Абсолютно серый-2: Мир стал серым
14. Распутье
Оскверненная магия. Дим знал, что он уже ближе, но на мгновение его добыча все еще была вне пределов его досягаемости. Потянувшись всеми органами чувств, он сосредоточился на источнике оскверненной магии. Рог был чувствительным органом, по крайней мере для тех, кто обращал на него внимание и старался довести свои ощущения до предела, что и сделал Дим. Источник магии был в движении, возможно, в бегстве, потому что пока ничего не горело.
Дим исчезал из одного места и появлялся в другом.
Что изменилось? Почему он стал видимым? Его сильно трясло, настолько сильно, что это начало сказываться на его способности сосредоточиться. Эта слабость могла стать роковой, если обстоятельства обернутся против него. Он стоял на ветке дерева, высоко подняв голову и скрытый от посторонних глаз. Глупые маленькие лошадки, большинство из них никогда не смотрели вверх.
Что-то изменилось, какая-то неизвестная переменная, и он снова стал видимым. Дим на короткую секунду вынырнул из небытия, а когда появился вновь, то оказался рядом с испуганной белкой. Белка поступила так, как поступила бы любая уважающая себя живность, если бы рядом с ней появился сумасшедший волшебник: испугалась и убежала, при этом стрекоча и ругаясь.
Подумав о Морской Ведьме лишь на мгновение, Дим моргнул.
Теперь он был совсем близко. Он не только чувствовал добычу, но и улавливал звуки паники. Стоя на узкой ветке дерева, Дим не задумывался о том, что телепортировался через лес вслепую, ведь это могло отвлечь внимание. Ни одна мысль не была уделена теории о том, согласно которой единороги обладают квантовым сознанием и могут проецировать свою ситуационную осведомленность вперед. Нет, он сосредоточился на своей добыче.
Заметив цель, Дим двинулся к ней…
— Нет!
— Да! — Дим прошептал это слово для пущего драматизма, пока его плащ развевался вокруг него. Ветра не было, но плащ все равно развевался, отчего он казался больше и грознее, чем был на самом деле. Его добыча не выглядела угрожающей, даже в минимальном смысле, но Дим, настороженный, не терял бдительности. Навострив уши, он услышал паническое мычание единорога, который отступал назад. По какой-то причине эта трусость привела Дима в ярость, вызвав у него одновременно отвращение и омерзение. Он продолжил.
— Я не хотел сражаться! Я не хотел приходить! Я не хотел участвовать в этом! Мой брат заставил меня! Он заставил меня! У меня не было выбора! У меня не было выбора! — Единорог не делал никаких попыток защититься или убежать. — Я не собирался сжигать лес, честное слово, клянусь! Пожалуйста, не убивайте меня!
— О, я не собираюсь тебя убивать, — флегматично прорычал Дим в ответ. — По крайней мере, не сразу. Но ты будешь умолять об этом…
Единорог закричал, издав пронзительный, леденящий кровь вопль ужаса.
У этого отвратительного примитива не было позвоночника. Дим фыркнул и почувствовал себя оскорбленным тем, что Грогар послал к нему этот никчемный, сопящий мешок с дерьмом. Возможно, в этом и был смысл. Возможно, никому не нужен этот никчемный, хнычущий, жалкий трус, и его прислали, чтобы избавиться от него. При ближайшем рассмотрении оказалось, что странный единорог был жеребенком, возможно, чуть младше Дима.
— Знаешь, — начал Дим, — говорят, что боль — это страх, покидающий тело… Когда я закончу с тобой, ты больше никогда не будешь знать страха. Давай начнем избавление от этой слабости. Я должен извлечь из тебя столько страха. Начнем с того, чем ты видишь, эти глаза придется вынуть…
Когда жеребенок-единорог рухнул на землю, Дим замолчал, и высокопарные слова прилипли к его губам, как липкая пленка. Он намеревался напугать жеребенка, чтобы заставить его подчиниться для допроса, но слабый, визгливый маленький засранец упал в обморок. Что ж, это, конечно, лишило его удовольствия. Эго Дима раздувалось, набухало, становилось напряженным и лихорадочным. То, что жертва боялась его больше, чем своего хозяина Грогара, возбуждало его и приводило в восторг.
— Этот отвратительный маленький примитив пошел на рынок, — сказал Дим, доставая сигарету. — Этот отвратительный маленький примитив остался дома. — Он зажег сигарету с гвоздикой и коноплей и затянулся, глядя на коматозного единорога на земле. — Этот отвратительный маленький примитив ел жареный картофель. — Пауза, и еще одна затяжка, наполнившая все вокруг сизым дымом. — У этого отвратительного маленького примитива ее не было.
Прищурившись за стеклами очков, Дим дошел до того момента, когда все четыре копыта были учтены и наступило время для удара по носу:
— Этот отвратительный маленький примитив забрался прямо в темные места, куда ни один отвратительный маленький примитив не должен соваться. — Он зарычал, его тонкая губа скривилась от отвращения. — Теперь мне придется тащить тебя обратно, ничтожный слабак.
Дим с грохотом опустил тело на деревянный пол и уставился на пони, смотревших на него. Жеребенок все еще был без сознания, в обмороке и не двигался. Дим пнул его достаточно сильно, чтобы он немного перевернулся, а затем отошел, ухмыляясь с разочарованным, полным презрения отвращением.
— Он жив? — Голос Гезундхайта был напряженным, неуверенным.
— Да, к сожалению. — Дим вспотел, дрожал и чувствовал себя неловко. Ему ужасно хотелось поправить здоровье, и он чувствовал зуд во всем теле. Ему отчаянно хотелось оказаться в прохладном темном месте и, возможно, вздремнуть. Увы, предстояла работа, ужасная работа. Работа волшебника никогда не была закончена. В горле пересохло и саднило до боли. Даже дышать было трудно.
— Ты усыпил его заклинанием? — спросил Гезундхайт.
Дим покачал головой, а потом, как бы невзначай, добавил:
— Вроде я что-то сказал о том, что неплохо бы вырвать ему глаза…
— Понятно.
— Гезундхайт?
— Да?
— Неудачный выбор слов после разговора о вырывании глаз.
— Так и было.
Блекберд подошла осмотреть лежащего на земле пони, и Дим не стал ей мешать. Она перевернула его на спину, прижала когтистые пальцы к его шее и стала ждать. Через мгновение она кивнула, на секунду подняла взгляд на Дима, а потом отвернулась. Она села, убрала когти с шеи пони и покачала головой.
— Что нам с ним делать? — спросила она.
— Пока не знаю, — ответил Дим. — Возможно, удастся узнать что-нибудь полезное. — Пот стекал по внутренним частям ушей, и это ощущение сводило его с ума. Зачатки головной боли постукивали в основании черепа, а слабая пульсация прямо за глазами заставляла его отвлекаться. Но хуже всего был пот, который ручьями стекал по внутренним частям ушей, создавая ощущение, что они залиты водой.
— Он жеребенок… Я имею в виду, он молодой. Посмотри на него. Он слишком молод, чтобы ввязываться в такое. — Блекберд на мгновение почувствовала тошноту — на всякий случай она прикрыла рот правым когтем — и закрыла глаза. — Меня тошнит.
Диму тоже стало плохо, но он ничего не сказал. Тошнота Блекберд беспокоила его, вызывала раздражение и досаду. Так было, когда он поджег Гренадина или когда убил Цинка. Так ли его звали? Цинк? Но теперь, после случайного выстрела, она была брезглива. Эта ее непостоянная слабость раздражала его. Какая-то часть его души хотела схватить ее, дать пощечину, читать нотации до тех пор, пока она не образумится, пока не станет последовательной, пока не станет логичной.
Другая часть хотела утешить ее и заставить почувствовать себя лучше.
Осознавая собственную непоследовательность, в центре его сознания разгорелось пламя ярости. Собственная слабость мучила его, причиняла боль, а тлеющая ярость наполняла его стыдом. Он посмотрел на обмякшее тело и задумался, что он делает. Почему он просто не убил его? Почему бы просто не покончить с этим? Еще один труп, еще один призрак, который присоединится к Дарлинг в ее частых преследованиях.
— Фэнси Ченси!
Молодая кобыла-единорог появилась как по волшебству и окинула Гезундхайта выжидательным взглядом, ожидая его дальнейших команд. Она делала все возможное, чтобы не смотреть на тело, распростертое на деревянном настиле. Было очевидно, что ей страшно — всем пони страшно, — но она изо всех сил старалась это скрыть.
— Фэнси, будь добра, приготовь чай для Блекберд и Дима. А еще найди что-нибудь, что мы могли бы использовать в качестве повязки для нашего гостя. Думаю, он испугается, когда придёт в себя. Спасибо, Фэнси.
Склонив голову, Фэнси торопливой рысью ушла, чтобы выполнить поручение Гезундхайта.
Тихий плач был похож на скрежет копытца по меловой доске для Дима. Повязка на глазах, клочок одеяла, была мокрой от слез. Жалкое мычание связанного пленника наполняло его убийственной яростью, жгучим, всепоглощающим гневом, от которого хотелось броситься на жеребенка, задушить его, пока наконец не наступила благословенная, чудесная тишина. По крайней мере, Гезундхайт обладал терпением, которого не хватало самому Диму.
— Брат заставил меня пойти с ним, — тихо прохрипел жеребенок. — Я хотел остаться в школе… Я не хотел идти… Я не хотел идти… Мой брат использовал свою магию, чтобы причинить мне боль, как он всегда делал. Пожалуйста, не делай мне больно!
— Продолжай говорить. — Голос Гезундхайта был мягким и обещал благосклонность. — Ты сказал, что не можешь убежать. Почему? Если тебе не нравится эта жизнь, зачем оставаться? Зачем продолжать это мучительное существование? Помоги нам, и мы поможем тебе. Скажи нам то, что мы хотим услышать, и я не позволю Диму вырвать тебе глазные яблоки, или что он там грозился сделать.
Дим фыркнул. Если он хотел вырвать глазные яблоки, значит, он вырвет.
— Я был помечен, — ответил жеребенок. — Катрина прикоснулась ко мне. Она оставила след, мертвое место на моем боку. Оно не болит, это просто маленькая язвочка, которая никогда не заживет. Они всегда знают, где я нахожусь, и с тех пор, как я получил эту метку, я постоянно слышу пение. Пение никогда не прекращается. Оно преследует меня.
— Где? — Гезундхайт наклонился поближе.
— Слева от меня, прямо у основания моей метки. — Жеребенок заерзал на своем стуле, напрягаясь и борясь с узами.
— Я ничего не вижу, — сказал Гезундхайт, наклонившись, чтобы взглянуть.
— Оно там, клянусь! Пожалуйста, не делайте мне больно! Пожалуйста, не делайте мне больно! Почему все хотят причинить мне боль? Я просто хочу, чтобы боль прекратилась!
Не обращая внимания на пульсирующую боль в голове, Дим сосредоточился на том немногом, что успел узнать. Жеребенок не мог назвать свое имя, и Дим ему поверил. Скорее всего, жеребенок был помечен, даже если метка была невидимой. Несомненно, метка позволяла контролировать единорога и могла использоваться как следящее заклинание.
— Все пони продолжают меня мучить! — Жеребенок разразился жалобными рыданиями и заерзал на своих путах. — Катрина, Десире и Белладонна практикуют на мне свои пыточные заклинания, а я просто хочу, чтобы боль прекратилась! Куда бы я ни пошел, они найдут меня! Я не могу убежать, а пение становится все громче!
— Знаешь, Дим, мне приходит в голову, что они послали этого несчастного только для того, чтобы ты его убил. — Гезундхайт вздохнул, потер глаза передней ногой, а затем сел на пол, выглядя измученным и усталым. — Поступить так — значит дать им то, чего они хотели.
— Не пытайся манипулировать моими эмоциями, — предупредил Дим, и голос его был холоден.
— Посмотри на него, он жалок. Он им не нужен. Без сомнения, он всю жизнь подвергался насилию. — Гезундхайт смотрел на Дима жестким, бесстрашным взглядом, а безымянный жеребенок плакал. — Я не могу найти отметину, но чувствую, что что-то не так. Что нам делать? Если они следят за ним, мы не можем просто так взять и отпустить его. Как мы можем ему помочь?
— Помочь ему? — раздражение Дима достигло предела.
— Ну, ты же волшебник, и это магическая проблема…
Негодование Дима по поводу этой манипуляции бурлило, как кипящая каша.
— …и если бы вы были настолько могущественны, как вы себя преподносите, то должны были бы уметь это исправить. Чтобы противостоять этому…
— Хватит! — огрызнулся Дим, думая о том, как бы придушить Гезундхайта. — Я не собираюсь поддаваться на манипуляции! Мне достаточно этого от моей матери, а от вас мне этого не нужно. Я знаю, что ты пытаешься сделать!
— Тогда поступай правильно! — Гезундхайт встал, дрожа, и его уши раздвинулись в стороны. — Борись со злом своей матери. Борись со злом Грогара. Перестань быть эгоистичным ублюдком, который думает только о себе и своем выживании. — Пегас указал на жеребенка, привязанного к стулу. — Этот пони — один из рабов Грогара. Сможешь ли ты его спасти?
Дим подумал о Фэнси Ченси. В какой-то момент пытки станут приятными? Станет ли жеребенок получать от этого удовольствие? Тряска стала почти невыносимой, и, судя по тому, как бешено колотилось сердце, ему отчаянно требовалось что-то, что могло бы его замедлить. Жеребенок все еще всхлипывал, а из одной трепещущей ноздри свисала длинная лента соплей. Отвернувшись, Дим почувствовал отвращение и омерзение.
— Я возможно знаю способ увидеть отметину, — сказал Дим тихим шепотом, который почти заглушали рыдания, наполнявшие комнату. — Я не знаю, с чем мы имеем дело, сначала мне нужно увидеть отметину. Это может быть все что угодно, любой вид вредоносной магии. Вероятно, это нечто большее, чем обычный гейс. Не знаю, смогу ли я помочь.
— Спасибо, Дим. — Гезундхайт склонил голову.
— Не благодари меня пока, — раздраженно проворчал Дим. — Я должен идти и готовиться.