Абсолютно серый-2: Мир стал серым

118. Какие великолепные звезды

— Блекберд… я должен попросить тебя кое о чем.

Пока Дим говорил, он увидел, как изменилось лицо Блекберд: на нем появилось слабое выражение беспокойства, а может, и тревоги. В левой лапе она держала кусок тоста, намазанный маслом, сардинами и чесночной пастой. В этот момент, в этой позе, с таким выражением лица она была совершенна. Дим наклонился к ней, очарованный чем-то, чего он не мог понять, не смел пытаться постичь, и позволил трещине в своем ожесточившемся сердце расшириться еще чуть-чуть, проклиная боль.

— Это сложно…

— Такова природа предложений, Дим.

Эти слова. Они заставили его задуматься. Это действительно было своего рода предложение, хотя, возможно, не то, которого она хотела или ожидала. И вот она предвкушала. Быстрый глубокий вдох не помог ему подготовиться, и он попробовал еще раз, и еще, хотя не чувствовал себя готовым к этому. Когда до него дошло, что он прилагает тщетные усилия, глубокий, содрогающийся вдох сотряс его тело и едва не заставил закашляться.

— Совершенная память пробудила во мне что-то, Блекберд. Я так ясно представляю себе прошлое и все, что произошло, и в мельчайших подробностях помню, как ты пришла за мной после того, как я отступил. Вот в чем дело. Я помню все. — Он сделал паузу, на какое-то время замешкавшись, но затем, поразмыслив, нашел язык. — Столь ясное видение прошлого позволило мне узнать кое-что о будущем… в этом я совершенно уверен.

С медленной осторожностью Блекберд откусила кусочек тоста и стала ждать.

— Я всегда боялся, что тьма — это свидетельство моего проклятия. Но ничто не может быть дальше от истины. Тьма — мое спасение. Моя награда. Тьма… не зло. Блекберд, есть кое-что, что я должен сделать, и есть кое-что, о чем я должен попросить тебя.

Блекберд молча жевала свой тост, лицо ее было мрачным от страха.

— Я должен стать тьмой. Больше не нужно блуждать в смятении, боясь света и глупо полагая, что он нужен мне для спасения. Пришло время принять тьму и признать, что она не является злом. Но…

— Даа? — сказала Блекберд, набив рот едой.

— Если я приму тьму, — продолжал он, хрипло выговаривая каждое слово, — … то прошу тебя стать моими звездами. Ночь — это всего лишь слепота без какого-либо значимого сияния. Что-то должно определять тьму, чтобы ее не приняли за отсутствие…

— Дим, я и не подозревала, что ты романтик.

Диму потребовалось мгновение, чтобы понять, что эти слова исходят не от Блекберд. Ее губы не шевелились, и голос был не ее. Диму потребовалось несколько мучительных, неловких мгновений, чтобы разобраться в ситуации. Глубокий вдох не вызвал ничего, кроме щекотки в легких, и он почувствовал, как то, что, несомненно, было кашлем, накатывает на него в предвкушении побега.

— Джоли… Я убивал и за меньшие проступки, — наконец произнес он.

— Да, я знаю, — ответила маленькая рыжая кобыла, рысью пробираясь к столу, чтобы сесть. — Так что потребовалась смерть, чтобы немного смягчить твое сердце. Я этого не ожидала. — Она забралась на стул, кряхтя от усилий, а когда села, ее голова едва выглядывала из-за края стола. Ее мордочка сморщилась, когда она посмотрела на то, что ела Блекберд, но улыбнулась, когда та обратила внимание на Дима.

Теплая симпатия смешивалась с ледяным раздражением, и Дим не был уверен, что сильнее. Он сохранял спокойствие, выдержку и аристократизм, по крайней мере внешне. Однако внутри он боролся с желанием откашляться, и постоянное, непрекращающееся щекотание в легких лишало его воли.

Верная себе и своей природе, Блекберд испустила громогласную отрыжку, от которой грива Джоли затрепетала в туманном, пахнущем сардиной потоке, исторгаемом рыгающим гиппогрифом. Дим испытал одновременно и отвращение, и восхищение, а когда отрыжка продолжилась, он получил небольшое удовлетворение от неловкой реакции Джоли Руж.

— Тьфу! Плотоядные! — Джоли размахивала своими маленькими ножками, но безрезультатно.

Когда Блекберд вытерла рот передней лапой, Дим отвернулся и посмотрел в окно. Город был укутан серыми от копоти облаками, словно младенец в колыбельке или труп под саваном. В зависимости от степени оптимизма или пессимизма, город либо возрождался, либо пребывал в состоянии любопытной нежизни — увлекательная судьба некоторых городов, которые продолжают существовать. Зрелище этого наполняло его меланхолией, но в то же время и раздражающим, колючим осколком надежды, который очень напоминал что-то острое, застрявшее в нежных складках стрелок.

Города существовали, даже если не должны были, и с ними надо было что-то делать.

Они были бедой, раковой опухолью на земле, а дороги — метастазами, которые распространялись по телу, чтобы можно было основать новые города, новые ростки. И все же, несмотря на всю свою ущербность, они были необходимы: прогресс подразумевал наличие городов, чтобы цивилизация могла процветать. Без городов, без цивилизации весь мир был бы отвратительными примитивами — воистину гнилое обстоятельство.

Как ни старалась Джоли Руж, она не могла ни избавиться от зловония, ни отмахнуться от него.

За окном, заляпанным жиром и пеплом, чудеса происходили непрерывной чередой. Здания поднимались из развалин и мусора. Кривые узкие улочки расширялись, становились прямыми и ровными, потому что разрушение и восстановление позволяли добиться столь необходимых улучшений. Эти узкие, зажатые артерии были расширены, что позволило новой крови влиться в город. В восстановленном Хромом городе появилось ощущение гармоничного порядка, чего так не хватало ему в его предыдущем воплощении.

— Что же делать с Бомбей? — спросил Дим, когда его блуждающие мысли вернулись к нынешней ситуации.

Лицо Блекберд оставалось игривым, но глаза были грустными. Джоли, напротив, гораздо лучше скрывала свои эмоции, и, когда она поворачивала голову, Дим с трудом мог прочитать ее лицо. У нее это хорошо получалось, у Джоли. Впрочем, он и так знал, что она встревожена, так что эта попытка сохранить самообладание была бессмысленной. Дождь перешел в ливень, оставляя разводы на заляпанном сажей стекле. Казалось, дождь не может улучшить ситуацию, сделать ее лучше, он может только еще больше испортить ее.

— Ее отвезут в лагерь культистов, — почти шепотом сказала Джоли. — Она принадлежит Барду. Возможно, в смерти они обретут покой, которого не знали в жизни. — Маленькая рыжая кобыла вздохнула, а затем сложила передние ноги на груди. — Когда заканчивается один великий роман, начинается другой. У вас двоих все хорошо? Мне нужно знать, что у вас все в порядке. Гратин ведет себя как угрюмая кошка, и ничего… ничего не кажется правильным. Ничего хорошего. Я не хочу возвращаться домой и сообщать обо всем, что мы потеряли. Я воспринимаю все это гораздо тяжелее, чем кажется на первый взгляд. Мой корабль разбит в пух и прах. Все мои друзья и близкие скорбят. Фэнси пал. Возвращение домой будет ужасным.

Вдохнув с содроганием, она продолжила:

— Никакого завершения. Бомбей только что совершила жесткий уход со сцены налево. Я все думаю, не сделала ли она это, потому что знала, что вернуться домой будет сложно. Столкнуться с музыкой. Она была ответственна за то, чтобы Бард остался жив. Его защитник… он был мощным активом. Возвращаться домой неудачницей тяжело… но возвращаться неудачницей и оплакивать то, что ты потеряла… то, что должна была защищать… и отвечать за это, я не могу представить, каково это. — Зажмурив глаза, рыжая кобыла размером с жеребенка покачала головой из стороны в сторону, и при каждом повороте ее прядь качалась то в одну, то в другую сторону. — А может, и могу. Как капитан, я должна заботиться о своей команде. Я возвращаюсь домой с пустыми койками. Я должна ответить за них… Я должна ответить за них.

Протянув лапу, Блекберд подняла Джоли со стула и притянула ее к себе, как маленький, извивающийся мешок с картошкой. Дим смотрел на них обоих, не мигая, и делал это до тех пор, пока его глаза не заслезились от потребности во влаге. Когда он наконец моргнул, это был медленный, неохотный акт. Влага залила глаза гораздо сильнее, чем требовалось, и, повернув голову, он снова повернулся лицом к окну.

Вот… вот почему ему было необходимо, чтобы Блекберд стала его звездой.

Он не обижался на Джоли за то, что она его прервала. Даже наоборот. Бомбей отступила, чтобы дать им с Блекберд побыть наедине, и ничем хорошим это не закончилось. Он чувствовал в себе какие-то перемены, но в данный момент не понимал, как проникнуть в их глубины. Вместе с совершенной памятью пришло и нечто иное — пробуждение, которое он не мог понять, соприкосновение с миром, который был еще слишком нов для понимания.

Произошли другие изменения, другие понимания, такие как течение времени. Теперь он остро осознавал, как мало его осталось. Как ценен каждый миг. Время текло, как потоки крови, вырывающиеся из разорванной плоти, и каждый из них был приурочен не к биению сердца, а к тиканью часов. Как бы ему ни хотелось быть эгоистом и держать Блекберд при себе, это противоречило бы самой причине его чувств к ней. Она была великодушным существом, общительным, магнитом, притягивающим к себе нуждающиеся души.

Такие, как его собственная.

Чтобы она стала его маяком, его звездой, он должен был поделиться ею.

Потерявшись в своих безмолвных размышлениях, он отвлекся, увидев розовый оттенок в своем видении; он был так увлечен, так погружен в этот момент, что не заметил великолепного розового вторжения. Он чувствовал себя хорошо и правильно, разделяя этот момент добра, роста, после того как Кейденс стала свидетельницей самого худшего, что он мог предложить. Он вспомнил слова Хрома и задался вопросом, от чего он отказался ради Кейденс, что было потеряно. Думать обо всем с точки зрения потерь было как-то неправильно, не по себе. Что же было приобретено?

Этого он не знал.

Любовь была почти потеряна для мира, как будто ее пытались искоренить. Сначала потеряли Барда, а потом и Кейденс. Игра “Что если?” была опасной игрой, игрой, где проецировалось незнание и представлялось самое худшее. Это была спекуляция, но опасная. Кейденс почти погибла, если это можно принять, не в обычной битве, как можно было бы ожидать, а на поле боя, непонятном для большинства.

Война началась, и у нее было несколько фронтов.

— Когда мы улетаем? — спросил Дим.

Держась за передние лапы Блекберд, Джоли немного поерзала в ответ на вопрос, но потом ответила:

— Как можно скорее. Все, что здесь произошло, несомненно, запустило цепь событий, и нам нужно успеть отреагировать на них до того, как они выйдут из-под контроля. Черная Рука, несомненно, захочет воспользоваться царящим здесь хаосом. Армия работорговцев, несомненно, сейчас на подлете. Стервятники прилетят собирать кости. Когда мы будем лететь домой, нам, вероятно, придется избегать целых флотилий кораблей Черный Коготь.

Это заставило Блекберд вздохнуть.

— Мы тоже не в состоянии сражаться. Я не уверена, что мы вообще доберемся до дома. Все просто как-то слеплено. Корабль не в форме. — Глаза Джоли закрылись, и она прижалась к Блекберд. — Почему Гратин должен быть такой угрюмой птицей? Он мне сейчас очень нужен. Но он не в настроении, не в духе и занимается тем, чем занимается в такие моменты.

Несмотря на все это, ситуация не казалась безнадежной — просто сложной до невозможности.

Дим, пребывавший в редком настроении, позволил своему лицу расслабиться в нечто, что было почти улыбкой. Он достал трубку, свой курительный набор и принялся за работу, совершая ряд действий без всяких раздумий. Снаружи гремел гром — с запада на город надвигалась гроза конца осени — начала зимы. Возможно, буря поможет очистить город.

Буря помогла бы очистить город от грязи, но тени, которые таились под городом, требовали совершенно иного очищения. Дим понимал, почему Гратин мог оттолкнуть Джоли, и, поразмыслив над этим фактом, пришел к выводу, что будет лучше, если они уйдут как можно скорее. Сейчас они были уязвимы, на них нахлынули эмоции, и они были слабы. Он не думал о своих спутниках плохо из-за их слабости, но этот факт не давал ему покоя.

Он был воспитан для борьбы со сверхъестественным и невидимым, а они — нет.

Это был повод для него взять на себя ответственность и сделать больше. Но что? В некотором замешательстве Дим сидел, набивая трубку, не зная, что сказать или почувствовать. Произошедшие перемены не давали ему покоя. Его изменили. Переделали. Реконструировали. Там, где раньше были сомнения, страх и неуверенность, теперь были решимость и ясность. Ну, во всяком случае, зачатки ясности. Но многое еще предстояло собрать воедино.

— Когда мы уедем, — обратился Дим к Джоли, чтобы хоть как-то успокоить ее, — Гратин будет более внимательным. Не осуждай его за такое поведение. Он не в себе. Никто из нас сейчас не является самим собой, кроме, пожалуй, Блекберд и меня. — Его глаза встретились с глазами Блекберд, и он увидел, как в них промелькнуло понимание.

Она знала.

Как и он сам, Блекберд изменилась, причем очень сильно. Она была его противовесом, гирей, которая уравновешивала его весы. По мере того как росла его сила, росла и ее. Она была способна призвать его к ответу — сила, которую она с трудом отвоевала для себя после того, как ей пришлось столкнуться с непостижимыми силами, которые были не более чем метафорами, наделенными реальностью. Блекберд действительно была его звездой, и когда его ночь становилась все темнее, ее звезды сияли все ярче.

Опасаясь, что придется откашляться, Дим раскурил трубку и понадеялся на сладостное облегчение.