В западне

За костром сидели все… и никто

Этот безумный день наконец-то подошёл к концу. И хотя «костлявая» оказалась в этот раз более оригинальной в своих методах, но и в этот раз ей не удалось кого-либо захапать. Да, все хорошо понимали, что завтра она возьмет реванш, но они всё равно заслужили небольшой отдых. И если на миг забыть, что за ними неусыпно следует смерть, то всё было не так уж и плохо. Вечерняя прохлада, стрекот кузнечиков, аромат горелой травы (вместе с горелой кашей).

А что? Вполне себе уютно. И что примечательно, местные края до боли напоминают родные просторы Эквуса. Такого похожего, но в то же время такого чужого. Для полноты картины не хватало только гитары, бутылки беленькой и кобылок под копытом (если только не считать Луну).

Да, им опять придётся задержаться в этом недружелюбном месте чуть подольше. Но идти дальше уже ни у кого не оставалось сил. Да и про раненого сержанта не стоит забывать. Тот хоть и держался молодцом и сам рвался в бой, но в итоге решил не искушать свою удачу.

Прямо сейчас он с трудом запихивал в себя ложку за ложкой. Очередной кашевой набор пошёл в дело, воды оставалось в лучшем случае на сутки. Если завтра они не сыщут выход отсюда, или хотя бы источник пресной воды, то им придётся грызть сублиматы как сухари. В принципе, в этот раз каша получилось сносной, даже кривые копыта одного известного болвана её не испортили. Впрочем, Булату сейчас было как-то не до гастрономических ощущений, ему хотелось просто заткнуть свой желудок хоть чем-нибудь. Помимо голода, его до сих пор донимала слабость и порезанная спина. Нет, он и до этого получал раны и увечья, но в этот раз «послевкусие» было особенно ощутимым.

И дабы хоть как-то отвлечься от боли, он оглядел свой отряд. Копытников отчаянно пытался прогрызть сухари из пайка, грозясь лишиться своих зубов. Бурёнка активно работал со своим альбомом, о котором сержант уже и успел забыть. Ему на миг стало любопытно, что же там так бурно вырисовывал боец. Даже Митька проявил сдержанный интерес, ненавязчиво заглядывая ему за плечо. Получив ещё один прилив боли со спины, Булат вмиг отказался от этой затеи.

Но из всех присутствующих его больше всего интересовала Луна. Принцесса Ночи апатично помешивала содержимое своего котелка, её глаза смотрели куда-то сквозь пространство и время. В целом, создавалось впечатление, будто сама реальность стала ей чуждой. Какая-то часть его души даже подбивала его спросить принцессу, что её тревожило. Но, в конечном счёте, решил, что это не его алмазно-собачье дело.

Между тем, он вдруг обратил внимание на один любопытный момент…

Это был уже второй раз, когда они разделяли с ней пищу. Казалось бы, чему тут было удивляться? Но Булат почувствовал контраст между тем, как это происходило в момент их первой встречи, и тем, как это выглядело сейчас, спустя целый день их вынужденного сотрудничества.

Ещё вчера, когда вселенная буквально сбросила им на шею тушку Её Темнейшего Величества, они натурально были готовы рвать друг друга на куски. И хотя Луна была тогда на грани обморока, никто не сомневался, что в случае чего, она и без всякой магии заберёт их всех с собой в Тартар. К счастью, страх перед необъяснимым и обоюдное желание выжить поставили их вражду на паузу. Но даже так, их первая совместная трапеза была настолько неуютной и напряжённой, насколько это было возможно. Даже когда добродушный Бурёнка попытался растопить лёд, проявив к ней доброжелательность, это мало как изменило общее настроение.

Но сегодня, после известных для всех событий, стали заметны некоторые изменения в их непростых взаимоотношениях.

Раньше они держались обособленно, бросали друг в друга напряжённые и подозрительные взгляды, в любой момент ожидая подставы друг от друга. Сейчас же принцесса сидела у костра, в одном плотном кругу между Бурёнкой и Булатом, разделяя с ними кров и пищу. Единственное, разве что, она явно старалась держаться подальше от изрядно поднадоевшего ей Копытникова… или это он держался от неё подальше? Как бы там ни было, постоянное присутствие могущественного аликорна среди простых солдат Революции уже едва кого напрягало. Даже прежняя подозрительность куда-то исчезла. Либо все были настолько вымотаны, что им было уже не до этого, либо они уже просто друг к другу привыкли. Даже Луна, похоже, свыклась с их компанией. Разве что Копытников продолжал что-то бурчать про «наглую синюю буржуйку», но то уже дело такое.

В других обстоятельствах подобные перемены потребовали бы, как минимум, неделю, а то и две. Но сейчас, когда завтрашний день может запросто стать для всех последним, волей-неволей пони идут на самые немыслимые союзы.

— Мда… я, конечно, много чего представлял о службе в Красной Армии, — меланхолично высказался Митька, безотрывно вглядываясь в пляшущее пламя. — Но не думал, что она у меня пройдёт… как-то вот так. Даже стройбат уже не так пугает, если честно.

Копытников оторвался от своего пиршества, дабы бросить свой ответ:

— Ты за себя говори! Мне лично и своих лет на стройках по всей республике хватило по самые гланды! Манал я ещё и в армии этим заниматься! Ты вот сам… Ты ж вроде в этом… как его… медучилище учился, разве нет? Чё в армию-то попёрся?

От этих слов Митька буквально окаменел, его немигающий взгляд уставился прямо в котелок. Он так держался ещё несколько секунд, чем немного встревожил остальных своих товарищей. Принцесса же практически не изменилась в лице, лишь лениво бросила взгляд на замолкшего бойца.

Сержант же, понимая, что ситуция накаляется, тут же решил перевести стрелку на другой день.

— Так, оставь его в покое! — чуть повысил он голос на Копытникова. — Он тебя что, донимал? Ну так и не лезь!

Тот хотел было выдать очередной высокопарный ответ, но по итогу лишь разочаровнно махнул копытом. Но тут за себя высказался уже сам Митька:

— Не стоит, товарищ сержант, всё в порядке.

Митька тяжело вздохнул, снял очки и принялся протирать запотевшие стёкла краем гимнастёрки. Повисла пауза, нарушаемая лишь треском веток в костре. Он замялся на несколько секунд, обдумывая слова.

— Просто это больше семейное дело… Моя мать — главный врач в городской больнице Петерсхуфа. Отец — академик, преподаёт в Коньзаньском университете. Они познакомились на каком-то научном симпозиуме и… в общем, я стал закономерным итогом их союза.

Он нервно усмехнулся.

— Профессию мне, по сути, определили ещё до того, как я научился ходить. Семейные ужины, на которых обсуждались новые методики резекции копыта, последние статьи из «Вестника экспериментальной медицины» и перспективы моей будущей практики. Вы даже не представляете, каково это — когда тебе в пять лет дарят не игрушки, а энциклопедию вирусных заболеваний размером с кирпич.

Копытников аж присвистнул.

— Ни хрена себе! А я-то думал, ты у нас с жиру бесишься. Сытое будущее, козырная работа… тебе бы ещё кобылу подходящую подыскали — и вообще жизнь, считай, малина!

— Так и подыскали ведь, — сухо ответил Митька.

Тишина стала такой густой, что её можно было намазывать на сухарь.

— В каком смысле? — Бурёнка даже оторвался от своего альбома.

— В самом что ни на есть прямом. Мне пытались сосватать дочь одного из коллег моего отца по кафедре. Очень воспитанная, образованная, но…

— Стрёмная? — ехидно поинтересовался Копытников.

— Да не сказал бы, но… она просто никакая, — Он поморщился. — Собирались сыграть свадьбу через полгода после моего выпуска. В плане отца это значилось как «заключение перспективного династического союза в целях консолидации академических ресурсов». Я не шучу, он именно так и выразился.

Бурёнка нерешительно кашлянул.

— Но ведь они, наверное, просто хотели для тебя лучшего будущего? Без голода, без тревог, с почётом в обществе…

Митька посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалось не раздражение, а усталость.

— Да то понятное дело, и в чём-то я им даже благодарен. — Он снова надел очки, стёкла которых блеснули алым от кострового пламени. — Но за это пришлось платить своей свободой. У меня не было выбора в друзьях — только «полезные знакомства». Не было права на увлечения — только «развивающие навыки». Даже книги, которые я читал, проходили отцовскую цензуру. Моя жизнь была не жизнью, это был заранее спланированный график с конечной точкой в виде профессорской кафедры и надгробной плиты с эпитафией «Оправдал ожидания».

Копытников задумчиво почесал затылок. Он долго молчал, переваривая услышанное. И когда он наконец заговорил, в его голосе не было привычного ехидства:

— Знаешь, братха… вот ты меня постоянно стебёшь, умничаешь, строишь из себя этого… опупенция в очках. А я-то, дурак, думал, что тебе просто нравится надо мной ржать да своей учёностью козырять. А оно вон оно чё…

Он вздохнул и неожиданно серьёзно добавил:

— Но ты прав, безвольная жизнь — самая страшная пытка, и без разницы, за решёткой ты, или нет.

— И поэтому ты ушёл в армию? — тихо спросил Бурёнка у своего товарища.

— Да, после третьего курса забрал документы и ушёл в военкомат, буквально в тот же день, — Митька криво усмехнулся. — Самое забавное, что для отца это стало настоящим шоком. Он до последнего думал, что я сломаюсь через месяц и вернусь обратно. А вот хрен ему! Впервые в жизни я сам решил, кем мне быть. Кроме того, здесь он меня не достанет, связей у него таких нет, чтобы меня отюсда выковыривать.

Луна, до этого безучастно смотревшая в огонь, чуть приподняла бровь. Сравнивать подобные матримониальные игрища с династическими браками её эпохи было бы даже забавно, если бы не было так… знакомо.

Ещё в былые времена старой Эквестрии, когда эпоха правления сестёр-аликорнов только начиналась, к ним со временем начали подбивать клинья уважаемые персоны голубых кровей. Графы, князья, генералы, императоры, целая плеяда мелких дворян. И хотя Селестии подобное внимание было даже приятно, с некоторыми из них она даже заводила кратковременные романы, Луна же была более скрпетично настроена. Она отлично понимала, что этим ряженым фиглярам плевать на неё, как на личность, их интересовала только власть и деньги. Но, в глубине души она всё же завидовала своей сестре, ибо даже в этом деле она получала куда больше внимания. Её же зачастую сторонились, шарахались, лишь отчаявшиеся нищие графы и бароны надеялись охмурить младшую принцессу. Но, к их несказанному удивлению, с ними у неё был разговор предельно короткий, без сантиментов и анастезии.

Так что в душе она понимала Митьку, и как ей казалось, на его месте она поступила бы точно так же.

— Жалеешь ли ты о своём выборе? — вдруг спросила она, её голос прозвучал неожиданно мягко.

Он обвёл взглядом собравшихся у костра — измученных, грязных, перевязанных, сидящих плечом к плечу с той, кого ещё вчера считали врагом.

— Нет, — тихо, но твёрдо повторил Митька, глядя в огонь. — Разве что… жалею, что не сделал этого раньше.

Луна медленно кивнула, принимая его слова. Меж тем, вдруг рядом с ним задергался Бурёнка, его взгляд был направлен в костёр, но мысли его явно витали где-то далеко. Отложив карандаш и закрыв альбом, он негромко, почти виновато произнёс:

— У тебя хотя бы есть семья. Да, её трудно назвать любящей, но она хотя бы есть.

Булат повернул голову в его сторону, что-то в голосе юнца заставило его насторожиться.

— А что с твоей семьёй, боец? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал не как приказ, а как… ну, просто вопрос.

Бурёнка в этот раз долго молчал, разглядывая свои копыта. Над его головой можно было буквально разглядеть чёрную тучу. Тут уже было всем очевидно, что это для него не самая приятная тема. Сержанту хотелось было перевести тему, но малец оказался быстрее. Тот нехотя, словно каждое слово приходилось выдирать изнутри, ответил:

— Сгинула, — Он сглотнул. — Отца я никогда не знал, матушка говорила, что он ушёл на заработки в Эквестрию ещё до моего рождения, так и не вернулся. Может, погиб на стройке, может, спился где-то… не знаю. А матушка с сестрёнкой… они сгинули от голода ещё до революции. Сестра первой слегла, мать через месяц, так я и остался один.

Копытников молча выругался себе под нос, опуская взгляд в землю. Митька, который только что рассказывал о своих бедах, побледнел и стиснул зубы, в его глазах застыло выражение глубокого сочувствия. Булат молча положил своё копыто на плечо юнца. Он не стал говорить пустых слов утешения — он знал, что они не помогают. Вместо этого он просто пару раз легонько похлопал его по спине, давая понять, что он не один. Бурёнка благодарно кивнул, принимая этот молчаливый жест.

— После этого меня определили в приют, — добавил Бурёнка уже тише. — Там хоть кормили, не досыта, но всё же. Воспитатели были добрые, ну… в основном. Дети были самые разные: пони, фестралы, грифоны, я даже с одним абиссинским котёнком подружился. Когда выпустился из приюта — не знал, куда деваться. Учиться дальше я не хотел, снова копаться в земле — тоже. Потому и решил пойти служить в Красную Армию.

Луна продолжала отмалчиваться, не поднимая взгляда от своего котелка, но её молчание было не от безразличия. Она искренне разделяла его боль, каждое слово юноши отдавалось в её душе глухой, ноющей виной.

Она думала сейчас о том, имеет ли право вообще что-то говорить.

За время своего возвращения из тысячелетнего изгнания она посвятила немало времени изучению истории современной Эквестрии. И одной из самых тёмных глав, которую она обнаружила в учебниках королевской библиотеки, была история Северяны. Голодные бунты, нищета, а затем и кровавая Революция. В официальных хрониках об этом упоминалось, как о сухом факте, без особых подробностей. Когда она расспрашивала об этом у Селестии, та очень нехотя, но признала, что это было следствием её собственной недальновидности. Она наивно полагала, что местные власти справятся с проблемами региона и без неё. Даже когда из-за отвратительной работы пегасов ситуация стала ещё хуже, она не изменила своего подхода. Пускай она не сотворила весь этот кошмар нарочно, но при этом она ничего толком не сделала, чтобы всё исправить. И её вмешательство произошло уже слишком поздно, когда вовсю полилась кровь. Это была катастрофа, впервые за всю эпоху долгого мира пони пошли войной против пони. Поэтому у неё было только два варианта: либо идти до конца и втягивать страну в бессмысленную бойню, либо оставить северян с миром, но лишиться территорий.

Трудно сказать, какой бы выбор она сделала, окажись она на месте сестры. Но ей хотелось верить, что она бы никогда не допустила подобной ситуации. И глядя на этого юного бойца, у которого война и голод забрали семью, Луна понимала, что подобные ему являются живым отражением тех чудовищных событий, и можно было не сомневаться, что они запомнят эти времена надолго.

И хотя её прямой вины в этом не было, она понимала, что северяне вряд ли будут делать разницу между ней и её сестрой. В другой ситуации её бы разозлило подобное невежество, но тут даже она признавала, что у северян были причины точить зуб на Селестию. Поэтому Луна предпочла промолчать, потому как не знала, имеет ли она право слова в такой ситуации. Ей, принцессе, чья сестра допустила этот ужас, было нечего сказать юнцу, потерявшему всё.

И тут, как назло, тишину нарушил Копытников. Его голос звучал непривычно тихо и без тени ехидства.

— Кстати, меня удивляет в тебе одна вещь, — он кивнул в сторону принцессы. — Ты этой буржуйке ни одного дурного слова не сказал, даже ни одного косого взгляда она от тебя не получила. А ведь именно её августейшая сеструха, по сути, и учинила весь этот трындец, из-за которого твоя семья… как и тысячи других… сгинула. Как оно так у тебя работает, а?

Луна вздрогнула и подняла полные злобы глаза на болтливого шута, но быстро стушевалась и опустила взгляд себе в котелок. В конце концов, этот придурок отчасти был прав. Ей тоже было интересно, почему Бурёнка относился к ней достаточно доброжелательно (насколько это было допустимо в подобной ситуации).

— Я не забыл о тех временах, Копытников, и никогда не забуду, но я просто… устал ненавидеть, — Его голос был тихим, но предельно честным. — Кроме того, принцесса Луна не имеет к этим событиям никакого отношения. Когда нашу страну сотрясал холод и голод, она ещё была в изгнании. Так что и претензий у меня к ней нет. А по поводу того, виновата в этом Селестия, или нет… мне уже как-то всё равно, кто там виноват. Ненависть мне не вернет семью, а злобу на хлеб не намажешь. Так что я просто смирился с тем, что случилось, и я хочу воспользоваться тем, что мне повезло выжить.

Он выпрямился, и в его глазах зажёгся какой-то новый огонёк — не ярости, а искренней, почти детской убеждённости.

— Знаешь, почему я пошёл в армию? Я хотел отблагодарить нашу советскую власть. Да, да, не смейся! — он бросил взгляд на Копытникова, который действительно хотел было что-то вставить, но осёкся. — Можешь считать это смешным, но лично я — нет. Эта власть дала мне всё, чего у меня никогда не было. Сытую жизнь, крышу над головой, образование. А самое главное — возможность самому выбирать, как мне прожить свою жизнь. И я сделал свой выбор — отплатить свой долг Родине!

Луна внимательно слушала его, и в её груди странным образом переплелись облегчение и щемящая тоска. Но один вопрос не давал ей покоя. Она перевела взгляд на его бок, где виднелось изображение виноградной лозы.

— Бурёнка… — начала она, и её голос прозвучал неожиданно мягко, без королевских ноток. — Твои слова звучат очень… искренне. Но могу я спросить, откуда тогда у тебя эта кьютимарка? Виноградная лоза… это не похоже на знак военного или политика.

Бурёнка смутился и машинально прикрыл копытом свою метку, словно стесняясь её. Но затем, глянув на тёплый, подбадривающий взгляд сержанта, он тихо рассмеялся.

— Это… это эпизод из детства, я уже почти и забыл о нём. Однажды, ещё до первых бед, в нашу деревню приехал странствующий торговец. Он приехал из Эквестрии и привёз оттуда разные диковинные фрукты и ягоды, которых у нас отродясь не видели. Мне тогда особенно приглянулись у него гроздья винограда. Они были такие… красивые, блестящие, как драгоценные камни. Но цены он заломил страшные, денег у нас едва хватало на самое необходимое. Я донимал маму несколько дней, плакал, просил… и она, добрая душа, всё же купила мне пару гроздей винограда. Мы съели их в тот же день с сестрой.

Он сделал паузу, и на его губах заиграла тёплая, но печальная улыбка.

— После них остались семена, и я загорелся одной идеей. Мне очень захотелось вырастить у себя столько винограда, чтобы хватило не только моей семье, но и всем соседям.

Митька в лёгком недоумении уставился на товарища, через секунду он прервал Бурёнку:

— Выращивать тропические культуры в нашем климате? Ты серьезно?

— Я тогда и не знал, что виноград в наших холодных краях вырастить почти нереально. Но мне повезло: у нас была маленькая, ветхая теплица, которую построил ещё дедушка. Я проводил там всё свободное время, ухаживал за землёй, поливал росток… мама и сестра надо мной посмеивались, но помогали. И однажды, ближе к лету, из земли показался маленький, кривой, грубоватый побег зелёного винограда.

Он замолчал, и его глаза заблестели от навернувшихся слёз. Но он не плакал, а улыбался.

— В тот день радости не было предела. Да, это было всего лишь маленькое, хилое растение, но я был так счастлив, что у меня получилось. Что я могу что-то создать своими копытами. Тогда-то у меня и появилась эта метка. Мама очень гордилась мной в тот день, в шутку даже сказала, что, наверное, я стану агрономом, когда вырасту.

Улыбка медленно угасла.

— А спустя полгода голод скосил мою сестру. А чуть позже — и маму. С тех пор я и забыл о том побеге винограда, что вырос в нашей маленькой теплице. Возвращаться к этому я уже не хочу. В этом, кстати, и есть наше главное отличие от Эквестрии, принцесса Луна. Кьютимарка на боку не определяет за тебя твою судьбу. Мой талант — это часть меня, но я не обязан посвящать ему жизнь. В Сталлионграде ты можешь сам выбирать, кем тебе быть и как служить своему народу, и всем плевать, какая у тебя кьютимарка на боку. Это моя жизнь, и только моя воля решает, где мне быть. Я захотел защищать тех, кто дал мне дом и будущее, и я стал солдатом. И пока что я ни разу об этом не пожалел.

Луна долго смотрела на него, и в её глазах читалась настоящая внутренняя борьба. Веками она верила в незыблемость кьютимарок, в то, что эти метки священны и определяют саму суть пони. Но сейчас перед ней стоял обычный земной жеребец, который простыми словами пошатнул эту вековую аксиому. Это было странно, крайне нетепично… и в то же время интересно.

В Эквестрии понимание кьютимарок и их роли в определении будущего пони оставалось неизменным уже не одно поколение. Появление кьютимарки было центральным событием в жизни каждого жеребёнка, после которого весь дальнейший путь казался предопределённым. Специальные школы, гильдии, целые династии строились вокруг этого принципа. Идея о том, что пони можно обладать талантом к садовоству, но добровольно стать солдатом — нет, не просто «обладать», а сознательно выбрать иное, — показалась бы любому пони как минимум странной. Но в Сталлионграде на это смотрели совершенно иначе, они ставили право выбора на первое место.

И тут Луна невольно вспомнила троих кобылок из Понивилля — тех самых неугомонных Меткоискателей, что вечно искали себе на крупы приключений, надеясь получить заветные кьютимарки. Бывало, что и сама Луна участвовала в этом. Эти кобылки, отчаянно искавшие свои кьютимарки, наверняка смотрели бы на Бурёнку во все глаза. Для них, привыкших к идее, что метка — это вершина их детских стремлений, его слова прозвучали бы настоящим откровением. Ведь получается, можно не только найти своё призвание, но и осознанно выбрать другое? Можно воспринимать талант не как дар, который нужно принять безоговорочно, а как один из инструментов в своём распоряжении?

«Думаю, им было бы интересно пообщаться с этим юнцом», — подумала Луна, и в её груди разлилось странное, горьковато-сладкое тепло. — «Жаль, что это вряд ли случится».

Тут Копытников шумно выдохнул, глядя на притихшего от своей исповеди Митьку, а затем перевёл взгляд на смущённого, но гордого Бурёнку. На какое-то время над поляной повисла тишина, нарушаемая лишь треском сучьев. Все переваривали услышанное, каждый по-своему.

— Раз уж у нас сегодня такой вот вечер откровений… грех не воспользоваться. Но сперва… — Он полез в свой видавший виды вещмешок и извлёк на свет поцарапанную, но всё ещё блестящую флягу.

Булат устало прищурился.

— Копытников, я, конечно, понимаю, что момент душевный, но дай-ка угадаю… от пуза наливать будешь?

— Обижаешь, начальник! Я ж с понятием.

Сержант тяжело вздохнул. В его голове крутилась мысль о том, сколько именно гвоздей, спирта и чьей-то безутешной вдовы стоило это наполнение.

— Ладно, я сейчас задам тебе лишь один вопрос, боец. И мне очень хочется верить, что в этот раз твой «пузырь» был добыт не за счёт разбазаривания социалистической собственности.

Копытников прижал копыто к сердцу, и на его морде отразилась такая вселенская скорбь пополам с честностью, что даже Луна на мгновение поверила.

— Обижаешь, начальник! Ни одного гвоздя с армейских складов не свистнул! Всё чин чинарём! Было дело, в увольнительной дело вышло, мотнулся тогда в Коньзань. Иду я, значит, по Грибасовской, никого не трогаю, починяю примус. И тут вырисовываются два таких кадра, с понтом на мордах и с золотом в зубах, — Он картинно выпятил грудь и изобразил бандитскую походку. — Один такой типа: «фраер, дай огоньку!».

Он хохотнул, отхлебнув из фляги.

— Ну, я и дал! От всей широкой северянской души! Так они, падлы, свои золотые коронки по всей мостовой собирали. Я, конечно, жеребец не гордый, но в накладе оставаться не привык. Кастеты и коронки я честно обменял на закуску и вот эту самую жидкость. Так что, считай — трофей!

По кругу прокатилась волна смешков. Даже принцесса, не удержавшись, хмыкнула, покачав головой. А Копытников, зажмурившись от удовольствия, сделал еще один щедрый глоток из фляги, крякнул так, что с ближайших кустов сорвалась одинокая ворона, и вытер губы.

— Ух, хорошо пошла, зараза! Так о чём бишь я? Ах да…

Он закрутил крышку и уставился в пляшущий огонь костра.

— Родителей у меня тоже, считай, не было. Ну, то есть, совсем. Воспитывали меня дед с бабкой, в глухой деревушке под Заятском. Дед — кремень, но добрый, а бабка — святая душа, но строгая. Но стоило мне, мальцу, спросить, мол, «чей я такой красивый уродился?», как они мрачнели и переводили разговор на надои и удои. Наотрез отказывались рассказывать.

Он усмехнулся.

— Я с малых лет на лесопилке вкалывал, сначала доски таскал, потом и до станка дорос. Вот тогда-то у меня эта метка и вылезла. — Он небрежно кивнул на своё плечо, где красовались скрещённые молот и топор. — В какой-то момент начал работать сторожем по ночам, за дополнительные бабки.

Митька, всё ещё сидевший с непривычно серьёзным лицом, иронично вставил:

— Надо понимать, любовь к ночным сменам оттуда же? Чтобы, так сказать, не палиться за «трудовой деятельностью»?

— Да ну тя нахрен! — беззлобно отмахнулся Копытников. — Работать по ночам — малина же! Тихо, воздух свежий, звёзды над башкой кружатся. Народу меньше, начальство не орёт… да и просто красиво.

Луна, которая до этого рассеянно помешивала свой чай в железной кружке, замерла. Её ухо чуть дрогнуло, она подняла на здоровяка полный искреннего неверия взгляд. Ей казалось, этого простофилю интересуют только две вещи: нажраться и обожраться. И такое внезапное раскрытие его тонкой натуры, которая находит красоту в её ночи, заставило древнюю владычицу слегка опешить.

«Этот полудурок… ценит мою ночь?» — пронеслось у неё в голове.

Это было… даже мило, хотя она бы ни за что на свете не призналась ему в этом.

Копытников тем временем сделал еще глоток и, видимо, нащупав нужную волну ностальгии, продолжил.

— Но лесопилка — это так, присказка. Самое весёлое было впереди. Со временем, когда дед с бабкой ослабли, за меня взялся дядька.

Булат вопросительно поднял бровь.

— Тот самый, который тебя «работать» научил?

— Таки да! Только он, честно скажем, был не самых честных правил. Два срока отсидел на острове Азкабан. Первый раз — ещё при старом режиме, за мелкое воровство и карточные игры. А второй — уже при новой власти, за то же самое. Ещё до того, как получить первый срок, он, как мог, меня жизни учил. Бабка с дедом его на дух не переносили. Всю деревню подговорили гнать его ссаной тряпкой, стоило ему на пороге нарисоваться. Но дядька был не фраер, так просто его не закрыть. Он по ночам ко мне приходил. Я сплю, бывало, а он камушком в окно — тук-тук. Я вылезаю тихонько, и мы с ним идём бродить по окраинам.

— Однажды он меня вообще ночью уволок в Принцессин, это ещё до того, как он стал Сталлионградом. И вот, стоим мы на холме, ветерок дует, а перед нами — город в огнях… Он мне звёздное небо показывал, учил различать созвездия и ориентироваться по ним. Так что он по сути и привил мне душевную любовь к ночи.

Луна закатила глаза, но предательски тёплая улыбка всё же тронула её губы.

Он сделал паузу и, понизив голос, добавил:

— Дядька тот мне и показал, как «работа» делается, — продолжал он, не замечая реакции принцессы, — Я, честно вам скажу, тогда мало чего понимал. Но ловкость у него в копытах была невероятная. Он мог обчистить кабалу какого-нибудь зажравшегося купчины так, что тот только через неделю пропажи замечал. За карточным столом он такие фокусы вытворял, что он в одно рыло бы Лас-Пегасус бы обчистил нахрен. Он и меня учил… паре фокусов. Но… — он почесал затылок, — однажды нас накрыли, прямо в притоне, во время игры по-крупному. Охранка повязала и его, и меня. Мне-то повезло — жеребёнком был, отпустили под вой бабки. А его — по этапу, на славный остров Азкабан.

Бурёнка, внимательно слушавший, тихо спросил:

— А что потом? Он выбрался?

— С острова в открытом море? Я охренеть как сомневаюсь, если только он не хренов ихтиандр. Но перед тем как сесть, он успел передать мне письмо. — Копытников уставился в огонь, и голос его утратил привычную разухабистость. — В том письме он и рассказал мне всю правду о родителях.

Он тяжело сглотнул.

— У моей матери, кобылки из простой семьи, случился роман. Связалась она с одним таким… прохиндеем. Харизматичный был, сильный, умел языком плести. Только вот рыльце у него было в пуху по самые уши. Оказался вором, а та дура в него и втюрилась. Ну и в один не самый прекрасный день этот ублюдок просто обокрал наш семейный дом, выгреб всё, что можно было продать, и свинтил, оставив её с жеребёнком в брюхе. То есть, со мной.

Поляна погрузилась в гробовую тишину. Даже цикады, казалось, притихли.

— Она родила меня, — глухо продолжил Копытников, — но позора не выдержала. Копыта на себя наложила, пока я ещё был совсем мелким. Когда я показал это письмо деду с бабкой, те его просто молча сожгли, ничего не сказали. Дед только потом признался, что правда это. Но сказали, что даже несмотря на это, они всё равно будут меня любить.

Луна вздрогнула, её глаза расширились, Бурёнка замер, а Митька опустил голову. Очевидно, все были несколько в шоке от того, что крылось за инфантильностью этого жеребца.

— Как-то так, — хмыкнул Копытников, но в этом смешке не было и тени веселья. — Дядьку своего я люблю. Он ушлый, конечно, но иначе на улице тех времен было не выжить. Хотя даже после революции он не сказать, чтобы стремился сменить ремесло. Так что задержался он на вольных просторах новой страны он ненадолго. Через месяц попался на том же самом, что и в первый раз. Сейчас отсиживает свой второй срок. Я и сейчас его не бросаю, навещаю, когда получается, гостинцы вожу. Но каждый раз, глядя на него, я вижу своего… тьфу… папашку! Ублюдка, что сломал жизнь моей матери. Дядька-то тут не при чём, понятное дело. Но кто знает, сколько таких вот жизней он разрушил, пока добывал себе, так сказать, счастье?

Он резко мотнул головой.

— В тот день я поклялся себе: воровать не буду. Никогда! Ни одной монеты краденой у меня в кармане не будет, только честный труд. Даже если придётся хрен без соли доедать. Вся эта блатная романтика и азарт лёгкой наживы — фуфло и порожняк. Ничего она, лягать её за копыто, не стоит!

Булат, слушавший всё это с каменным лицом, спросил:

— А блатной жаргон тогда откуда? Ты ж на нём через каждое слово разговариваешь.

Копытников широко ухмыльнулся.

— А, это… Это тоже от дядьки, он только так и базарил. Ну и мне, маолетнему дебилу, это тогда казалось жутко солидным. Не пристало вольному пони изъясняться как терпила, — Он нарочито манерно повёл копытом и добавил: — Вот и приучился. Могу и по-культурному, но феня — она… как-то душевнее. Да и привык я уже так, чего уж говорить.

Он опять приложился к фляге.

— Сколько профессий я не менял за свою жизнь… Лесопилка, порт, стройка, даже одно время на заработки по Эквестрии поколесил. Где я только не был, и чего только не делал. Ну, про это я уже как-то рассказывал. Сломал пару-тройку наглых носов, попался на финансовую пирамиду… даже чуть не охмурил одну фестралку.

На этих словах Митька подавился воздухом, Булат коротко хохотнул в копыто. А Бурёнка с искренним детским изумлением уставился на товарища.

— Да ладно?! — в унисон переспросили все трое.

— А чё? — Копытников обвёл всех невинным взглядом и расплылся в довольной улыбке. — Они прикольно шипят! И такие, блин, мягкие на ощупь… особенно их шёрстка. А уж какие эти кобылки в постели… м-м-м!

Он мечтательно закатил глаза.

Луна прикрыла глаза и тяжело, обречённо вздохнула. Её звёздная грива колыхнулась от пролетевшего ветерка. Ей внезапно захотелось залить свои уши бетоном.

— Жеребцы, — произнесла она с выражением безграничной усталости в голосе, — вы абсолютно неисправимы.

— А то! — Копытников спорить с этим не стал, поляна взорвалась дружным хохотом. — Но вообще, мне она даже понравилась, прям конкретно. Даже подумывал с ней остаться. Увы, папаша её был, мягко говоря, против. А с ним — и ещё шестеро братьев. И все, твою мать, старшие! Шесть сраных шкафов с огромными зубами на всё хлебало! Я подумал, что оно того не стоит, и оперативно оттуда свинтил.

Отсмеявшись, Копытников вернулся к теме.

— Ну так вот. Где только и кем только не работал… но нигде себе место не нашёл. Причем, речь не о тоске по Родине, душа скрипела точно так же и на родных просторах. Я уже и не знал, куда себя девать. Куда ни глянь — тоска смертная. Бухло тоже особо не помогало. Так, сглаживало углы, и то, на время. И в один момент меня осенило — армия! Это ж то, что мне нужно! Халявные знания, здоровье, кореша новые, жрачка за счёт партии, лежишь себе на земле и по мишеням постреливаешь. Лафа же! Да и со временем на вещи начинаешь по-другому смотреть…

— И куда дальше? — спросил Булат. — Или ты насовсем останешься?

— А хрен его знает! — честно признался он, делая очередной глоток. — Может, женюсь, если найдётся такая мазохистка, что вытерпит такого идиота, как я. Может, романы писать буду, идей в башке у меня много. Но думаю, что рано или поздно найду своё счастье. А пока… — Он обвёл взглядом сидящих у костра, — Мне и здесь хорошо… ну, в смысле, в армии. Конкретно в этих жутких е… не при дамах… ареалах селиться мне ваще не улыбается.

С этими словами он передал флягу по кругу. Булат покрутил её в копытах, посмотрел на принцессу, сидящую рядом с ним на бревне, затем неожиданно для самого себя усмехнулся.

— Ну, быть добру! — сказал он и сделал глоток.

Глоток обжёг горло, но тут же разлился приятным теплом по груди. Сержант выдохнул и передал флягу дальше. Она пошла по кругу, и даже Митька, обычно воротивший нос от «растворителя для совести», сделал вежливый глоток, скривился, но мужественно проглотил. Бурёнка и вовсе отказался, всё ещё бледный после своей недавней экзекуции.

Луна наблюдала за этим молча. Её взгляд задержался на Копытникове, она смотрела на него иначе, чем прежде. До этого момента он был для неё ходячим анекдотом, раздражающим фактором, персонифицированным тараканом в её мыслях. С каждым часом, проведённым близ него, в её голову закрадывалась мысль, что Дискорду в этом мире окончательно стало скучно, и он пошёл служить в Красную Армию. Если это так, то Эквестрию уже ничего бы не спасло. Но, присмотревшись к нему, она поняла, что его поведение было по большей части фасадом. И в этот момент ей впервые стало его жаль. За маской шута и клоуна был избитый жизнью пони — лишённый родителей, воспитанный не пойми кем, но сознательно выбравший честный труд, несмотря ни на что. Да, он был придурком, и да, он её явно раздражал. Но всё же она видела в нём ту честность и отвагу, за которые его можно было уважать.

— Спасибо тебе, Луняша, — вдруг выдал Копытников, даже не оборачиваясь к ней. — Ты тоже… ничего. Вредная, но терпимо.

Поляна замерла, Митька застыл с ложкой на полпути ко рту, Бурёнка перестал дышать, а Булат медленно, с мучительной осторожностью отставного сапёра, повернул голову к принцессе. Луна застыла статуей самой себе, её бирюзовые глаза расширились. Звёзды в гриве, кажется, на мгновение потухли от перегрузки системы.

Очевидно, она не заметила, как озвучила свои мысли вслух.

— Как… как ты меня назвал?!

Голос был обманчиво тихим. Таким тихим, что даже цикады на всякий случай эмигрировали.

— А чё такое? — Копытников непонимающе захлопал глазами, всё ещё глупо улыбаясь. — Я говорю, ты клёвая… для буржуйки. Вредная, да, но это даже прикольно. И вообще, я задолбаюсь тебя каждый раз кличать «принцессой Луной» — язык сломаешь. А Луняша — очень даже ничего!

Булат молча, без единого слова, взял из его копыта флягу. Оценив оставшийся уровень жидкости, он отсалютовал и произнёс:

— За тебя… не чокаясь.

И отпил добрую горсть. Митька тихо прикрыл глаза и прошептал: «помянем». Бурёнка спрятался за своим альбомом, осторожно выглядывая из-за корежка. Луна медленно и размеренно вдохнула, задержала дыхание — и магия вспыхнула в её роге быстро, как удар хлыста.

Раздался хлопок, звёздная вспышка, в нос ударил лёгкий запах озона. Копытников исчез с того места, где только что сидел. Спустя секунду сверху, откуда-то с высоты старой сосны, раздался грохот, треск веток и многоголосый, трёхэтажный, вдохновенный мат.

— АХ ТЫ Ж ПАДЛА ЗВЁЗДНОКРУПАЯ! ДА Я ЩАС ТЕБЯ КАДИЛОМ УШАТАЮ И ПАНИХИДУ ОТПОЮ! СЛЫШИШЬ, Я В ПАРТИЮ ВСТУПЛЮ, СТАНУ ГЕНСЕКОМ И ОТПРАВЛЮ НАШ НАРОД НА ЛУНУ, СТРОИТЬ КОММУНИЗМ!

Булат проводил взглядом несчастного хохмача, барахтающегося метрах в пяти над землёй, и облегчённо выдохнул. Луна сделала то же самое, даже не скрывая блаженного выражения на морде.

— Ну наконец-то… давно мечтал это сделать, — признался сержант.

— Всегда пожалуйста, — отозвалась она.

Пока Копытников продолжал играть в дятла, Бурёнка несмело повернулся к сержанту.

— Товарищ сержант, а у вас есть что рассказать?

Митька иронично хмыкнул.

— Вообще-то не по уставу такие вопросы задавать.

— Нормально, — отмахнулся Булат. — Тому же Копытникову устав давно стал как подставка для пива. А мне о себе особо нечего рассказывать. Родился и вырос в столице, кроме отца, никого не было. Он — военный до мозга костей. Весь наш род по его линии состоял из военных, ещё с царских времён. Отец растил меня в одиночку, обеспечивал всем, но был строгим. Не таким, конечно, как у Митьки родители, но… сухим. Слово лишнего из него не вытянешь. Эмоции, говорил он, — удел штатских.

Он хмыкнул.

— Я из шкуры вон лез, чтобы порадовать его, чтобы заставить гордиться мной. Учился хорошо, подрабатывал, не перечил ни в чём. А толку? В лучшем случае — мелкая похвала, как будто за хлебом сходил. Один раз я всё же осмелился спросить у него, что стало с матерью. Он просто отрезал: «Бросила. Тема закрыта». И больше я её не поднимал. Так и шли годы, закончил уж школу — и решил пойти по его стопам. Мог бы поступить в академию, связи позволяли, но не было желания. В день, когда я отправлялся на службу, думал, что отец будет в том же духе. Но в этот раз что-то изменилось. Он выглядел так, будто… ну, будто ему печально. Перед самой отправкой он впервые за долгие годы обнял меня и попросил прощения. За то, что был хреновым отцом. Сказал: каждый раз, как хочет проявить чувства, — из него лезет командир. Но он хотел, чтобы я сам выбирал для себя. Не для того, чтобы угодить ему, а чтобы искать счастье для самого себя.

Булат замолчал, глядя в огонь, тишина была густой, но никто не решался её нарушить.

— Тогда же он и рассказал про мать. Она бежала из страны, когда началась революция. Она была из дворянских, поэтому понимала, чем ей это грозило. Хотела забрать меня с собой, в Эквестрию, но отец не позволил.

Над костром повисла изумлённая тишина. Митька поправил очки, явно переосмысливая всё, что знал о своём командире. Бурёнка и вовсе замер с приоткрытым ртом. Новость о том, что их сержант — голубых кровей, в голове укладывалась с трудом.

Луна чуть склонила голову набок.

— Постойте, сержант. Вы хотите сказать, что у вас благородное происхождение? Разве у вас не было из-за этого проблем с властями? Если я ничего не упускаю, то Сталлионград, мягко говоря, не жалует дворян и богачей по идеологическим причинам…

Булат хмыкнул.

— Так и есть, но нет, проблем не было. Хотя отец явно постарался, чтобы этот факт моей биографии нигде не всплыл. Он стёр все упоминания о её происхождении, уничтожил документы, сменил фамилию… В общем, сделал всё, чтобы я не попал под раздачу просто за то, кто моя мать. Я это понял далеко не сразу, но когда осознал… в общем, я ему благодарен. Он рисковал головой ради меня.

Он помолчал.

— Мои родители в итоге разругались, разбежались… больше от страха, чем от злобы. Отцу ничего не оставалось, кроме как воспитать меня самому. Он делал всё возможное и невозможное, чтобы защитить меня. И ему было горько, что из-за этого наши отношения были стали… никакими. Я хотел злиться на него, но в конце концов понял: он делал всё, что мог. Так что я не видел смысла дальше на него злиться, потому и простил его. И знаете что? Он впервые за долгие годы сказал, что гордится мной.

Она невольно вернулась мыслями в те времена, когда была моложе. Ночи напролёт она ткала звёздные узоры, дарила смертным сны, защищала границы королевства, пока мир спал. Она ждала благодарности, признания. Хотя бы взгляда в свою сторону. Но подданные спали, а её труд оставался невидимым. И чем сильнее она старалась, тем глубже становилась пропасть между ней и теми, ради кого она всё это делала.

А потом… потом была Найтмер Мун. Что за этим последовало — ни для кого уже не секрет.

Ирония выходила горькая. У принцессы Эквестрии и солдата революции нашлось что-то общее — обоих не видели те, ради кого они старались. И надо сказать, благодаря этому она стала понимать северян чуть лучше. Не как врагов, а как живых пони, у каждого из которых был свой путь, свои раны и свои причины сидеть сейчас у этого костра.

Она перевела взгляд на Булата.

— Ваш отец хотя бы сумел сказать вам эти слова при жизни. А мне понадобилось тысячелетие изгнания и прощение сестры, чтобы понять: признание не требуют, его принимают, когда его дают искренне.

Булат медленно кивнул, он не стал ничего добавлять — слова тут были лишними.

— Почему же вы остались в армии? — спросила Луна тихо, возвращаясь к прежней теме. — Раз с отцом всё закончилось хорошо, разве вы не хотели бы найти иной путь?

Булат усмехнулся.

— Да я бы всё равно пошёл. Мне нравится это дело, чувствую себя на своём месте. К чему-то другому меня особо не тянет. Да и я себя кем-то другим банально не вижу.

Сверху, с высокого сука, донёсся очередной вопль Копытникова, в котором цензурным было только междометие. Луна, не глядя, чуть шевельнула ухом — и на голову орущего бойца упала шишка. Снайперски, прямо между глаз. Вой стих.

— Копытников! — рявкнул Булат. — Ты там живой?!

— НАХРЕН ПОШЛИ! — донеслось сверху.

— Значит, живой.

Сержант поднял с земли оброненную флягу и вопросительно глянул на принцессу.

— Может, вернёте его?

— Пусть ещё немного проветрится, — спокойно ответила Луна. — Звёзды сегодня особенно красивы.

Булат хмыкнул.

На небе и правда были красивые созвездия, не хватало только музыки на заднем плане. И, как по наитию, Копытникову на суку приспичило выдавить из себя пару нот. Сверху донеслось хрипловатое, но на удивление мелодичное:

— Чёрный ворон, что ты вьёшься над моею головой? Ты добычи не дождёшься! Чёрный ворон, я не тво-о-о-о-А-А-АЙ!

Допев, он с громким треском рухнул с ветки прямо на свой шалаш. Постройка более-менее смягчила падение, но сама сложилась как карточный домик. Скрежеща зубами и матерясь на чём свет стоит, Копытников выкарабкался из-под обломков, яростно отряхнулся и, не дожидаясь приказов, объявил:

— Всё, баста! Ну вас нахрен! Я иду дрыхнуть!

Икнув на прощание, он залез в то, что осталось от его шалаша — в груду веток, из-под которой торчали только круп да задние копыта. Через несколько секунд оттуда донёсся чувственный тектонический храп.

Глядя на это, Булат устало потёр переносицу.

— Да, время уже позднее, так что личному составу приказываю отдыхать. Только вот… — он нахмурился. — У меня дилемма. Я и Бурёнка не сможем нести дежурство в таком состоянии, а Митька с этим храпуном долго часовыми не простоят.

Луна выпрямилась, и пламя костра отразилось в её доспехах.

— Я могу им помочь, всё-таки ночная служба — моя стихия.

Булат замялся, он смотрел на неё несколько секунд, молча взвешивая все «за» и «против».

— А, пофиг уже, — наконец выдохнул он. — Будем надеяться, я об этом не пожалею.

Луна кивнула, принимая его решение без лишних слов.

Остальные принялись разбредаться по своим местам. Митька помог Бурёнке доковылять до шалаша, Копытников продолжал выводить носом рулады, а Булат, превозмогая ноющую боль, направился к своей импровизированной лежанке. Перед тем как заползти в свою нору, он бросил взгляд на поляну.

Луна стояла у края лагеря, запрокинув голову. Её глаза были прикованы к Луне, в смысле, к космическому объекту посреди простор холодного космоса.

И хотя сонливость сильно била по мозгам, любопытство оказалось сильнее.

Булат подошёл ближе.

— Принцесса? С вами всё в порядке?

Она не обернулась, ёё голос прозвучал тихо, практически потерянно.

— Это не моя Луна.

Булат моргнул раз, два, три, но процессы в его мозгу ускоряться не спешили.

— Не понял хохму юмора. В смысле — не ваша?

— Я не чувствую её, — она наконец повернулась, и в её глазах читалась глубокая, почти детская растерянность. — Она похожа на ту, что я знаю всю свою жизнь. Те же кратеры, те же очертания, даже тот же свет… но она чужая. Я её не ощущаю.

— Погодите, — Булат нахмурился. — Вы можете чувствовать целую Луну?

— У меня с сестрой есть уникальный магический дар — чувствовать небесные тела, которые мы поднимаем из века в век. Точно так же сестра чувствует Солнце. Но эта… — она вновь подняла взгляд. — Она безжизненна. Даже когда я была абсолютно лишена сил, я всё равно ощущала магические колебания Луны. А сейчас — ничего, пустота. Словно это просто безжизненный булыжник, болтающийся среди звёзд.

Булат посмотрел на небо, затем снова на неё. Объяснений у него не было. Впрочем, за последние дни он к этому почти привык.

— Ну… это просто очередная странность этого места, — сказал он наконец. — Ладно, давайте будем думать об этом завтра? На свежую, так сказать, мозгу.

Луна медленно кивнула, но взгляда от ночного светила не отвела.

— Да, вы правы. Спокойной ночи, сержант.

Булат ещё секунду помедлил, затем развернулся и направился к шалашу. Боль в спине напоминала о себе с каждым шагом, но мысли были заняты другим.

Луна же продолжала стоять у кромки леса, глядя на чужое небо. Где-то там, за гранью этого проклятого места, её сестра наверняка сходила с ума от тревоги. Селестия всегда была слишком склонна к панике, когда дело касалось близких. А сейчас она наверняка не находила себе места.

Луна сжала зубы. Если бы только можно было дать ей знать — хоть какой-то сигнал.

— Я вернусь, сестра, — прошептала она в темноту. — Обещаю.

И ночь укрыла лагерь тишиной, нарушаемой лишь храпом Копытникова, треском углей да далёким, одиноким криком какой-то ночной птицы и протяженым воем местных хищников.

В это же время в Кантерлотском замке

В тронном зале царила напряжённая, почти осязаемая атмосфера. Солнечная принцесса нервно металась из одной стороны зала в другую, её подковы глухо цокали по мраморному полу, нарушая торжественную тишину. Стражи, закованные в золочёные доспехи, стояли недвижимо, уверенно делая вид, что вся эта ситуация их нисколько не напрягала — хотя на деле каждый из них внутренне сжался в ожидании бури.

Селестия с трудом сдерживала себя, чтобы не провалиться в бездну параноидального психоза. Ещё совсем недавно она с лёгкой, поистине сестринской иронией подшучивала над периодическими — и надо признать, весьма частыми — приступами мнительности у своей бывшей ученицы, Твайлайт Спаркл. Тогда ей это казалось забавным, но сейчас, когда на кону стояла судьба её собственной сестры, ей уже было вообще не до шуток.

Прошли уже целые сутки с тех пор, как Луна и Старсвирл Бородатый отправились исследовать источник необъяснимой магической аномалии. И с тех пор от них не было ни весточки, ни малейшего магического сигнала. Но Селестия точно знала, они что-то нашли. Около полудня она почувствовала колоссальный всплеск магической силы — настолько мощный, что его зафиксировали даже рядовые единороги-гвардейцы в замке. Это была магия её сестры, смешанная с чарами Старсвирла. Тогда в её сердце затеплилась надежда: они докопались до истины, они нашли причину всех бед.

Но сразу за всплеском наступила тишина…

Селестия изо всех сил пыталась нащупать магический отпечаток Луны, но, к своему немому ужасу, она не ощущала ничего. Абсолютно ничего! Это было странно, немыслимо. Ведь она способна почувствовать сестру, даже если бы та находилась в самом сердце бескрайних пустынь Зебрики или в горах Грифонии. А так выходило, будто Луны не стало на белом свете!

Этот факт заставлял Селестию балансировать на грани паники. Если она не получит никаких вестей ещё в течение часа, то она будет вынуждена лично вмешаться в это дело, отбросив все государственные обязанности.

И тут, будто по её отчаянному зову, дворцовый зал озарила ослепительная вспышка магии. Стражники мгновенно напряглись и оголили копья, занимая боевую стойку. В центре зала, прямо на мозаике, изображающей солнечный диск, материализовался неизвестный в плотном, заснеженном дорожном плаще.

Им оказался запыхавшийся и смертельно уставший Старсвирл Бородатый. Его колпак съехал набок, борода была всклокочена, а в глазах застыло выражение глубокого потрясения и вины.

— Старсвирл! — Селестия облегчённо выдохнула, но облегчение тут же сменилось новой волной тревоги, когда она увидела, что он один. В мгновение ока она подлетела к старому учителю, забыв о всяком этикете. — Где она? Где моя сестра? Что случилось?!

— Воды… — прохрипел старый маг пересохшим голосом, прижимая копыто к груди. — Прошу, дай мне глоток воды…

Селестия, пересилив нетерпение, кивком приказала стражнику. Через несколько секунд Старсвирл жадно осушил кубок, и только после этого смог говорить.

— Мы нашли эпицентр, — начал он, и голос его эхом разнёсся по притихшему залу. — В глубинах Алмазных шахт Кристальной Империи. Там… мы обнаружили древнейшую постройку, пропитанную неизвестной древней магией. Судя по моим прикидкам, эта постройка был возведена ещё во времена правления принцессы Аморы, если не раньше.

— Да сено с этим! — в голосе Селестии зазвенели металлические нотки, что бывало с ней крайне редко. — Я спрашиваю тебя: что с Луной?!

Старсвирл сглотнул, не в силах выдержать её испепеляющий взгляд.

— Она рванулась вперёд, вы же знаете её нрав — решительный и бесстрашный. Ей показалось, что вглуби шахт скрывается Сомбра, или его сообщники. Я едва поспевал за ней, но когда мы ворвались в центральный зал… там было пусто. Лишь странное магическое устройство в центре. Оно тут же среагировало на нашу магию. Всё произошло мгновенно: зал озарился невыносимым светом, пространство исказилось, и ваша сестра… она просто пропала. Я… я не успел хоть что-то предпринять. Мне очень жаль, принцесса…

На этих словах в тронном зале повисла гробовая тишина. Селестия забыла, как дышать. Собственно, все присутствующие в зале забыли, как дышать. Казалось, само время застыло.

Копыта Селестии подкосились. Величественная владычица Эквестрии, та, что веками правила мудро и невозмутимо, едва не рухнула на пол от всепоглощающего шока. Её дыхание участилось, становясь рваным и тяжёлым.

И тогда зал вмиг изменился. Свечи на люстрах и в массивных подсвечниках начали светиться неестественно ярко, их пламя взбесилось, вытягиваясь вверх длинными, дрожащими языками. Но самым пугающим было то, что происходило с самой Селестией. В её развевающейся, разноцветной гриве начали проступать настоящие языки пламени. Сначала робкие, а затем всё более явные, они заплясали вокруг её шеи и головы, словно она сама становилась живым, воплощённым огнём.

Такие перемены в настроении бывшей ученицы не на шутку встревожили старого волшебника. Ещё с тех давних пор, когда он обучал юную принцессу, он очень хорошо запомнил, на что способна в гневе даже такая, казалось бы, миролюбивая кобылка. Он видел этот огонь лишь однажды, и надеялся не увидеть вновь.

Селестия резко выпрямилась, её поза приобрела истинно владыческий, угрожающий характер, будто она готовилась к жестокой битве не на жизнь, а на смерть. Глянув в глаза принцессы, Старсвирл увидел в них пугающую, тихую ярость. Но самым жутким было другое: её радужная сетчатка приобрела насыщенный золотистый оттенок, и в этих глазах разгорелись два пылающих, беспощадных солнца.

— ГДЕ… ОНА?! — неожиданно пугающе, чеканя каждое слово, спросила она учителя. Голос её был обманчиво тих, но в нём звучала мощь, готовая обрушиться на любого.

Старсвирл, при всём своём опыте, с трудом подавил дрожь.

— Я не знаю, где она, принцесса, — ответил он максимально твёрдо. — И, боюсь, её вообще может не быть в этом мире. Магия того устройства не поддаётся нашему пониманию. Если вы хотите, чтобы я мог исправить эту ситуацию, я должен немедленно приступить к работе!

Этот ответ явно не обрадовал принцессу. Пламя в её гриве вспыхнуло с новой силой, а свечи на люстрах буквально взорвались фейерверками искр, на мгновение осветив зал ярче дневного света.

Но Селестия, ценой неимоверного усилия, взяла себя в копыта. Огонь в её гриве угас, хотя глаза продолжали пылать золотом. Она понимала, что гневом делу не поможешь.

— Слушай меня, Старсвирл, — её голос звучал приказом. — Делай всё возможное и невозможное. Подними все древние манускрипты, используй любые артефакты. Мне плевать, что ты будешь делать, но ты найдёшь способ вернуть мою сестру. Надеюсь, ты меня хорошо понял?

— К… кристально ясно, принцесса, — поклонился старый маг.

— Приступай, — добавила она, и на мгновение её голос дрогнул, выдав истинную глубину её страха. — Живо.

Не желая больше испытывать судьбу и навлекать на себя её праведный гнев, Старсвирл поспешно ретировался из дворца, исчезнув в новой вспышке магии.

Как только он исчез, Селестия закрыла глаза. Она стояла в полной тишине, пытаясь унять дрожь. Прислуга, предчувствуя неладное, давно втихаря сбежала из зала. Стражники же стояли, боясь пошевелиться, и молились самой матери Фауст, чтобы они пережили этот день.

Селестия в душе корила себя за то, что напугала своего учителя, и когда всё кончится, она извинится перед ним. Но сейчас, она впервые за долгие, долгие годы испытала этот парализующий, первобытный страх — страх снова потерять сестру. Только-только судьба позволила им воссоединиться после тысячелетия боли одиночества. Она только вернулась, она только начала жить новой жизнью, и теперь они снова оказались разлучены. И теперь было даже хуже, чем тогда. Тогда, тысячу лет назад, Селестия хотя бы знала, что её сестра жива, что она в заточении. Она могла видеть её лик каждую ночь, разговаривать с небесным телом, зная, что её сестра слышит. А сейчас? Она даже не знала, жива ли она.

Ей хотелось сорваться с места и лететь сломя голову куда угодно, крушить стены реальности, лишь бы вернуть её домой. Но она понимала, что её хаотичные действия едва ли помогут этому. Она была нужна своей стране, паника правителя — паника в государстве.

Оставалось лишь надеяться, что гениальный ум Старсвирла сможет найти решение быстро. А пока она бессильна, ей оставалось лишь одно — то, чего она не делала уже много веков. Как ей хотелось позвать на помощь Твайлайт, она обязательно бы что-нибудь придумала. Но, как на зло, сейчас она была вовсю занята созданием своей Школы Дружбы, и Селестии не хотелось отрывать её от этого. Кроме того, это сулило бы ещё большее внимание к этой ситуации, не хватало ещё получить панику среди подданых. Так что она не могла привлечь ещё больше пони к этой задаче… по крайней мере, не сейчас. Она рассмотрит этот вариант, если Старсвирл окажется бессильным.

Селестия подошла к огромному витражному окну и устремила свой взгляд в ночное небо, прямиком на ночное светило. Она не могла поверить, что когда-нибудь вновь наступит время, когда ей придётся самой поднимать Солнце и Луну. Ей оставалось лишь молиться и надеяться, что её младшая сестра в скором времени вернётся домой, и главное — живой. Единственное, что утешало солнечную принцессу — она знала, что её сестра была очень сильной и волевой пони, она была более чем способна постоять за себя.

И где бы она не оказалась, она приложит все силы, чтобы вернуться домой…