Лунный Беглец

Глава 37.

Это был кошмар. Такого Флаттершай подспудно ожидала уже давно. Но пережить это на своей шкурке было совсем другим ощущением. Леденящий страх схватил горло, не давая вдохнуть. Это был тронный зал в Кантерлоте, воплощение величия и сосредоточие власти. Именно здесь Селестия публично принимала решения, влияющие на судьбы трех дюжин миллионов пони, живущих в Эквестрии, и даже всего мира. И сейчас она решала судьбу одного из них.

Флаттершай, трепеща всем телом и склонив голову, смотрела на возвышающуюся над ней принцессу. Тронный зал сейчас был пуст и единственными, поникто здесь был – это сама Селестия, сидевшая, как всегда, на крупе на своем троне, возвышаясь над крохотной пегасочкой, стоявшей у ступеней, которые вели к величественной богине.

Леденящий холод исходил не от воздуха, а от самого мрамора под копытами, от позолоченных колонн, уходящих в сумрак сводов, от витражей, в которых застыло солнце. Каждый шаг эхом отдавался в пустоте, звучал обвинительным приговором. Флаттершай чувствовала, как сжимается её сердце, а крылья беспомощно прижаты к бокам. Она дошла до подножия ступеней и замерла, не в силах поднять взгляд выше копыт принцессы.

— Подойди ближе, Флаттершай.

Голос Селестии был тихим, но он заполнил собой весь колоссальный зал, обтекая колонны и возвращаясь многоголосым, неумолимым эхом. В нём не было привычной теплоты, лишь спокойная, отполированная веками тяжесть власти. Флаттершай сделала последние несколько шагов, её ноги дрожали.

Когда она наконец подняла глаза, её дыхание прервалось. Принцесса Дня сидела в своей классической позе, но её обычно ласковые сиреневые глаза смотрели на пегаску с бездонной, печальной серьёзностью. В них не было гнева. Было что-то худшее — смиренное принятие ужасной необходимости.

— Мы внимательно изучили все доклады. — Начала Селестия, и её слова падали, как капли ледяной воды. — Наблюдения наших верных пони, откровения, добытые Твайлайт Спаркл, и даже… твои собственные надежды, милая Флаттершай. Я хотела верить. Искренне хотела. – Она сделала паузу, и тишина стала ещё громче.

— Мун Рунавей — потерянная душа. Тень, порождённая кошмаром, который даже мы с сестрой едва можем постичь. В нём нет основы для Гармонии, лишь глубокие трещины, заполненные чуждым нам злом. — Голос Селестии дрогнул, в нём впервые прозвучала та самая нота боли, скрытой за железной волей. — Мы видим его попытки. Видим его привязанность к тебе. Но это — лишь мимикрия. Инстинкт выживания раненого зверя, ищущего тепло. Искорка добра в нём тонет в океане чужеродного хаоса, имя которому — Сомниум.

— Нет…. — Вырвался у Флаттершай сдавленный шёпот, больше похожий на мольбу.

— Он представляет угрозу, Флаттершай. Не как злобный завоеватель, а как брешь. Как слабое место в ткани нашего мира. Пока он здесь, пока его разум, отравленный инородной магией, связан с нашим, он — маяк для того зла, что его создала. Он — дверь, и её необходимо закрыть. Навсегда.

— Ваше Высочество, умоляю! — Голос Флаттершай сорвался, набирая силу отчаяния. Она забыла о всяком этикете, сделав шаг вперёд. — Он меняется! Он учится, он чувствует! Он боится боли и ищет любви! Разве это не признаки души? Я вижу её в нём каждый день! Дайте ему время! Дайте нам шанс!

— Времени нет, — Ответила Селестия, и её фигура словно выпрямилась, отливаясь в свете, падающем из окна-розы. В её глазах погасла последняя искра сомнения. — Риск слишком велик. Благополучие одного, даже самого дорогого тебе сердца, не может быть куплено ценой безопасности всех пони Эквестрии. Моя обязанность — защищать наш народ. Даже если это разбивает моё собственное сердце. Приговор окончателен.

Она подняла голову, вскидывая свой белоснежный, длинный рог. Из воздуха над ним начало собираться сияние — сгусток чистейшей, безжалостной солнечной магии, раскалённый до цвета ослепительного белого золота. В нём не было гнева, лишь холодная, воплощенная решимость. Свет озарил зал, отбрасывая  гигантскую, сжимающую Флаттершай со всех сторон тень.

— Прости меня. — Тихо произнесла Принцесса Солнца.

В этот миг из глубокой тени за троном, словно сама ночь материализовалась в гневе, выступила Принцесса Луна. Её грива развевалась невидимым звёздным ветром, а в лазурных глазах пылала ярость, какой Флаттершай никогда не видела.

— НЕТ! — Громовой голос Луны потряс зал. — Ты не моя сестра! Ты — кошмар, порождение её сомнений!

И, не дав фантомной Селестии даже обернуться, Луна выпустила сноп тёмно-синей энергии, пронизанной серебряными искрами. Луч, похожий на падающую звезду, пронзил призрачную фигуру Селестии. Не с криком, а с тихим, стеклянным звоном, словно разбилось огромное зеркало, образ Принцессы Дня рассыпался на миллионы сверкающих осколков, которые испарились, не долетев до пола.

В наступившей внезапной тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Флаттершай, Принцесса Ночи спустилась к ней. Её черты смягчились, ярость сменилась глубокой, всепонимающей грустью.

— Прости, Флаттершай. — Сказала Луна, и её голос был тёплым и реальным, в отличие от ледяного эха предыдущего. — Это был не её приговор. Это был твой собственный страх, принявший её облик. Страх, что долг и  холодный разум окажутся сильнее материнской любви. Сомниум играет с нами через наши сны. Но знай…. – Луна положила копыто на дрожащее плечо пегаски. — …пока ты борешься за него, у него есть надежда. И ты не одна. Мы наблюдаем. Но Мы ещё не судим.

— Принцесса Селестия же не сделает этого, правда? Она не… ну… не навредит моему сыну? – Неуверенно спросила Флаттершай, в чьем сердце тлела вечная искра надежды. Её слова, ожидаемые, все же неприятно кольнули в душу Луны, заставив отставить ногу обратно на пол и на секунду отвести взгляд в сторону.

— Флаттершай…. – И вот что Принцессе Ночи ответить Элементу Доброты? Сказать что Селестия в жизни никогда так не поступит? Это была бы ложь. Уж Луна лучше всех в Эквестрии знала, что сестра, если надо, пойдет на все что угодно, пожертвует чем угодно, лишь бы обезопасить Эквестрию. Когда тысячу лет назад перед Селестией встал выбор между Луной и Эквестрией, она горевала, сомневалась, терзалась муками выбора. Но все же выбрала. Эквестрию. А ей… ей достались тысячу лет на собственном светиле. И, она не могла осудить сестру за ее выбор.

— Я понимаю тебя. Твои страхи. – Медленно произнесла Луна, возвращая взор своих голубо-зеленых глаз на Флаттершай. Так что же сказать? Идти на ложь – недостойно аликорна. Сказать правду – разрушить все надежды и веру Флаттершай в лучшее.  – Но, могу тебя заверить, что у Муна Рунавея, нашими общими усилиями, все будет хорошо. Сестра делает все, чтобы помочь ему. Его ждет прекрасное будущее и мы одолеем Сомниум.

Что ж, она не могла солгать, сказав, что старшая сестра не пойдет на крайние меры. Но она могла сказать другую правду – что та сделает все, чтобы ей не пришлось поступать жестоко. И что, скорее всего, до этого не дойдет. Луна не хотела лгать. Не хотела говорить горькую правду. Но, она хотя бы могла ободрить розовогривую пегаску более обнадеживающими истинами.

— С моим сыном все будет в порядке? – Голубые глаза смотрели на Луну в такой отчаянной надежде, что у принцессы сжалось сердце под взором Флаттершай.

— Мы в этом уверены. – Заверила кобылку Принцесса Ночи. – Ни я, ни моя сестра не причиним ему вреда, дадим ему счастливую жизнь в Эквестрии и защитим от Сомниум. – Это была правда. Принцессы действительно желали и Муну, и Флаттершай только всего наилучшего. Вот только они не причинят Рунавею не вреда не потому что не готовы – они были более чем к этому готовы. А потому что это было не нужно. Но, итог один, что бы ни двигало аликорнами, чем она и могла утешить Флаттершай. Лучше ей услышать то, что принцессы не тронут Муна потому что это не потребуется, чем слышать то, что они это бы сделали, если бы потребовалось.

Слова Луны, тяжёлые, но честные, упали в душу Флаттершай не камнем, а семенем. Да, страх остался — холодный, липкий комок в груди. Но сквозь него пробился тонкий, но неодолимый росток её собственной воли. Она вспомнила не Селестию-правительницу, а Селестию, ласково говорившей с ней в день, когда она посетила Понивилль с Филоминой. Вспомнила тепло Луны, которая сейчас здесь, с ней. Это не было обещанием счастливого конца. Это было обещанием борьбы. И этого было достаточно. Она глубоко вдохнула, и с этим вдохом страх не исчез, но отступил, уступив место знакомой, тихой, но несгибаемой решимости. Она кивнула Луне, и в её синих глазах вместо отчаяния зажегся знакомый принцессе тлеющий огонёк доброты, готовый снова разгореться.

В тот же миг тронный зал задрожал. Мраморные плиты под копытами пошли трещинами, а витражи рассыпались, как сон, не оставляя осколков. Образ Принцессы Ночи, улыбнувшись с безмерной гордостью, сам растворился в клубящемся тумане. Флаттершай почувствовала, как падает сквозь пустоту, но без страха — лишь с ощущением мягкого возвращения.

Она открыла глаза. Над ней простирался знакомый потолок её спальни в родном домике у Белохвостого Леса, окутанный глубокой синевой ночи. В ушах ещё звенела тишина зала, но её уже перебивало другое — прерывистое, встревоженное сопение. Рядом, на краю её кровати, стоял Мун Рунавей. Его синяя шёрстка сливалась с полумраком, а чёрно-синяя грива была растрёпана. Увидев, что мама проснулась, он отдернул от нее копыто, которым только что ее мягко, но настойчиво тормошил.

— Прости, что разбудил. – Повинился он тихим, едва слышным голосом. Но, не успел пегасик сказать хоть еще что в свое оправдание, как Флаттершай обхватила малыша и подтянула его к себе. С писком жеребчик прижался к груди приёмной матери, нежно обхватившей его в кокон из своих крыльев.

— Ничего. Мне все равно снился кошмар. Даже рада, что он закончился. – Слегка улыбнулась Флаттершай, давая понять, что её вовсе не расстроило пробуждение посреди ночи. Часов в темноте видно не было, но наверняка сейчас где то часов двадцать восемь или двадцать шесть, может быть.

— Похоже, Сомниум временно отозвала свое покровительство. – Но Рунавей и сам поднял тему, что пыталась деликатно умолчать Элемент Доброты. – Меня она тоже больше пока не навещает… и кошмары мучают.

— Ты из-за этого проснулся? – Участливо поинтересовалась Флаттершай, мягко поглаживая жеребчика. Про свой сон она, подумав, решила не рассказывать. Мун только-только отошел от страха перед принцессами, не стоит ему напоминать о них. Ей же достаточно знать, что они, как и всегда, защищают их, во сне и наяву.

— Нет. – Лишь тихо произнес малыш, уткнувшись мордочкой в ее грудной хохолок. – Просто… просто ты же говорила, что когда мне снова будет плохо, тебя будить, а не терпеть. – В его голосе проскользнула затаенная до этого момента, сдерживаемая боль.

— Ммм…. – Спросонья, Флаттершай не сразу сообразила, о чем идет речь. Медленно, как кадры в кино, недавно придуманной диковинке, в ее голове стали проходить воспоминания минувшего месяца жизни с Муном Рунавеем. – Тебя снова тошнит? – Обеспокоенно спросила она, наконец вспомнив, о чем речь.

— Живот болит. Терпимо, но спать все равно не могу. – Мун произнес это тихо, почти невнятно, уткнувшись мордочкой в её хохолок. Флаттершай окончательно проснулась, и материнская тревога мгновенно вытеснила остатки сна. Она мягко отстранила жеребчика, чтобы посмотреть ему в глаза. В тусклом свете ночника его мордочка казалась осунувшейся, а голубые глаза были затуманены не столько сном, сколько дискомфортом.

— Болит давно? Где именно, малыш? — Её голос стал мягким, но собранным, каким он бывал, когда она осматривала раненого зверька.

— С вечера немного тянуло. А сейчас… внизу живота, и немного отдаёт в бока. — Мун провёл копытом по своему все еще слегка тощему животу. Флаттершай осторожно прикоснулась к нему. Увы, но с виду тот выглядел совершенно обычно, понять, чем он болеет, Флаттершай она не смогла.

Мысли закрутились в голове пегаски. Он ничего необычного не ел, ужин был обычным – его любимая (хотя у него все было любимым) манная каша. Может, несварение? Или… её сердце сжалось от старого, почти забытого страха — а вдруг что-то серьёзное? Вдруг последствия того самого «лечения» или недоедания дают о себе знать сейчас? Ох, она же хотела сводить его на осмотр!

— Всё, собирайся. Мы идём в больницу, к доктору. Пусть тебя посмотрит. – Решительным голосом заявила молодая мама, отбрасывая в сторону все возможные сомнения. Малышу нужно было к врачу – и нельзя терять времени. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Мун отпрянул так резко, вырываясь из ее объятий, что чуть не упал с кровати. Его глаза округлились, в них вспыхнул чистый, животный ужас.

— Нет! Нет-нет-нет, Флаттершай, пожалуйста! — Его голос сорвался на высокую, почти визгливую ноту. Он прижался к стене, как загнанный зверёк. — Я… я всё выздоровею! Это, наверное, от волнения! Или я что-то не то съел! Давай лучше… давай ты дашь мне здесь таблетку какую-нибудь? Любую! Самую кислую и горькую! Я выпью, не буду спорить! Только не в больницу!

Его паника была настолько искренней и всепоглощающей, что у Флаттершай защипало в глазах. Она видела не капризного жеребёнка, а измученное существо, для которого слова «доктор» и «больница» были синонимами пытки. И даже весь опыт жизни в Эквестрии до сих пор не исцелил этот уродливый шрам на его душе, причиненный в его прошлом мире.

— Малыш. — Она попыталась говорить как можно спокойнее, опускаясь голову и внимательно смотря ему в глаза. — Я понимаю, что ты боишься. Но это другая больница. Наши врачи не причинят тебе боли. Они просто хотят помочь, понять, почему болит животик, и дать правильное лекарство. Я буду с тобой всё время. Нипони не сделает тебе ничего плохого, я обещаю.

Мун застыл. В нем боролись, и это было видно, две мысли, два воспоминания. Ужас пережитого в прошлом. И то, что он видел своими глазами, когда осматривали Эррорию, о чем Флаттершай уже узнала от самого Рунавея и Твайлайт Спаркл. Один опыт против другого.

— Может все же попробуем таблетки? Штук пять? – Все же предложил он в отчаянной надежде, что пегаска передумает и они останутся дома. – Вдруг в больнице решат… решат… что-то нехорошее?

— Они не решат. Потому что я твоя мама, — Флаттершай сказала это с такой твёрдой, тихой уверенностью, какой не было в её голосе уже давно. Она встала и решительно протянула к нему копыто. — И я нипони не позволю причинить тебе вред. Мы просто сходим, проверимся. Если всё в порядке — сразу вернёмся домой. Но я не могу дать тебе таблетку наугад, не зная причины. Это может быть опасно.

Мун смотрел на её мордочку, словно ища хоть намёк на ложь или неуверенность. Он не нашёл. Лишь любовь и непоколебимую решимость. Его собственный страх боролся с доверием к этой пони, которая обещала защитить.

— Хорошо. Пойдем. Будь рядом. Пожалуйста. – Наконец, выдавил он из себя, слегка пошевелив своими крохотными крыльями.

— Я буду рядом. Обещаю. – Лишь сказала мама с такой уверенностью, что было однозначно понятно – ничто не посмеет причинить боль её сыну. – Надень ту накидку, что подарила тебе Свити Белль. Ночью прохладно.

Малыш кивнул и удалился к себе в комнату, одеваться. Флаттершай же наскоро размялась, сгоняя остатки сна – хотя его и так не было ни в одном глазу. Она бросила взгляд в окно. Небо было безоблачным и многочисленные маленькие звездочки, вместе с Луной на небесной тверди, светили холодным сиянием. Дорога будет освещена, уже хорошо. Мун Рунавей уже надел в своей комнате свой плащ клуба Искателей Знаков Отличия. Напоследок сказав негромко несколько слов Нирэ, жеребчик вышел обратно к матери, уже одетый в быстро, но аккуратно надетый темно-красный плащ Искателя.

— Залезай мне на спину. – Сказала ему Флаттершай, подставляя правое крыло и помогая восьмилетнему жеребенку взобраться на нее. Она, конечно, не спортивная пони, но одного малыша утащит на своей спине без проблем, даже не вспотев.

Мун слегка неуверенно, но обхватил ее за шею и поправил складки плаща, чтобы они не мешали Флаттершай шагать, замер. Убедившись, что он крепко держится, пегаска направилась вниз по лестнице. Сама она одеваться не стала – не настолько летняя ночь прохладная, чтобы ей нужно было что-то еще кроме её желтой шерстки.

Ночь в Понивилле была непривычно тихой. Улицы, обычно наполненные дневной суетой, сейчас лежали пустынными, освещёнными лишь холодным сиянием луны и редкими керосиновыми фонарями, отбрасывавшими длинные, зыбкие тени. Каждый шаг Флаттершай по мостовой гулко отдавался в тишине, и она невольно прижимала крылья к бокам, чувствуя, как дрожит маленький пассажир у неё на спине. Мун замер, лишь изредка издавая сдавленные стоны, когда боль в животе усиливалась. Его дыхание, тёплое и прерывистое, касалось её шеи.

— Всё хорошо, малыш. Скоро будем, — Шептала она, больше для того, чтобы успокоить себя. Её собственное сердце билось тревожно, но аллюр был твёрдым. Она шла сквозь сонный город, неся на себе не только вес жеребёнка, но и груз его страха, обещая себе, что этот путь закончится иначе, чем в его кошмарах.

Уже через минут шестнадцать на горизонте показалась больница Понивилля. В ночи горели лишь несколько окон на первом этаже — дежурное отделение. Вид не вызывал отторжения, но Флаттершай почувствовала, как Мун инстинктивно вжался в её спину, а его копытца крепче обхватили её шею. Она глубоко вдохнула, направляясь к светящимся дверям.

— Я с тобой. — Тихо, но чётко повторила она, словно заклинание, и шагнула внутрь.

Приемная была погружена в приятный полумрак, горела лишь часть электрических ламп, разгоняя темноту, но не слепя глаза. За стойкой регистратуры сидела пони. Но, очень необычная пони. У нее была черная шерстка, ее ушки были с меховыми мочками, у нее была длинная пепельно серая, грива, ниспадающая с шеи. Кожистые крылья и… желтые глаза с вертикальным зрачком. Эта была бэтпони. Медсестра-бэтпони. Медицинская белая шапочка на голове у нее указывала на это однозначно.

Выслушав сбивчивое объяснение Флаттершай, медстра кивнула. Её желтые глаза, способные видеть в темноте как днем, внимательно и без осуждения скользнули по дрожащему жеребчику на спине пегаски.

— Доктор Филлитич на дежурстве. Сейчас свободен. Проходите, третий кабинет по коридору направо. — Её голос был тихим, шипящим, но совершенно спокойным, будто ночные визиты испуганных жеребят были для неё рутиной.

Коридор, освещённый приглушённым светом, казался маме бесконечным. Флаттершай шла твёрдо, нашептывая слова поддержки. За дверью с табличкой «Филлитич, терапевт» их встретила вторая бэтпони. У неё была аккуратная серая шерстка, а длинная синяя грива, перехваченная у основания хвоста резинкой, ниспадала волной, в которой, словно лунные блики, выделялись отдельные белые пряди.

— Входите, пожалуйста. Я медсестра Шадоугард. — Сказала она, улыбнувшись так, что острые клыки выглядели не угрожающе, а по-домашнему. — Доктор вас ждёт.

Кабинет был уютным. За столом сидел немолодой единорог цвета морской волны с аккуратно уложенной седой гривой и добрыми, усталыми глазами за очками в тонкой оправе. Это был доктор Филлитич.

— Так-так, поникто у нас тут? — Произнёс он, и его голос, низкий и бархатистый, мгновенно заполнил комнату, вытесняя часть напряжения. — Садись сюда, на кушетку, юный джентльпони. А вы, Флаттершай, будьте рядом, держите его за копыто.

Мун, с помощью Флаттершай, слез со спины и, аккуратно, словно боясь тронуть хоть один лишний дюйм, устроился на мягкой поверхности. С него сняли и повесили на вешалку его накидку, а Шадоугард ловким движением поправила под ним простыню. Доктор начал с расспросов: что болит, как давно, что ел. Вопросы были простыми, неторопливыми. Потом последовал физический осмотр: тёплое копыто доктора мягко прощупывало живот Муна, заставляя того вздрагивать и зажмуриваться, но боли не причиняло. Флаттершай не отпускала его ножку, и её присутствие было якорем для нервничающего малыша.

— Температура в норме, — Констатировала Шадоугард, убрав термометр. Доктор Филлитич задумчиво кивнул, поправил очки.

— Физические признаки неоднозначны. Для чистоты картины нужен магический осмотр. Это совершенно безболезненно, маленький пони. — Единорог обратился к Муну, все еще крайне напряженный от того что он на врачебном осмотре. — Просто почувствуешь лёгкое тепло.

Шадоугард мягко положила своё копыто на плечо Муна. Её прикосновение было прохладным и удивительно успокаивающим.

— Глубоко вдохни и выдохни. — Прошептала она. — Смотри на маму.

Мун, поймав взгляд Флаттершай, кивнул. Доктор Филлитич склонил голову. Его рог засветился мягким, лавандовым сиянием. Свет был неярким, рассеянным, будто туманность. Он медленно провёл им над животом жеребёнка, и волны магии, видимые только для зачарованного взгляда, начали струиться вниз, готовясь к тончайшей диагностике. Воздух в кабинете наполнился лёгким гулом и запахом свежести.

— Ага. Как я и подозревал. – Наконец, заявил доктор, когда поднял голову, отводя рог от крупа жеребчика, где в будущем будет его Знак Отличия. – Но, убедиться было все же не лишним. У юного джентельпони засорение червоточины, точнее, ее пищевой части.

— Я раньше не слышала об этом болезни. – В легком беспокойстве произнесла Флаттершай. Но все же волнение отступило. Судя по спокойному виду и Шадоугард, и Филлитича, это было что-то неприятное, но не опасное. И все же хорошо, что она повела его к врачу. В колледже её учили лечить исключительно немагические болезни таких же немагических животных и домашней аптечке ничего от заболеваний червоточины она не держала.

— Она редкая, но иногда бывает. – Охотно стала пояснять Шадоугард, откладывая диагностические приборы в сторону, больше они были не нужны. – Червоточина выводит все отходы из тела, но иногда магический поток засоряется – как правило из-за слишком сильных эмоций, что испытывает пони. Причем постоянно. Обычно от дурных – гнев, страх и прочие, но от радости тоже бывает. У Пинки Пай, особенно. Магия, заряженная в эмоции, распространяется по телу, и, вот, в частности, забивают червоточину, все начинает скапливаться в теле и от этого болит живот.

— И как это лечить? – Подал впервые голос Мун Рунавей, продолжая лежать на спине, неловко задрав ноги кверху. – Я же не могу перестать чувствовать. – Заметил он, голос его был спокойный, но в нем чувствовалось едва скрываемое напряжение.

— Чувствовать, конечно, не запретишь. – Согласился доктор Филлитич с жеребенком, аккуратно переворачивая его на живот. – Но, это и не нужно. Если червоточину забивает положительными эмоциями, это можно исправить, к примеру, тем чтобы есть меньше сахара, особенно магического. Но у вас, юный джентельпони, я так понимаю, классика – избыток отрицательных эмоций и нехватка положительных. Лечение тоже классическое.

— Давайте ему больше сладкого. – Это уже единорог обратился к навострившей ушки Флаттершай. – Минимум две, а лучше четыре ложки сахара в каждую чашку кофе или чая. Также советую давать ему сладкое вино и на каждый приём пищи десерт – зефир, конфеты, шоколад, мед и тому подобное. И, сладкие фрукты, конечно же, а из рациона, временно, уберите все кислое.

— Хорошо, я все это сделаю. – С готовностью кивнула молодая мама. Ничего сложного в этой диете не было, все равно собиралась закупаться продуктами, а ничего дорогого или экзотичного для лечения не требовалось. Один заход к Пинки Пай и один заход к Берри Панч – и у нее будет все необходимое.

— Также, я так понимаю, такой избыток отрицательных эмоций в силу стресса от недавно закончившихся контрольных. – Однако, доктор Филлитич еще не закончил и пегаска вся обратилась в слух. Похоже, на этом лечение не закончится.

— Да, и еще его принцессой класса выбрали. Это, конечно, большая часть, но и большая ответственность… и Муну Рунавею не очень нравится столь пристальное внимание к нему из-за этого. – Подтвердила Флаттершай догадку доктора и тяжко вздохнула. Она уж не стала упоминать вчерашний скандал с тем, что якобы Эррория беременна от ее сына. Она едва не рухнула без чувств, когда Твайлайт Спаркл, со всей возможной деликатностью, поведала ей о случившемся, пока она была на обходе леса. Вспоминать это не хотелось, да и сами врачи явно уже были в курсе.

— Что ж, бывает. Это объясняет заболевание – от одного неудачного дня червоточина не забивается. А вот когда день за днем… что ж, также, кроме диеты, постарайтесь вести позитивный образ жизни. – Продолжил говорить внимательно слушающей Флаттершай доктор. – Вот, контрольные закончились, каникулы начнутся – устройте в честь этого вечеринку, повеселитесь, отдохните. Проводите больше времени с друзьями, гуляйте, в общем, подарите своему сыну хорошее настроение – и магический канал червоточины очистится.

— А как убрать боль сейчас, доктор? – Тихо поинтересовался Мун, все еще лежа на кушетке, сжавшись в клубок и смотря куда то в стену. Сердце Флаттершай сжалось от боли – и правда. Её сыну плохо было уже сейчас, а диета и правильный образ жизни помогут только потом.

— Прямо сейчас расчистим червоточину заряженным реагентом, что введем в организм. На сегодня поможет. Пока мы говорили, Шадоугард как раз все подготовила. – С этими словами рог доктора загорелся лавандовым свечением и захватил поданный ему медсестрой… гигантский (на взгляд Флаттершай) шприц, наполненный… чем-то. А взгляд Рунавея наполнился первобытным ужасом, когда он увидел поблескивающее острие иглы. Жеребчик сжался еще плотнее, замирая в страхе перед традиционным символом медицины.

— Малыш, понимаю, тебе страшно. Все бояться уколов, это нормально. – Обратился к застывшему жеребенку седой доктор своим бархатным голосом. – Но так надо. И, мы все тебе поможем. У нас есть одно особое средство, оно несколько нетрадиционное, но уже показавшее свою эффективность. Если твоя мама дает разрешение – мы его используем.

— Нетрадиционное? – В беспокойстве уточнила Флаттершай, невольно кладя крыло на спину своего малыша. Использовать какие то непроверенные способы лечить своего сына она очень не хотела.

— Не беспокойтесь, это абсолютно безопасно. Шадоугард имеет в этом немалый опыт. – Заверения единорога не слишком успокоили ни маму, ни её сына, но, скрепя сердце, оба все же дали согласие на то, чтобы рискнуть. Чтобы это не было – ибо доктор с хитринкой в глазах не озвучил, что за “особое средство” он собрался использовать, сразу перейдя к довольно странным инструкциям.

— Ни в коем случае не закрывай глаза. – Стал говорить доктор Филлитич, пока медсестра-бэтпони закрыла ширму перед кушеткой, на которой лежал Мун и скрылась за ней. – Жди, пока ширма откроется и смотри на то, что увидишь за ней. – Четкие указания, видимо, слегка успокоило Рунавея и тот послушно уставился на ширму, за которой едва слышно с чем-то возилась Шадоугард. Сам доктор встал позади жеребчика, готовясь, как видела Флаттершай, ввести лекарство через шприц. Сама она лишь слегка сглотнула и тоже направила взгляд на ширму, гадая, что же такого необычного приготовила медсестра по указанию единорога.

Вскоре медсестра сообщила через ширму, что готова… к чему-то. Голос у нее был слегка невнятный и приглушенный, словно она удерживала что-то во рту. Филлитич ответил Шадоугард, что он тоже готов и можно начинать. До сих пор, правда, непонятно что именно они будут “начинать”, из-за их секретничанья. Но вот, ширма отодвигается и….

И челюсть Флаттершай некрасиво отвисла от удивления. Перед ними стояла Шадоугард. Но… одетая в носки. На стройные ножки бэтпони были натянуты длинные шелковые носочки в розовую и фиолетовую полоски, изящно обтягивающие, без единой складки от копытца и до плеча. Но лишь три ноги были одеты в носки. Передняя правая была обнаженной, а четвертый носок Шадоугард удерживала в зубах, словно не успела его надеть и тот теперь свисал почти до самого пола, мерно покачиваясь в такт легким движениям медсестры.

Глаза Муна распахнулись во всю ширь. Жеребчик явно впервые видел кобылу в носках, причем таких красивых. Его голубые глаза неотрывно следили за бэтпони, рот слегка приоткрылся, он словно перестал дышать. Взгляд Рунавея скользил вдоль носочка прямо перед ним, поднимаясь к мордочке медсестры, которая умудрялась улыбаться, даже сжимая в белоснежных зубах мягкую ткань, качавшуюся перед ним.

И в этот момент игла шприца вошла в круп жеребчика. Тот даже не вздрогнул, лишь завороженно смотря на медсестру. Лишь когда инъекция закончилась, он слегка дернул головой, но и тут взгляд вернулся обратно на нависшую над ним Шадоугард.

— Все, достаточно. Я закончил. – Объявил доктор Филлитич, вырывая Флаттершай от наблюдения за медсестрой – это зрелище невольно, от неожиданности, увлекло даже ее. Как бы в этом не было постыдно признаваться. – Можешь раздеваться, Шадоугард. – Бэтпони лишь шире улыбнулась и аккуратно разжала зубы, отпуская носочек. Розово-фиолетовая ткань красивыми складками сложилась в небольшую коробочку, откуда, видно, и взяли носки. Мун Рунавей лишь молча проводил это движение взглядом, не отводя глаз.

— Не прячась за ширмой? – Поинтересовалась невинным голосом кобыла, наклоняя голову к левой передней ноге и готовясь зубами стянуть носок с ноги. Жеребчик, как завороженный, продолжал безмолвно наблюдать за медсестрой, вызвав легкую улыбку у Филлитича. Да, это “обезболивающее” сработало безотказно на молодом здоровом организме. Как и всегда.

— Конечно, прячась. – Ответил доктор, начиная стерилизовать шприц – дело было сделано, пора бы навести порядок в инструментах. – Подождите минимум две дюжины минут, пока реагент подействует и боль в животе пройдет, после чего можете идти домой. Дальнейшее лечение потребует только правильной диеты и здорового образа жизни. – Это Филлитич сказал, уже обращаясь к Флаттершай и Рунавею, пока медсестра все же задвинула ширму и теперь снимала носки, укрываясь за ней.

Флаттершай лишь кивнула и ободряюще улыбнулась сыну. Тот, услышав, что ложиться на лечение не придется, все закончилось и вот-вот домой с явным облегчением выдохнул. Расслабившийся малыш слегка заерзал на кушетке, шевеля слегка затекшими в напряжении задними копытцами. Флаттершай, слегка погладила его кончиками перьев – ее крыло все это время недвижимо лежало на его спине. Только сейчас поняв это, она с неохотой сложила его обратно на бок.

Вскоре Шадоугард вышла из-за ширмы и убрала ее, вновь оказавшись в только шапочке медсестры. Пока доктор возился со шприцом, отправляя его на стерилизацию в паровой автоклав, медсестра уселась на подушку за столом и стала заполнять какие то бумаги, зажав во рту перо. Это невольно привлекло на несколько секунд внимание Муна, который вроде уже отошел от “особого средства”.

— Мама. – Негромко произнес он, еще слегка поерзав, видимо, мучаясь все еще болью и поворачивая голову к Элементу Доброты. – А у тебя документы на лечение с собой есть? – Его взгляд выразительно скользнул по Флаттершай, на которой не было ни одежды с карманами, ни седельных сумок, да и в гриве не было что-то спрятано.

— Документы на лечение? – В недоумении переспросила Флаттершай, несколько пораженная внезапным вопросом сына. – Ммм… мы внесены в списки горожан Понивилля. Этого достаточно. – Наконец ответила она, несмотря на легкое удивление от столь нежданных слов Муна.

— А с собой тебе ничего не надо? Оплата лечения же нужна. – Продолжал вопрошать Рунавей, окончательно поставив молодую маму в тупик. Не то чтобы она была непривычна к неожиданным и необычным вопросам сына. Таких уже все же было немало, что не удивляло, учитывая его прошлое. Но что его традиционное любопытство “проснулось” после укола посреди ночи….

— Вам не нужна никакая оплата, юный джентельпони. – Пришел ей на помощь Филлитич, продолжая педантично работать телекинезом, загружая разобранный шприц в паровой автоклав. – Гражданам Эквестрии и почетным гостям – бесплатное лечение, то есть, для всех, поникто живет в стране.

— Поэтому документ и не нужен никакой. – Это уже Шадоугард. Бэтпони умела внятно и четко говорить даже с зажатым во рту пером. – Все имеют право лечиться здесь, раз пони пришел сюда – значит, имеет на это право, это понятно и без бумаг.

— Да уж… прям… лучшее место… я лучше и представить не могу. – Лишь выдохнул Мун Рунавей, чьи глаза широко распахнулись в смеси восхищения и недоверия. – Еда – бесплатно. Баня – бесплатно. И лечение, хорошее лечение – бесплатно.

— Ну, малыш, еда все же за деньги. Так что у нас все же не идеально все хорошо. – Заметила ему Флаттершай с мягкой улыбкой, видя как рассеивается, словно дым, его страх.

— Та, что на лужайке – бесплатно. – Ответил Мун Рунавей, заставив молодую маму слегка вздохнуть. Хоть он и перестал питаться, как дикий пони, и тот случай был единственным, вид травы, растущей самой по себе и способной утолить голод без необходимости тратить битсы все же явно запал ему в душу.

— Ну, трава – это все же закон природы, а вот бесплатное лечение – это уже закон Селестии. – Заявил доктор Филлитич, заканчивая со шприцом и возвращаясь к кушетке. Подхватив магией подушку, он уселся на круп перед жеребенком. Малыша лучше занять разговором, чтобы ему было не так скучно лежать, да и от утихающих болей в животе беседа хорошо отвлекала, рассудил единорог.

— А что если… ну… плохие пони будут злоупотреблять этим законом? – Поинтересовался Мун, задавая уже привычный для него вопрос. Малыш искал подвох.

— Бесплатной травой же не злоупотребляют, Мун Рунавей. – Решила ответить Флаттершай. Раньше она не задумывалась над столь очевидными для любой пони вещью, как бесплатная трава или медицина, почему бы ими не пользоваться постоянно. Но Мун Рунавей как само разумеющееся ничего не принимал, размышляя над всем, что видел в Эквестрии. – Потому что пони хорошо воспитаны. – Продолжила говорить она, решив высказать свою точку зрения, формулируя ее на ходу. – Да, можно есть дикорастущую траву, но это некультурно, так делают только бедные или дикие пони, так что все едят плоды садов, полей и огородов. Так и помощью врачей нипони не пользуются без надобности.

— Да и ходить лечиться – все же не очень то и приятно, даже бесплатно. Так что вряд ли поникто пойдет в больницу просто так. – Внесла свои четыре битса Шадоугард, которая уже закончила заполнять документ и развернулась к остальным. – Опять же, трава бесплатная – но не очень вкусная. А вот манго… ммм… — Бэтпони мечтательно облизнулась, а ее клычки словно заблестели, мечтая о том, чтобы вонзиться в сладкую мякоть плода.

— У меня иногда такое ощущение, что ты только ради манго и пошла медсестрой работать. – Добро усмехнулся Филлитич, заставив Шадоугард смущенно потупиться и улыбнуться. – Манго – очень дорогой заморский фрукт. Стоит много битсов, а Шадоугард от них без ума. Медсестрам платят большую зарплату, так что она все же может себе их позволить и постоянно их ест. – Пояснил доктор Муну, который на его последние слова понимающе кивнул. Язык золотых кругляшей ему был более чем понятен.

Флаттершай же вспомнила о своем обещании купить Рунавею что-нибудь вкусное. Увы, она была пони-лесничая, а не медсестра, так что ее средства были ограничены. Придется тщательно подумать, как побаловать Муна экзотичным деликатесом, и при этом не разориться в процессе. Что ж, утром все равно в спа-салон, там и отдохнет, и посоветуется с Рарити.

— Да, мне платят зарплату сами принцессы, так что могу себе позволить! – Счастливо подтвердила бэтпони, с явной гордостью за то, что не просто лечит, но и находится на государственной службе. Которая еще и щедро оплачивается.

— Это она приукрашивает, конечно. Лично Луна ей деньги все же не выдает, хах. – Усмехнулся добродушно Филлитич, пока малыш не дал волю своему воображению, представив эту нескромную кобылку как едва ли не личную подругу одной из аликорнов. – Мы из Кантерлота зарплату получаем, как и все остальное, вот и все. Просто Шадоугард как вырвалась из своей горной деревеньки и стала медсестрой, так сразу самой важной мышью себя возомнила.

— Эй! – Возмущенно пискнула бэтпони, под смешки Филлитича, да и даже Мун улыбнулся, позабыв про утихающую боль в животе. – Это действительно большое достижение, вся деревня ахнула в восхищении, когда я смогла поступить в колледж!

— Ну, вот пони воспитанные, хорошо. А что если попадутся пони невоспитанные и заполонят больницы? И всю траву съедят – Рунавей все никак не мог спокойно принять “сладкую правду” Эквестрии. В этот момент он выглядел как осторожный пассажир, который проверял каждое колесо у телеги, нет ли трещин, не опасно ли ехать в этой повозке.

— В Эквестрии таких почти нет, Мун Рунавей. – Ответила успокаивающим голосом Шадоугард, находя беспокойство малыша весьма милым и слегка забавляющим. А вот Флаттершай лишь вздохнула. Эта настороженность буквально въелась в его душу, жеребчик выискивал опасность повсюду – хоть в кустах, хоть в душах пони. И сколько бы не разоблачили угроз – он находил повод подозревать что есть все новые и новые. – Принцесса Селестия тщательно все продумала, когда век назад объявила, что лечить будут только бесплатно. Все больницы построены и обеспечены по тщательному расчету, и нас хватит на небольшое количество недобросовестных пони, которые, конечно, есть везде, но их немного.

— А множества невоспитанных пони не появится, юный джентельпони. – Быстро произнес Филлитич, уже понимая, что недоверчивый и не привыкший к ценностям Эквестрии жеребенок уже явно сформулировал соответствующий вопрос в своей голове. – К нам не может внезапно проникнуть множество чужаков, не знающих наших обычаев и видящих в щедрости и доброте принцесс лишь источник легкой наживы. По всей границе Эквестрии возведены стены и поставлены пограничники, которым приказано не пускать ни одного существа в Эквестрию. Тем разрешено селиться на время и лишь в пределах шести миль от границы. Этого достаточно, чтобы оказать помощь страдающему, но недостаточно, чтобы злоупотребить щедростью нашего дома. У нас в Понивилле ты их почти точно не увидишь – дальше пускают совсем немногих.

Доктор Филлитич произнёс это с лёгкой, почти незаметной официальной интонацией, какой говорят, зачитывая указ. Шадоугард, сидевшая сбоку от него, едва заметно покачала головой, и в её жёлтых глазах мелькнуло что-то сложное – не возражение, но скорее понимание, в которой скользнула легкая усмешка – у бэтпони были свои мысли насчет этого заведенного порядка. Но вслух она сказала другое.

— Да, единственная, помню, Джильда была, в прошлом году, грифон. – Произнесла медсестра, прикрывая глаза и погружаясь в воспоминания. – Не самая приятная была особа, но, здоровая, как бык, так что к нам она за помощью не обращалась, хотя право и имела.

— Она была… очень грубой. – Тихо произнесла Флаттершай, вспоминая эту крикливую и как раз “невоспитанную” грифониху, кои, по опасению Муна, должны были “затопить” больницы. Увы, Джильда правда была не самой приятной в общении – и не только для самой желтой пегаски. И воровкой еще, вдобавок.

— Да, хотя ее можно понять, но, конечно, не простить. – Шадоугард не без удовольствия решила обсудить поднятую ей же сплетню, пусть и столь древнюю. – Я бы тоже была не в духе, если бы мне пришлось месяц обивать пороги в канцеляриях, убеждая чиновников, что мне можно выписать разрешение на пребывание в Эквестрии. Тут уж у пограничника не уговоришь, чтобы посетить Понивилль, ей пришлось кантерлотских упрашивать. И все ради того, чтобы просто подругу навестить.

— Всем нам нелегко. – Философски заметил Филлитич, который и сам каждый день заполнял множество бумаг. – Но это не повод вести себя дурно. Или хотя бы извиниться за свое поведение надо, раз уж не смогла удержать себя в копытах… лапах, в ее случае. У всех сдают нервы – я это прекрасно понимаю. Но потом то когда остынешь, надо попросить прощения.

Флаттершай лишь вздохнула. Обе пони были правы, и медсестра, и доктор. Ей и самой было жаль Джильду, жизнь которой и правда была непроста. Но, у Муна тоже жизнь была сложной, и даже явно сложнее, чем у нее. И он… ну не без проблем был, конечно. Ел траву, дрался с Запп, конфликтовал с той же Даймонд Тиарой, спорил с мисс Чирали. Учительница хоть и была с ним доброй и вежливой, объясняющей, всегда, но явно уйдет в отпуск с преогромным удовольствием и… усталостью. И все же… Рунавей учился, понимал новый для него мир, пытался выучить правила, как бы ему не было сложно. А Джильда? Она не изменилась. Может в ней и говорила затаенная обида, личная неприязнь к грифонихе, но….

— А вот носки, что вы надевали…. – Новые слова со стороны до того молчавшего Рунавея, который лишь молча выслушал разговор взрослых о Джильде, заставили Флаттершай отвлечься от своих мыслей. -… это прилично? – Спросил он, слегка краснея, даже его невозмутимость имела свои пределы.

— Оу…. – Вопрос маленького пони заставил смутиться всех присутствующих. – Ну, они очень полезны. Вот видел же Силент Эйд, что сейчас в регистратуре? – Мун Рунавей лишь едва заметно кивнул и Шадоугард, смущенно улыбнувшись своей клыкастой улыбкой, продолжила говорить. – Вот она тоже всю смену в носках проводит. – Доверительным тоном прошептала медсестра, слегка наклоняя голову, словно делясь каким то секретом. – Вы же, может, заметили, что она все четыре ноги прятала за стойкой?

— Ух… правда? – Флаттершай покраснела еще гуще, чем ее сын. Вообще то она не особо присматривалась. Но если подумать…. Доктор Филлитич лишь развел передними ногами – вот так вот, да, такие у нас тут дела.

— По ночам прохладно и копыта мерзнут без движения. Вот Силент Эйд и дежурит в носочках. Полезны, поэтому и купила. – Произнес доктор с добродушной улыбкой, развеивая всю возможную неловкость и шальные мыслишки, что могли посетить головы юного пациента и его матери.

Мун Рунавей, казалось, успокоился, но его любопытство было подстегнуто. Он слегка повернул голову, все еще лежа на боку, и его взгляд снова упал на аккуратно сложенные в коробочку розово-фиолетовые полоски.

– А вы… вы их просто так купили? Для работы? – Спросил он, и в его голосе уже не было прежней паники, лишь жеребячья заинтересованность.

– О, это целая история, малыш! Я их купила для… светского выхода. В Кантерлот ездила. – Рассмеялась Шадоугард, и её клыки блеснули в мягком свете электрических ламп.

Флаттершай с легким удивлением подняла бровь. Бэтпони родом из горной деревни в столице на вечеринке – звучало необычно. Доктор Филлитич вздохнул, но в уголках его губ заплясала улыбка, будто он уже слышал эту историю и знал, чем она закончится.

— Видишь ли. — Начала Шадоугард, сдвинув свою медсестринскую шапочку набекрень, — Столичные пони, они обычно… ну, знаешь. Мордочки кверху, разговаривают так, будто у них во рту лимоны, а не язык. Но тут, в позапрошлом месяце, случилось невероятное! Они решили… «сблизиться с провинцией». — Медсестра произнесла это с такой театральной важностью, что Мун невольно улыбнулся. — Разослали по городам приглашения на “Вечернюю Ассамблею”. И билеты продавали! Дорогущие, между прочим. Но я подумала: а почему бы и нет? Я же теперь образованная медсестра с дипломом, могу себе позволить культурно обогатиться.

— И что же было на этом вечере? — Спросила Флаттершай, уже предчувствуя неладное. Она все же и сама несколько раз была в Кантерлоте. Особенно на Гранд-Галопинг Гала. И там было… не очень весело.

— Ах, самое интересное было в приглашении! Дресс-код. — Шадоугард сделала драматическую паузу. — Написано было черным по белому: «Обязательное условие: быть ни одетым, ни раздетым». Ну, я, естественно, подумала! Сижу, ломаю голову. «Одеты» — это в платьях, мантиях, в седлах, всяких таких штуках. «Раздеты» — это… ну, в чем мама родила, в шерстке. Значит, нужно что-то среднее! Что-то, что и есть одежда, но ее вроде как и нет. И тут — озарение! — Она триумфально  ткнула копытом в сторону коробки с носками. — Носки! Они же на ногах, значит, ты не раздет. Но это же и не полноценная одежда! Идеально!

Доктор Филлитич тихонько фыркнул, прикрыв мордочку копытом. Флаттершай представила картину: серьезная, деловая Шадоугард, склонившаяся над каталогом и выбирающая между «розово-фиолетовой полоской» и «салатовым горошком» для соблюдения мудреного дресс-кода.

— Я купила самые нарядные, шелковые! — Продолжала медсестра, не замечая или делая вид, что не замечает реакции аудитории. — Приехала в Кантерлот, вся такая гордая, думаю: сейчас я этим вылощенным столичным пони покажу, что мы, провинциалы, тоже с изюминкой! Подхожу к особняку, а там… — Она закатила глаза к потолку. — Там все. Абсолютно все. В шляпах. Все эти маги, чиновники, бизнеспони, художники и прочая столичная шушера щеголяли в изысканных шляпках, токах, цилиндрах, беретах…. А я и ещё несколько таких же наивных провинциалов, дюжина, в общем – в носках. Мы, конечно, стали живой достопримечательностью. На нас смотрели, перешёптывались, краснели от стыда, поникто-то хихикал в веер…. Но пропустили! Не выгнали.

– И как же было на вечеринке? – Тихо спросила Флаттершай, представив себе эту неловкую, но забавную сцену.

– Ску-учно! – Протянула Шадоугард, закатив глаза. Предположение Флаттершай, основанное на ее собственном опыте, сбылось. – Всё чинно, благородно, все разговоры об указах принцессы, об искусстве, о служении…. Ох, да! Ещё один единорог, какой-то чиновник из министерства, вышел и целую речь толкнул о важности беззаветного служения принцессам и народу пони. Прекрасные слова, не спорю! Я сама на государственной службе, я это ценю. Но, понимаешь… – Она обвела взглядом Флаттершай и Муна. – …жизнь-то не должна же этим ограничиваться? Должны же быть просто… радости. Глупости. Веселье без повода. На вечеринке у Пинки Пай тоже надо оттягиваться, между сменами.

Бэтпони вздохнула, поведя крылом, тыча его кончиком в коробочку с носками.

– Знаешь, о чём я тогда думала, покупая эти носки? Я думала: эти кантерлотские пони, они же наверняка живут двойной жизнью! Снаружи – снобы, чопорные, а среди своих, в тайных клубах или на закрытых вечеринках, они отрываются по полной! Танцуют, смеются, может, даже поют частушки! – Шадоугард снова рассмеялась, но теперь в её смехе была лёгкая грустинка. – А оказалось, нет. Они и правда такие. Искренне. Их чопорность – не маска. Они наслаждаются этой тишиной, этими церемониями, этими речами. Для них это и есть настоящая жизнь. А мои носки… мои носки для них были просто ошибкой дресс-кода. Смешной и милой. Ну и немного распутной, конечно.

В кабинете повисло молчание. Доктор Филлитич тихо улыбался, слушая историю своей подопечной. Флаттершай смотрела на бэтпони с новым пониманием – за её весёлой и немного эксцентричной внешностью скрывался вдумчивый и наблюдательный ум.

Мун Рунавей, казалось, переваривал услышанное. Его собственный опыт учил его видеть подвох, скрытые мотивы, «двойное дно». А здесь… его взгляд перешёл с носков на Шадоугард.

– Значит… они не притворяются? Они правда такие… другие? – Лишь спросил синий пегасик.

– Правда. – Кивнула медсестра. – И в этом, наверное, есть своя истина. Просто мы разные. Одни пони находит счастье в служении и порядке, а другие… – Она подмигнула Муну. – …в том, чтобы носить полосатые носки на дежурстве и пугать жеребят гигантскими шприцами.

На мордочке Муна впервые за этот долгий вечер появилась не просто улыбка, а почти что озорная, понимающая усмешка. Боль в животе, как и обещал доктор, почти отступила, оставив лишь приятную теплоту от лекарства и неожиданной истории.

– Ну что. – Поднялся доктор Филлитич. – Кажется, время вышло. Как самочувствие, юный пациент? – Мун осторожно потянулся, прислушиваясь к своим ощущениям.

– …Не болит. Совсем. – Кратко ответил жеребчик, и, заерзав, разминая затекшее тело, стал подниматься на все четыре ноги и слезать с кушетки.

– Отлично. Тогда вы свободны. Помните о диете и хорошем настроении, – напутствовал единорог, а Шадоугард, улыбаясь, вручила Флаттершай небольшую памятку, написанную аккуратным почерком.

— Спасибо вам всем. За лечение… и за все. – Тихо произнес Мун, обращаясь и к Филлитичу, и Шадоугард. Не без помощи Флаттершай он снова надел накидку Искателя Знаков Отличия.

— И тебе спасибо, юный джентельпони. – Добродушно улыбнулся седой единорог. – Приятно было побеседовать со столь любопытным малышом.

— Да, а то обычно смена такааая скуууучная! – Эта реплика медсестры заставила всех пони тихонько рассмеяться и даже Рунавей сделал выразительный смешок.

На столь теплой ноте распрощавшись, Флаттершай и Мун Рунавей направились на выход из больницы, оставляя ее освещенные электрическими лампами коридоры. Дверь кабинета доктора Филлитича тихо закрылась за ними, оставив в коридоре тишину, нарушаемую лишь мерным гулом электрических ламп. Воздух здесь пах антисептиком и старыми книгами — запах, который теперь ассоциировался не со страхом, а с облегчением.

Они прошли мимо регистратуры. Силент Эйд, бэтпони-медсестра, все также сидела за стойкой, погруженная в бумаги. При их приближении она подняла голову, и её жёлтые глаза с вертикальными зрачками мягко блеснули в полумраке.

— Всё в порядке? — Спросила она своим тихим, шипящим голосом, и в нём не было ничего, кроме профессионального, но все же искреннего участия.

— Да, спасибо, — Ответила за обоих Флаттершай, чувствуя, как Мун у её бока слегка кивает. — Нам уже можно домой.

Флаттершай уловила едва заметное движение под стойкой — легкое шелестение ткани. Теперь-то она знала, на что смотреть. И правда, кажется, из-за края стойки выглядывала аккуратная полоска тёмно-синего хлопка, обтягивающего плечо кобылки. Ну или ей это почудилось. Силент Эйд, поймав её взгляд, не смутилась, а лишь чуть склонила голову, и в уголках её губ дрогнула тёплая, понимающая улыбка. Она молча кивнула им на прощание, и этот кивок говорил больше любых слов.

Дверь наружу отворилась без всякого скрипа, и их встретила всё та же, но теперь уже почти родная, ночная прохлада Понивилля. Луна неизменно висела над крышами, отливая серебром золотистую днем солому и вытягивая до нелепости длинные тени от фонарей. Воздух был чист и пах влажной землёй и далёким дымком из печной трубы — поникто-то, видимо, растопил камин.

Флаттершай остановилась на верхней ступеньке крыльца, вдыхая эту ночь. Она была другой. Не пугающей пустотой, а тихим, дремлющим миром, который бережно хранил её дом и её сына. Мун слегка поежился, ночь все же была прохладной, хотя и не совсем уж холодной.

— Ну что, малыш, пошли домой. — Мягко сказала она, поворачиваясь к нему. И прежде чем он успел сделать шаг, добавила, сгибая ноги и подставляя бок: — Забирайся. – Рунавей замер, его брови поползли вверх.

— Но… у меня уже не болит. Я могу сам. Я не маленький. – В его голосе звучала заново обретённая уверенность, почти взрослая самостоятельность. Он выпрямился, демонстрируя, как крепко стоит на всех четырёх.

Флаттершай посмотрела на него. Да, он был уже не совсем малыш – восемь лет. Многие его сверстники в его возрасте уже вовсю работали, а он сам был не по годам умен. А уж сколько ему лет было там, откуда он родом… но сейчас это было неважно. Сейчас перед ней был ее маленький Мун Рунавей.

 В её голубых глазах заплясали знакомые, тёплые искорки — те самые, что бывали, когда она уговаривала испуганного барсука выйти из норы или предлагала упрямому Энджелу второе одеяло.

— Я знаю, что не маленький. Ты мой большой, храбрый жеребчик. — Сказала она, и её голос стал тихим, заговорщицким. — Но, видишь ли, мне сейчас стало немного прохладно. А у тебя есть эта тёплая накидка. И ты сам — такой тёплый.

Она чуть склонила голову, и лунный свет поймал ту самую «добрую хитринку» в её взгляде — не обман, а приглашение к маленькой, уютной игре.

— Подумай, это же очень полезно: ты согреешь меня всю дорогу. Как живая грелка. А я… я буду твоей личной, самой надёжной повозкой. Честный обмен.

Мун смотрел на неё, и на его мордочке шла борьба. Желание быть взрослым и самостоятельным боролось с чем-то другим — с глубокой, истинно жеребячьей жаждой близости, безопасности и этого безоговорочного права быть «малышом», которого несут домой, когда ночь холодна и страшна уже позади. То, что он позволял себе в основном только с Нирэ. Он взглянул на длинную, тихую улицу, ведущую к тёмному силуэту Белохвостого Леса, и обратно — на широкую, надёжную спину Флаттершай, на её милую, добрую мордочку.

— Ну… ладно. Если тебе правда холодно… — Пробормотал он, делая шаг вперёд. Проиграв битву (но выиграв нечто большее), он тихо вздохнул. Этот вздох был полон не раздражения, а странного, сладкого облегчения.

Он ловко, уже с привычной сноровкой, взобрался ей на спину, устроился поудобнее и обхватил её за шею. Потом, движением, полным внезапной нежной заботы, накинул край своего тёмно-красного плаща Искателя ей на спину и накрыл её крылья, стараясь укутать как можно лучше.

— Вот так? — Спросил он, и его голос прозвучал прямо у неё в ухе, тёплый и живой.

Флаттершай почувствовала, как по её спине разливается не просто тепло его тела, а волна такой всепоглощающей нежности, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Она осторожно встала, бережно, как драгоценный груз, перераспределив его вес.

— Идеально. — Прошептала она, и её голос был немного осипшим от счастья. — Спасибо, моя грелка.

Она тронулась в путь. Шаг её был неторопливым, плавным, укачивающим. Мун прижался щекой к её гриве, его дыхание стало ровным и глубоким. Плащ действительно грел, а его маленькое, доверчивое тело было самым лучшим в мире одеялом.

Луна освещала им дорогу домой — не холодным, судебным светом из кошмара, а мягким, охраняющим сиянием. Тени от фонарей теперь не казались зловещими, они просто были частью ночи, такой же мирной и уставшей, как они сами.

Флаттершай шла, и в её сердце, рядом с утихшим страхом, цвела тихая, глубокая радость. Они не решили всех проблем. Сомниум где-то выжидала. Страхи могли вернуться. Но здесь и сейчас, под этой луной, под этим тёплым плащом, вёзшая на спине своего сына, она знала одну несомненную истину: какой бы путь их ни ждал впереди, они пройдут его вместе. И этого было достаточно. Более чем достаточно.