Абсолютно серый-2: Мир стал серым
16. Завеса разорвана
Зеркало было не очень большим, но это было лучшее, на что можно было надеяться в таком месте, как это. Все тело Дима дрожало, пока он накладывал необходимые чары, и он работал исключительно по теории, используя все “что если”, которые он узнал во время своего обширного обучения. Маленькое зеркало имело деревянный корпус и ручку, стекло было прозрачным и хорошо отражало. Что-то из серебра было бы гораздо лучше, но и это сойдет.
Когда он наложил на зеркало несколько заклинаний, оно начало светиться жутким астральным светом. Теперь оно было внепространственным, выходящим во множество плоскостей бытия, все из которых Дим мог видеть. Пот лился с него потоком, а когда он попытался облизать губы, они оказались сухими и сморщенными, как старый пергамент. Язык тоже высох, и, проведя по тонким морщинистым губам, он почувствовал, что сморщился. Он был настолько обезвожен, что при каждом моргании чувствовал, как веки скребут по глазным яблокам, — болезненное, отвлекающее ощущение, которое грозило ему гибелью.
— Блекберд…
— Да?
— Я не врал, когда говорил, что у тебя идеальная задница, — сказал Дим своей спутнице. — Имей это в виду, потому что я собираюсь покончить с собой.
— Дим, я бы хотела, чтобы ты не…
— Другого выхода нет. — Дим оборвал ее протест несколькими резкими словами и посмотрел на флакон с ядом наперстянки. — Помни, вылей противоядие мне в ухо, если что-то пойдет не так.
— Хорошо.
— Дим, — прошептал Гезундхайт, — удачи тебе.
— Если мне повезет, возможно, я снова увижу своих сестер… обеих. — Дим рассмеялся — жуткий, страшный звук в затемненной комнате. Это был худший вид смеха — безумный смех, перешедший в надсадный кашель, от которого в глазах Дима замелькали вспышки звезд.
— Катрина ошибается, — скулил жеребенок, — есть кое-что пострашнее Грогара! — Он разразился беззвучным хныканьем и закрыл лицо передними ногами. — Я не хочу жить, чтобы помнить об этом!
Все еще смеясь, все еще кашляя, Дим рассматривал флакон с ядом наперстянки. Он светился слабой, мерцающей магической аурой, и это было довольно отрезвляющее зрелище. Смех прекратился, но кашель — нет. Когда он поднял флакон в магией, его поглотило темное сияние, а слабый свет погас.
— Дим, — услышал он голос Дарлинг у себя над ухом и точно почувствовал, как ее губы прикоснулись к его губам, — … скоро ты присоединишься ко мне, дорогой брат. Я скучала по тебе, Дим. Каждый день без тебя — это вечность мучений.
Каждое слово, прошептанное ему на ухо, заставляло его тело подрагивать, а Дим держал флакон прямо перед носом. Теперь он начал дрожать, пот, лившийся с его тела, охлаждал его. Его охватил холод могилы, и он начал думать, не лучше ли не принимать противоядие. Может быть, лучше просто принять то, что его ждет, и покончить с этим.
Воспоминания, вновь обретшие жизнь под воздействием диэтиламида лизергиновой кислоты, начали прокручиваться в реальном времени. Он думал о Дарлинг, прижатой к нему и извивающейся, о ее запахе, вливающемся в его ноздри, о мягких мышцах ее спины, пульсирующих на его животе. Непрекращающееся стремление проникнуть глубже, хныканье от боли, вознаграждавшее его самые безжалостные усилия, и его мозг раскалился от воспоминаний о том, как задние ноги Дарлинг напрягались, когда боль становилась слишком сильной для нее.
Иногда это было именно то, что ему нужно, чтобы переступить через край.
Но, как и любой другой наркотик, сильное чувство опьянения со временем ослабевало, и ему приходилось прибегать к все более и более фантастическим жестокостям, чтобы разжечь свою похоть. Приглушенного хныканья вскоре стало недостаточно, и иногда он стремился заставить ее кричать, чтобы получить свою разрядку. Сжатия ее ног стало недостаточно — нет, она должна была спазмировать и биться в конвульсиях от боли, — но даже это некогда возбуждающее ощущение стало обыденным и скучным.
Край, постоянно движущийся, перестал быть захватывающим местом, как только он был пройден.
Откупорив флакон, Дим приготовился принять снадобье.
С каждой секундой Дим чувствовал, как слабеет его сердце, а внутри грудной клетки разгорается страшная боль. Как он ни старался, ему никак не удавалось ухватить то, что таилось в некротической язве. Оно оставалось неуловимым, не вполне реальным, не поддавалось его магическому прикосновению.
В его ушах раздался шум, который почти заглушил пение Дарлинг Дарк. Он видел ее в уголках своего зрения, как призрака, которого оживили его вина, стыд и раскаяние. Что-то холодное и ледяное охватило его сердце, сжимая его и не давая ему биться. Призраков должно было отпугивать что-то голубое. У него не было ничего голубого, вообще ничего, но у него была хандра.
Не отвлекайся, Дим, — произнес розовый голос в складках его серого вещества.
Что-то холодное и неестественное проникало в его внутренности, направляясь вниз, к его сжатой в комок заднице. Кожа на мошонке стала дряблой, почти морщинистой, а яйца напоминали два куска сухого льда. Это была смерть, он уже чувствовал это раньше. Он был уже близок к этому, он стоял у завесы, и ему ничего не оставалось, как протиснуться сквозь нее.
Возможно, тогда у него появится возможность прикоснуться к своему врагу.
Пока энтропия пожирала его сердце, Дим заметил в комнате еще две фигуры. Одна из них была зеброй, очень похожей на морскую ведьму, а другая — бледным аликорном. Сначала они были размытыми, нечеткими, но по мере того как сердце Дима замедлялось, они становились все контрастнее. Когда сердце в последний раз вздрогнуло в груди, они обрели полную четкость, и Дим смог разглядеть их вполне отчетливо.
ЛЮБОПЫТНО, ОН КАК БУДТО ВИДИТ НАС.
Это говорил бледный пони, и он бросил косой взгляд на зебру.
НЕВОЗМОЖНО. ОН НИКОЕМ ОБРАЗОМ НЕ МОЖЕТ НАС ВИДЕТЬ.
Пока она говорила, дреды зебры образовывали вокруг ее головы недоуменные вопросительные знаки.
— Я вижу тебя, — прохрипел Дим, и слова дались ему с большим трудом. В его ушах раздался раскат грома, и пение Дарлинг затихло.
МЫ — ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ, ПОДПИТАННАЯ НАРКОТИКАМИ, И НИЧЕГО БОЛЬШЕ.
Почему-то Дим сомневался в словах бледного пони.
ПОПЫТКИ БЕЗЫМЯННОЙ ЗАШЛИ ТАК ДАЛЕКО. МОЖЕТ, НАМ СТОИТ ЗАБРАТЬ ЕГО, ЛИМА?
НЕТ, БЛЕДНЫЙ, ОН МЕНЯ ЗАБАВЛЯЕТ. ПОСМОТРИМ, ЧТО СДЕЛАЕТ ЭТОТ УМНЫЙ СМЕРТНЫЙ. ПОСМОТРИМ.
КАК ОН БОРЕТСЯ СО СВОЕЙ СЛАБОСТЬЮ? ДАВАЙ ПОНАБЛЮДАЕМ ЗА НИМ.
Для галлюцинаций они были раздражающими и надменными. Дим не обращал на них внимания, у него было мало времени, и кое-что требовало его внимания. Он направил магию на тентаклевидный ужас, притаившийся в куске больной ткани. К своему отвращению, он мог прикоснуться к нему теперь, когда был мертв. Соприкосновение с ним заставляло его мертвую плоть извиваться от отвращения.
Я БЫ НЕ СТАЛ К ЭТОМУ ПРИКАСАТЬСЯ. ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ГДЕ ОНО БЫЛО.
— Молчи, отвратительный примитив. — Губы Дима скривились в ненавистной усмешке. — Что бы это ни было, оно было склизким на ощупь и скользким. Угрюмо оскалившись, он проник под кожу и протолкнул свою магию внутрь жеребенка. Казалось, мир замер, и ничто не двигалось, кроме бледного пони и зебры.
ЛИМА, ТЫ ТОЛЬКО ЧТО СЛЫШАЛА, КАК ОН МЕНЯ НАЗВАЛ?
НУ, ТЫ ГРУБИШЬ…
Я НЕ ГРУБЛЮ!
С мертвых губ Дима сорвалось беззвучное рычание, когда он крепче сжал магической хваткой и дернул. Что бы это ни было, оно не хотело вырываться и пыталось забраться поглубже, сохраняя при этом прочную хватку в двух совершенно разных реальностях. Дим уже начал терять сознание, и ему стало интересно, сколько времени прошло с тех пор, как его сердце перестало биться? Блекберд, казалось, застыла, не двигаясь — сможет ли она спасти его?
ЛИМА, КАК ТАК ПОЛУЧИЛОСЬ, ЧТО СМЕРТНЫЙ НЕ СОШЕЛ С УМА? ЧТО-ТО НЕ ТАК.
Скрежетнув обломанными зубами, Дим еще раз дернул, и каким-то образом превратился в садовника, пытающегося выдернуть сорняк. Это была копытная работа, и Дим находил ее довольно унизительной. От напряжения, пульсирующего в мозгу, глазные яблоки грозили выскочить из головы, как перезревшие винные пробки. Не желая быть побежденным, Дим выкладывался на все сто и тянул еще сильнее.
БЛЕДНЫЙ, СМЕРТНЫЙ УЖЕ СОШЕЛ С УМА. КАКОЕ ЗДРАВОМЫСЛЯЩЕЕ СУЩЕСТВО ВПРЫСНЕТ ПСИХОАКТИВНЫЙ ГАЛЛЮЦИНОГЕН В СВОИ ГЛАЗНЫЕ ЯБЛОКИ? БЕЗУМЕЦ, ВОТ КТО!
Я УСТАЛ БЫТЬ РЯДОМ С БЕЗУМЦАМИ.
ТЫ УСТАЕШЬ ОТ ВСЕГО, ЧТО ПРОИСХОДИТ, ОТ ВСЕГО, БЛЕДНЫЙ.
— Молчать, вы, отвратительные, дегенеративные примитивы! — Ярость Дима придала ему сил, и он сделал мощный рывок. Щупальцевый ужас вырвался на свободу со слизким звуком, обнажив аморфный сгусток эктоплазмы, который покачивался на конце щупальца, как желатин. — Что это за хрень? — закричал он, швыряя сверхъестественный сгусток в зеркало. Он прошел сквозь стекло и плюхнулся, как рыба в аквариум.
НЕКРОПОЖИРАЮЩИЙ ДЕМОН.
Ничего не двигалось. Правый глаз Дима моргнул, а через долю секунды — левый. Он подумал о том, чтобы сделать глубокий вдох, но дышать было не нужно, не совсем. Он посмотрел вниз и, к своему удивлению, увидел, что его тело распростерто на полу и не шевелится. Это немного насторожило, действительно насторожило, и он поднял голову, чтобы посмотреть на надменные галлюцинации, которые никак не хотели замолкать.
— Кажется, я немного похудел, — совершенно бесстрастно заметил Дим, и его слова вызвали у зебры хихиканье, когда она прикрыла рот своими дредами. — Я не ожидал, что все закончится именно так. Это довольно разочаровывающе. — Все вокруг словно замерло, кроме некропожирающего демона, плавающего в зеркале, и двух странных существ, которые не сводили с него глаз.
— Отдайте меня моей судьбе, — сказал Дим, смирившись с тем, что его ждет загробная жизнь.
Бледный аликорн покачал головой.
НЕТ. ТЫ ЗАСРАНЕЦ, И ТЫ МНЕ НЕ НРАВИШЬСЯ. Я НЕ СТАНУ ПРЕКРАЩАТЬ ТВОИ ЗАСЛУЖЕННЫЕ СТРАДАНИЯ. КОГДА МЫ ВСТРЕТИМСЯ В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ, БУДЬ ПОВЕЖЛИВЕЕ.
Возникло неописуемое ощущение, и Дим почувствовал, как его затягивает…
Первый рваный вдох был самым страшным. Агония пришла в виде белых раскаленных копий, пронзающих его тело и поражающих, казалось, каждый крупный орган. Ослепленный, он ничего не видел и не мог заставить свои ноги двигаться. Что-то сочилось ему в ухо, но он не мог заставить его пошевелиться, чтобы унять щекочущее ощущение. Что бы ни было у него в ухе, в горле оставался горький металлический привкус.
— В зеркале что-то есть, но я не могу понять, что именно. Если я пытаюсь смотреть прямо на него, оно становится совсем нечетким, и зеркало кажется каким-то темным…
Втянув в себя как можно больше воздуха, Дим выкрикнул предупреждение:
— Не смотри!
Больше ничего не помогало. Дыхание было тяжелым и мучительным. Все его тело было залито потом, а сердце казалось таким же сморщенным, как и язык. Ухо дергалось, но казалось, что оно оторвано от головы и находится далеко. Его яйца казались свинцовыми комками на гладком деревянном полу.
— Пойдем, Блекберд, разберемся с Димом. Он выглядит неважно.
Теперь Дим замер. Пот перестал лить, и теперь он дрожал так сильно, что зубы лязгали. Он сидел на кровати, завернувшись в несколько одеял, сгорбившись над дымящейся чашкой чая с сосновым ароматом. У него ужасно болела грудь, и у Дима возникло сильное подозрение, что он нанес себе необратимый вред.
Жеребенок — его звали Свифт Свирл — оставался рядом с Димом и, казалось, был готов сделать все, чтобы помочь. Страшная отметина исчезла, а вместе с ней и мрачная тень, нависшая над жеребенком. Сейчас настроение Свифта было намного лучше, он был общительным, дружелюбным и добрым. На какое-то время он начал болтать, рассказывая обо всем на свете, но все закончилось, когда Дим на него набросился.
— Разве не приятно, что ты сделал что-то…
— Нет! — ответил Дим с рычанием. — Ничего приятного в этом нет!
— Но Дим, ты сделал что-то смелое… что-то хорошее… ты сделал что-то, чтобы помочь своему товарищу пони, — сказал Гезундхайт, понизив голос до тихого шепота. — Свифт, почему бы тебе не предоставить Диму немного личного пространства?
С извиняющимся хныканьем Свифт сделал один крошечный шаг назад от Дима, а потом просто стоял, широко раскрыв глаза от благодарного изумления. Блекберд протянула когти, схватила жеребенка за хвост и легонько дернула, чтобы оттащить его. Свифт испуганно вскрикнул, и это проглотило его панические рыдания, прежде чем Дим успел начать выкрикивать свои гневные слова.
— Что нам делать с зеркалом? — задал вопрос Гезундхайт. Он задал вопрос, который так и просился наружу. Он взглянул на зеркало — оно покоилось на небольшом деревянном выступе у кровати — и тут же отвел взгляд, испугавшись его силы. — Можно ли его уничтожить?
— Я не знаю, — признался Дим, — я работал с теорией… Я не ожидал, что это сработает. Зеркало превратилось в сосуд, связанный с духом. Вероятно, теперь оно почти неуязвимо, как обычно бывает с вещами, связанными духами. Есть способы, которые могут его уничтожить, но у меня нет средств. Я даже не знаю, что даст его уничтожение. Оно может отправить его обратно в черную дыру, породившую его, или выпустить на свободу.
— Мы можем бросить его в озеро…
— Свифт, не будь глупцом. — Гезундхайт поднял бровь на жеребенка.
— Это не такая уж плохая идея. — Дим отхлебнул немного чая, но не почувствовал, как чашка прижалась к его губам. Его лицо онемело, а голова словно отсоединилась от тела. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать галлюцинации, которые все еще появлялись в его сознании. — Прикрепите его к чему-нибудь тяжелому. Бросьте его в глубокую часть озера. Может быть, у чудовища, обитавшего в озере, была подводная пещера или логово, где оно пряталось от света.
Блекберд подняла когти:
— Знаешь, это можно обсудить позже. Сейчас, я думаю, Диму нужен отдых. Я останусь с ним, и если что-то понадобится, я сама за этим приду. А теперь идите и убирайтесь отсюда, пока я прошу вас по-хорошему.
Кивнув, Гезундхайт согласился с предложением Блекберд. Его глаза на некоторое время задержались на Диме, и на его лице отразилась боль, когда он начал отступать к двери:
— Давай, Свифт, уйдем и дадим твоему спасителю тишину, в которой он так нуждается.
— Хорошо! — Свифт был слишком весел для своего собственного блага.
Диму не было жаль смотреть, как они уходят.