Опасный роман лебедей

Глава 18

— Я не уверен, что это решит нашу проблему, — прохрипел Гослинг, когда Селестия опустилась на его спину. Она была тяжелой, в ней было шокирующее количество веса для такой тонкой и хрупкой на вид, но Гослинг никогда бы этого не сказал. Он бы никогда не сказал, что кобыла, которую он любил, весила столько же, сколько нейтронная звезда. Ему пришлось напрячься, чтобы удержать ее на ногах, при этом ноги его странно перекосились, что весьма затрудняло его усилия. Он почувствовал, как ее нога потянулась под ним, уперлась в его бок, а затем ее задняя нога уперлась во внутреннюю часть его бедра, отведенного под углом. Что-то бархатистое прижалось к чему-то чувствительному, и ему стало щекотно. Он начал хихикать. Его резкие движения, когда он хихикал, только усугубляли ситуацию.

— Тише ты, — приказала Селестия, — и сосредоточься на том, чтобы удержать свою принцессу, мой маленький пони.

Вдохнув поглубже, Гослинг стал ждать, напрягая все тело, когда почувствовал, как живот Селестии терся о его круп. Это была пытка. Она хотела замучить его до смерти, он был уверен в этом. Он отказал ей, и вот теперь это.

— Справа спереди желтый, — сказала Селестия.

Сжавшись, Гослинг сделал шаг, пытаясь опередить Селестию и добраться до ближайшего места в пределах досягаемости. Когда он двинулся, то почувствовал, как она скользит по его спине, и услышал, как она шипит, втягивая воздух сквозь сжатые зубы. Он почувствовал, как… что-то прикоснулось к его позвоночнику, рядом с крупом. Точнее, два чего-то. Он старался не думать о том, что это может быть. Возможно, это были острые части костей на ее тазу, насколько он знал. Он покачнулся, едва не потеряв равновесие, и Селестия еще больше усугубила ситуацию, когда на него навалилась еще большая часть ее тела. Ей пришлось потянуться еще дальше, чтобы достать до другого места, так как он занял самое близкое.

— Гослинг, как получилось, что обе твои задние ноги упираются в мою заднюю ногу? — Селестия на мгновение задумалась, а затем ответила на свои же слова: — Подожди, не отвечай. Некоторые вещи лучше оставить в тайне, мой маленький пони.

Пот струился по животу Гослинга и стекал по ногам, пока его любимая принцесса устраивалась на его спине. Он стиснул зубы и постарался как можно лучше держать себя в копытах.

— Слева спереди синий, — сказала Селестия.

Оглядевшись по сторонам, Гослинг понял, что у него стояк. Он заскулил, поднял левую переднюю ногу, а затем потянулся к единственному синему пятну, до которого смог дотянуться. Он покачнулся, чуть не упав, и, поставив правую ногу под углом, прогнулся в спине, оказавшись без поддержки. Каким-то образом он удержался от полного падения, но теперь его принцесса была вынуждена балансировать на его крупе. Он старался не думать о том, как, должно быть, выглядит в данный момент, наклонившись, когда горячий, потный живот Селестии упирается ему в спину. Он хныкал.

Дверь открылась, и Кейденс вошла без стука. Она стояла и смотрела. Кейденс никак не отреагировала на происходящее, просто смотрела на то, что видела, склонив голову набок.

— Кейденс, — напряженным голосом поприветствовала ее Селестия, с трудом удерживая равновесие на Гослинге, который лежал лицом вниз, задрав голову. Селестия расправила крылья, чтобы не дать себе упасть. — Мы просто пытались снять небольшой стресс.

— Я вижу, — ответила Кейденс. — Раз… два… три… четыре… пять. — Кейденс кивнула. — Интересно, считается ли жульничеством наличие пяти ног, на которых можно стоять?

С хрюканьем и вздохом Гослинг рухнул на пол, и Селестия рухнула на него сверху. Самые восхитительные ее части, которые он только мог себе представить, терлись о него, вдоль позвоночника, и она была похожа на плотное, тяжелое бархатное облако, способное каким-то образом выбить из него жизнь. Смерть была неминуема, но какой же это был способ уйти.

— Не хочу прерывать вашу игру в "Твистер", но я надеялась выманить вас обоих из вашей комнаты. Еще осталось немного дневного света, а пресса уже начинает беспокоиться. Могу ли я порекомендовать вам бодрящий холодный душ?

Ничего больше не сказав, Кейденс повернулась, вышла и закрыла за собой дверь.

Сразу за дверью Селестия остановилась. Гослинг поднял голову, однако она держала свою голову высоко, так что трудно было смотреть ей в глаза. Она дрожала. Гослинг поднял бровь и сделал шаг ближе. Это был частный зал, и он был пуст, если не считать нескольких гвардейцев, расположившихся в альковах несколько поодаль.

— Милая, ты в порядке? — спросил Гослинг.

Покачав головой, Селестия ответила:

— Нет. Я не хочу туда идти.

Гослинг начал что-то говорить, но Селестия продолжила, лишь на мгновение приостановившись:

— Я знаю, чего от меня ждут, Гослинг. Я знаю, что нужно сделать. — Селестия сделала паузу и несколько раз фыркнула. Гослинг подумал, не собирается ли она заплакать. Он придвинулся ближе и заботливо подтолкнул ее носом в шею.

— Я все время думаю о том, чтобы отречься от престола, — призналась Селестия. — Просто уйти в отставку. Когда Эквестрия была маленькой, править было легко. О, это было трудно, не пойми меня неправильно, но управлять было легко. Земли было немного, и управлять ими было относительно легко. Это был остров цивилизации в море чудовищ. Дискорд многое разрушил.

В ожидании Гослинг стоял, навострив уши, и слушал. Он был рад, что его матери не было здесь, чтобы услышать имя Дискорда. Она бы плевалась и ругалась.

— А теперь… Боже мой… В Мэйнхэттене больше миллиона пони. — Селестия покачала головой. — Я даже не помню точных цифр. Но во всем Мэйнхэттене в одном городе собрано больше пони, чем во всей Эквестрии, когда был наш золотой век.

— Четвертая Селестиальная Эра… Полковник Пёрпл Дарт… Эра южной экспансии…

Опустив взгляд, Селестия подмигнула Гослингу.

— Что? Я говорил, что мне нравится история. Мама каждый вечер перед сном устраивала мне викторину с карточками, ясно? — Серое лицо Гослинга слегка потемнело, он покраснел и раздул ноздри.

Через мгновение Селестия кивнула головой:

— Гослинг, я иногда беспокоюсь, как старый способ управления и монархия выдержат, когда нас будет становиться все больше и больше. Эквестрия — это опасная смесь старого и нового. Иногда я беспокоюсь, что все разлетится на части.

— Ой-вей, — сказал Гослинг тихим голосом, похожим на голос его матери. — Все меняется, но традиции выживают. Только не все традиции. Некоторые рушатся, а на их место приходят новые. — Он поднял голову так высоко, как только мог. — Ты — Вечное Солнце, последняя из Великих Первых Племен. Та империя не выжила, и нет никаких гарантий, что выживет и эта…

— Гослинг…

— В конце концов, все изменится. Что-то изменится. Эквестрия может перестать быть Эквестрией. Но ты все еще будешь здесь, присматривая и направляя всех маленьких пони, которые еще могут быть рядом. — Глаза Гослинга сузились. — Мудрые всегда будут следовать за тобой. Глупые отвернутся, чтобы встретить свою собственную погибель.

— Я… Гослинг… ты… я… — Потрясенная, Селестия замолчала. Сжав губы в узкую линию и нахмурив брови в раздумье, она толкнула дверь и шагнула в зал.

Когда дверь открылась, Гослинг услышал патриотическую музыку. Настроение в зале было сдержанным. Прибыло еще больше репортеров, и зал был переполнен. Бар был переполнен, а фуршетные столы заполнялись блюдами. Никто не танцевал. Репортеры стояли, переговариваясь друг с другом. Другие образовали кольцо вокруг Шайнинг Армора и слушали, навострив уши.

Глядя на Шайнинг Армора и на то, как он справляется с кризисом, Гослинг стремился к чему-то лучшему в жизни. Ему нужно было вернуться в школу. Ему нужно было остаться в гвардии. Возможно, пришло время повзрослеть, стать немного серьезнее и стать офицером. Может быть, пришло время удвоить курс терапии. Он все еще злился на Скайфайр Флэш и на ситуацию, которая заставила его бросить школу. События этого дня подняли на поверхность его сознания много болезненных вещей. Это было похоже на то, как плоть выталкивает занозу после того, как она загноилась в ране.

Взглянув на Селестию, Гослинг понял, что ему пора стать тем пони, которого она заслуживает. Впрочем, долго размышлять об этом у него не было времени: несколько представителей прессы приближались к ним, стараясь поспешить и не бежать.

Когда одна из них оказалась достаточно близко, она заговорила, прежде чем остальные успели ее опередить:

— Я надеялась узнать ваше мнение о том, что произошло.

Селестия глубоко вздохнула, и ее бока расширились. Прежде чем она успела заговорить, ее прервала кобыла:

— Нет, прошу прощения, ваше величество, но я надеялась узнать его мнение. — Кобыла указала на Гослинга.

Вздрогнув, Селестия сглотнула.

Поставленный в тупик, Гослинг застыл на месте, почти забыв моргнуть. Он не знал, что сказать, что сделать, чего от него ждут. Он не был уверен, что говорить безопасно, и что — мнение, одобренное Короной. Он не был проинформирован об официальной позиции Короны.

Он глубоко вздохнул, и в его пересохшем горле почти раздался свист.

Прочистив горло, Гослинг заговорил, надеясь, что не выставит себя дураком:

— Прежде всего я хотел бы попросить всех моих собратьев из Первых Племен собраться вместе. Мы нужны нашим принцессам. Возможно, кто-то из вас отступил от своей веры. Может быть, некоторые из вас являются членами Первых Племен только по названию. Может быть, некоторые из вас — старые, закостенелые традиционалисты, надеющиеся на возрождение старых порядков. Я говорю вам следующее… — Гослинг сделал паузу и прислушался к тому, как вокруг него царапают ручки по бумаге. — Сейчас ваше время. Возродите старые порядки. Слишком долгое время слишком много пони поклонялись Королевским сестрам не тем способом. Много надоедливых поклонов, много бесполезного преклонения к земле. Они лишь оказывают Королевским сестрам почести.

Гослинг почувствовал, что сотни глаз устремлены на него, впиваясь в его плоть. Он чувствовал себя уязвимым, незащищенным, у него пересохло во рту, и он осознавал, что его голос постоянно срывается. Но это не имело значения, он должен был продолжать:

— Мы должны показать другим, как это делается! Если вы не знаете, обратитесь к старшим и спросите, что можно сделать… Давным-давно мы служили аликорнам, не потому что должны были, а потому что хотели. Мы построили империю красоты из нашей любви к ним. Мы можем служить им наилучшим образом, вернувшись к старым традициям и приняв их! Восстановите наши традиции!

Репортеров собралось еще больше, и Гослинг на минуту закрыл глаза, прекрасно понимая, что почти все пони в зале сейчас смотрят на него, включая его мать. Все еще закрыв глаза, он продолжил:

— Мы можем служить Королевским Сестрам наилучшим образом, заботясь о том, что им дорого… об Эквестрии и пони, которые там живут. Представители Первых Племен, меня зовут Гослинг, сын Слит, и я здесь, чтобы попросить вас начать новую эру государственной службы!

Глубоко вздохнув, Гослинг приготовился говорить дальше, но его заглушил гром аплодисментов. Он открыл глаза, изумленно моргнул и почувствовал, что у него горят уши. В море лиц он увидел голубые глаза своей матери и ее белое лицо. Ее серебристо-белая грива рассыпалась по морде и прилипла к влажным щекам. Она плакала. Гослинг почувствовал, как у него что-то перехватило в горле, и даже если бы его не заглушили топот копыт, свист и вой, он не смог бы продолжать. Его голос пропал. Увидев, как плачет мать, он не выдержал.

Толпа расступилась, и Гослинг бросился вперед, чтобы обнять мать.

Объятия матери были теплыми и успокаивающими. Она прижалась к нему, дрожа, ее щеки были влажными, ее крылья обвились вокруг его шеи. Гослинг не обращал внимания на вспышки фотокамер. В данный момент ему было все равно, все знали, что он любит свою мать. Он поцеловал ее в макушку и удивился, как это он стал намного выше ее.

Когда он был моложе, она целовала его в белое пятнышко между ушами, называя его своим особым местом. Теперь же она не могла дотянуться до него, если только он не склонит голову. Так много изменилось за столь короткое время. Он рос… и рос… и рос. Сваха наставила его на путь любви. Возможно, он скоро женится, возможно, даже раньше, чем ожидал. Его жизнь превратилась в вихрь, и теперь он оказался в самом его центре, не в силах сделать ничего, кроме как попытаться выкарабкаться.

Кто-то подошел сбоку, и по одному только размеру Гослинг понял, что это Селестия. Он почувствовал, как два крыла обхватили его и его мать. Теперь они стояли втроем: Селестия — самая большая, Слит — самая маленькая, а Гослинг — где-то посередине.

— Это мой будущий супруг, которым я дорожу больше всего, — сказала принцесса Селестия теплым голосом, который каким-то образом пробивался сквозь весь шум вокруг нее без микрофона. Других слов произнесено не было, но Селестия склонила голову, выгнув шею так, чтобы быть ближе к двум пони, которых она обняла.

Множество камер вспыхнуло, чтобы запечатлеть этот момент, и прозвучало множество слов.

Затем один старый пегас-репортер крикнул:

— Мазл Тов!^[1] — и зал обезумел.