс! Волнительный, что шерсть встает дыбом. Всё-таки эквивеческие страсти штука непредсказуемая. Хотят, выставят тебя виноватым, даже если ты непричастен, а хотят, то все забудут, что ты и есть виновник наступивших проблем. Главное, чтобы проблема была как можно больше. Так и здесь: произошло горе, самое чистое и естественное, как разумный пони Руссо, развалившийся средь нагой природы. И белизна этого горя напрочь выжигала из окружающих здравый смысл.

Толпа уже хотела было пуститься в гомон, но её на вдохе прервал самовольный голос одного из очень уважаемых пони, кажется, семейства Питтов:

— Раз всё так серьезно, как вы это нам говорите. И раз есть доказательства в виде честного слова господина Морти (он выделил это особо), то я рекомендую залу прислушаться к словам месье министров и уже отталкиваться от их скорейших предложений. – он медленно проговорил эти разумные речи и повернул голову к нам, глазами давая разрешение продолжать. Я едва заметно кивнул.

— Мы ожидали, что подобного рода вещи сложно воспринять всерьез. Её Величество всегда были самым стойким, самым мудрым, самым предусмотрительным существом, чей жизненный срок превышает все мыслимые пределы эквестрического воображения. Тем не менее, даже у бессмертных, ходящих путями богов, случаются фатальные шаги. Для нас этот фатум означает только одно: теперь нам жить с этим. – я решил подводить медленно и неспеша.

Я уже заметил, как Фолькантер спешил и этим, как мне теперь кажется, он сильно выдавал себя, а значит и всех нас. Я еще помню огненный взгляд Пожарского на себе, который, казалось, проводил по моей шерсти и хохолку, опаляя верхи волос. Несмотря на то, что постепенно скепсис зала разряжался, вокруг Пожарского минута за минутой крепла группа насупившихся жеребцов.

Я понимал, что речами можно добиться многого – или всё проиграть. В нашем случае – зажечь бы хоть один фитилек, хоть одну голову, и тогда, уверяю вас, всё пойдет как по маслу. Головы, собранные вместе, это свечи, связанные в комок.

— Я думаю, что всем нам ясно, что это кризис. Суд, если переводить с языка древних на эквестрийский. И это суд над нами как управителями нашего общего дома, Общего Достояния эквестрийского народа… — вкрадчиво я продолжил мысль Фолькантера, сказанную в начале.

Тут кто-то громко и нагло засвистел в зале и настолько, что я опешил. Это был какой-то задрипанный (так мне тогда показалось) аристократишка меча, взлетевший на крыльях повыше остальных и поравнявшийся с нашей ложей.

— Что это еще за эквестрийский народ? Как только исчезло Её Величество, сразу забыли о правах пегасов? – грубый и истерический вопль, казалось, беспардонно толкал меня в щеку. – Раз уж такое дело, то я требую прав для пегасов и в первую очередь права называться отдельным народом! Народом! И только так!

— Кто-нибудь, выволоките этого наглеца! – раздался возмущенный вопль из зала. Ему воспротивились голоса ближайших пегасов. Началось то, чего я больше всего боялся: суета.

В наступившей суматохе я на секунду потерял всякое чувство времени. Разрушитель единства выволок наружу грязь внутренней грызни. В конце концов, разве не поют в Империи зимние песни о буре и её духах? Буре, побежденной добротой и единством трех эквивеческих видов, основавших Эквестрию? Если бы не монархия или какая-то общая идея, того и гляди, они бы растащили страну на части, мнимо полагая свои отличия чем-то непреодолимым.

Вообще, если рассудить, то бывали случаи, когда целые народы разрезали на части, придумывали им раздельные флаги, символы и даже подобия языков, лишь бы разделить единый когда-то дом. Лишь бы посеять вражду и злобу внутри одной семьи. И каждый Иеровоам, идущий на такой подлог, оправдывает себя какими-то народно-просветительскими интересами, для которых, мол, надо отделить и превратить часть народа во что-то иное. И где теперь те высоты, на которые уповало колено Даново?

С нашими же земнепони, пегасами и единорогами было сложнее: мы все отличаемся весьма зримо и более того этот зрительный образ – лишь признак наших разных образов жизни. Эти габитусы едва ли сходятся друг с другом хоть в чем-нибудь. Мне, например, было тяжело уживаться с земнепони или пегасами, а им с такими болтунами, как я и Фолькантер. А значит нужны сверхусилия, чтобы удерживать их вместе в едином политическом теле.

Его нужно гладить, это единое тело, расчесывать ему волосы. Гладить, чтобы оно чувствовало себя любимым именно за свое единство, и расчесывать, чтобы это единство не превращалось в столпотворение.

В конце концов и среди бандитов, бывает, наберется такая себе кампания пестрых молодцев. Они стали от этого единством политическим? Ну если не слушать Августина[9], то нет. Потому что политика это искусство общественной заботы. Терапии[10], осуществляемой одними ради других. Нравится это или нет. Последнее, впрочем, действительно сближает с грабителями…как хирурга, удерживающего скальпель, роднит с душегубом умение держать острое лезвие.

Терапия невозможна, когда тело рассыпалось на мелкие кусочки. Именно поэтому врач как можно скорее собирает тело, препятствует распаду. Но еще, и это даже важнее, он способствует укреплению тела. Второе и делает политику делом, в корне отличающим её от занятий пройдох и проходимцев, обитателей общественных зверинцев и лицедеев.

У разбойников нет никакого политического единства. Их общие цели мимолетны, а вызовы, скрепляющие воедино, всегда негативны. Их мнимое единство пассивно, как вынужденный союз двух непримиримых врагов. В этом союзе лежит не нечто существенное, на чем они находят себе приятную их сознанию общую меру, а желание избегнуть урона. Как только минует превратность судьбы, очередная опасность, им нет больше смысла оставаться в союзе.

Именно поэтому, кстати, рушатся все мнимые народы. Или ставшие таковыми. Когда исчезает общее, то народ рассеивается от войны, распри или эпидемии, как трухлявый пень под ударом лесника. Только что он был, стоял и даже строил планы на будущее, а через мгновение он превратился в пыль.

Только скрепляет всех тот, кто осуществляет заботу. Он как зеркало, отражающее солнечные лучи. Агрегатор, соединяющий и укрупняющий ручейки отдельных воль в единый народный поток. И это, если скреплять всех вместе, предоставляя им пространство и время для народной воли, и будет поглаживанием, воодушевляющим весь народ.

Но чтобы не произошло и смешения в народе, когда каждый начинает лезть в дела каждого, когда все вдруг оказываются непрошенными советчиками друг другу, когда даже само единство начинает трещать по швам…

Здесь необходима расчёска! И снова: кто возьмет на себя роль разделителя зерен и плевел? Если и тут каждый будет мериться с каждым, то народа, считай, уже нет. Нужен единый источник силы (или права). Когда воля одного не будет затмевать воли всех. Ведь именно это и происходит при нестроениях: каждый ставит себя на место суверена, подрывая любое общение с другими ради того, чтобы учредить свою правду.

Так и произошло с этим неизвестным мне пегасом, презревшим и речь эквивеческую и разум. Ведь речь дана, чтобы мы могли действовать сообща. А разум, чтобы не надмеваться над другими, зная, что от этого будет хуже и мне самому: нужно уметь уважать сложившиеся обстоятельства, чтобы не захлебнуться в них.

Пегаса кто-то ухватил за крылья и отправил лететь в дальний угол, откуда его, несущего очередную несусветную чушь, швырнули вон, видимо, прямиком в ближайшую мусорку.

Что сказать? Социальные лифты, если их не прочищать от себялюбивой заразы, дают сбой! Мы должны быть едины, если вообще хоть что-то хотим решить. Так я думал и в ту минуту.

Сам себе удивлен: ведь именно так и говорила Селестия всякий раз, когда случались вопли и нестроения. В такие её моменты мы молча кивали, а сами кривились: опять она за старое, всех под одну гребенку! Еще робы всем раздать – для полного единства! И до сих пор удивляюсь, как я мог извращать её мысль так строго и сильно? Превращать её в то, чем она никогда не являлась.

— Давайте не будем превращать всё в балаган. – осклабился Морти. У него непроизвольно раскрылись и затрепетали крылья. Едва ли ему понравились и эта выходка и то, с каким презрением этого пегаса вышвырнули вон.

— Было бы что превращать! – строго ответил Пожарский. Меня свела судорога: Морти посмотрел на разъярённого князя так, что это исподлобье будет мне мерещиться в кошмарах! Я решил действовать пока наш собственный товарищ не испортил нам всё дело…и не разорвал наши костюмы!

— Господа! Господа! – я картинно зашелестел бровями. – Вы как будто не видите в нас ваших старых добрых коллег! Вы как будто не замечаете, что мы с вами в одной лодке и причем давно. Вы как будто не помните, сколько мы уже сделали для Империи в прошлом. Разве мы можем желать плохого своему народу и своим друзьям? –  я игриво, легко, насколько мог, подмигнул. У меня заблестели глаза, а слушатели недоуменно уставились на меня: думали, что я осекся. – Да! Именно друзьям! Потому что те, кто ведут с нами один ковчег, не могут быть никем кроме друзей. Все, кто служит общему делу, нам друг и сестра, и матерь!

— Месье Лоре хочет сообщить вам простую вещь. – немного рассеяно встрял в мою речь Фолькантер. – Мы всё еще являемся законными представителями властей, пусть даже кому-то (тут он не удержался от легкого нажима, дурак!) кажется, будто мы допускаем оплошность, приглашая тех, кто давно известен всей благородной публике. – это Фолькантер так приглашал собравшихся принять душонку Рафаэля в свой круг. Многие со скепсисом посмотрели на него, но часть молодежи, которая откровенно скучала от словопрений Пожарского, кажется, немного воспряла духом.

— Друзья! Давайте теперь так друг к другу и обращаться! – слово снова взял я.  – Друзья, потому что у нас всё общее. Общее прошлое, общее достояние и общая судьба. И теперь у нас общее затруднение, которое нужно решить. Его нельзя обойти, выкинуть в окно или просто-напросто забыть на улице. Оно здесь. С нами. В этой же самой комнате! Иногда отсутствие даже страшнее. И только доверяя друг другу, только зная, что нам сейчас нечего делить, мы можем хоть горы свернуть….хоть солнце поднять!

Последняя хохма заставила фыркнуть даже князя Пожарского, и он уже не смог удержать похвалы в мой скромный адрес: il agit comme un artiste![11]

— Да, месье Лоре всё говорит верно, но что у нас за дружба? – подхватил мою речь воодушевившийся Фолькантер. – Это дружба ответственных, могущих нести на себе бремя общего дела. И дело — это не огороды в имении копать и не барщину собирать! – тут уж Фолькантер позволил себе фривольность. Но всем понравилось. Я задал тон, и Фолькантер учуял возможность его развить. – Мы должны проявить sensus patridus[12], если я правильно понимаю мысль князя Пожарского.

Тут уж все заулыбались, а некоторые и прыснули. Странно, казалось бы. Только что ругались, чуть ли не готовы были драться. А теперь мы уже – почти что друзья. А я давно заметил, что эквивеческая природа столь подвижна, что ум способен переходить из одного состояния в другое в мгновение ока, если его немного подтолкнуть в правильном направлении, пошлепать, как шлепают новорожденных младенцев.

— Вальмон! Чистый Вальмон! – иронически запричитали старые графы, хлопая в копыта. Они обвиняли его в соблазнении, но им нравилось быть соблазненными.

— Ну что вы, что вы! – улыбался Фолькантер. – Всего лишь ваш старый слуга!

— Да что вы говорите, сударь Фолькантер. – нашу идиллию прервал Карбышев. Это был молодой аристократ меча, примерно моего возраста. В отличие от меня он знал военное дело не только по бумагам, но и вполне непосредственно. Кавалер орденов, статный, умеющий фехтовать как никто другой в нашем зале. С ним по выучке поспорил бы только Пожарский в его лучшие годы. Карбышев ступил под омофор Пожарского, как только мы объявили о смерти Её Величества. –  Ваши красивые речи, быть может, и навевают нам сны о персидских коврах. По крайней мере они столь же пестры, как эти ковры. Но неясно, что хотят показать. Дайте нам отсчет, не тратьте время.

Ах, Карбышев. Скучный, скучный Карбышев! Он всегда был какой-то нелепый и несуразный. Да что о нем говорить – аристократ меча из глубинного народа, и этим всё сказано! Он хотел конкретики, когда мы её уже сказали в самом начале.

— Сперва мы должны почтить память Её Величества минутой молчания. – встрял Морти, не дожидаясь ответа Фолькантера, только-только соображавшего, что ответить дерзкому аристократишке меча. – Мы столько спорим об этом, что даже не удосужились отдать должное Той, чьей Милости мы никогда не были достойны. И наше гробовое молчание навсегда запечатает уста нечестивцам, смеющим даже думать в сторону того, что у Её Величества были враги!

Он сказал это так искренне и с таким чувством, что я разделился надвое. С одной стороны, он очень удачно напомнил всем, включая и нас, специфику момента. Если еще немного помедлили, то всё начинало бы походить на то, чем и являлось – наглый и хамский переворот кучки аристократов. С другой стороны, ни одна живая душа играть так не может! И уж точно офицер войск не будет испытывать такую нежность даже к собственной жене, что уж тут говорить о хитренькой, себялюбивой Королевне, уже какой век насиживающей на троне Ей одной видимые яйца.

Впрочем, все замолчали и опустили головы. Цилиндры, треуголки и кепи полетели, как листья с осеннего дерева, потревоженного сильным ветром. Как бывает сильно чувство (пусть даже сообразности), что даже ленивый лицемер должен сделать постную рожу если не для правильного действа, то соразмерной внешности ради. Минута молчания длилась столько, что маленькая белая точка пыли успела пролететь от исполинского канделябра над залом до носа какого-то джентри внизу на скамье, попутно протанцевав перед нашей дубовой нишей.

Пока сохранялось это сентиментальное чувство утраты, томно воздыхающей о временах, когда думать было не нужно, нам будет сложно их переубедить. Пожарский и Карбышев будут стоять на страже этих «иудейских древностей», от которых мы призывали избавиться.

Меня увлекла волна воспоминаний. Я не уставал в частных беседах пикироваться с этой компанией «роялистов», как они себя называли. Конечно, никто не говорил им, что мы против монархии. Но, видимо, по таким как мы сразу видно, что мы вечно недовольны. И Пожарский, словно le chien gardiene[13], прочуял наши мысли в одно мгновение ока, после чего раз за разом он намеренно подчеркивал, что он, видите ли, роялист, как бы намекая – роялист, в отличие от. Я уже тогда добился выдающегося положения, и эта манера меня знатно нервировала. Поэтому я довольно быстро решил предоставить Фолькантеру эти бесконечные споры, а сам же сидел тише воды и ниже травы.

Суть у Пожарского всегда сводилась к какой-то мистической чепухе. Воистину только так Селестия и могла править своими подданными! Ну ладно бы это всё завершалось на мыслях о поднятии Солнца. Это завораживало и пугало. Тем более, что Её Величество могло наподдать жару и в совсем-таки прямом смысле, зная такие заклятия, которые не снились даже Старсвиллу Бородатому, этому Мерлину нашей Империи.

Другое дело, что непосредственная сила Селестии Пожарского, кажется, совсем не волновала. Он находил в сложившейся ситуации какой-то невероятный «фокус истории», как он выражался. Этот «фокус» состоял в том, что Селестия, став неоспоримым владыкой окрестных земель, навсегда закрывала «крысиную», опять же по выражению, борьбу за власть. Я помню, что слушал уже битый час его подведение к этой теме, и когда он выдал свою la thèse[14] о политической борьбе, я искренне и решительно решил взорваться сию же минуту.

«Она идет буквально у вас на глазах! Вы о чем?!» — бросил ему я, чуть ли не трясясь. На что Пожарский, флегматично нахмурив свой далекий лоб, ответствовал, мол, это всё возня вокруг да около, а вот подлинная власть никуда не уходит, она ведет одним и тем же путем, и в этом-то и инструментальное и психологическое преимущество нашей ситуации.

Инструментальное: несменяемость власти. Это залог единства её политики с течением времени. А то, пришел бы один король – со своей свитой, или, не дай Солнце!, замечал этот реакционный мэтр, президент со своей ручной партией, то, не ровен час, когда государство начнет шатать из стороны в сторону.  Сегодня мы идем туда, завтра сюда. Это и есть война всех против всех. Такое государство не сдвинется никуда, оно останется на месте. А тот, кто стоит на месте, на деле катится в пропасть. Соответственно, одна личность обеспечивает единство пути, что еще и тем лучше, что наша Королевна была с нами, как бы это выразиться поунылее, навсегда.

Психологическое же действие было подобно опиумной настойке: наличие привычного и осиянного славой владыки рождает в пони внутреннее спокойствие и за самих себя и за свое будущее, потому что правитель становится воплощенной справедливостью, которая рано или поздно покарает тех, кто забылся в беззаконии. У единорогов даже ходила такая хохма: те, кто был искусен в магии, создавали голограммы Её Величества и отправляли их инспектировать свой дом или место работы, и тогда все домочадцы или большие начальники приходили в искренний ужас, на лету принимая решение бросить все свои злоупотребления, будто разыгрывая Закхея перед назорейским пророком!

Вопрос, почему я должен терпеть власть одной, пусть и сверхсильной пони, которую я даже не выбирал, он отвечал однозначно: «потому что».

— Вы почему-то ждете личной симпатии там, где разум и верность заменяют чувство. – фыркал Пожарский каждый раз, когда речь заходила о принцессе. Мы даже спрашивали как-то Пожарского в чем он видит свое сходство с Той, Которая не чурается принципа: «живи и дай жить другим». Едва ли Пожарский, этот краснокаменный зануда, смог бы даже произнести этот девиз. Тогда в чем вообще смысл его верности?

— В принципе. – неизменно отвечал он. – Единство, основанное на верности принципу, сильнее всего. Там есть и действие души, и деятельность ума, всё соединено нераздельно, неразлучно и неслитно. А принцип выше тяжб и личных интересов.

Посмотрите на народы, выстроенные на иной лад. Чем они отличаются от бандитов? Те тоже собираются вместе, чтобы пограбить, а затем, поделив награбленное, расходятся. Их объединяет внешнее по отношению к ним. Внешнее и изменяемое. Поэтому и их государства то есть, то их нет. Те же народы, как наш, у которых есть взаимная любовь к одному и тому же, особенно если это нечто не зависит от внешнего, они будут существовать долго[15].

— Честно говоря, все эти рассуждения – какая-то досужая бравада господ, гордящимися своими рабами. – рискнул я однажды прервать этот поток словес. – Ни капли конкретики! Сплошная обходительность и желание обойти острые углы!

— Для того, чтобы их обойти, нет смысла выдумывать отдельную философию. Как не нужно выдумывать отдельную философию, объявляющую те или иные болезни государства присущими народному духу. – отрезал Пожарский, впрочем, без всякого гнева и яда, которые теперь лились из него бесконечным потоком. – Исправить можно любую болезнь, для этого надо любить. А как понять, что любишь? Понять, что любит объект любви. Иногда любовь бывает не к тому, и тогда это трагедия. Думаю, зебры как никто другой чувствуют её на себе. Только боятся признаться, что проблема не в нашей империи, а в их теплохладности.

— Они сами виноваты, что мы их уничтожили? – я скептически фыркнул.

— Они виноваты в том, что они не ценили единство друг друга. Разделенные, занятые своими сугубо частными делами, они не нашли в себе таких, как, например, мой предок, участвовавший в объединении Эквестрии после ухода духов раздора[16].

— Это же миф! Разве можем мы верить в такие мифы!

— Разве есть что-то лучшее, чем миф, чтобы передать суть? – Пожарский вздохнул. – Духи раздора явились, потому что каждый искренне верил, что можно положить народ на заклание, лишь бы выжила его семья. Худшие – «лишь бы выжил один я». Самые худшие – «лишь бы я жил в достатке пусть и за счет остальных». Это была вполне искренняя религия этих пони. Потому каждый из них был рассеян и замучен духами раздора.

Те же, кто готов был отдать жизнь за единство, за дружбу, за веру в добро, те в итоге и построили нашу Эквестрию. Хотя именно им все прочие сулили смерть, обвиняли в воинственности и нетерпимости, проклинали за грубость нрава и даже за жестокость! Вот каково эквивеческое лицемерие!

Потому что это был выбор. И этот выбор проходил в сердце каждого. И если в государстве не наблюдается такого единосердечия, то рано или поздно этот дом разделится сам в себе. – Пожарский тогда прямо вперился в меня взглядом, будто видя насквозь. – А дом, разделенный сам в себе, не устоит.

— Поэтому мы должны терпеть теперь любые порядки, которые захотят ввести фавориты Её Величества? – я решил идти до конца, зная, что кроме брани не получу от него никакого урона. – Поэтому наши деды должны были терпеть аракчеевщину, превратившую наших крепостных в подобие армейских дружин?[17] Или терпеть таких как Уолпол[18], когда родная кровинушка стояла на первом месте при выборе лиц на те или иные должности?

— Селестия – не то, о чем вам стоит беспокоиться, месье Лоре. – Пожарский холодно оборвал мою речь. – Она и её исключительное положение – лишь форма, поддерживающая в тонусе народное тело. У восточных народов есть своего рода гимнастика, заставляющая тело расслабляться и напрягаться самыми немыслимыми позами. Поддержка тела народа – гимнастика правителя. В нашем случае важно, чтобы она проводилась опытным мастером, а не факиром или суфлером.

— Что же, и эти злодеяния к ней относятся? – я не сдержал улыбки.

— Эти злодеяния – результат эквивеческой некомпетенции с одной стороны и приоритета с другой.  Им позволяли эти глупости, потому что они делали что-то умное в другом. Впрочем, покуда мы управляемся смертными существами, а не богами, эти глупости в самых разных проявлениях будут с нами всегда.

У нас есть живой символ, связующий поколения. У нас есть та, которая взяла на себя ношу править не с тем, чтобы уйти, а с тем, чтобы остаться. И сам её характер, в меру мужественный, в меру мягкий, в меру серьезный, в меру ласковый, способный вдохновлять на подвиг, а не развращать, он будет притягивать такие же живые души, каждая из которых займет свое место в управлении государством. Подобное притягивается к подобному. Хотя… – тут он посмотрел на мое недоумевающее лицо. – Хотя сама власть притягивает всех подряд, но мы запоминаем худших, как эпоху, именно потому, что они выделяются из общего ряда. Впрочем, и худшие должны выполнить свою позитивную роль в движении нашего корабля. Главное, что в движение его приводят чистые души, любящие то же, что и она. В конце концов всё движется только волей небес.

— То есть, Она притягивает лучших, но каким-то образом наверху оказываются худшие?

— Не стройте из себя дурачка! – Пожарский осадил меня. – Наше богатство в том, что Отечество никому не ограбить, поскольку Селестия с нами навечно. Потому остается либо в ограблении довольствоваться малым, либо бороться с другими за то, чтобы ему послужить. А такая конкуренция как раз и показывает, что мы – единый народ, сам решающий, куда ему плыть, а не пассивно наблюдающий за тем, как идет борьба за власть между хищниками и равнодушными пастырями ради того, чтобы грабить и надмеваться над народом, который им безразличен, народом, которого и такие как вы, месье, тайно и глубоко в душе сами считаете οἱ πολλοί[19], ведь он не может проникнуть в глубину ваших завиральных идей.

Ритор! Настоящий ритор! Кто знал, что Пожарский на деле сторонник Res Publica!? Никто не знал. Даже он сам. Конечно, я тогда и не понял его, ведь его мысль вечно растекалась по древу. Он намекал, что concordia, выражаясь по-августиновски, положено в основу любого единства, которое в его представлении скреплялось исключительно фигурой Селестии.

Ему казалось, что есть вещи, не поддающиеся нашим желаниям или представлениям о действительности, ради изменения которых живые души не разрушают всё вокруг, а смиряются, отдавая на откуп небесам и самому ходу вещей расставить всё по местам.

Обратный пример, когда пони-будь сами решают устроить свое общежитие, основываясь на измышлениях собственного ума,  у Пожарского всегда упирался в гражданскую войну красных и белых у яков или нескончаемые переделы княжеской собственности у зебр, переведших первых из статуса великой державы в статус третьеразрядной страны, всё отдавшей нашей Империи, а вторых – к полному исчезновению как отдельное государство.

Селестия же «и гарант, и оплот, и твердыня» — привычно заключал он. То, что это была неприкрытая тирания – Пожарского не смущало. Ему вообще не удавалось уловить смысл таких понятий как «права» и «выбор»!

Тирания ненормальными средствами преследует самые нормальные эквивеческие чувства[20]. Как искаженное древо, росшее в ненормальных условиях, всё равно стремиться наверх, к небесам, но делает это так дико и отталкивающе, что невольно хочешь его срубить. Так и пони, бывает, живут такой жизнью у себя в голове, что уже не в состоянии здраво реагировать на внешние стимулы – те либо слишком их пугают, либо чересчур раззадоривают. И тогда случается что-то страшное.

Морти взял слово. Я тряхнул головой. Все будто оживились. Вышли из транса.

— Теперь нам надо скорее же обьявить республиканский порядок действий и предпринять меры для установления нового прочного мира в стране. – без обиняков употребил этот бессмысленный пони ключевое слово, которое нельзя было еще произносить перед этими девственными стенами! Фолькантер, кажется, ёкнул от неожиданности.

— Не рухнет ли от таких речей империя? – ошарашенно бросил Карбышев. Я тоже пытался понять, что с этим делать. Не придумал ничего другого, как прошептать себе под нос: ну уж от нас-то она точно рухнуть не должна.

Когда-то у Кристальной Империи случился серьезный кризис. Шла война двух княжеских родов, и никто не мог окончательно победить. Тогда кто-то умудрился поймать захудалого потомка императора, лидера одного из этих родов, ударил того по голове, и страна простояла еще двести лет. Ничто так не бодрит империю, как апоплексический удар табакеркой!

Так что нам бояться было нечего. И без Селестии простоим.

— Господа! Господа! Никто не говорит об анархии. – я сделал картинно круглые глаза. Нужно было присоединиться к их эмоциям, чтобы словно Данко вывести их из сумрачного леса неправильных чувств. – Но всё то страдание, которое выпало на нашу долю сегодня, не должно приводить к расстройству государственной жизни. Наша Мать хотела бы, чтобы мы не забыли о Ней, через выполнение своего долга. А это значит, что мы должны теперь не вступать в бессмысленные словопрения, а взять и себя в копыта и всю Империю!

— Месье Морти, как представитель наиболее ответственной (тут он опять не удержался от небольшого иронического намека) ветви нашей имперской власти, имеет в виду, что мы все, вместе, должны взять в свои копыта будущее нашей страны. – Фолькантер быстро соображал.

Но Карбышев не унимался:

— Если вы хотите уничтожить нашу империю, так и скажите. – иронически бросил он. – Только не надо быть Марианной Пезоль[21], удерживающей фитиль! Уберите это возмутительное кокетство невинности!

Ну это было слишком грубо. Почти в духе Морти, я бы сказал. Фолькантер чуть не побагровел, но сдержался и лишь сделал недовольную мину.

— Знаете, сударь Карбышев… — начал он издалека. – У меня была пренеприятная история. Вы все о ней знаете. И я её не скрываю. Я вообще ничего не скрываю! – он поднял копыта к небу. – Но чтобы из-за этого покушаться на сам наш порядок! Мы все потеряем всё. Да, именно так! Все и всё! Только спаянные одной цепью и одной целью мы сможем нести бремя этого одиночества. Хотелось бы мне этого одиночества, спросите меня, сударь Карбышев? Нет. Нет! – он сделал такие чистые, искренние глаза, что мне стало противно.

Я вспомнил, как точно таким же образом Гэллоп рассказал удивительно трогательную историю своего детства в одном из районов Кантерлота. Он в нем вырос, в этом районе. И забыл о нем, как разбогател. А тут вспомнил. Вспомнил, когда в земщине избирали себе представителя, который бы хоть что-то должен был сделать с этой грязью, вонью и беднотой. Пристроить бы последних в школы, а то добиться этого от городской префектуры было невозможно.

И тут голубым волшебником является Гэллоп и, нарушая всяческие негласные порядки, сам выдвигается на этот пост. Все возмущены, все отказываются даже его допустить. А он поднимает копыто вверх и говорит такую проникновенную речь, что даже самые большие его противники немеют и понимают, что им никогда не потягаться с его любовью к этому месту. Месту, которое сделало его, несмотря ни на какие невзгоды, настоящим джентльпони.

Все признают его правоту, его право представлять этот район. Председатель легислатуры плачет и отдает предпочтение первому богачу Кантерлота. Гэллоп откланивается, обещает начать работу уже на следующий день…и больше ни разу не является ни в этот район, ни в эту легислатуру.

Как я позже узнал, он хотел уесть какого-то богача, стремящегося приобрести славу филэквида[22], но где-то перешедшего дорогу Гэллопу. Вот так, на спор, Гэллоп отхватил у того местечко. А как искренне говорил!

Как они там это называют? «Новая искренность»? Как по мне – дело техники. Живые души, получается, механически подчиняются очередной новой «технологии»!

— Ваша опала – это не «пренеприятная история»! Если бы не Морти и Лоре, мы едва стали бы вас слушать! – Карбышев, признаюсь честно, не унимался. Еще немного и многое станет ясным. Тут нужно было срочно запускать воздушного змея, чей яркий цвет отвлекает расслабленный ум и сосредотачивает на себе.

— Les gentilles équidés[23]! – я решил вмешаться в это действо, видя, как Фолькантер лишь больше уходит в дебри собственного раздражения, а не ведет всех к мысли о Республике. – Мы оказались здесь и сейчас, в этом зале, потому что судьба расположила всё к этому. Если бы Её Величество было с нами, то в этой встрече не было бы никакой необходимости, господин Карбышев. Ни малейшей! Более того… — я решил бить в самое тонкое наше место. Это была опасная игра, но что делать, если очередной ультрароялист не унимается? Правильно, бить первым! — … если бы во всем происходящем была бы хоть капля лжи, то Её Величество не терпело бы ни единой минуты, ни одной заминки бы Она не совершила, чтобы прийти сейчас в эту комнату и во мгновение ока испепелить всех сидящих сейчас со мной в этой ложе, включая меня самого. Это, я думаю, ясно как белый день!

Но что нам делать, когда Её трансцендентной фигуры больше нет? Что делать, я вас спрашиваю? Вы пэры, вы князья, вы господа – вот вы и решайте! Наше дело: собраться и зафиксировать ваше решение. Я же со своей стороны могу говорить только о том, что знаю: в таких ситуациях как наша, решением всегда являлось совместное коллективное управление, где правительство отчитывается перед джентльпони во всех своих делах. Мы – не аликорны. Мы – не святы. У нас нет таких сил, такой длинной жизни и жизненного опыта. Мы были лишь орудиями Её любви! Мы славно служили Ей.

Теперь же чтобы заботиться друг о друге так, как заботилась о нас Она, нам нужно собрать коллективную Королеву, состоящую не из крови и плоти, а из отдельных лиц и чинов. Этому составному телу нужна новая, составная кровь и новая, искусственная голова. Чтобы это тело сохраняло витальность формы мы даем ему Общий Закон, то есть Constitutio, то есть то, что устанавливает, соединяет. Так и тело нашей новой королевы, государства, должно питаться соками этого закона, чтобы не распасться на куски, когда одно копыто делает одно, второе копыто – другое, а голова вообще занята третьим. А коль скоро все джентльпони, весь народ, будут принимать самое прямое и деятельное участие в управлении этим государством, составляя неотъемлемую часть его тела, то и королева наша будет Res Publica, то есть Общим Делом каждого из нас! И тогда вы, все вы, господа, будете братьями и друзьями, в едином порыве управляющие там, где раньше всё делала Единая Госпожа, судящие там, где Её приходилось судить, миловавшая там, где Ей выпадала радость миловать. Так не будем же тянуть время – станем новой королевой, чтобы почтить память старой!

Я закончил под гром аплодисментов. Честно говоря, выражаясь языком работников мануфактуры, «шпарил» я что есть мочи: тут-то Пожарскому пришлось как следует засмущаться, слыша свои прогорклые слова из моих уст. Ну никак не мог я отказать себе в таком удовольствии! И возмущаться, как он это делал обычно, Пожарский уже не мог, лишь вяло отбрыкивался:

— Вы заметили, что никто из них не хочет брать на себя главную ответственность? Всё время ищут на кого переложить даже малейший вопрос? – полушепотом бросал Пожарский в момент очередной тишины. Его слушали и внимали по большей части молодые аристократы меча и узкая группа взрослых аристократов шпаги. Мои уши тоже были молоды, поэтому я не упустил ни единого звука, произнесенного князем.

— Зачем Лоре так печется о народе? – продолжал князь. – Чтобы переложить всю ответственность. Именем народа эти краснобаи будут принимать законы, всё, что им взбредет в голову. Именем народа полетят головы неугодных. Любое рабство начинается с требований свободы. Даже подлые сословия будут вспоминать старые порядки со вздохом, будьте уверены! Допускать происходящее сейчас нельзя.

— Конституция, республика, это всё слова в пользу бедных. Чего вы хотите на самом деле, месье Лоре? – процедил Пожарский в конце моей речи, обращаясь не столько ко мне, сколько ко всей нашей братии. – Эта Конституция нас ни к чему не приведет, лишь отменит наши привилегии и введет новые для своих. Всегда установление нового порядка требует пересмотреть порядок установившийся. В чью пользу он будет? Только не нужно лгать, что в пользу народа – эти слова ничего не значат! Вам придется отдать всё в копыта тех, кто готов платить за это лояльностью. Чтобы дать что-то, нужно сначала это заиметь. И кубышкой, откуда вы будете черпать свои милости, будут и казна государства и права древних родов, только и всего!

Пожарский!.. Ох уж мне эти ультрароялисты похуже Шатобриана! Они бы отобрали у нас и те права, которые по недомыслию выдала нам Королевна!

Вместо меня решил ответить Рафаэль, до этого молча отсиживавшийся на кресле. Ему показалось, что Пожарский спрашивает о том, что составляло сущность любой его журналистской статьи, неизменно заканчивавшейся присказкой «Рафаэль Маринус, друг народа». Мы с Фолькантером успели только недоуменно переглянуться, пока этот истукан не начал шелестеть языком. В ту минуту я очень пожалел, что мы сразу его взяли с собой, да еще и посвятив в такое тонкое дело! Даже сейчас сложно вспоминать это без позора!

— Прекрасный Кантерлот и прекрасные рыцари, и князья нашей Блаженной Империи! – он улыбнулся, будто дыхнул лавандою в публику. –  Вы знаете меня, знаете мои статьи, выступления и прогулки. Но в данный час что они значат, когда Та, чьей любви так хотелось добиться, уже не с нами? Вы думаете мне радостно, господин Пожарский? А господин Карбышев? Мы – рабы Её любви, должны теперь учиться любить себя сами, ублажая своё тело и осыпая семенем любви свой благородный путь! – сказать, что я не опешил, это ничего не сказать. Я просто закрыл лицо копытами и стал слушать дальше. Рафаэль был прекрасен как публицист, но как оратор он действительно мог выдавать такое, что страшно потом вспоминать.

– Если меня кто-то спросит, чего я хочу для нашей Блаженной Империи, если меня вопросят, чего я алчу для нашей Блаженной Империи, если меня приволокут в этот великолепный зал и допросят, чего я требую для нашей священной Блаженной Империи Эквестрия… — тут он перешел почти что на шепот. – … я скажу лишь одну вещь: права и свободы. Чтобы каждый гражданин мог стать для неё полезным слугою. Именно против этого и выступают наши ненавистники – против служения и любви!

И под хор молодых голосов и цокот аплодисментов он продолжил:

Вы все знаете, что я начинал в полной безвестности. Вы все знаете, что я никогда не боялся обличать жгучим глаголом тех, кто вредил нашей Империи. Вы все знаете, что я никогда не продавался за монету… — он картинно вскинул копыта и протянул долу. И тут донеслось откуда-то с мест Меттернихов:

— Вы трясете копытами, как бумажками этого мошенника! – Все сразу же повернулись на голос.

И неудивительно: кто не помнит «этого мошенника», притчу во языцех, авантюриста и проказника Жана Ло, лет сто назад предложившего принцессе идею бумажных денег. Казалось, вот он выход для развития экономики! Теперь вместо мешочков с тяжелым золотом можно носить кошели с бумагой! Удобство! Но их печатали так быстро, что фантики от конфеты «Ротфронт» из Сталлионграда стоили дороже, чем хитрые, венозные банкноты Её Величества. Многие аристократы, особенно древние роды, потеряли свои состояния из-за этой ошибки.

Я даже не знаю, что с ним было потом. Боялся узнать его участь. Теперь же мало-помалу все приходили к мысли, что Жан Ло был впереди своего времени. Однако дурная слава настолько въелась в его имя, что оно стало нарицательным. И теперь фраза «этот мошенник» обозначал только его одного. Благо, этим словам уже не дано было ничего изменить: большая часть залы постепенно вливалась в ряды наших обожателей. Всё-таки мало кто так слеп, как беззаветно преданный своему кумиру.

— Я?! Бумажками?! – Рафаэль воспринял всё слишком уж на свой счет. – Да я потому и оказался здесь, что я нуждался в том, чтобы служить нашему отечеству! Я сердцем чувствовал, что рано или поздно не только словом, но и делом помогу родному кусочку неба, ведь Родина – это небо, опущенное на землю! А я хочу быть ангелом, который украсит этот край, как и делал это еще прежде – в своем родном городе!

— Вор!… – презрительно процедил Пожарский, услышав такие речи. Опять за свое. Всё никак не простит то, что давно простила Селестия. Ну или не обратила внимания. Он вообще был странно принципиален, этот Пожарский.  Я всегда думал, раз он такой законник, то почему еще так горячо поддерживает Селестию? Кто-нибудь вообще видел, чтобы она ратовала за законность с такой же принципиальностью? Я видел её за работой: скользкая, лицемерная интриганка, в чем-то даже хамоватая. Пожарский на её фоне выглядел агнцем, учитывая его славу честолюбца.

Пикантнее всего было то, что он костерил на чем свет стоит Рафаэля еще тогда, когда тот был асессором легислатуры в одной из наших провинций. Его отправили туда по распределению (или протекции?)  вместе с другими молодыми, подающими надежду, чтобы они на местном уровне, как говорят в провинции, «порулили» и подготовились к большой политической жизни.

Там и случилась интересная история с украденным лесом, о которой говорили некоторое время, а затем и забыли. Но не Пожарский. Он-то припоминал её каждый раз, когда речь заходила о Рафаэле. Рафаэль привел своего дружка с собой в другую провинцию и сделал начальником закупок, завышая конечную стоимость леса. К концу своего недолгого срока Рафаэль и его приятель уже мало в чем нуждались кроме покровителей свыше, скажем так. Мне было странно, что Пожарский, видя Рафаэля среди нашей братии, выказал свое мнение только сейчас. Лучше бы он ответил на вопрос, кто его поставил начальником и почему.

После очередной тирады Пожарского, где он повторил всю эту историю с лесом, наш Рафаэль отмахнулся от неё, как от надоевшей мухи:

— Вся эта история пусть выйдет на суд прямо здесь! Устроим ристалище! Устроим ристалище, давайте! Дорогие судари! Господа! Беру вас в судьи! Слово моё пусть будет вам на суд: если бы я был столь неправеден, столь груб и нагл, как это описывает месье Пожарский, повторяя давно разобранные и разоблаченные враки некоторых моих завистников, то я бы даже помыслить не смел писать свои честные выкладки воровства и грязи других чинов!

Я терплю эти оскорбления. А ведь я лично никого не оскорблял! Ни разу! (только в своих статьях, захотелось добавить мне) Я, как честный журналист и разоблачитель, писал только факты, основываясь на мнении экспертов и обширнейшей экспертизе этих фактов! (экспертов и экспертизе, взятых из своей головы) Мне никто ни разу не заплатил за мои статьи, кроме подписчиков моего журнала, честных gentilles équidés [24] и тружеников! Мы никогда не сгибали шею перед чинами и денежными мешками! (кроме, конечно же, Гэллопа)

Посудите сами: света боится тот, кому есть что скрывать во тьме! И я ничего не скрывал! Поэтому-то народ и читал мои статьи, и слушал мои речи, и внимал тому потоку горней правды, который выходил из-под моего пера!

Посмотрите на то, с чем нам предстоит столкнуться в нашей работе! Что нам придется решать за Её Величество, делая ту работу, которую делала Несравненная, превращая нашу Империю в ограненный алмаз, видимый даже с самых отдалённых звёзд! – думаю, окружающим было непривычно видеть самого главного критика нашей монархии настолько подобострастным. Но делать нечего, нужно было играть роль верного сына отечества.

– Я говорю вам, что мы найдем средства вести Империю без того, чтобы что-то отнимать у уважаемых джентльпони. Достаточно только копнуть, чтобы узнать о хищениях чинов и недостачах налогов, которые должны были выплатить богатые мануфактуры. Все знают о моем опыте выявления этих хищений и хитростей! Если я буду работать на наше общее достояние, поверьте мне, одних только возвращений того, что сейчас укрывается, будет достаточно, чтобы Империя процветала уже сейчас! И никаких изменений в налогообложении! Наоборот, теперь нет нужды содержать сеть дворцов Её Величества, так что даже содержание новых чиновников, которые заменят функции нашей Королевы, выйдет дешевле. И, поверьте мне, я за этим ответственно прослежу!

— Ваши речи, месье Рафаэль, напоминают мне пасквили безумного Навала, костерившего своего царя на чем свет стоит. Поглядите-ка сколько, оказывается, воров у него! – иронично и зло ответствовал Пожарский. Вообще он сегодня распалялся больше обычного. Встревал в каждый диалог, каждую секунду пытался вставить свои пять копеек. Как будто мы труппа заезжего театра, а он – почетный гость, имеющий право влезать со своими комментариями в любой подходящий и не очень момент. Князь Пожарский, да простит он мне это, был самой настоящей занозой в одном неприличном месте.

— Ответственность еще и в том, чтобы подтвердить те обвинения, которыми вы бросаетесь. А еще в том, чтобы законодательство соответствовало реальному положению дел. А то станет так, что мы все здесь должны государству задним числом. И, более того, окажется, что ворами при месье Рафаэле будут те, кто лично ему неугодны!

— Господин Пожарский! Это не менее субъективно! – я решил прервать этот утомительный спор.

Всё будто бы шло по второму кругу. Но на самом деле это для Карбышева и Пожарского ничего не изменилось в наших ответах. В среде остальных аристократов наблюдалась разительная перемена. Иногда живым душам, пусть даже самым высокопоставленным и убеленным сединами дважды, а то и трижды, необходимо побороться, посопротивляться, помучаться, как молодая особа, чтобы потом ощутить сладость своего поражения.

— Хорошо-хорошо. – вдруг выступил один пэр, известный своим пристрастием к гоббсовому «Левиафану». Он-то нам и был нужен. Хотя перед этим предстояло выдержать целую пытку. – Только что вы, господа, предлагаете? Я ни на что не хочу намекать, памятуя, как Её Величество отрицательно относилась ко всяческим экивокам и долгим рассуждениям, которые, как мне кажется, и это кажется именно мне, что я скромно хочу подчеркнуть, загоняли Её Величество в некоторое уныние и скорбь, которые случаются с теми, кто любит действовать быстро и как бы по внутреннему порыву, который понимает себя лучше, чем тот, из кого он исходит, ведь этот порыв был продиктован интуицией больше, чем рациональным расчетом, и потому он оказывается сильнее и действеннее, чем слишком, я бы даже сказал, чересчур размеренный шаг, в котором уже не хватает ни действия, ни силы, ни воли довести свое рационально и сухо обдуманное до логического конца, и потому этот самый конец никогда и не достигается, отчего откладывается, откладывается, откладывается, как насущная проблема откладывается решением всенародно избранного парламента, ведь за это, то есть за решение неотложной, но очень сложной проблемы, никого не похвалит чем-нибудь да уязвленный избиратель, и выборы на следующую каденцию будут неизбежно проиграны, потому и всенародно избранный парламент так часто полагается на волю не совсем всенародно избранных, но зато совершенно свободных в своей политической воле судей, а иногда и иного рода правителей, которых вы, я так полагаю, и хотите нам здесь представить в ваших свежих и целеустремленных фигурах, не так ли?...

Эти бесконечные монологи с жирными слепнями намеков пэр тиражировал постоянно, особенно любя увлечь ими и без того перегретый ум Её Величества. Несмотря на его шутку, он-то был одним из явных сторонников Принцессы, потому его переход на нашу сторону или хотя бы неучастие в противодействии нам значил бы очень и очень многое для всех весомых лиц в этом зале.

— Надо ли говорить, что в таком случае нам было бы не избежать разговоров о суверенности и суверенной политике, что государству только-только вставшему на путь нового строя такие разговоры совсем ни к чему? Я имею в виду, что слабое дитя всегда поступится всем, что у него есть, если видит перед собой явную опасность. Так и государство, только народившееся, ищет если не помощи, то союза с другими, более взрослыми. И пытается таковые союзы создать, обратная сторона слабости – внезапное расширение, которое, как это бывает, обращает признак бывшей слабости в признак неуёмной силы.

Я ничего не хочу сказать, месье Лоре. – продолжал пэр, лишь поправив свои большие очки. – Просто для того, чтобы исполнить эту самую, особую роль, на которую, я так полагаю, вы скромно рассчитываете, раз уж вы упомянули свои заслуги на посту, чрезвычайно близкому к ней, этой самой роли, которая обеспечивает единство и независимость тех политических институций, чье собрание воедино, в некий пучок, у нас принято называть древним словом Res Publica (он сам сказал это слово!), вам понадобится действительно нечто большее, чем простые разговоры и даже формальный пост, но такое разрешение от всех здесь сидящих представителей Adelstitel[25], которое могло бы гарантировать ваше право на защиту наших прав и привилегий, чтобы сохранить единство и непрерывность правовых процедур, но и саму живую нить права как такового, а значит, нам, господам и пэрам нашей великой Блаженной Империи Эквестрия, придется дать вам то, о чем вы просите, раз иного выхода у нас не остаётся.

— Если даже ваше Сиятельство говорит такие вещи, то кто мы такие, чтобы противоречить? – Фолькантер согнулся в поклоне. Рад он был неимоверно, но пытался скрывать это до последнего, поэтому копыта у него мелко дрожали, а хвост молнией стремился к полу, яростно дергаясь от нервов.

После слов пэра аристократы окончательно размякли. Первое сопротивление сошло на нет, теперь была расслабленность и вялость, что, впрочем, не мешало толпе снова загудеть, наперебой обсуждая услышанное и усвоенное.

Что же, не видя иного выхода, нам дали дорогу господа из древних родов. А, как говорится, всякий пони должен добиваться мира, если у него есть надежда достигнуть его; если же он не может его достигнуть, то можно использовать любые средства, дающие преимущество на войне[26].

Надо было немножко их напугать. Самую малость. Заставить почувствовать нашу силу, а то пока что мы являли саму игривость. Милость без силы – это не одолжение, а необходимость. Доброта – это необходимый modus vivendi в первую очередь тех, кто слаб. Поэтому добрым в полном смысле слова может быть только сильный. И нам нужно было срочно явить эту силу.

Я наклонился к Фолькантеру и расписал дело. Он кивнул и подозвал Морти. Морти нехотя фыркнул, огляделся по сторонам и вышел из ложи.

— Сейчас он скажет Депфолю быть наготове. – предупредил меня Фолькантер. – Как только будешь готов кричи про конституцию, и они крикнут в ответ.

— А хочет ли республики народ, мистер Фолькантер? – вдруг перекричал гомон толпы Карбышев.

Все прыснули. Аристократов позабавила выходка Карбышева. Апелляция к народу, как это прогрессивно и модно! Уж от кого от кого, а от консерваторов такое услышать – чудо! Аристократы всё более напоминали мне котов, играющих с клубком. Игривые глазки их загорелись, а у некоторых даже распушились крылья. Я ждал.

— Вы против tous le monde actuel[27], господин Карбышев? – крикнул ему кто-то с мест Монморанси.

— Я против наглого красноречия. – скривился он в ответ. – Против самопровозглашенных вождей и правителей.

— Ату его! Мы и есть народ! И мы согласны! – выкрикнули пегасы. — Народ хочет ответственного правления! Народ хочет заботливых вождей! Народ хочет свободы!

Только этого не хватало! Аристократы меча, услышав этот призыв, вытащили из ножен шпаги. А пегасы очень зло ощерились и распрямили тугие крылья.

— Вы хотите проверить силу своего мятежа, дети облаков? – подняв подбородок бросил им Карбышев. Ситуация продолжала накаляться. – Мы можем помериться силами!

Наконец, в залу вернулся Морти. Он едва кивнул мне, и, собравшись духом, я вышел на первое место.

— Выйдите из зала и посмотрите, чего хотят наши солдаты. Такая же часть нашего народа, как и все остальные! – я наигранно взбеленился. А в мыслях: «только бы Депфоль не подвел! Только бы не подвел, старый пудель!» И пуще прежнего закричал. – Они хотят справедливого правления, они хотят республиканского порядка. Они хотят – конституции!

И в этот момент на улице действительно громким хором выученных голосов в стекла постучался рык: «Да Здравствует Конституция!»

Я выдохнул. Пот брызнул с висков. И если бы в те дни была магия, записывающая как на доску все наши действия, я бы мигом бросился с ложи в коридор – ванну мне, ванну! – лишь бы только всё выглядело достойно.

О, как же это важно: выглядеть и казаться! Сколько слов, нет, сколько дел свершилось ровно из-за того факта, что в нужном месте, в нужный момент, нужными словами было сказано так, что другие поверили, и всё обкашлялось само собой! Целые династии спасались только тем, что никто не удосуживался проверить: не голый ли король?

А зал как-то притих и съежился. Мы не говорили, что это только натренированные отряды мальчиков-побегушек. Зачем им такие мелочи? В самом деле: тут пушка, там пушка. Тут копье, там копье. Тут крепыш, там крепыш. Без вас разберутся! И вон, Морти на нашей стороне. Так что вопросов не возникало. Только Карбышев и Пожарский скривили такие презрительные лица, что хоть святых выноси. Мне кажется, будь каждый из них магом, то этими взглядами можно было бы бидоны кислотой наполнять. Хватило бы на десяток Кантерлотов!

Главное, что Питты и Колонна молча щурились и кивали. Давали добро. Значит, действие их устроило, и театр им вполне мил. Пегасы радостно улюлюкали, а дворяне меча посерели и впали в ступор.

Зал же задумался. Аристократам тяжело давался переход от слов к делу там, где это не касалось вопросов чести. Наш перфоманс, кажется, впервые заставил их уже не говорить о республике и правах, а думать о том, как это сделать.

— Всё это здраво – то, что вы предлагаете, месье Лоре. – обратился к нам один из семьи Колонна. – Но дайте нам больше конкретики. Мы много услышали против, но пока что не услышали ваше «за».
— Mais oui![28] Наше предложение – республика джентльпони, когда все gens galants[29] смогут участвовать в управлении, чтобы вместе решать возникающие трудности. Для этого необходима система выборов, голосования и подбора кабинета министров, который будет ответственен перед парламентом, а через это – перед избирателем. Но чтобы и парламент не стал Бегемотом, этим монстром, пожирающим всё на суше, мы должны отделить представительские функции депутатов, исполняющих обязанность принимать законы, от функции судей и правителей.

— И кто же будет избирать правителей?

— Ну как кто? – я удивился. – Народ! Мы все! – я раскинул копыта.

— Кто в данном случае народ?

— Эквестрийцы разве не подходят под это определение? Вспомните древний полис Афины! Кто в этой демократии избирал?

— Вы говорите о демократии… — скептически посмотрел на меня один джентльпони. – но демократия — это власть толпы! Вы что же, всех сделаете избирателями? Даже всяких проходимцев и плебеев, из средств решения проблем знающих только ругань и нож?
— Нет нужды волноваться. Республика – это в первую очередь система сдержек и противовесов. Народ – это только джентльпони. Сперва мы установим крепкую диктатуру…
— Месье Лоре, — скептически выкрикнул пэр из зала, перебив меня. – Я предпочитаю диктатуре ножа диктатуру шпаги![30] А вы пока ведете нас к анархии!
— Ошибаетесь, ваша светлость! – я дружелюбно распахнул копыта. – Мы предлагаем диктатуру сердца!

Часть аристократии оказалась впечатлена моей находкой. Сначала нестройно, но затем все больше копыт начало хлопать мне в одобрение этим словам. Я знал, как им нравиться.

— Диктатура сердца, как вы понимаете, выше диктатуры закона. Потому что сердце нашего государства – наш народ! И именно его слово должно быть услышано, а выборы – это усилитель их голоса. Мы, как его представители, и ведем народ к осуществлению его воли посредством законов и попечения о народном теле. Так, внешнее копыто государства становится продолжением тела самого народа. Так что голосуйте! Голосуйте за наш народ! Дайте ему шанс проявить себя! Нет, — я отдышался и вложил всю силу в свой голос. – Проявите себя! Ваша надпись на бумаге – ваш голос! И пусть он говорит в полную силу!

Пришло время голосовать. С подачи Питтов раздали бумажки, где нужно было поставить или крестик или нолик. Нолик – республика. Крестик – монархия. О том, кого же избрать монархом вопроса не стояло: и так ясно, какая форма правления возьмет верх.

Зал замер. Если они примут в этом участие, назад дороги не будет. До и после. До этого они только болтали и даже если соглашались, еще ничего не было. Всегда можно было откатить всё назад и сказать, что это было «только теоретически», как часто делали во времена Макиавелли, доказывая, что даже и божественного ничего нет, но – «только теоретически». Иначе бы этим языкастым аристократам грозила смерть. Вот и сейчас, будто эта историческая память передается по воздуху сквозь пространство и время, аристократы понуро сидели и не решались доставать писчие принадлежности.

— Назад пути не будет! – прорычал Пожарский, осматривая всю залу.

Казалось, он запустил в движение часовой механизм. Или поднял решетку вольера. Часть пони встала на дыбы от суеверного ужаса перед бумажкой. Другая часть брезгливо поморщилась от слов Пожарского. Но все вдруг завыли, затараторили, заёрзали. Каждый начал сыпать упреками в другого, другой в третьего, а четвертые стали безумно летать по залу туда-сюда и яростно вслух размышлять. Кто-то колотил себя в грудь, доказывая верность короне, кто-то указывал на нас, доказывая нашу правоту, кто-то закатывал глаза и безучастно стоял, ожидая конца, всё равно какого.

— Может, нам стоит выбрать монарха тогда? – вдруг встрял Морти. Я больно дернул шеей. Монарха! Этого еще не хватало… Что за штучки посреди нашей пьесы?!

— Вы как-то резко меняете свои взгляды, господин министр. – я решил начать вкрадчиво, но намекнул на его будущее положение.

— Пока еще не министр. – отрезал он. – Если наше предложение вызывает такие споры, то легче дать джентльпони то, что они просят. Надо лишь избрать один раз. И избрать самого достойного.

Я сел. Морти нес полную чушь, которая разрушала весь план. По его лицу решительно невозможно было понять, смеется ли он над нами или всерьез так считает. Ну, первое еще можно как-то понять, но второе… Тот случай, когда простота хуже воровства!

А все с интересом начали наблюдать наш спор. Этого нельзя было допустить! Я знал это, но, извините меня, я тоже могу быть, так сказать, непосредственным!

— О, месье, это будет сделано безусловно. Наши друзья не решаются выбирать, а выбрать, будьте уверены, для таких благородных господ не составляет трудности.

— Ваши слова не ответили на вопрос. – продолжал Морти.

— Мы так и так будем выбирать либо монарха, либо президента, месье Морти. – жестко осадил его Фолькантер. – Об этом мы толкуем уже битый час во всей этой комнате. При всем уважении, месье Морти, вы иногда говорите такие вещи… будто вчера родились.

— Моей профессии несвойственна витиеватая речь и долгие споры ей не к лицу. – Морти сухо ответил, снабдив ответ поклоном раскаянья. Но атмосфера в нашей ложе продолжала быть наэлектризованной.

Пока мы спорили, какой-то бессмысленный шум стал раздаваться за дверями, ведущими в коридор. Некоторые попеременно бросали взгляды то на наше представление, то на назойливые шумы, пока спорадические всплески инородных звуков не сплелись в единый корявый гул. Тут двери в залу неловко открываются, и Депфоль приводит в залу своих солдат.

Ну тут его наглость пронзила уже крайние пределы наших красных линий. Я, конечно, понимаю, он на кураже, но всё же обговаривалось заранее! Я кивнул Фолькантеру и, внезапно слетев с ложи, втолкал Депфоля обратно в коридор и закрыл за собой дверь.

— Как это понимать? Я слышу, они там беснуются, а республику надо объявлять уже сейчас! – суеверно зарычал Депфоль, трясясь так, как только благородные болонки трясутся при виде дикого и опасного пса. – Сейчас, пока не поздно! – в конце этой фразы он опять выдал крайне плаксивую интонацию.

— Вы…станете стрелять в Селестию, если она появится? – я решил проверить его и этим сбить с толку. Раз уж у него такие настроения, надо брать живьем!
— Вы еще спрашиваете?! После всего, что она сделала?! Ну не рохля же я! – он всплеснул копытами и смачно плюнул.

— Отлично! – я юрко препроводил его к выходу, взяв под копыта. В его услугах пока не нуждались. А вот успокоению нервных феодалов его присутствие не способствовало. – Тогда ждите её у ворот. Если надо, поколдуйте над солдатами, чтобы у них не было вопросов. Скорее всего, если она и явится, пусть даже сегодня…даже сейчас… — я даже окаменел на мгновение от своей мысли, но тут же нашелся и убежденно молвил. – Она будет в карете. А разглядят ли они там что-нибудь? – я лихо подмигнул ему. Он лихорадочно посмотрел мне в глаза. – Навряд ли! Действуйте быстро, и никто ничего не поймет!

С этим шепотливым напутствием я выпроводил его из замка, чтобы не дай солнце кто не подумал, что мы собираемся угрожать аристократии. Нет, мы, конечно, хотели. Но сейчас ситуация складывается по-другому, и нам выгоднее решить дело так, как оно уже идет. Тем более, этот заход, на самом деле, сыграл свою роль – пони, до этого вновь внутреннее объявившие нас дураками, как-то поутихли, и в их глазах вновь считывалась неотвратимость выбора, которого мы навязали.

Возвратившись в залу, я заметил, как атмосфера сменилась, часть пони сжались и посерели, Пожарский – само негодование, а древние роды навострили ушки, поразившись нашей «выходке»… которую никто не согласовывал!

С чувством досады я яростно и иступлено объявил:

— Вот, что вы наделали своим мешканьем! Нас, что, не уважают уже и солдаты?! Все новости, которые мы вам донесли сегодня утром, разносятся по миру как по воздуху! Все всё знают и только ждут нашего общего решения – вашего ответа на этот вызов. Да, это вызов! Вызов самой жизни! И неужели великая аристократия Эквестрии не может, наконец, договориться, как вся страна будет жить дальше? Я взываю к вашей мудрости: это должно кончиться! Это должно кончиться уже сегодня! Это должно кончиться уже сейчас! Примите, наконец, правильное решение!

И с этим напутствием потребовал отдать бумажки. Всё бумажки за исключением сорока двух (как память запоминает такое!) оказались с ноликами. Республика была объявлена.

---

[1] Благоприятный момент. Или ключевой момент жизни в представлении древних. (древнеэквестр.). – прим. редактора.

[2] Фолькантер вспомнил диалект англов, которым любили щеголять в то время, пока он не стал чересчур известен уже в наше время. – прим. редактора.

[3] Шестое чувство, объединяющее в себе все предыдущие. В наши дни, впрочем, принято пользоваться выражением здравый смысл или common sense. – прим. редактора.

[4] И не испытывай вавилонских табличек. [т.е. не читай гороскопов]. Дело в том, что и в древнем Риме была повальная страсть к астрологии и гороскопам, отчего Гораций и высмеивал эту дурость. Цит. По Гораций. Оды. I, XI.  – прим. редактора.

[5] Народное Отечественное Движение. Такое же пустое, как и его название. Сделано с целью отвадить самых безумных от единоличных акций. Теперь они были марионетками любого замысла, согласованного с короной. – прим. автора.

[6] Партия Народного Самомнения. Зародилась после очередных реформ, выгодных владельцам мануфактур. В партии обсуждали, как бы еще поменять законы на пользу фабрикантам и промышленникам. Им противостояли и НОДовцы и кто только не. В первую очередь держатели финансов, желавших «справедливой» дележки денежного пирога. – прим. автора.

[7] una lonza leggera e presta molto

la vista che m’apparve d’un leone

Ed una lupa, che di tutte brame

Inferno 1: 32, 45, 49.

[8] Esta selva Selvaggio aspre forte
Che nel pensier’ rinova la paura!

Inferno 1: 5-6

Видимо эти строчки из Алигьери цитирует этот джентльпони — прим. редактора.

[9] Блаженный Августин считал, что любая полития ничем не отличается от бандитской шайки. Таково его мнение в «О Граде Божием». — прим. редактора.

[10] Терапия по древнеэквестрийски и есть «забота». — прим. редактора.

[11] Ну актёр! (староэквестрийский). – прим. редактора.

[12] То есть, чувство Родины (лат. диалект). – прим. редактора.

[13] Сторожевой пёс (староэквестр.). – прим. редактора.

[14] Тезис (староэквестр.). – прим. редактора.

[15] Удивительно наблюдать, как месье Лоре не заметил, что его собственная мысль в конце концов поддалась влиянию князя Пожарского и в точности повторила те же рассуждения! – прим. редактора.

[16] Те время теперь принято называть Смутным Временем. – прим. редактора.

[17] Аракчеев был известен доходившей до абсурда муштрой – сперва крестьян, а затем и вверенных ему Селестией аристократов. Аракчеевские поселения были построены по последнему слову техники с соблюдением всех современных знаний в области градостроения. Но вместе с тем распорядок жизни живущих там был столь строго регламентирован, что жизнь в этих «городах Солнца» нельзя было назвать иначе, чем рабством. – прим. редактора.

[18] Роберта Уолпола ненавидела добрая часть эквестрийской элиты за продажность, лживость и жестокость. А перу небезызвестного писателя и ценителя магии дружбы Джонатана Свифта принадлежат памфлеты, обличающие жестокость этого экзаменатора к покоренным Империей народам. – прим. редактора.

[19] Чернь, толпа (древнеэквестр.). Так у древних греков назывались пони из низших сословий. – прим. редактора.

[20]Здесь автор прямо цитирует фразу из «Левиафана» Томаса Гоббса.  – прим. редактора.

[21] Одна из несчастных жертв революционеров, попытавшихся убить Её Величество, залив горючее в бочки с вином на пути императорского кортежа. К этим бочкам несчастная подошла и случайно поднесла факел к малозаметному фитилю. – прим. редактора.

[22] Понилюбец. – прим. редактора.

[23] Благородные пони (староэквестр.).  – прим. редактора.

[24] Благородные пони (староэквестр.).  – прим. редактора.

[25] Аристократический титул (аллеман. диалект). – прим. редактора.

[26] Автор явно цитирует 14 главу «Левиафана» Томаса Гоббса. – прим. редактора.

[27] Весь весомый свет (староэквестр.). – прим. редактора.

[28] Конечно! (староэквестр.) – прим. редактора.

[29] Благородные колена (староэквестр.)  – прим. редактора.

[30] Противопоставление, взятое из знаменитой речи эквестрийского юриста Хуана Доносо Кортеса, сказанную им в одной из южных легислатур за несколько лет до действия данного произведения. Власть толпы противопоставляется власти аристократии. – прим. редактора.