Жертва
Глава VIII. Подземелья и драконы
Иллюстрация к главе в процессе!
"Потерявший управление поезд мчится на пятерых пони, привязанных к рельсам. Вы можете переключить стрелку на другой путь, но и на нём привязана одна пони".
Оцеллус перестаёт контролировать полёт, без толку, вместо этого она таращится на ужасного гиганта, в которого превратилась её подруга. Рецепторы нимфы широко раскрыты.
— Кто поместил огромного дракона в подземелье? — язвит Галлус, нагоняя Оцеллус. — Это ж не Огры и Темницы! И драконы — не монстры, согласно кни...
— Это Смолдер! — едва слышно хнычет нимфа.
Драконица поворачивается к Оцеллус, морда Смолдер вчетверо больше неё, а глаза горят голодным золотом. Она раскрывает пасть, обнажая зубы размером с голову чейнджлинга, и громогласно заявляет:
— МОЁ!
Несмотря на то, как сильно нимфа ценит свою верную подругу, она с кристальной ясностью осознаёт, что не хочет быть "её", в том смысле, в котором сейчас подразумевает её соседка по комнате. От драконицы вообще не исходит любви.
Ощущение пустоты проникает в Оцеллус точно яд, замедляя движения, лишая воздуха. Замахав крыльями, нимфа начинает медленно подниматься выше, а разреженный воздух точно насмехается над её попытками сменить направление. Когти Смолдер тянутся к ней, попытки увернуться тщетны, и огромная драконица ловит чейнджлинга в воздухе.
На мгновение нимфе кажется, что её совсем задавит между когтями и лапой. Чешуя драконицы пышет жаром, недостаточным, чтобы обжечь, но его хватает, чтобы было трудно дышать.
Волна тошноты захватывает Оцеллус, когда Смолдер резко проводит лапой вокруг себя и опускает вниз. Жар хватки драконицы сменяется леденящим холодом. Нимфа начинает дрожать и пытается съёжиться. Не успевает она сложить крылья и сделать вдох, как ударяется о землю. Сильно. Боль взрывается в её левом плече, она отскакивает от земли раз, другой, третий, пока, наконец, не останавливается, наткнувшись на потрескавшуюся стену.
Оцеллус распрямляется, медленно открывая глаза. Мысли "Смолдер только что напала на меня!" и "Я жива!" сражаются за первенство в её сознании. Побеждает та, что сообщила, что она жива, реши Смолдер убить её, нимфа бы точно не выжила.
Она поднимает взгляд, осматривая небольшую комнатушку и дверной проём, Смолдер кинула её в одну из камер темницы, что расположены вокруг центральной арены колизея. Решётка от камеры лежит среди обломков, снаружи.
Оцеллус поднимается, раздвигает надкрылья и расправляет крылья.
Как раз в этом момент Смолдер вбивает решётку, сорванную с другой части здания, в проём камеры.
Её подруга только что заперла её, точно певчую птичку.
Нимфа бросается к перекрытому теперь выходу, попутно продумывая по меньшей мере с десяток форм, способных просто пройти через прутья решётки. То, что Смолдер решила, что решётка сможет удержать её внутри, означает, что разум драконицы сильно затуманен. Когда подруга рассказывала Оцеллус про драконью болезнь, она отметила, что это не резкое взросление, а что-то другое, но забыла или не захотела сообщить о деградации разума.
Золотистый свет льётся сквозь решётку, освещая Оцеллус в переплетении теней. Смолдер наблюдает за ней.
— Не хотел я этого говорить, Смолдер, — раздаётся крик Галлуса. — Но ты сейчас прям ходячая иллюстрация понятия “собственническая девушка.” Не круто!
Грифон спрыгивает с разбитого края купола, расправляет крылья и пролетает мимо глаз драконицы, привлекая её внимание.
Нимфа вздрагивает, будто её только что укусил твиттермит. Что-что только что сказал Галлус? Чейнджлинг начинает беспомощно мямлить.
— Ч-чт... Но мы... но она не... Галлус, она не...
Бормотание Оцеллус стихает, когда грифон просто закатывает глаза, наклоняет крылья, меняя угол, и делает два мощных взмаха.
Нимфа даже думать позабыла о том, насколько лучше Галлусу удаётся управляться с полётами на луне. Время замерло, замерла и она. А чего это он глаза закатил?!
Смолдер сердито смотрит на грифона, летающего вокруг её головы точно насекомое. Вдруг выражение её лица меняется, глаза распахиваются, а рот растягивается в хищной улыбке.
— ЕДА!
Галлус вскудахтывает:
— Ч-чего?!
Драконица ревёт, да так громко, что сотрясаются разрушенные стены темницы. Часть обломков начинает падать, сооружение продолжает потихоньку развалиться.
— СМОЛДЕР ГОЛОДНА!
Внимание нимфы возвращается к решётке. На мгновение она задумывается, не превратиться ли снова в кокатрикса. Сквозь решётку она вроде пролезет, но вот превращать Смолдер в камень...
Нет. Нельзя её вот так вот оставить. Да и если раскаменить подругу обратно, она всё ещё будет под действием Антиэлемента. В лучшем случае это даст время придумать, как ей помочь. Оцеллус не хочет и не может оставлять подругу статуей.
Галлус пролетает под животом драконицы. Она пытается схватить его, когти рассекают воздух так близко, что грифону приходится сделать сальто и приземлиться на коготь Смолдер.
Галлус смотрит в голодное и сердитое лицо своей подруги, его глаза расширяются, а зрачки практически теряются в белизне.
— Щас это... может, не лучший момент, но мы тут камушек ищем...
Грифон отскакивает в сторону, когда драконица хлопает себя по когтю с такой силой, что наверняка было больно. Почему-то нимфа вспоминает истории Фаринкса, он рассказывал, как заставлял своего брата, а ныне короля Торакса, бить самого себя.
Смолдер отчаянно ревёт.
Оцеллус видит, как большой кусок и без того разрушенного купола отрывается и падает, разбивая две, такие же как у неё, камеры, превращая их в груду щебня.
Нимфа сосредотачивается. Бирюзовая вспышка, и летучая мышь-Оцеллус пролетает меж прутьями, выбираясь из своей тюрьмы.
"Не мудрено, что принцессе Луне нравятся бэтпони, — думает нимфа, чувствуя, как её (сравнительно) большие и медленные крылья ведут себя разреженном воздухе. — Так летать на луне намного проще".
— Он такой, здоровенный, золотой, сверкает, — продолжал Галлус, показывая лапами, попутно уворачиваясь от ещё одного взмаха драконьих когтей. — Не видела?
— ВИДЕЛА. ВКУСНО!
Оцеллус пищит, после чего превращается обратно в чейнджлинга.
— Ты его съела?!
Грифон спадает с лица.
— Вот жеж...
Смолдер хватает обугленную массу того, что было лунокулой, и замахивается ею на Галлуса. Грифон начинает усиленно работать крыльями, кстати, очень вовремя, так как гигантское тело, задев перья, врезается в оставшуюся стену колизея, разрушая колонны. От удара вся стена разваливается на части, обломки, включая последний кусок купола, начинают лавиной рушиться вниз.
Нимфа, видя, что в неё летит обломок колонны, больше неё самой раза в два, превращается в камень. От удара она отлетает к разрушенному входу в колизей. Камень-Оцеллус врезается в разбитую наклонённую колонну с такой силой, что, кажется, будь она в любой другой форме, переломала бы себе все кости.
Она скатывается на мраморный пол, покрытый трещинами и реголитом. Вокруг вспыхивает бирюзовое пламя, и она возвращается в родную форму. В ушах звенит.
— Думается, понятно теперь, что случилось с задним крылом дворца! — выкрикивает Галлус, вылетая из колизея. — Смолдер случилась! Поверить не могу, что она сожрала Жадность!
Грифон приземляется на особо крупный обломок камня и продолжает:
— Что теперь делать будем?
Оцеллус осматривается. По обеим сторонам щебень да обломки. Несколько уцелевших камер все ещё окружают порядком разрушенную арену. Позади неё от обрамляющей когда-то вход стрельчатой арки осталась лишь одна лазурная колонна. Коридор за ней обвалился, и в нём как раз было несколько дыр, через которые можно было бы пробраться внутрь.
Нимфа замечает что-то скрытое в рифлении колонны, спрятанное за скульптурной летучей мышью, которая держит свиток капители.
— ЗАКУСОЧКА!
Смолдер снова замахивается мёртвой лунокулой. Галлус запрыгивает обратно в колизей, как раз вовремя, потому что тело животного разрушает опору. Драконица провожает взглядом грифона, она раскрывает рот, и из её горла явно начинает доноситься потрескивание формирующегося драконьего пламени.
Галлус только и успевает произнести:
— Да ёб..!
Бирюзовая комета отбрасывает грифона в сторону, и спустя мгновение драконье пламя взрывается на полу арены, медленно растекаясь, захватывая всё больше пространства.
Друзья с такой силой врезаются в зарешечённую дверь одной из оставшихся камер, что Оцеллус слышит, как одно из рёбер грифона трескается. Шатаясь, нимфа делает пару шагов. Галлус же просто падает около двери. По крайней мере он жив и не поджарился. Ушки чейнджлинга дёргаются, она слышит, как грифон стонет, по счастью она не вырубила его, как тех дронов, притворяющихся дверью.
Галлус со стоном поднимается.
— Когда Смолдер затирала мне, что у драконов жадность к большим проблемам, я не думал, что она буквально!
Драконица начинает медленно крутиться, ища, куда делать её жертва.
Оцеллус открывает рот, намереваясь спросить друга, в порядке ли он, но вместо этого рот сам собой произносит:
— Галлус, ты выругался!
Грифон повернулся к ней.
— Ты сейчас серьёзно?! Обезумевшая от магического влияния подруга-переросток только что попыталась сожрать меня, а тебя смутило крепкое словцо?
Он прав. Они сейчас бьются не на жизнь, а на смерть с её самой дорогой подругой, а голос в голове заставляет её волноваться совсем не о том!
Золотистый свет, льющийся из глаз Смолдер, приковывает друзей к месту. Оцеллус снова концентрируется на своих рецепторах, пытаясь почувствовать любовь, к ней или к Галлусу, но от Смолдер ничего не исходит, вообще. Даже похоти.
Каким-то образом от этого даже хуже, чем от факта, что её подруга так усердно старается их убить.
— ОЦЕЛЛУС! МОЁ! БУДЬ ТАМ!
Драконица указывает на одну из камер, вытягивая свою огромную лапу.
Галлус отшатывается, резко выдыхая. Смолдер обращает своё голодное внимание на него.
Нимфа хватает грифона.
— Держись! — она чувствует, как лапы драконицы обхватывают её. На сей раз она отнесёт его в безопасное место.
Оцеллус превращается.
Во второй раз за сегодняшний день и во второй раз за всю свою жизнь она превращается в гиппогрифа. На сей раз смысл сугубо практический. Ей нужны крылья побольше, и чтобы это были не крылья насекомого. Схватив Галлуса обеими лапами, она взмахивает крыльями и открывается от земли.
И тут же слышит, как кулак Смолдер обрушивается вниз, разбивая каменную кладку и выворачивая дверь камеры.
"Минутку... — размышляет Оцеллус, набирая скорость. До неё доходит странность мыслительного процесса. — А разве прошлое превращение не было сугубо практическим? Тогда зачем я..."
Она долетает до наклонной лазурной колонны, которая когда-то обрамляла вход, и опускает Галлуса на пол в коридоре.
Галлус делает шаг, после чего замирает.
— Это тупик. Конец. Причём конец в многих смыслах, — его взгляд останавливается на дыре в обломках, и он заметно морщится от мысли, что ему придётся туда лезть. — Ох, не-не-не.
Взмахнув крыльями, Гиппогриф-Оцеллус поднимается в воздух и произносит:
— Это план "Б", — она летит к колонне.
Грифон поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как она тянется к большой скульптуре и нажимает кнопку в виде лунного серпа.
Вход перекрывает барьер чистой пустоты. Она выплёскивается из разрушенной арки, словно вода из опрокинутой чашки, точно чёрная кровь.
Оцеллус стремительно отпрыгивает, как раз, когда когти драконицы ударяют о барьер, беззвучно царапая его. Смолдер начинает реветь в ярости, её жертва ускользнула.
Нимфа, уже возвращаясь к своей родной форме, приземляется.
— Смолдер, послушай, теперь, когда осталась только ты и существо, которое ты совершенно точно не хочешь съесть, мне надо, чтобы ты меня выслушала.
Рецепторы Оцеллус широко раскрыты. Она пытается ощутить вкус любви, но находит лишь щемящую пустоту. Умом она понимает, что все эмоции подруги поглощены жадностью, а жадность — это не что-то такое, что она можно ощутить на вкус. Но эмоционально, не ощущая больше от Смолдер любви там, где она была, кажется, будто её ограбили, забрали что-то ценное. Всё это болезненно напоминает то, как она смотрела в зеркало, не отражаясь в нём. Словно она — ничто.
Дрожа, нимфа закрывает глаза. Мысли возвращаются к тому дню, когда Старлайт и Торакс вторглись в её старый улей. Она помнит, как Кризалис злорадствовала:
"После подмены всех любимчиков Эквестрии всю уготованную им любовь смогут заполучить мои подданные, а затем они доставят её сюда, ко мне!"
Дважды с момента пробуждения прошлым утром она ощущала любовь Смолдер. Она вспоминает, каково это было, о настоящих чувствах подруги, а они точно настоящие, чейнджлинга не проведёшь. Она сохранила ту частичку любви, сохранила, не съела, сберегла как сокровище. И сейчас она призвала ту любовь, что ощутила у Домика на дереве, окуталась ею. Теперь пустота до неё не доберётся.
Оцеллус открывает глаза и смотрит на гиганта, в которого превратилась её подруга. Пробуя на вкус любовь, которую должна была бы испытывать сейчас Смолдер.
Драконица смотрит на нимфу, золотистые глаза горят чистой, голодной и абсолютной яростью. Она открывает рот, и внутри неё разгорается адское пламя.
— Смолдер, не надо!
Драконица издаёт ужасающий рёв, извергая поток плавящего камни драконьего пламени. Оцеллус поглощает бушующее пламя.
Вскоре оно развеивается, и Оцеллус... Смолдер-Оцеллус стоит там.
— Смолдер, хватит! — снова восклицает чейнджлинг, раздвигая лапы.
И снова чувствует, как когти драконицы смыкаются вокруг неё, после чего Оцеллус трясут с такой силой, что кажется, будто внутренние органы просто выпрыгнут, после чего Смолдер подносит маленькую копию себя к лицу.
— НЕТ! СТАТЬ ОБРАТНО ОЦЕЛЛУС! ХОТЕТЬ ОЦЕЛЛУС!
Ещё тогда, в Домике на дереве, нимфа беспокоилась о том, были ли вызваны чувства Смолдер к ней её драконьей формой. Но сейчас тон и слова подруги развеивают эти опасения. Нимфа возвращается в свою родную форму, отпуская сбережённую любовь и стараясь почувствовать, идёт ли что-то от Смолдер прямо сейчас. Сердце радостно подпрыгивает, когда она чувствует оттенок халапеньо, самую крохотную искру любви, пробившуюся через жадность.
— Прости за это.
Колизей взрывается множеством щупалец.
Огромный кальмар-Оцеллус обвивает щупальцами гигантскую Смолдер, обездвиживая её. Затем чейнджлинг запускает щупальце драконице в горло, вызывая рвотный рефлекс.
Кальмар вытаскивает щупальце, выпускает драконицу и падает, превращаясь обратно в нимфу. Она кричит, её копыто горит от кислоты, но умудряется откатиться в сторону. Как раз вовремя: Смолдер извергает всё, что было у неё в желудке, включая кусочки Жадности. Сверкающие куски золотистой драгоценности падают на разбитый мраморный пол в потоке кислоты.
Нимфа не знает, куда деть копыто, чтобы избавиться от пылающей боли. Вдруг над ней опускается тень Галлуса, несущего гобелен, сорванный со стены, которым он старается убрать остатки кислоты. Она замечает, что время от времени грифон вздрагивает от боли. Ни один из них пока не обращает внимание на гигантскую драконицу, стремительно уменьшающуюся в размерах.
Смолдер сворачивается клубком на полу, издавая звуки крайне несчастной драконицы.
— Оцеллус, это было безумно тупо! — отчитывает её Галлус, стараясь спасти её ногу. — Но одновременно круто.
Нимфа едва заметно улыбается, пока по её щекам текут слёзы.
— Ты сказал, что Жадность к большим проблемам, ну я и подумала, нет Жадности, нет проблем.
Друзья оборачиваются, едва расслышав тихий голос сзади:
— Умно...
Оцеллус морщится, пока и Смолдер, и Галлус занимаются её травмой.
— Прости-прости, твоя нога... я не хотела! — подруга наполняет воздух любовью, беспокойством и ужасом.
Нимфа старается улыбнуться своей самой лучшей улыбкой.
— Хитин... в кислоте... не растворя-ай-ай-айется!
Грифон недовольно смотрит на неё.
— Желудочный сок дракона и драгоценные камни растворяет, тебе повезло, что без ноги не осталась! — он замолкает, увидев, как очередная волна самоуничижения накрывает Смолдер. — Ой, я опять не помогаю, простите.
— Н-ничего, в-всё хорошо будет, нам просто нужно вернуться к тому призраку в обоях, — Оцеллус морщится, но на сей раз не от боли. Надо будет придумать название получше. Впрочем, на лице Галлуса читается облегчение, да и Смолдер немного приободряется.
— Ну да, точняк, — голос грифона становится увереннее. — Да и отсюда недалеко, особенно если сможем срезать через коридор. А тебя ко мне на спину положим. Теперь-то я без рвотомёта.
Смолдер бросает на друга озадаченный и в какой-то степени обиженный взгляд.
— Он не про тебя, — быстро объясняет нимфа. — По дороге расскажем.
Оцеллус поворачивается к Галлусу, и в её голосе слышится беспокойство.
— А ты уверен, твоё ребро...
— Треснуло, но не сломалось, — перебил грифон. — Я тебя донесу, просто старайся держаться левого бока.
Нимфа слегка морщится и решает сменить тему.
— А как ты выбрался?
Галлус ухмыльнулся.
— Как же я выбрался из полуразрушенного коридора, полного дыр и запечатанного нестабильным барьером, который ты использовала, чтобы вывести меня из боя? — тон предполагал, что он не ждёт ответа на вопрос. — И спасибо, кстати.
Оцеллус неуверенно опирается на три копыта, не желая наступать на обожжённую ногу.
Грифон поворачивается к огромной, дымящейся луже содержимого драконьего желудка.
— Та-а-ак, ну, значит, всё? С расколотой на кусочки Жадностью портал не открыть. Ни домой не попасть, ни уничтожить...
Голос Галлуса затихает, а его глаза расширяются, когда крупицы Жадности выплывают навстречу друг другу и сливаются воедино, в золотистой вспышке превращаясь в Антиэлемент.
— Ну или не всё. Конечно же, Антиэлементы умеют и такое.
Чейнджлинг смотрит на золотую драгоценность, огранённую в форме полукруга, образовывающего полумесяц.
— Уф... — тяжело вздыхает нимфа. — Касательно него.
Смолдер переводит взгляд между друзей, нагоняя происходящее.
— Так... кто его подберёт?
Троица переглядывается.
Смолдер и Галлус синхронно произносят:
— Чур не я!
Ещё раз тяжело вздохнув, Оцеллус снимает с себя сумку и хромает к кислотному озерцу. Она зубами открывает отсек с Завистью, берёт зубами же сумку и взлетает над кислотой.
Пока нимфа выуживает Жадность, грифон начинает кратко проходиться по тому, что произошло. Молодая драконица неловко ёрзает.
Смолдер смотрит на нимфу, возвращающуюся со своей противной работы с нечитаемым выражением лица.
— Так это... — неуверенно мнётся драконица, постукивая кончиками когтей на указательных пальцах.
Чейнджлинг приземляется, вздрагивая, когда её обожжённая нога касается земли. Она поднимает взгляд на подругу и чувствует укол в сердце: выражение лица Смолдер такое уязвимое и испуганное…
— Оцеллус, ты только что рискнула всей Эквестрией, чтобы спасти меня?
Нимфа хмурится. И действительно, королева Элитра не смогла бы получить Жадность. Об этом она совсем не подумала. И всё же она ни секунды не жалела о принятом решении. В голосе Смолдер слышится страх, но сильнее его любовь, исходящая от драконицы. Может, это ужасно, так рисковать... должна ли она испытывать от этого решения ужас?
Оцеллус поворачивается и смотрит на подругу. И улыбается той самой своей улыбкой, которая так нравится Смолдер на их чаепитиях.
— Нам пора.
"Вы бы пожертвовали своим другом, чтобы спасти сотню незнакомцев?" Ну, по крайней мере, теперь она знает ответ — Нет! Как бы плохо или хорошо это ни было.
И вот друзья отправляются в путь. Сначала в коридор, где Галлус отключает пустотный барьер, а там и до тронного зала недалеко.
Грифон приземляется рядом с нимфой, наклоняясь, чтобы она забралась ему на спину.
Оцеллус замирает.
— Подождите, это что и есть тот самый тест?
Галлус резко выпрямляется, а Смолдер вопросительно смотрит на подругу.
— Какой тест? — спрашивает грифон, но в его голосе проскальзывает подозрение.
Драконица через несколько мгновений вспоминает.
— Подожди, ты про тест Рэрити? Тот, к которому ответы Дискорд дал?
Глаза Галлуса расширяются.
— Дискорд сделал что?
— С чего ты так решила? — спрашивает Смолдер. — Не думаю, что профессор устроила бы тест, который мог бы нам повредить. Вообще не её стиль.
Драконица хмурится и продолжает.
— Да и вообще, тут хоть что-то разве похоже на тест?
Нимфа обдумывает три вопроса.
"Есть ещё и четвёртый", — подло сообщает ей часть сознания, — "но ты игнорируешь его, потому что он весьма болезненный".
— Немного, — признаётся Оцеллус. — Да.
Смолдер качает головой.
— Это совпадение, скорее всего. Вот не думаю, что наши профессора бы сделали что-то эдакое.
Галлус кивает в знак согласия, но его выражение лица кисловато.
— Они-то нет. Но я вот знаю кое-кого, кто мог бы.
Нимфа переводит взгляд с Галлуса на Смолдер, зная, что её друг сейчас думает о том испытании Древа Гармонии. Но боль в ноге заставляет отбросить эту мысль. Да, они были около Домика, но...
— В Домике безопасно, таким его сделало древо.
А то что происходит сейчас — это полная противоположность безопасности.
— Да, тут я согласна с Оцеллус, — произносит драконица. — Древо всё-таки про дружбу, не стало бы оно настраивать меня волей или неволей против друзей. Это больше похоже на Кози Глоу.
Нимфа расслабляется и видит, что Галлус тоже.
— Но... — продолжает Смолдер, и напряжение возвращается, — Кое-кто другой мог бы устроить подобное. Мы не от Рэрити этот тест получили.
Оцеллус кажется, что на неё только что сбросили рояль.
— Думаешь... Дискорд бы мог сделать такое с нами? После всего, что случилось, он все ещё мог бы пойти на такое? — идея была пугающе вероятной, учитывая прошлые действия Духа хаоса. Но всё же она верила, что он на дороге искупления, а не повторения.
Драконица кивает.
— Помнишь, как он сказал? Задайте жару во дворце? Он точно знал куда мы попадём.
— Ну, логично, что он был в курсе, — возражает грифон. — Директриса и советница наверняка знали, куда Луна поведёт нас.
Нимфа мотает головой.
— Н-не думаю, что это дело лап Дискорда, — в глубине души она знает, что просто хочет верить в то, что тот по правде исправился. Разве не этому учили в Школе Дружбы?
Смолдер поднимает коготь, чтобы возразить, но Оцеллус её перебивает.
— Но по крайней мере мне кажется, что он мог знать, что что-то пойдёт не так. Думаю... думаю, ответы на тест — это его способ помочь нам. Ну... это было бы в его стиле.
— Ребят, давайте притормозим с теориями, — произносит Галлус. — Я знаю, что не образец для подражания, когда дело касается паранойи, но скоро мы такими темпами и реальность начнём подвергать сомнению. Так и с ума сойти недолго. Мы заперты во дворце Найтмер Мун и если сойдём с ума, то, считай, что уже мертвы.
Нимфа и драконица кивают. Затем, стараясь разрядить обстановку, Оцеллус возражает:
— Мы не во дворце заперты, — она поднимает повыше Печать Найтмер Мун. — Мы, строго говоря, заперты на луне.
Вернуться по коридору оказалось сложнее, чем они думали. К большому разочарованию грифона, ему постоянно приходится проползать через узкие места. Нимфе тоже, конечно же, только ещё и с обожжённой ногой. После каждого препятствия они останавливаются, причём надолго, чтобы Галлус успел отойти от стресса, а Оцеллус справиться с болью.
И с каждой остановкой выражение лица Смолдер мрачнеет всё больше.
— С другой стороны, — язвительно произносит Галлус, пока друзья сидят в обгоревшей, похожей на кабинет комнате после третьего пролаза, — нам по крайней мере не надо биться с Лунокулами.
Оцеллус стонет. Драться со Смолдер было ужасно, и она бы предпочла уже забыть об этом. Просто молча двигаться вперёд. Но она видит, что Галлусу очень тяжело и он справляется со стрессом как может — юмором.
Грифон стряхивает сажу с крыльев и поворачивается к драконице.
— Давай проясним. Жадность такая: возжелай меня! Нуждайся во мне! Ты ничто без меня! И ты такая: Ну да, нормально, нямка?
Смолдер сердито смотрит на Галлуса, без малейшего следа веселья.
Галлус же поворачивается к нимфе.
— Очко к теории, что Антиэлементы неразумны. Ну или что у них отсутствуют инстинкты выживания.
Драконица собирается что-то сказать, но Оцеллус шёпотом перебивает её:
— Лучше позволить ему выговориться.
Отдохнув, грифон пригибается, позволяя чейнджлингу залезть обратно к нему на спину.
— Представляю, как драконья мамашка такая мотает лапой и приговаривает: Малышка Смолдер, кушай все свои Антиэлементы, вырастешь большой и сильной.
Драконица фыркает.
— Как же я тебя сейчас ненавижу.
Не ненавидит, и все это знают. Нимфа с сочувствием смотрит на подругу, пока забирается на спину Галлуса.
— Хочешь, я превращусь во что-нибудь полегче?
Грифон мотает головой.
— Не, но в следующий раз как поползём, услужи себе и превратись там, не знаю, в летучую мышь, например, побереги ногу.
— Да я и сейчас могу превратиться, — отвечает она.
— Да, — подмечает Смолдер. — Но тогда мы не сможем говорить по дороге.
— Но ты и так не особо много говоришь, — замечает Оцеллус.
Драконица опускает взгляд, но затем поднимает обратно.
— Ну да, но сейчас мне бы не хотелось оставаться в тишине.
Троица снова начинает двигаться, покидая обугленную комнату. Разрушенный пожаром зал за ней выглядит смутно знакомым.
Галлус заходит первым и осматривается. Почти всё тут выжжено.
— Думаю, вот тут мы и встретили огнелинга.
— Огнекого? — спрашивает Смолдер.
Грифон оглядывается на неё.
— Пока не увидишь, не поверишь, каких мы тут только чейнджлингов не встретили. Да даже обычные они... — Галлус вздрагивает.
Оцеллус подозревает, что грифон вспоминает витражные зубы. Часть её хочет мягко отругать его, но чувствует, как и её собственные крылья подрагивают.
Галлус продолжает:
— И если как-нибудь подумаешь, что чейнджлинги безобидны...
Драконица со скептическим выражением лица перебивает его:
— Это кто в здравом уме мог подумать, что чейнджлинги безобидны?
— Ну...
Глаза Смолдер расширяются от осознания. А после сужаются.
— Подожди, ты думаешь, и драконы безобидны?
Грифон тут же восклицает:
— Да нет, конечно! — он даже немного отступает под пристальным взглядом драконицы. И быстро добавляет: — Драконы могущественные и свирепые!
Затем, когда Смолдер, кажется, успокаивается, добавляет:
— И не надо размахивать трупом своей добычи, чтобы доказать мне это.
Ну любить-колотить...
Оцеллус видит, как драконица отшатывается.
— Ой... — начинает нимфа.
Но драконица приходит в себя прежде, чем нимфа придумывает, что сказать.
— Ну, заслуженно, — она отводит взгляд. — Галлус, а ты знаешь, что когда я впервые встретила чейнджлинга, та тут же превратилась в дракона?
Оцеллус задумалась. Ой, правда? А. А. Стоп. Кажется, это была я. Хотя там не так всё было... Ну... в какой-то степени.
Грифон, задумавшись, останавливается и несколько мгновений спустя прячет лицо в лапах.
— Кажется, я опять ляпнул не подумав.
Смолдер кивает, после чего подмигивает подруге и улыбается.
Троица проходит под опрокинутой колонной, нимфа превращается в летучую мышь. Галлус, на этот раз без распылителя жижи, легко проползает под препятствием. Сразу после него витражные двери, ведущие в винный погреб, и двери с противоположной стороны от той, где запечатал их грифон.
— Перья, — вспомнив, произносит Галлус. — Мы тут, наверное, не пройдём. Я запечатал двери с другой стороны чейнджлинговской блеватнёй.
— Я тебя сейчас ударю, — сухо угрожает Оцеллус.
Смолдер проводит своим острым когтем по витражному стеклу, вырезая ровный круг, который выпадает наружу, и заглядывает внутрь.
После чего поворачивается к друзьям.
— Эм-м...
— Огнелинга не видно? — спрашивает нимфа. Сомнительно, учитывая, что сквозь дверь не было видно света.
— Нет... но... — драконица отступает, — посмотри сама.
Галлус наклоняется, позволяя Оцеллус слезть, после чего заглядывает в дырку, вздрагивает и заметно бледнеет, медленно отходя от двери.
Нимфа тоже подходит к дыре и заглядывает внутрь. Дальняя стена почти полностью разрушена. Большая часть комнаты покрыта пеплом и мягко сияющими угольками. Между той частью комнаты и ближним углом только небольшая часть винного погреба хоть как-то сохранилась. Осталось всего пять целых винных полок, а раньше было по меньшей мере двадцать.
К каждой из оставшихся бутылок прилеплена записка. А их гораздо больше десяти. И на каждой идеально выведено почерком Галлуса:
"Не чейнджлинг".
Оцеллус морщится.
— Галлус! — шипит она. — Я же просила перестать. Сколько ты успел наклеить?
Даже произнося это, она понимает, что грифон ну просто никак не успел бы это всё сделать.
— Две.
Нимфа бледнеет и пятится вон.
— Давайте выйдем наружу и пойдём окружным путём. В эту комнату нам совершенно точно не надо.
Смолдер пялится на призрак с крыльями летучей мыши, вырвавшийся из гниющего пятна на обоях.
— Это место просто жесть. С чего Луна решила нас сюда позвать?
Оцеллус с облегчением вздыхает, чувствуя, как боль уходит под взглядом призрака.
— Может, она хотела показать какое-то другое место?
На самом деле, она сама в это не верила. Но Луна вообще не помнила, как планировала поход, так что такое всё ж таки было возможным.
Драконица начинает считать, загибая когти.
— Многодневный поход, открытие портала в Домике на дереве, разговоры про то, как нам далеко надо будет отправиться.
— А... ну да, — сдаётся нимфа. — Всё-таки сюда.
Галлус пожимает плечами, возвращаясь из соседней комнаты.
— По мне, поход на луну — это круто. Вот только чего я не понимаю, это почему Луна сначала не проверила, что тут безопасно.
Смолдер предполагает:
— Может, после тысячелетнего пребывания тут принцесса решила, что и так всё-всё знает про луну?
Оцеллус молча хмурится, мысленно записывая разговор в растущий список вопросов без точного ответа.
— Спасибо. Что. Позволили. Мне. Помочь. Вам. Госпожа.
Драконица несколько удивлённо моргнула на слова призрака. Грифон и нимфа же слышали это не в первый раз и никак не отреагировали.
Галлус, правда, всё же прокомментировал:
— Призрак всех так называет. Даже меня.
Смолдер на несколько мгновений задумывается, после чего фыркает от смеха.
— Так вот почему ты настаивал, чтобы мы вышли из комнаты, когда эта... штука... играла с тобой в “доктора”.
Грифон лишь пожимает плечами.
— Знать, что меня так назвали, это одно, но чтоб ты это услышала лично? Да я лучше продолжу бродить по дворцу Найтмер Мун с треснутым ребром. Если б Оцеллус не настояла, чтобы я пошёл первым...
— Но ты же нёс меня, — запротестовала нимфа.
Драконица отступает на шаг, когда призрак рассеивается и оставшийся от него пар оказывается слишком близко к ней.
— А в этом дворце всё такое стрёмное? — спрашивает она.
— Да, — немедля отвечает Галлус.
Оцеллус осторожно поднимается и проверяет ногу, перенося на неё вес, после чего улыбается, не ощутив ни боли, ни слабости.
Смолдер наблюдает за ней, и к драконице возвращается угрюмость. Её взгляд мечется между нимфой и грифоном, пока она наконец не произносит:
— Слушайте... Мне правда, очень, очень жаль...
— Да забей, — отвечает Галлус. — Мы просто рады, что с тобой всё хорошо.
— Забить?! Да я чуть тебя не сожрала!
Грифон отводит взгляд и пренебрежительно отмахивается.
— Мы вообще-то в Эквестрии живём. Кто из нас не совершал чего-нибудь странного или нехарактерного для себя под влиянием магического артефакта?
Нимфа знает, что на самом деле Галлус не так спокойно к этому относится. Но он сильно преуменьшает. Не для напускной бравады, а потому что думает, что это поможет подруге. И Оцеллус кажется, что грифон всё делает правильно. После того что случилось, Смолдер и правда не помешают заверения, что друзья в ней не разочаровались. Ей нужно сочувствие и понимание.
Драконица поворачивается к нимфе.
— Оцеллус, я... я пыталась забрать тебя в коллекцию... как алмаз в сокровищницу. Это... это очень неправильно.
Нимфа ободряюще улыбается подруге.
— Да всё правда хорошо, я всё понимаю.
Смолдер кажется уязвлённой, в её голосе начинают слышаться лёгкая обида и беспокойство.
— Что? Почему? Потому что я дракон? Потому что все драконы помешаны на своей сокровищнице?
Оцеллус мотает головой.
— Нет. Потому что у меня тоже есть "сокровищница".
Драконица непонимающе уставилась на подругу.
— Что? Правда? Э-э... Что?
Нимфа кивает с лёгкой улыбкой, садится рядом со Смолдер и шепчет ей на ухо:
— Вот разберёмся со всем этим, и я тебе всё расскажу на нашем чаепитии.
Щёки драконицы покрывает лёгкий румянец.
— Ловлю на слове, — шепчет она в ответ.
Пока подруги перешёптываются, позади них раздаётся негромкий пластмассовый "клац".
— Эй, Смолдер! — окликает Галлус.
Она оборачивается, и её глаза расширяются, когда что-то мягко ударяет прямо между ними и с писклявым звуком отскакивает.
— Это за то, что пыталась меня сожрать.
Драконица видит в лапах Галлуса синее с розовым игрушечное оружие.
— Ч-что это?
Грифон довольно улыбается.
— Мой школьный проект, домашка от профессора Пинки Пай на тему "Сделай что-то невесёлое чем-то весёлым". Арбалеты — традиционное оружие грифонов времён до короля Гровера, — он демонстрирует игрушку, поворачивая её всеми сторонами в лапах. — Я сделал арбалет, стреляющий поролоновыми болтами. Заготовь таких побольше, раздай арбалеты друзьям и устрой дистанционный бой подушками!
Улыбка расползается по лицу Смолдер.
— Во-оу, вот это реально круто!
Оцеллус чувствует, как по её телу разливается тепло, к драконице возвращается привычное боевое расположение духа.
Смолдер подлетает к Галлусу и, зависая над ним, осматривает арбалет.
— А как ты его сделал?
Грифон большим пальцем, не оборачиваясь, указал себе за спину.
— А, да тут есть такая штука, в соседней комнате, которая может сделать всё что угодно, был бы с собой чертёж.
Драконица приземляется, с недоверием смотрит на друга, пытаясь понять, не пытаются ли её разыграть.
— Реально?
Нимфа вступает в разговор:
— В некотором роде. Найтмер Мун создала слуг и всякое другое из дымоподобной тёмной эссенции. Если использовать эссенцию и чертёж, то артефакт превратит эту тьму во всё что хочешь.
Троица друзей возобновляет путь, но теперь ступая бок о бок.
Нахмурившись, Оцеллус добавляет:
— Дроны королевы при мне использовали иглы с этой эссенцией, чтобы вводить её в себя и превращаться во что-то... с новыми силами.
У Смолдер всё не сходит с лица неверие.
— Ну это ты уже выдумываешь.
Галлус поддерживает чейнджлинга.
— Прямо через глаз!
Драконица вздрагивает.
— Да хорош уже!
Нимфа и грифон кивают и тоже вздрагивают.
Галлус добавляет:
— Вот тут я бы и рад приврать, но...
Когда друзья приближаются к отверстию в стене, ведущему в шкаф, Оцеллус подмечает:
— В тронном зале тоже есть колонны для изготовления. Принцесса Луна дала мне чертёж, чтобы сделать специальную защитную подкладку для моей сумки. Вот с помощью неё я теперь могу переносить Антиэлементы и не подвергаться их воздействию.
Тик. Так.
Смолдер несколько мгновений обдумывает сказанное.
— Это чего получается... таких... изготовителей несколько? Тут же Найтмер Мун совсем одна была, зачем ей столько?
— Она тут тысячу лет провела, — комментирует Галлус, пролезая в отверстие. — Так что я так скажу, да от скуки она их понаставила.
Тик. Так.
Оцеллус лезет следом.
Когда драконица вылезает из шкафа и проходит глубже в комнату, она останавливается, чтобы осмотреть стену, отделяющую комнату от того, что осталось от винных погребов. Стекло в дверях заменила застывшая жижа. Металлический каркас искорёжен от сильного перегрева, а стена вокруг него обуглилась.
— Ух ты ж, — восхищённо присвистывает она.
Тик. Так.
Драконица поворачивается к друзьям, которые уставились на часы.
— Эм-м, ребят, вы чего?
Галлус указывает на часы.
— Часы...
Оцеллус шёпотом добавляет:
— Тикают...
Тик. Так.
Смолдер с замешательством смотрит на них.
— Э-э, ну да, часы обычно так и делают.
— Так... — нерешительно начинает драконица. — И как давно...
— Недавно, — перебивает Галлус. — Я встретил Оцеллус буквально пару часов назад. Ну, около того. Тут со временем трудновато. У всех часов отсутствуют циферблаты.
"Строго говоря, циферблаты у них есть, — думает нимфа. — Просто они пустые".
После недолгого молчания грифон продолжает:
— И, думаю, до встречи с Оцеллус я проспал где-то час или два. Нас затянуло в зеркало меньше ночи назад.
Оцеллус кивает. Ей кажется, что Галлус так поспешил ответить на вопрос, чтобы она не упомянула, как он застрял в лозах. Или как ему пришлось ползти по воздуховоду. Не то чтобы она и сама собиралась всё это рассказывать, грифон мог воспринять как насмешку, а ей бы этого не хотелось.
— Получается, я пропустила совсем немного?
Галлус усмехается:
— Ну-у, ты пропустила, как Оцеллус просто капитально вышла из себя.
Нимфа смотрит на грифона. А надо было всё-таки рассказать, как он болтался в лозах...
А грифон с ухмылкой продолжает:
— Это был Огнелинг. Мы встретили одного из этих чейнджлингов, кто сунул себе иглу в глаз, и вот этот превратился в огонь!
Смолдер замирает, а после оглядывается в сторону винного погреба, явно вспоминая обугленную стену. Она понижает голос, и её тон становится непривычно мягким.
— Как феникс?
Оцеллус видит, как веселье на лице Галлуса угасает.
Их общая подруга всегда немного странно относилась к этим волшебным огненным птицам. Нимфа помнит, как драконица нервно спрашивала Твайлайт Спаркл, не собирается ли Селестия взять с собой своего питомца, в тот день, когда принцесса солнца решила поучаствовать в их спектакле в роли самой себя. Спайк вмешался, когда Оцеллус попыталась спросить, чего она так переживает, дракончик отвёл нимфу в сторону и прошептал ей: "Про икс молчком, про Фен ни слова".
Это странное предупреждение только ещё больше заставило Оцеллус волноваться о своей подруге, и Спайк взял с нимфы обещание никому ничего не говорить и поделился секретом.
Ужасная история дракончика заставила Оцеллус проплакать всю ночь. Йона, как хорошая подруга, не лезла не в своё дело, просто была рядом и готовила як-чай.
Як-чай оказался крайне вкусным. По счастью, Йона не отказала в просьбе нимфы приготовить ей чая побольше, да с собой, чтобы потом можно было самостоятельно заварить. Конечно, наверняка звучало это как-то подозрительно, но Йона не задавала вопросов. Да и потом подруга-як ни разу не спрашивала, как ей чай, а если Смолдер была где-то рядом, то и не упоминала его.
Спайк заверил, что безымянные драконы в его истории все подростки, намного старше, чем на тот момент было Смолдер, но всё равно у Оцеллус остались некоторые подозрения. О которых она расспросить не могла, не нарушив своего обещания.
В глубине души нимфа знала, что Смолдер бы ни за что не навредила таким созданиям. Она, скорее всего, просто смущалась или ей было стыдно за поведение сородичей. А если и вредила... ну, в прошлом и нимфа была монстром. Но именно драконица показала ей, что прошлое — в прошлом.
Мысли Оцеллус возвращаются в настоящее, где Галлус как раз машет лапой, заверяя:
— А, не-не-не. Просто эта штука ну буквально сделана из огня. Типа, одно только пламя, без ничего! Ну, мы убежали, а Оцеллус при этом смешно орала, что это научно невозможно и как с этим драться, непонятно.
Смолдер смеётся.
Напряжение понемногу начинает спадать, когда друзья доходят до большого зала. В этот раз дронов они не встретили. Галлус тому крайне обрадован, но нимфу это беспокоит ещё больше. Элитра, похоже, меняет тактику. В мыслях Оцеллус проскакивает, а не связано ли это с тем, что королева узнала в мыслях Луны.
Как только выясняется, что путь свободен, её друзья возвращаются к разговорам. Беседа переходит к Антиэлементам, а с них к самой концепции пороков, олицетворяемых камнями. Незадолго до того, как друзья добрались до тронного зала, нимфа упомянула, что Луна рассказала ей и про другие.
— Лады, часть я понимаю, — произносит Галлус. — Ну, с ненавистью всё ясно. Но похоть? Это с каких пор похоть стала чем-то плохим?
Смолдер согласно кивает.
— А гнев? Ну, это же просто злость? Разве не было целого урока дружбы, что злость-то в целом не всегда плохо?
Оцеллус вступает в разговор:
— Ну... соглашусь, что пороки не всегда плохие. Добродетель тоже может стать плохой, если довести её до крайности. Например, честность до такой степени, что она становится ну просто подлостью. Или вот помните, как у Флаттершай было с бризи?
Драконица кивает, тоже вспомнив урок.
— Ну так и в чём тогда разница? Я вполне могу себе представить праведный гнев, например.
Нимфа продолжает размышлять.
— Ну, может, дело в том, что в отличие от добродетелей в пороках изначально не заложено особо много положительного? Я в том плане, что чейнджлинги могут питаться любой любовью: платонической, романтической, настоящей любовью и даже похотью. И хотя похоть безумно вкусная, она не насыщает. Что-то вроде суперпышного, но низкокалорийного пирога.
Галлус замирает.
— Погодь. Это чего, ты, получается, можешь чувствовать чью-то похоть? — он некоторое время пялится на Оцеллус, после чего быстро отводит взгляд в сторону. — А вообще, забей, я, кажется, совсем не хочу этого знать.
Нимфа осознаёт, что довольно улыбается.
Два Антиэлемента в сумке. Два осталось. Оцеллус отбрасывает мысль о том, что им делать после того, как они добудут все четыре камня и откроют портал. Прямо сейчас ей просто хочется насладиться компанией друзей.