Муравьиная ферма Дискорда

С раскатистым, будто обрушившийся в море утёс, хохотом Дискорд расколол корку своей каменной тюрьмы. Он стряхнул с себя куски изваяния, покрошившиеся в пыль, и взмыл в воздух под аккомпанемент конфетти, ленточек и очень сердитых летних репок. Долгожданная свобода!

Раскатисто хрустнув шеей, он огляделся на все триста шестьдесят градусов. Очень хотелось поглядеть на силу, наконец-то разбившую его оковы. Чей-то пикник в саду вылился в перестрелку тортами? Сёстры не поделили, кто будет розовым рейнджером?

Наконец, его взгляд засёк движение. По пьедесталу, на котором он простоял тысячелетия, полз муравей. Дискорд сграбастал создание и поднес к глазам.

— Ты? — спросил он ничтожную букашку. Вообще-то, все смертные были ничтожными букашками, но конкретно этот оказался ничтожнее и букашечнее прочих. Даже те истеричные жеребята были более его достойны, чем это.

Но всё же Дух Хаоса был щедр, а потому прикосновением кончика когтя водрузил на макушку насекомого ярко-красный праздничный колпак.

Муравей усиками пощупал кожистую подушечку пальца и, не замечая головного убора, пополз вперёд как ни в чём не бывало. Медленно, но верно он оказался на тыльной стороне лапы.

На несколько секунд Дискорд смог увлечь себя тем, что попеременно гонял муравья с тыльной части лапы на пальцы и обратно. Он воображал, как крошечный жучок в когтях его власти отчаянно бежит вперёд и никак не может понять, почему дороге нет конца.

Муравью, впрочем, фантазии недоставало; — и он бездумно семенил вперёд, не осознавая хаоса, что должен был рушить основы его мироздания и наполнять разум отчаянием.

Дискорд со вздохом стряхнул создание. Муравей шлёпнулся на землю, обдумал случившееся и побежал дальше по своим пустяковым делам.

Абсурд. Муравьи?.. Рядом с копытом Дискорда прополз ещё один. Дух Хаоса нагнулся и поймал его усик меж двух когтей, затем потянул вверх со скрипом тянущейся резины. Дотянув до нужной высоты, он ухватил брюшко и потянул уже вширь до тех пор, пока муравей не стал размером с пони.

— Поищи себе энтомолога! — От шлепка по “крупу” насекомое стартануло с места в карьер. Ботаны всегда плавятся от злости, когда случается ерунда по типу кислородной диффузии и сожравших дом термитов размером со слона.

Выжав из насекомых остатки развлекательного потенциала, Дискорд принялся искать что-нибудь ещё. Его уши встали торчком, ожидая уловить цокот копыт или далёкие крики. Ничего.

Небо тоже безответно молчало. Солнечный свет слабо пробивался сквозь безликую затхло-серую хмарь, как сквозь грязь на стекле.

Не может быть, чтобы его освободили какие-то муравьи.

Хотя...

Он вмиг очутился в воздухе и, по-змеиному извиваясь телом, полетел. За воротами сада лежал в руинах Кантерлот. Неутомимые ветра в поисках жизни гоняли по голой земле вихри пыли.

Он летел дальше. Дома стояли отрешённо сгорбившись, стараясь улизнуть с глаз долой в свои же подвалы. Когда-то гладкие, плоские крыши превратились в беспорядочный лабиринт переломленных балок и треснувшей кладки. На отшибе железнодорожной станции ржавел в предсмертных муках поезд; с его боков сошёл металл, обнажив блёклую, красно-бурую с потёками шелуху.

Шпалы давно сгнили, рельсы проржавели, и состав накренился вбок под безумным углом. Без лишних раздумий Дух Хаоса материализовал баллончик краски.

— Мама анархия, папа раздор, — хохотнул он в пустоту. Едва он закончил выводить первую “М”, напор аэрозольной взвеси чуть-чуть подтолкнул вагон в нужную сторону, — и тот грохнулся набок, потащив за собой всё остальное. Цепная реакция прокатилась по всему составу до хвоста и головы, уложив локомотив и вагоны на заслуженный покой.

Дискорд зашагал по рельсам на восток; а неподвижное солнце в небе всё смотрело ему в спину.

.

Мейнхэттену повезло меньше Кантерлота. Метрополитен, городская гордость, совсем одичал. Поддерживающие распорки, не выдержав, рухнули, прихватив с собой тоннели, а с ними — небоскрёбы. Весь город превратился в огромный котлован, из которого горкой росла куча сваленных многоэтажек.

А за колоссальной грудой щебня раскинулся океан, столь же серый и тихий, как небо. Волны апатично набегали на берег и с горестным вздохом откатывались, будто не понимая, зачем всё это надо. На горизонте дрейфовал островок пластмассового мусора и мёртвых тел.

Когда он брёл  вдоль доков, ему в глаза бросилось цветастое пятно на фоне чёрного битума. Красно-зелёная клякса вблизи преобразилась в розу.

Упрямый гордый цветок торчал из трещины в асфальте. Дискорд моментально прильнул к нему лбом, жадно впившись взглядом в цвета.

Он торчал, упрямо и гордо, но опоздал на вечеринку и явился много веков позже последних гостей и зрителей. Роза отлично сохранилась в своём посмертии. Трупик даже не истлел должным образом, — ведь не было ничего, что могло помочь разложению. Ни микробов, ни падальщиков, ни пони.

Засушенная, законсервированная волей случая.

Мёртвая частичка мёртвого мира.

.

Наконец, спустя многие дни — а может, всего какие-то часы — он возвратился в Кантерлот; солнце не сдвинулось ни на йоту.

С высоты птичьего полёта в упадке приглядывалась логика. Долгое отступление от океана к столице нашло последнее пристанище в амбаре.

Снаружи перед дверью место погребального костра отмечала груда обугленных костей. Внутри же грянул последний бой с неизбежным. Земные пони, пегасы и единорог понуро разлеглись над остатками финальной трапезы.

В углу одиноко валялся пустой флакон. Этикетка расплылась и потемнела, читалось лишь одно слово: “Цианид”.

— Нет.

Это было первое слово, которое вырвалось у него с момента, как он побрёл вдоль заплетающихся, словно черви, железнодорожных путей.

— Нет.

Слово звучало хорошо. Щелчком орлиных когтей он поднял бренные останки на ноги.

— Пляшите, поняши!

Мертвецы задрыгались в конвульсивном хороводе. Два пегаса вертелись в го-ловокружительном танго, но их черепа слетели с хлипких шей и со стуком покатились по полу. Жеребята, давясь неестественным смехом, носились по кругу. Единорог в углу рогом вытворял непотребства с земным пони.

Дождь из шоколадного молока полил на трупы, пачкая их шерсть коричневой массой. Дискорд хохотал и хлопал в ритм незримому барабану, с головой потерявшись в безумии. И тогда одно из тел запустило в него гнилым фруктом.

Забродившая субстанция лопнула, обдала его мех. Ощущение зернистой полужижи, сочащейся по коже, его отрезвило.

— Мерзость, — произнёс Дикорд, глядя на пони, и перерезал колдовские нити, поддерживавшие мертвеца и его товарищей в движении.

.

Не найдя останков аликорна, он подыскал единорожий череп и пару почти целых пегасьих крыльев — и то, и другое от природы белое. Затем он вылепил узнаваемое высокое тело с пышными формами, наскребя с земли сухой пыли.

— Бронтокорн! — изрёк он над своим франкенштейном и натужно рассмеялся собственной шутке.

Ещё пара секунд работы — и ожила пара рукотворных голосовых связок. Нижняя челюсть черепа неторопливо задвигалась в такт трепещущим крыльям:

— Изверг.

— Ой, не льсти, — ответил Дискорд, пригладив назад гриву.

— Дискорд.

— Да, это я. А ты кто?

— Покажись!

— Да я же прямо тут.

Чего-то не хватало. Дискорд вспорхнул над Бронтокорном и обдал его струёй белых фекалий. Закончив, он опустился перед теперь уже небесно-светлой принцессой.

— Идеально, — заверил он своё творение, теперь вязковато-липкое.

— Тебе это не сойдёт с рук, Дискорд.

— Не переоценивай свои силы. Я могу взять и улететь, а ты…

Искусственные голосовые связки, не слушая, продолжали:

— Я буду вечно тебя ненавидеть.

— Долговато, однако, — его голос самую малость дрогнул.

.

Он сидел на колеснице, давно ставшей грудой металлолома, и сквозь когти орлиной лапы смотрел на закатное солнце. Лучи по одному пробегали между пальцев.

Где-то за спиной Бронторкорн, единственный его соперник в господстве над миром, не прекращал бубнить:

— Слезай и сдавайся. Давай. Поживее.

Солнце закатилось за горизонт, и один росчерк львиного когтя тут же вернул его в зенит. Дискорд давно сбился со счёта, в какой уже раз он смотрел сквозь пальцы на гаснущее светило.

— Что ты сотворил с Элементами Гармонии?

— А что с ними сделали вы? — Вездесущая разруха была такой… аккуратной. Упорядоченной. Всё просто взяло и кончилось. Всё рушилось, валилось само на себя, пока последние пони не решили, что откладывать неизбежное нет смысла, и по¬падали, как костяшки домино… как вагоны поезда.

— Я буду вечно тебя ненавидеть.

Он уже начал проникаться ненавистью в этому слову. “Вечно”.

Солнце вновь скатилось по небосводу; там за горизонтом он его и оставил. Небо не украшали ни луна, ни звёзды — одна сплошная чернота.

— Я буду вечно тебя ненавидеть.

Он соскочил с козырька и очутился перед Бронтокорном.

— Не ври.

— Тебе это с рук не сойдёт, Дискорд.

— Закрой рот!

— Дружба рано или поздно восторжествует.

— Я сказал, закрой рот, тварь.

— Я не дам тебе…

Бронтокорн не договорил — нижнюю челюсть выбил удар кулака. Вторая за-трещина размозжила череп в песок и костяную крошку.

Дух Хаоса накинулся на своё безголовое творение. Когти впились в тщедушное тельце, разрывая его в ошмётки. Зубы перекусили крыло — рот наполнился привкусом пыли от треснувших костей.

— Ты бросила меня. Взяла всю мою ненависть, всю нашу историю, и вышвыр-нула на помойку. Мы должны были вечно сражаться друг с другом, а вы…

Он не прибегал к магии, вложился в грубую силу, чтобы порвать статую в клочки. Таких битв, как эта, не случалось со дней, когда мир был юн.

Так дралась младшая из сестёр. Селестия в бою отбрасывала все тонкости и уловки, Луна же — рассудок. В прошлый раз она, как берсерк, сшибла его почти на скорости звука, пропахав их телами борозду в земле. Она окутала их саваном тьмы, где плети молний и кнуты вьюг без разбора терзали плоть в равном исступлении.

Он вывернул второе крыло и выдрал его из сустава напрочь.

Какой бы ни была боль — из неё не вырывалось ни крика, ни стона. Схватка лишь заряжала ее силой. Луна приводила в ужас собственных воинов. А ослы называли её “Морриган” в честь какого-то своего древнего божества и отказывались даже стоять рядом.

Острые как бритва когти пропороли белый песок, и выпотрошенное тело наконец-то обмякло, свалив  Дискорда на землю.

Победить недостаточно — противника надо стереть в порошок; втоптать в глубочайшую и самую беспросветную дыру на свете и оставить там гнить на тысячи лет. Селестия, ах ты дурочка Селестия; — но такая строгая и суровая. Такая злобная. Такая непреклонная, мол, тысячей лет больше, тысячей лет меньше. Будто они никогда и никуда не денутся, когда он выйдет из заточения.

— Ты меня бросила! Сколько я для тебя сделал, — и ты бросила меня на произвол такой судьбы. Пошутить решила, да?! Говорила, всегда будешь жить, всегда будешь моей надзирательницей.

Когти уже скребли по земле, оставляя глубокие борозды в пыли. На язык не шло новых слов, так что он завёл старую шарманку:

— Врала! Врала! Врала! — земля гудела под градом ударов, и трещала, и ходила ходуном.

Наконец, она разошлась, и перед Духом Хаоса предстало скопление дырочек. Лабиринт подземных ходов не шире игольного ушка. Его зрение сфокусировалось на движении — и пятнышке цвета.

Это был старый знакомый — муравей в неизменном красном праздничном колпаке. Дискорд уменьшился, чтобы получше взглянуть на существо, выпустившее его в этот пустой мир.

Создание осторожно ощупало его усиками, а затем разверзло пару жвал размером с его передние лапы.

— Нет. — Он стукнул насекомое между глаз. — Фу.

Муравей захлопнул рот и молча уставился на него.

— Дай угадаю, одного колпака за мою свободу тебе маловато? — Дискорд прошествовал мимо насекомого, задумчиво убрав одну лапу за спину. — Хорошо, тогда я дам тебе имя.

Дух Хаоса поскрёб висок и попытался вспомнить, как звали одну из кобылок, что вызволили его в прошлый раз.

— Опель… эпль… блумер? Нет. — Он щёлкнул пальцами: — Эплбумер.

От раздумий его отвлекло нежное покусывание за левую ногу. Муравей опять вознамерился им трапезничать.

— Нет, говорю! — Дискорд треснул Эплбумера по носу.

Муравей завис в крайне сильном недоумении.

— Убедил, — вздохнул Дискорд, затем поплевал в ладони и обтёр шерсть пахучей слюной, подражая муравьиным феромонам. — Теперь друзья?

Муравей пощупал его усиками и, уловив знакомые ароматы, развернулся и засеменил в колонию. Дух Хаоса со скукой двинулся следом.

Остальной муравейник — скромный, но уж какой был — не обращал на него внимания, пока он пробирался по ходам. Проходя мимо охраны, он в порывах творческого вдохновения сводил глаза в кучу и делал покерфейс, но мигрень того не стоила.

Вскоре он уже стоял в покоях царицы. Бывших покоях. Самки-кормилицы корпели над останками царицы, кромсая панцирь и складируя кусочки в углу; другие шинковали яйца и личинок.

Дискорд зажал нос кончиками когтей. Воздух провонял дефектными феромонами, вызвавшими у кормилиц кровожадное буйство.

Так вот что послужило делу его освобожденья. Последняя на свете резня, и спровоцировал её чей-то пердёж в покоях муравьиной царицы.

Самки обратились мордами к двум вторженцам. Слизь на жвалах ещё не обсохла и капала на пол. Потрясая усиками, муравьи бросились в атаку.

— Да вы издеваетесь.

Дискорд сделал пасс, и трое муравьих провалились в сантиметровую воронку зыбучего песка, а ещё двух приклеило к стене нитью сладкой ваты.

Антенны последней самки просто растворились, и она слепо пронеслась мимо Дискорда, вежливо уступившего дорогу, вон из камеры.

Он осмотрел следы бойни: лопнутые яйца и перекушенные куколки. Податливое брюшко царицы было начисто выпотрошено, сукровица стекала по рваным краям мягкого экзоскелета, но посреди месива лежали два яйца. Уцелевшие.

Дух Хаоса обернулся к Эплбумеру — тот с аппетитом поглощал кусок векового хлеба из царских закромов.

— За подвиги пред лицом своего народа нарекаю тебя, о славный муж, сэром Эплбумером.

Драконэкв поднял оторванную антенну преставившейся царицы и пощекотал Эплбумера. Муравей, неверно истрактовав сигнал, по-дружески исторг на него содержимое желудка.

— Отвратительно, — произнёс Дискорд.

…

Дискорд наблюдал сквозь стекло аквариума, как новая королева зарывается в почву. Сэр Эплбумер в своём красном колпаке следовал за ней почётным стражем. А может, просто хотел отщипнуть кусочек от зарытого на дне хлеба.

Пока самка обустраивалась в родильной опочивальне, Дискорд пораскинул мозгами и наконец нашёлся с именем, подходящим царице.

— Элпида.