Абсолютно серый-2: Мир стал серым

15. Блаженная, горящая уверенность

Один за другим Дим раскладывал на столе различные предметы, которые ему понадобятся. В комнате было темно, окно закрыто, так что он мог работать без очков. Все его тело блестело от пота — он стекал с него жирными, блестящими каплями, — и казалось, что его охватил страшный паралич. Это был опасный гамбит, и он знал это. Сейчас он был слаб, гораздо слабее, чем мог показаться, и страдал от подорванной воли.

Ему нужно исправить положение.

Нужны были лекарства.

Лекарство.

Маленький стеклянный флакон, наполненный экстрактом наперстянки, покатился по столу, пока не столкнулся с другим стеклянным флаконом. Наперстянка. Яд представлял собой особую смесь, в некотором роде магическую, предназначенную для того, чтобы заставить сердце остановиться. Существовали заклинания, которые можно было произнести только на грани смерти, в промежуточном состоянии, и Дим попробовал несколько из них. У него был яд, у него было лекарство, и у него хватало смелости идти туда, куда другие не решались.

Дим знал яды, он вырос с ними, и воспоминание о том, как его собственная мать отравила его через Дарлинг, все еще оставалось свежим струпом на поверхности его сознания. Любовный яд был мерзким, токсичным, почти непреодолимым. Он ненавидел свою мать и ее злые методы, но восхищался ее умом и мастерством. Он достал из сумки еще один стеклянный пузырек и поднес его к лицу, чтобы заглянуть в него. В слабом свете рога он увидел, что флакон с диэтиламидом лизергиновой кислоты наполовину пуст. Или он был наполовину полон? Он не знал. Ему было все равно. Это был ценный, дорогостоящий компонент, и он заканчивался.

Безымянный жеребенок всхлипывал, вырываясь, и действовал Диму на нервы. Блекберд пыталась утешить его — а может, и себя, — поглаживая когтями его шею. Гезундхайт стоял возле двери, щурясь в кромешной тьме, и на его лице было видно мрачное выражение.

— Каков план? — спросил пегас.

— Я подозреваю, что отметина имеет некромантическое происхождение, — ответил Дим, произнося каждое слово с медленной осторожностью и тщательностью. — Чтобы увидеть ее, мне придется изменить свое восприятие. Возможно, я смогу разорвать связь, если это то, что я подозреваю, но сначала мне придется убить себя.

Блекберд хныкнула, издав отчетливый жеребячий звук страха.

— Полагаю, это временная смерть? — Гезундхайт издал лошадиный звук беспокойства в глубине своего горла. — Это некромантия?

— Я не знаю. — честно ответил Дим. — Возможно? Может быть. Не исключено. Опасно делать предположения. На пороге смерти есть сила для тех, кто достаточно глуп, чтобы искать ее. Чтобы существовать в этом опасном состоянии. Есть серая зона между жизнью и смертью.

— Я продолжу свои предположения и предположу, что ты там был? Ты пронзал завесу? — Уши Гезундхайта теперь нависали над его лицом. — Как друида, меня это беспокоит…

— Потому что твоя магия исходит от жизни, а друиды анафема для нежити. — Дим кивнул, медленным движением посмотрел Гезундхайту в глаза. — Да. Я бывал там. Изучая каменные круги на островах Гриттиш, я экспериментировал с разными способами, пытаясь подключиться к тамошней магии.

Гезундхайт хмыкнул.

— Я нашел другие способы подключиться к магии каменных кругов, к колодцам магии, созданным при помощи соли и мела, — сказал Дим, закрывая глаза и вспоминая ощущения от этой магии. Она была для него очень пьянящим средством, и он жаждал вновь ощутить ее. — Гриттишские острова — беззаконное место за пределами крупных городов, и мало что делается для того, чтобы остановить волшебников от занятий запретными искусствами. Как и многие другие, я тоже баловался, но совсем немного. — Открыв глаза, он глубоко, с содроганием вздохнул, желая, чтобы у него были соли с опиумом, и сокрушаясь, что у него их нет.

Харш Винтер прославился тем, что убивал тех, кто заходил слишком далеко.

Потливость усилилась, и Дим почувствовал зуд во всем теле. Несомненно, напряжение момента давало о себе знать, и это было плохо, потому что вскоре ему придется сосредоточить все свои силы. Неизвестно, с чем он столкнется, какой опасности подвергнет себя и как далеко ему придется зайти. Продвижение за завесу было потенциально опасным, и, разумеется, неудача могла оказаться фатальной.

Его бедра словно раскалились, а липкая, слипшаяся мошонка заныла.

Корчась, он отдирал мошонку от натертой плоти бедер, покачиваясь задом, с ненавистью ощущая, как пот конденсируется на нижней части его крупа. Не было слов, чтобы выразить, насколько он был несчастен, и, похоже, облегчения не предвиделось. Комната была похожа на печь, и его собственный пот собирался вокруг его копыт.

— Что со мной будет? — спрашивал жеребенок. — Куда я пойду? Как я смогу снова обрести безопасность? Я не хочу жить, оглядываясь через плечо, до конца своих дней. Может, будет лучше, если ты просто убьешь меня сейчас, чтобы…

Блекберд влепила ему сильную пощечину, от которой его голова дернулась, а шея хрустнула. Ошеломленный, жеребенок мотнул головой и застонал от внезапной боли. Гезундхайт уставился на Блекберд, а она смотрела в ответ, не решаясь что-то сказать. С того места, где стоял Дим, доносились звуки капающей воды.

Это была не Эквестрия.

— Это было необходимо? — спросил Гезундхайт.

— Он просто попросил нас убить его, — ответила Блекберд. — Я сделала ему немного больно, чтобы напомнить, что он еще жив. Это гораздо добрее, чем убивать его.

— Но была ли в этом необходимость? — Гезундхайт бросил на Блекберд умоляющий взгляд.

— Во время одного из неудачных приступов у моей матери, — Блекберд сделала паузу, и в слабом свете на ее лице была видна боль, — … моя мать думала о самоубийстве и сказала об этом моему отцу. Он чуть не отбил ей клюв и не позволил. Я не думаю, что он был не прав, поступая так.

Гезундхайт вздохнул, но ничего не сказал в ответ.

— Прежде чем мы начнем, мне очень нужно выпить. — Дим хрипло вздохнул и попытался совладать со своими нервами, в то время как его задние ноги брыкались, пытаясь разжать яйца. Кожа была натерта, а боль приближалась к той, которую можно было назвать ослепляющей. Ему нужно было хорошенько отмокнуть в ванне.

Или, может быть, посидеть в ручье.

Непохожие друг на друга глаза Дима — один бледно-розовый, другой нежно-янтарный — мерцали в отраженном свете его рога. Жеребенок лежал на кровати, слегка поскуливая, но, выпив стакан темно-коричневого эля, успокоился. Блекберд сидела у изголовья кровати, устремив взгляд в пол.

Ей было поручено дать противоядие, если Дим окажется не в состоянии это сделать, и он доверился ей, как бы это его ни раздражало. Он должен был доверять ей, а она — ему, и каким-то образом они должны были сыграть вместе. Дим был не из тех, кто умеет хорошо играть с другими. Мало того, он небрежно обращался со своими игрушками, в частности с Дарлинг.

— Я знал одну друидку с глазами разного цвета, — вскользь упомянул Гезундхайт, пока Дим продолжал последние приготовления. — Она говорила, что была нормальной, пока не попала в Рощу. После этого она начала видеть всякое. Странные вещи. Она стала чем-то вроде провидицы.

— Единорог? — спросил Дим, на мгновение отвлекшись от своих мыслей.

— Земная пони, — ответил Гезундхайт.

— Очаровательно. — В голосе Дима не было сарказма.

— Она была беженкой из Виндии. — Шелестя крыльями, Гезундхайт повернул голову и посмотрел на лежащего в кровати жеребенка. Он потянулся и похлопал испуганного пони по ноге в жесте доброй привязанности. — Она была странной.

— Хм… — Услышав это, Дим растерялся.

Пришло время взглянуть. Каждый нерв в теле Дима кричал от напряжения, но ничего не поделаешь. Он собрался с духом, набрался храбрости и приложил плеть к своему разуму. В темноте он был хозяином. Это было его родовое право, его королевство. Он был хозяином этих владений. Сосредоточившись на своем врожденном превосходстве, Дим набирался уверенности, пока не почувствовал, что готов начать.

— Могут раздаться крики. — Непринужденное заявление Дима не вызвало восторга, и все присутствующие в комнате вздрогнули. В данный момент Дим совсем не походил на благородного, каким он родился, а больше напоминал пьяного, качающегося, обгоревшего лесоруба, страдающего бредовым расстройством и нашедшего приют на самых окраинах фронтира. Он не был врачом, но ему предстояла серьезная операция — потенциальная экстракция.

Это была не Эквестрия.

Это был своего рода фронтир. Нигде не было земли, населенной храбрыми, глупыми, безрассудными и безбашенными. В Баумхаусе Дим был ближе всех к королевской семье аликорнов, и, как и любому другому жителю фронтира, им приходилось довольствоваться тем, что у них было, даже если это было некачественно или опасно.

Учитывая его плохое душевное состояние, Дим мог и не вспомнить все, что ему было нужно.

Диэтиламид лизергиновой кислоты ужасно жёг, и Дим корчился, сжимая веки над горящими глазными яблоками. Не успел он опомниться, как почувствовал запах ушами и услышал носом. По вкусовым рецепторам пробежали электрические разряды, а магическое чувство начало проникать в другие органы.

— Жжение — это гарантия того, что все нормально! — прокричал Дим, пытаясь открыть веки. — Жжение дает знать, что это работает!

Первым, что он увидел, была Блекберд, и от ее вида он чуть не ослеп. Может, она и была одним из самых черных существ на свете, но сейчас она была одной из самых ярких. Бело-голубой огонь плясал по каждому изгибу ее тела, а самое густое пламя было вокруг ее пернатых крыльев. Гезундхайт тоже горел таким же ярким пламенем. Жеребенок на кровати сиял темным светом, а по его телу струилось черно-фиолетовое пламя.

Дим, разумеется, горел черным и представлял собой видимую пустоту во тьме.

По коже жеребенка ползали червеобразные астральные проекции, то появляясь, то исчезая. Дим никогда не видел ничего подобного и изо всех сил старался сохранить остатки рассудка, пока диэтиламид лизергиновой кислоты набирал силу. Теперь он мог разглядеть отметину — гнилое пятно, резко выделявшееся на фоне здоровой плоти.

Когда Дим протянул копыто, чтобы коснуться этого места, что-то потянулось к нему из язвы.

— Черт! У тебя щупальца на заднице! Чертовы щупальца! — Он отдернул копыто от тянущегося, ищущего щупальца, вылезшего из гнилой, некротической плоти. Здравомыслие Дима получило еще один удар, который не должен вынести ни один простой смертный, и его разум зашатался от осознания того, что он видит, глядя на эту духовную заразу.

Первым его побуждением было поджечь все вокруг, включая его самого, чтобы покончить с этой заразой. Он боролся с желанием очиститься и смотрел, как призрачное щупальце отступает назад в больную, покрытую волдырями плоть. Это была буквально порча жеребячьей метки, которая теперь светилась оскверненным сверхъестественным светом. В вихре и звездах метки виднелись слабые желтые линии.

Что еще хуже, Дим понимал, что видит. Загрязнив судьбу, жеребенка можно было контролировать, изменять, развращать, и куда бы он ни отправился, они бы об этом узнали. Это было доказательством самой коварной магии, которую Дим когда-либо видел. В ушах стоял запах чернил, в ноздрях слышалось царапанье пера о бумагу, а зрение заполнил странный розовый оттенок: что-то проснулось в его голове.

Да, Розовая. Он чувствовал ее внутри себя и ощущал ее безмолвный ужас.

И все же что-то в этой розовости придало ему мужества, наполнило решимостью и укрепило его избитую психическую защиту. Причудливое спокойствие волнами накатывало на него, и он чувствовал, как безмолвный ужас Розовой превращается в кипящее праведное негодование.

УБЕЙ ЭТО, ДИМ! УБЕЙ ЭТО! ПРИСЛУШАЙСЯ К СВОЕЙ ПРОБУДИВШЕЙСЯ ПРИРОДЕ! Я ЗНАЮ, ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ, ЧТО В ТЕБЕ ПРОСНУЛОСЬ! РАЗРАЗИСЬ ПРАВЕДНОЙ ЯРОСТЬЮ И УНИЧТОЖЬ ЭТО ЗЛО!

Теперь они с Розовой были едины во мнении, и его пробудившаяся сущность тоже была согласна. Эта… мерзость должна уйти, чтобы жеребенок мог быть спасен. Теперь он чувствовал себя так, словно находился под водой, и ощущал давление со всех сторон, приятное давящее чувство, которое выжимало из его зияющих пор обильные струйки пота.

В его голове прояснилось понимание того, что нужно сделать:

— Мне нужно зеркало. Подойдет любое зеркало. Иди и принеси мне зеркало, и сделай это сейчас же. — Дим закрыл глаза и зажмурился, ожидая, что сейчас откроется дверь и в комнату хлынет свет.

Гезундхайт помчался выполнять поручение Дима.