Порох на крыльях

Глава 7 "Агония вечности"

Двое стражников, временами переминаясь с ноги на ногу, беседовали о какой-то понячьей ерунде, оба были уже давно знакомы и зачастую стояли тут в карауле, так что беседа была исключительно инструментом убить время. Конечно, королевская гвардия — это до ужаса почетно и круто, но как же это скучно стоять и смотреть, как мимо тебя движется жизнь, а ты словно приклеенный к полу истукан.

— Лайт, ты мне вот скажи, почему мы тут до сих пор стоим? — начал Скай.

— Потому что это наша обязанность охранять вход в замок? — подыграл Лайт, ухмыльнувшись.

— Я вот думаю, если сюда поставить манекены из того магазинчика с одеждой, немного приукрасить их картонной броней и нарисовать глазки, как думаешь, скоро они поймут разницу?

— О, уверен, можно будет безнаказанно месяц тусить где-нибудь в Мейнхеттене.

— Бр-р, не, гадкий городишко, — Скай съежился.

— Ну да, скучноватый днем, но ночью там начинается настоящая жизнь, — мечтательно изрек Лайт.

— Эй, служивые! — сказал вдруг мягкий голос, образовавшийся буквально перед ними. Кирин смотрел на парочку вскинув бровь. — Ну, что уставились? Да, я тут стою достаточно, чтобы услышать про хитрый план поставить вместо живых истуканов деревянных. Хороший план, я думаю, на досуге предложу его нашей грелке для трона.

— Эй-эй! — возмутился стражник. — Ты это, за такие слова в адрес нашей великой правительницы сейчас с фингалом уйдешь в тюрьму!

— Ого, а что, тобой правит грелка для трона? — ответил ухмыляющийся кирин, на что стражники переглянулись и, раскрыв рты, уставились на нарушителя спокойствия и, возможно, еще закона. — Ох, ну да, куда вам. Каждый день перед тем, как начинается день приема, трон немного подогревают, чтобы принцесса чувствовала себя комфортно. Так вот, ваши тупые идеи я и передам этому прекрасному приспособлению.

— Плохой день? — спросил вдруг Лайт.

— Не самый плохой, — ответил кирин. — Так что, я долго буду стоять? Пропустите уже шута… — Скай оглядел незваного гостя. Тот был потрепан, поникший и местами грязный.

— Э... Да, но… — скрещенные алебарды словно сами собой вдруг раскрылись перед ним, а ворота отворились. Гость вошел внутрь. Минуту потупив взгляд, оба переглянулись, совершенно не зная, что сказать и что сделать. Тревогу бить было глупо, шута все знали.

— Мне показалось, или у него… что-то в боку торчало?.. — спросил вдруг Лайт.

— Не показалось…

Рошо шел по коридору, и каждый его шаг давался тяжелее предыдущего; не то чтобы это его сильно волновало, точнее, нет, его существо это приводило в ужас. Угасающее тело всегда испытывает первобытный страх. Он поднял взгляд и посмотрел на перегородившую ему дорогу тележку с посудой, ну а также глядящую на него пони, шерсть которой стояла дыбом от ужаса. Да куда уж там, она, наверное, никогда не видела ничего ужасней разбитой тарелки или пролитого на дорогущий ковер чая. С этими мыслями и некоторым переживанием за душевное здоровье пони, кирин сделал шаг, который, по идее, должен был начать маневр огибания препятствия, но стал фееричным по шуму и грохоту инцидентом, огласившим весь замок звуками звенящей посуды и верещащей служанки. Кирин просто шагнул в тележку, потеряв сознание, проломив то ли рогом, то ли головой себе путь до металла, опрокинул на себя все содержимое.

— Но принцесса, — сказала одна из служащих пони. — Как же встреча?! Гости ждут ауедиенции! — но аликорн даже не обратила на голос должного внимания.

Селестия, к своему великому стыду, начала забывать, что был когда-то тут архаичный представитель профессии шута, который веселил ее своими проделками. Королевские обязанности, королевские обязанности. Собственная игла упрека кольнула бессмертную пони — она ведь так много забывала за стеной этих бесконечных послов, аудиенций, написания и принятия разных законов. Череды поднятия и опускания солнца и луны. Лишь вечером, когда она могла быть наедине с собой, кирин врывался в ее жизнь. Нет, не врывался. Что за вздор! Он мягко входил, жестом спросив разрешения. Даже если она была в моменты слабости, в моменты, когда хотелось кричать, возникал этот кирин. Даже когда войти ему не разрешалось, он делал это. Рисковал ли он? В пылу метающего молнии величественного разума мог ли он быть стерт? Нет, наверное, нет.

Насколько мы ценим оглушающую тишину ночи, когда никто больше не приходит в твои покои… не приносит чай и печенье.

Первые шесть веков после потери сестры для Селестии были… временем, когда она забыла себя в работе, заботе о других, решении важных задач. Точнее, не так. Первые сто лет были агонией. Вторая сотня обнажила довольно неприятный факт: она такая одна. Аликорн была до жути одинока. Пони приходили в ее жизнь и исчезали, обращаясь в воспоминания. Третья сотня была временем примирения. Окунуться в заботы родной страны, забыть себя в дарении радости другим. А потом дни, недели, месяцы и, наконец, года стерлись. Пока однажды в тронный зал не зашел кирин в колпаке и накидке, пестрящей всеми цветами радуги. Он был довольно нетипичный житель, это было эффектное появление диковинки, которое пугано и жутко интриговало пони. Но по молодости он был весьма застенчив, спокоен и словно не подпускал к себе других. С годами нрав его размягчился, и кирин стал более общительным, более открытым, даже более веселым.

Когда он ушел в отпуск, принцесса узнала это не сразу, только пару недель спустя от секретаря, все это время она испытывала давно позабытое чувство лишения чего-то важного в жизни. Сейчас, стоя над больничной койкой в лазарете и глядя на сопящего кирина, она сжималась от еще одного давно позабытого чувства — сочувствия. Нет, кобыла сочувствовала своим пони, конечно, не могла переносить осознания, что им может быть плохо, но то было другое сочувствие — величественной принцессы к своим подданным. Сейчас же это было сочувствие к другу. Она попросила медсестер и докторов оставить ее наедине с больным, пони, почти синхронно кивнув, ушли.

Селестия не отрывала взгляд от его мордашки, немного растрепанной гривы и странного по своей форме изогнутого рога. Наконец-то что-то для себя решив, она опустила взгляд на одеяло, укрывающее его ранение. Принцесса положила копыто на его грудь, желая осмотреть его, он вдруг плавно открыл глаза и положил свое копыто на ее. Кобыла вздрогнула, но не отпрянула. Рошо улыбнулся.

— Приветствую. Увы, ваш верный шут сейчас не может показать задорный фокус, — Рошо мягкой стороной копыта погладил ее. — Даже чаю с пирожными не могу вам дать… — он вздохнул. — Как-то так вышло, что я возвращался со своего странствия по миру. Видел сородичей, грифонов, драконов. С последними у меня, так сказать, возникли некоторые препирания. Что мог сделать скромный я против толпы подрастающего сброда мелких драконов? Хотя… Мог бы. Конечно, я мог бы! Но не стал. Все глупо как-то вышло. Знаешь, мне кажется, они не хотели этого. Ну, всаживать мне кусок камня в бок... — кирин продолжал говорить, а принцесса с внимательной молчаливостью матери слушала, позволяя ему поглаживать ее копыто.

Откровенно говоря, она не чувствовала отвращения или даже намека на подобное. Нет. Селестии нравился этот жест. Она не считала его раненым и нуждающимся в жалости. Шут, если бы принцесса попросила его встать, исполнил ее волю даже не поморщившись. Это ощущение было другим, сродни с чем-то теплым, когда недавно утраченное вдруг неожиданно находится, хотя ты уже смирилась с очередной утратой. Этакая смесь облегчения и радости. Кирин продолжал говорить и говорить. Его истории, если честно, всегда были интересны. Одно время, он ей рассказывал ужастики далекого мира, где мертвецы не дают покоя живым. В другое, шут повествовал об авантюристах, которые боролись со злом — теми самыми мертвецами. Истории были всегда. Однажды одним вечером кирин поведал о единорогах, пришедших из другого мира и повелевающих туманом, на что пони изумленно переспросила, о чем это он. Шут хихикнул и уверил, что это лишь его мысли, не имеющие к Эквестрии никакого отношения. Еще рассказ был о великом единороге, который отказался от божественной сущности ради любви и свободы. Селестия, откровенно говоря, позавидовала герою, ведь он выбрал свою участь быть и любить. Она же, стоит только ей на день забыть о своих обязанностях, может погрузить мир в темноту. Она не свободна. Пони в золотой клетке, сотканной из обязанностей, почестей, титулов.

— Расскажи историю, — вдруг попросила она, поймав себя на том, что эта мысль вырвалась бездумно и спонтанно.

— Историю? — кирин хохотнул, его сразу прострелила боль в боку, но шут виду не подал. — Ух, хорошо. — Можно я расскажу о звездах? — величественная пони кивнула, улыбнувшись. — Вселенная не наша, само собой, ты же знаешь, я рассказываю свои фантазии. Шуты любят фантазировать. Так вот, не секрет, что эта история берет начало с ужасающей по своей огромности вспышки. Хе-хе, бывают такие маленькие зловредные точки в пространстве, которым все не имется, хочется навести суеты вокруг. Так вот, эти точки появляются из ниоткуда, и они настолько маленькие, что могут поместиться буквально в ложечку для мороженного. И ты не поверишь: это вселенная, семя вселенной. Когда точка готова и когда соблюдены некоторые условия, а то есть совершенно пустое пространство вокруг, в радиусе… наверное, бесконечности, ну или туда, куда может свободно поместиться целая вселенная, эта точка взрывается. Настолько мощный этот взрыв, что он искажает саму суть пустоты, выворачивая ее, изменяя. Происходят чудовищные выбросы материи, света, энергии. Так появляется вселенная. Ну или, по крайней мере, так говорит моя фантазия. Вся эта материя, предположительно, остывает, рассеиваясь и расширяясь. Не знаю, не хватает ума додумать, — Рошо сделал короткую паузу и продолжил. — Потом сгустки, называемые туманностями, под действием чудовищной силы гравитации сжимались и разогревались, создавая самые разные вещества, и, в конце концов, высвобождая колоссальную энергию, звезда загоралась… Потрясающе прекрасное зрелище, словно зажигается в ночи светлячок. Эти звёзды были гигантскими, яркими и… недолговечными. В их гигантских котлах бурлила невероятная сила, создающая множество веществ. И когда этих веществ становилось слишком много, звезда взрывалась, создавая еще больше веществ и металлов. Звезды — это баланс гармонии и чистейшего хаоса энергии, — он хохотнул, многозначительно посмотрев на Селестию.

Селестия внимательно слушала. Она любила эти рассказы о звездах, о планетах, о туманностях. Конечно, кирин всегда добавлял, мол, все это мои фантазии и придумки. Любые его истории сопровождались этим примечанием. Но почему-то принцессе всегда верилось, что он не придумывает это и… Словно он не фантазирует, а видел это воочию. К своему стыду, спросить об этом она не решалась. Шут рассказал ей эту историю. Кобыла задумалась, не слишком ли она оплошно и нагло поступила, ведь ему вероятно всего больно и сложно говорить? Кирин не подает виду, но она видела эти маленькие знаки его тела, маленькие едва заметные вздрагивания, едва-едва уловимое прерывистое дыхание. Наверное, она слишком эгоистична? Эту раздумья прервала другая мысль, все это время он не выпускал ее копыто, а она не стремилась его убрать. Что-то было в этом жесте, довольно теплое, что принцесса давно не чувствовала. Ход мыслей был прерван самим рассказчиком.

— Тут было бы уместно предложить тебе клубничные вафли с зеленым чаем? Хотя нет, лучше молоко или какао? — он хихикнул и задумался.

— Нет, не нужно. Это было бы лишним… Требовать историю тогда, когда раненому нужен просто покой, — повинилась принцесса, опустив ушки и смотря на копыто, которое шут продолжал поглаживать.

— А, пустяки, разве жеребцами рождаются не для того, чтобы превозмогать боль и различные неприятности? — заметил Рошо. — Дабы порадовать одну пони, которая, между прочим, кажется, бросила все королевские обязанности ради простого старого шута? — Селестия сжала губы, вспоминая, что буквально сбежала с аудиенции, как только узнала, что случилось. Но винить себя она не хотела. Ведь она волновалась, пропажа кирина волновала ее. А теперь он тут, и хотела бы она сказать, что здоров, но нет.

— Да. Это правда, — она убрала копыто, встав перед кроватью. — Я рада, что ты вернулся, и да, мне надо идти. Кажется, союз фермеров будет немного недоволен моим опозданием… — она покачала головой, улыбнувшись.

— Ничего страшного, в конце концов, принцесса Селестия тоже живая пони. Или они это начали забывать? — шут вскинул бровь.

Кобыла, улыбнувшись, не ответила, — наверное, он в чем-то прав. Для всех пони она была чуть ли не богиней. А ведь она была живой. Хотя... была ли? Кобыла могла десятилетиями не чувствовать ничего, кроме долга вставать рано утром, поднимать солнце и опускать луну, встречаться с делегациями, рассматривать законы, спорить с советом, появляться на скучнейших аристократических вечеринках. День за днем. Без выходных. В момент она осознала свою агонию. Агонию вечной пони. Одинокой пони.
После возвращения всего на круги своя принцесса была куда более спокойна и даже позволила себе пару безобидных шуток, которые она любила. Все шло хорошо, сейчас, по крайней мере. Конечно, были моменты жизни, вечным грузом лежавшие на ее плечах, но она, наверное, уже привыкла к этому. Отпустив фермеров и найдя необходимые компромиссы, она вздохнула, поерзав на троне. Он был слегка подогрет, но почему-то ей было некомфортно. Кобыла нахмурилась. Несмотря на то что вроде бы все встало на свои места, она себя не чувствовала на своем месте. Посидев так минут десять, прокручивая в своей голове, что говорил кирин, она вдруг прифыркнула, что в тишине зала было сродни грохоту, вследствие стражи по обе стороны повели ухом.

«Разве жеребцами рождаются не для того, чтобы превозмогать боль и различные неприятности, дабы порадовать одну пони?» — вертелось у нее в голове, отчего она волнительно ерзала. Ох, и зачем он это сказал? Это было так волнительно, и глупо. Искусно скрытый флирт или просто чудовищная наивность вечного ребенка в колпаке?

Довольно больших размеров поляна, раскинувшаяся посреди лесов, что было довольно странно, ведь выглядела она словно засеянное поле. Ветер колыхал колосья каких-то трав, создавая волны по траве. Вся эта идиллия нарушалась двумя кобылами в плащах, которые словно что-то искали, в конце концов, они остановились чуть ближе у условному центру этого места.

— Разве это тут? — спросила Люми, вскинув ружье.

— Ну, грифончик что-то верещал там, поляны около леса, по ночам тут огоньки и утробный вой. Вот и думай… кто это мог бы быть: брачные игры Лургфуров и светлячки или зловещее приведение, которое собирает армию, чтобы вырезать их затхлую деревушку? — ответила Мищ.

— Милая, то, что у них хреновая еда и плохое пойло, это не признак того, что они затухли.

— Очень даже признак! Отвратительно! Я готова поспорить, этот вшивый кретин нам даже не заплатит за работу! — черная кобыла топнула и копнула копытом, вскинув голову.

— В любом случае, — Люми покачала головой, — иногда стоит это принять. Жадность одного не должна погубить десятки. Даже если мы работаем сегодня бесплатно.

— Подруга, мы не письма по домам разносим, чтобы так говорить. Мы охотимся на всякую опасную гадость! — возмутилась Мищ.

— Гадость не гадость — неужели твоя жадность превыше чувства достоинства? — спокойно ответила Люми.

— Учитывая, что у нас заканчиваются камни хранители, орбы и прочие расходники... Да в рот этому грифону огненный камень! У меня в пистолете пять патронов. Все! — возмущалась Мищ, но с какой-то досадой, нежели злобой. — И идем мы без каких-то защитных зачарованный побрякушек, потому что времена хреновые. И наступаю я сейчас на эту землю со стойким чувством страха, нет ли тут защитных чар, потому что резонатор, как ты помнишь, сгорел, когда мы вытравливали неистового духа из полусгоревшего сарая, который они называют домом.

— Не в рот, а в клюв — это раз, во-вторых, огнекамень, между прочим, дорогое удовольствие, так что я бы его лучше продала… и купила бы этот резонатор, да. Увы.

— Бу-бу-бу, наша белоснежная кобыла несет добродетель и радость в мир вонючих деревенщин, которые ее потом обманут и кинут. Словно мы этого не проходили. Помнишь тот случай, когда нас потом еще гнилыми овощами спроваживала вся деревня, потому что мы якобы жадные и зажратые клячи? А мы им, между прочим, неистовый дух изловили, который троих жителей положил.

— Ух, слушай, не напоминай, — белая опустила уши. — Это… Ладно, ты права. Если нас посмеют кинуть, мы доложим в совет гильдии. Вот. Тебя устроит это?

— Что!? Гильдии!? О, как это благородно, доложить гильдии о том, что какой-то старейшина из деревни «Навозный дом» решил не платить тебе твой гонорар. Жаль конечно, что гильдии, по большему счету, плевать на это. Да и если тут что-то есть, внесение их в какой бы то ни было список ничего нам не даст. Вряд ли после нашего визита тут в ближайшие лет двести появится что-то стоящее.

— Хорошо, что ты предлагаешь?

— Поймать эту пернатую жадную крысу, притащить сюда и продемонстрировать, что будет, если он нам не заплатит?

— Ох, давай просто сойдемся на том, чтобы ему просто отбить копытом? — примирительно сказала белая, что черную устроило, так как ее хмурость сменилась удовлетворением. Старшая сделала еще шаг, и всё закончилось — вспышка, настолько яркая и болезненная, что ее тело пронзили судороги.

Люми вскрикнула и проснулась. В темноте она не поняла, где находится. Свет, который ее поразил, все еще застилал взор, она была в кровати, да… Было тихо, что-то скрипело, жужжало, но весьма глухо. Свет озарил тьму, явив Мищ в ее новом образе синеватой пони с огромными глазами.

— Что-то приснилось? — спросила Мищ, поддерживая огонек магии, опять же с помощью больших волевых усилий. Ей все еще не давалась эта магия добрых пони. Да что тут говорить, Люми сама была слабой, какая-то базовая магия была ей подвластна, но кобыла понимала, она пропускает эти силы через свою призму восприятия, не так, как надо. Это было фундаментальное непонимание течения сил мира, укорененное у нее и, скорее всего, у Мищ (в большей степени). Она ощутила легкий толчок в грудину. — Эй? Ты чего там увидала? — Люми вздрогнула, понимая, что все это время она молча глядела в незримую точку где-то в темноте,

— Да… Мне снилось… Ох, мне снилось то место… Помнишь, то место?.. — старшая поняла, что внезапно частички ее кошмара начинают рассыпаться и таять в сознании. — Того грифона! Да! Ты назвала их поселение… Новым навозным… навозной кучей! Ты помнишь? — Мищ поджала губы, опустив уши.

— Д-да? — неуверенно произнесла та. — Это было, кажется, уже так давно… — Люми хмыкнула.

— С чего вдруг? Я, между прочим, — она, сделав паузу, старательно цеплялась за исчезающий сон, — кажется, тут и оказалась после той вспышки. После того как я тебе разрешила отбить копытом по жадному грифону, потом… вспышка, и я просыпаюсь тут, в этом чуждом мне мире, — повисла тягучая пауза: для старшей это было некоторое недоумение, для младшей — откровение. Она вспомнила тот сон с кораблем. Он был по своему искажен, но кажется, нес в себе несколько больше, чем просто суеверный кошмар.

— Ох, милостивая Селестия... Тьфу. Привязалось же это выраженьице. Теперь от языка не отдерешь, — Мищ водила ушами. — Люми, мы… кажется, мертвы.

— Эм… Что? — переспросила старшая, еще недостаточно проснувшись для осознания сложных вопросов о жизни и смерти.

— Ты умерла, дура, — сказала раздраженная Мищ.

— Как это понимать!? — возмутилась Люми.

— А ты думала! — фыркнула младшая. — Я вспомнила, что был за сон у меня. Ты умерла. Шесть или семь лет назад ты наступила в руническую ловушку. От тебя остался лишь обрывок плаща и кусок сумки с ружьем. Все. Тебя нет, Люми. Меня… тоже нет. После того как ты умерла, я целый год не могла простить себя за это и очень сильно налегала на пойло. Мифран терпел меня, а потом, я потом… Уф, очень долгая история, что-то во мне надломилось. К тому времени я очень надоела твоему любовничку. Ох, и да, у нас ничего не было, кроме его памяти о тебе и попытке меня спасти. Все кончилось тем, что он купил корабль с сомнительной командой. И я пошла туда, и сначала драила палубы, потом, драила пушки, носила порох, ящики, потом… я была врачом, потому что плюс минус знаю как не дать кому-то умереть. Как итог я стала капитаном этой посудины. Гордая капитан Мищ Кровавая Правда. Меня боялись и одновременно уважали, ибо я не могла лгать, я делала все, как сказала. Но потом все круто повернулось, нас настигли пираты. Мелкие корабли уничтожили такелаж, и в конце концов нас настиг флагман и расстрелял. Корабль развалился, меня прибило вантами, и я пошла на дно, — выпалила Мищ и наконец-то позволила себе разрыдаться, искренне, но все же тихо. Люми же сидела на своей кровати в полнейшем шоке и только могла двигать челюстью в тщетной попытке выговорить хоть слово. Потом младшая ощутила, как ее крепко обнимают крылья старшей, словно пряча их в кокон. Так они просидели некоторое время, пока одна не успокоилась, а другая не переварила сказанное.

— Это, знаешь, это… многое объясняет. Особенно твой морской говор и эти странные словечки, а еще твои знания, которые ты тут на этом цеппелине применяешь. Подозреваю, ругаешься ты тоже как морячка… А еще эту привычку подсластить жизнь сахаром и тягу к горячительному пойлу — сказала Люми нарушая их уединенную тишину, чувствуя, как Мищ обнимает ее копытами.

— Ты просто не представляешь, насколько мне было сложно принимать то, что каждый день в этом проклятом волшебном мире, наполненном лупоглазыми суетливыми пони, я вижу мертвую сестру в теле какой-то чужой кобылы. Я схожу с ума, я не знаю, где мы и что мы. Я напугана, но вынуждена всегда держать морду камнем. И сейчас, видимо, я сняла эту маску, и … под ней просто напуганная единорожка, потерявшая в жизни всё, — слабо говорила младшая, уткнувшись в грудину старшей, продолжая тихо всхлипывать. Люми тоже почувствовала ком в горле и сдерживать его не стала, слезы покатились по ее щекам.

Так они просидели некоторое время, пока не успокоились чувства, не улеглись волнения и не пришло понимание того, что вернулось какое-то доверие друг к другу. Цепи недосказанностей и лжи, расколовшись, свалились прочь и исчезли.

Принцесса сидела на троне, все еще прокручивая всякие мысли просто потому, что могла пока что это себе позволить. На самом деле ее уже утомил этот день. Морально она устала и хотела просто уйти, но была вынуждена слушать какую-то белиберду от представителя гильдии библиотекарей. Селестия не особо вслушивалась, хотя ее интерес больше был прикован к Твайлайт Спаркл, которая слушала этого пони с нескрываемым интересом. Что ж, юная волшебница подавала большие надежды, но… была типичным теоретиком, а эти пони, как обычно, могут в один момент знать все, но не уметь ничего. Пони, вдруг навострив уши, подумала об одной авантюре: почему бы не окунуть юную единорожку куда-нибудь, в более суровые условия, нежели комфортная обстановка Кантерлота? Идея очень даже пришлась кстати, учитывая, что пони уже взрослая, и немного встрепенуть пони будет неплохой такой затеей. Но куда ее отправить?..