Абсолютно серый-2: Мир стал серым

117. Но теперь все кончено, для тебя и меня. В конце…

Все, что произошло, было совсем не так, как ожидала Блекберд. Должна была произойти яркая вспышка магии. Драматическое плетение заклинаний. Возможно, песнопения. Комната должна была полыхать ослепительной, обескураживающей магией. Но ничего этого не произошло. Хром просто произнес заклинание, пробормотал несколько слов, которые она не смогла разобрать, Дим закрыл глаза, а потом — ничего. Совсем ничего. Целая куча ничего, которая не была почти ничем, кроме, может быть, повозки разочарования, которое на самом деле нельзя было измерить ничем.

— Ну вот, все готово. — Глаза Хрома были задумчивыми и немного узкими. — Знаешь, я могу изменить тебя любым способом. Например, я могу превращать пони в аликорнов. Но именно поэтому драконы вроде меня не должны вмешиваться. Потому что мы можем все изменить. Нарушить баланс. Затевая доброе дело, мы можем разрушить все своими благими намерениями.

Глаза Дима распахнулись, голова покачивалась на тонкой шее:

— Тогда зачем вообще это делать? Зачем помогать мне? Ты ввязался в это. Зачем? Что ты надеешься получить, помогая принцессе Селестии и принцессе Луне?

Блекберд поинтересовалась, все ли в порядке с Димом, потому что он выглядел более чем просто слегка ошарашенным.

— Давным-давно я стал ценителем горьких минералов и еще более горьких истин. Много лет назад одна маленькая смелая Солнечная принцесса привлекла меня к своему делу. Она заставила меня поверить в добро, которое можно сделать. Мы много спорили, она и я… это продолжалось почти… ох, я не знаю. Может быть, год? В конце концов она убедила меня, что гораздо большим злом было бы вообще ничего не делать. Честно говоря, я не понимаю, как ей удалось убедить меня в этом. Но ей это удалось.

Хром вздохнул, и вздох, который был как-то слишком велик для простого единорога.

— Я существую в странном месте, как дракон. Я изменился. Радикально изменился. Недавно я обнаружил, что враждую со своими сородичами. Они не просто прячутся, вы знаете. Старшие из моего рода отбывают. Уходят. Покидают этот мир, чтобы найти другой. Некоторые из нас даже не родились в этом мире, а попали сюда, спасаясь от какой-то катастрофы или великого катаклизма. Пока остальные бегут, я решил остаться. Похоже, я глупец и лишился рассудка.

Блекберд сидела, пожевав губу, почти до крови.

— Когда принцесса Кейденс отправилась за тобой, я вспомнил, почему выбрал следовать за маленькой, глупой, смелой Солнечной принцессой. Когда Кейденс погрузилась во тьму, это пробудило во мне множество приятных воспоминаний, одним из которых было настойчивое убеждение принцессы Селестии в том, что даже неправильные действия лучше, чем полное бездействие. Что бездействие — худшее из преступлений против Вселенной. Я не знаю, что сказать. Вероятно, я мог бы сидеть здесь и болтать тысячу лет, но так и не смог бы сказать, что именно я сейчас чувствую. Дим, я бы хотел, чтобы ты был моим другом, если такое возможно. Мы можем не совпадать во взглядах, но мы оба хотим одного и того же, я думаю. Может, ты и не идешь по пути гармонии и света, но ты лоялен, и принцесса Кейденс может быть уверена, что ты поступишь правильно. Этого достаточно. Ты поступишь с ней правильно, и этого достаточно.

— Я не предам своих друзей, — сказал Дим дракону в обличии единорога. — Хром, для меня большая честь считать тебя своим другом. Хотелось бы верить, что теперь мы лучше понимаем друг друга. Моя судьба зовет меня в другие места. Не всех нас призывают идти в гармонии и свете, но это не значит, что мы выступаем за зло. Я — чемпион Шантико… и, возможно, мне стоит уделять этому больше времени. Чтобы очистить зло, я должен отправиться туда, где живет зло. Тьма не властна надо мной, и я не боюсь ее. Я стал ею. Принял ее. Тьма — это не зло. Это просто место за пределами, вдали от света. Я многое вижу теперь, когда я… пробудился.

Хром кивнул:

— В темноту… как и принцесса Кейденс, когда отправилась за тобой. Возможно, во всем этом есть урок. Какая-то горькая правда. Принцесса Луна тоже живет во тьме. Я никогда до конца не понимал принцессу Луну, как не понимаю и доверие принцессы Селестии к своей сестре после всего, что произошло. Возможно, я виноват, и мне следует извлечь из этого урок.

— Возможно, — ответил Дим.

— Ты проявляешь ко мне большую доброту своим мягким ответом. Ни желчи, ни кислотного сарказма. — Брови Хрома нахмурились.

— Разве мы не друзья? — спросил Дим.

Хром начал что-то говорить, но Блекберд заметила, как он замешкался. Она слышала, как он вздохнул, и наблюдала, как он ерзает на своем месте. Дим был довольно язвителен со своими друзьями, даже откровенно враждебен, особенно с ней. Что происходит и почему Хром ерзает? Может, Дим пытался что-то сказать? Иногда ему это удавалось. Иногда это выводило его из себя, но сейчас, по крайней мере в глазах Блекберд, Дим старался быть милым. Может, заклинание Хрома пробудило в Диме что-то еще? Может, это просто дружелюбие? Может, Дим был убит горем? Она, конечно, была убита горем, но изо всех сил старалась это скрыть. Озадаченная, Блекберд принялась нервно перебирать пальцами.

Дракон и единорог пытались понять друг друга. Хром был существом мощной доброты, а Дим… Дим — нет. Более того, возможно, Дим даже не единорог. Блекберд вздрогнула, подумав об этом, но она не собиралась судить Дима по тому, какой он снаружи или внутри. Он не мог ничего поделать с тем, что он чудовище, не больше, чем она. Она была гиппогрифом — гиппогрифом, которого часто принимали за сфинкса, но все же гиппогрифом. Существо из сказок и легенд. Но она не хотела, чтобы ее воспринимали как гиппогрифа, а о том, кем она была и что делала, думали лишь вскользь, если вообще думали. Она хотела, чтобы мир увидел Блекберд, которая, так уж получилось, была гиппогрифом.

— Так и есть, друзья. Дим, отдыхай и восстанавливайся. Потрать немного времени, чтобы все улеглось. Медитируй. — На лице Хрома появилось странное выражение, словно грозовые тучи, надвигающиеся на ничего не подозревающий пикник. — Как друг, я не могу позволить тебе отправиться во тьму неподготовленным. Прежде чем ты уйдешь, я научу тебя основам драконьей магии. Я пробужу твою драконью сущность. Поскольку ты мой друг, я верю, что ты сделаешь это с пользой. Ты будешь использовать эти знания, чтобы служить принцессе Кейденс и остальным своим друзьям.

— Для меня будет честью принять твое обучение.

От щекотки в легких хотелось кашлять, и боль была почти невыносимой. Дим знал, почему: с пробуждением его осознания туманная дымка рассеялась, и он прекрасно помнил сон. С Заразой придется разбираться, но в другой раз. У Дима были дела поважнее — например, друзья.

Пробуждение с таким ощущением цели было странным. Это было почти то же самое, что узнать свою судьбу и получить метку, но гораздо более насущное. Порыв, желание, неудержимая потребность. Он заснул и проснулся другим Димом. Возможно, лучшим Димом. Рак одиночества был уничтожен, а эмоциональный занавес разделения сорван. Теперь, когда глаза были открыты и он мог видеть, нужно было кое-что сделать.

Но сначала было то, что он считал первым настоящим испытанием своего нового — я. Нужно было выполнить задание. Оно не будет приятным, но это было необходимо, и он должен был предоставить своим друзьям наилучшую из возможных версий себя. Теперь многое стало очевидным, чего не было раньше. Все стало ясно. Хром открыл совершенно новый мир, мир с безграничными возможностями.

Теперь единственной проблемой было время. Уходящие секунды стали врагом. Времени было очень мало, и теперь он остро осознавал это. Его разум, пожалуй, стал слишком хорошо понимать происходящее, и Дим подумал, а не стал ли он теперь бессмертным в смертном теле. Он не был уверен в этом, и у него не было возможности узнать.

Обогнув угол, он остановился перед дверью и глубоко вздохнул…

Тело Бомбей было приведено в порядок, но с зияющей дырой в голове мало что можно было сделать. Она лежала на стальном столе, руки по бокам, а тело было зажато деревянными блоками. Хвост не дергался, не подавал признаков жизни. В нем не осталось ни намека на его постоянное, непрекращающееся движение, и Дим не мог не вспомнить, что ее хвост всегда двигался так, словно обладал собственным разумом.

Вся запекшаяся кровь была счищена, как и кусочки мозгового вещества. От ее лица осталось совсем немного, и как бы ужасно это ни было, Дим заставил себя посмотреть. Если раньше мертвые тела его никогда особо не волновали, то сейчас то, что он видел перед собой, беспокоило его. Отвернуться было бы трусостью худшего сорта, а еще хуже — неуважением к Бомбей.

В комнате пахло дезинфицирующими средствами и снадобьями для бальзамирования. От этого запаха болели легкие, но Дим не стал отворачиваться. Каждый вдох был тяжелым, мучительным, ему с трудом удавалось просто дышать, но сейчас все это не имело значения. Дим вообще не знал, что сейчас имеет значение. Когда Блекберд прижалась к нему, он чуть не выпрыгнул из кожи. Она обхватила его крыльями, притянула к себе, и он не стал сопротивляться, хотя какая-то маленькая часть его души хотела оттолкнуть ее.

От Блекберд пахло чаем, оружейным маслом, кожей и душистым цветочным мылом. Когда она двигалась, Дим слышал скрип кожи, мягкий лязг металла и шелест перьев. Она была вооружена, даже сейчас, и в этом было что-то успокаивающее, что-то обнадеживающее. Он потерся щекой о прохладную гладкую кожу ее бандольера, а его ухо коснулось пистолета в кобуре.

— Прости меня, Бомбей, — сказал Дим, его голос был слабым, не более чем напряженный, кровавый шепот. — Ты не слышишь этих слов, но мне бы хотелось, чтобы ты их услышала. Я много чего желаю. Я хотел бы быть лучшим другом. Возможно, если бы я не был таким самовлюбленным и эгоистичным, я бы заметил твою боль. Я мог бы быть рядом. Мы с Блекберд могли бы оставить тебя с нами.

Дим вздрогнул и почувствовал, что Блекберд сделал то же самое.

— Может быть, горе прошло бы. Если бы ты держалась, темнота ночи могла бы пройти и солнце могло бы взойти для тебя. Но ты сделала то, что сделала, и я не осуждаю тебя за это. Для тебя война закончилась. Борьба окончена. Для нас она только начинается. Мы будем продолжать вместо тебя… и ты, и Бард. Мы сохраним вас в нашей памяти. В наших мыслях.

Крыло Блекберд сжалось вокруг него, и Дим изо всех сил старался сдержать кашель, боясь, что если он вырвется, то он уже не сможет перестать кашлять. Влажный хрип слышался при каждом неглубоком вдохе, а призраки кашля, который должен был быть, стонали и охали в его легких. Кровь застыла в жилах, и Дим заставил свое тело подчиниться, наклонив голову вперед и коснувшись лапы Бомбей своим чувствительным, дрожащим носом. Не было ни движения, ни тепла, ни реакции. Она не погладила ласково его по щеке в последний раз, как он надеялся, не похлопала ободряюще, вообще ничего не было.

— Прощай, Бомбей.

Дим пожалел, что у него нет больше слов. Он ненавидел прощаться и избегал ситуаций, когда это было необходимо. До сих пор ему было наплевать на всех и вся, и он даже не удосужился сделать над собой усилие, поскольку собственный комфорт ценил больше, чем все остальное. Прощание было неудобством, раздражением. Точнее, так и было. Теперь же он испытывал странное чувство неудовлетворенности, неисполненности. Теперь, не в силах сдержать себя, он думал о других существах, встреченных им во время путешествия, и жалел, что не попрощался с ними.

Что он сделал с собой?

Блекберд глубоко вздохнула, отчего ее кожаная бандольера скрипнула. Неужели она собиралась обратить внимание на то, что не слышала от него этих слов раньше? Каждый мускул его тела напрягся в ожидании, и напряжение стало невыносимым. К его ужасу, молчание продолжалось. Ему захотелось, чтобы Блекберд что-нибудь сказала. Хоть что-нибудь. Если бы только она начала болтать без умолку, как она обычно делала, он бы не терзался собственными мыслями.

Теперь же он чувствовал себя в ловушке, и ему ничего не оставалось, как неловко выйти из комнаты, произнеся последние слова — прощай. Это было ужасно, невыносимо, и впервые в жизни Дим почувствовал, что ему отчаянно хочется чужой уверенности. Дрожа, он еще раз, в последний раз, погладил Бомбей, надеясь на какое-то чудесное оживление, на восстановление тела, духа и души.

Но она оставалась холодной и неподвижной.

Дима захлестнул поток отвращения к себе, и он смог придумать только одно, что сказать в этой жалкой, отталкивающей ситуации. Слова, которые он ждал, были горькими на языке и жгли горло, как желчь. Ненависть к себе пылала в нем, как печь, и легкие болели при каждом слабом вдохе.

— Прощай, Бомбей. Тебя любили.