Абсолютно серый-2: Мир стал серым

17. Какие нежные ручьи

Взошла луна, и с ее восхождением в небеса над головой к Диму вернулась часть сил. Он не умер, Блекберд уверяла его, что чувствовала слабый пульс у него на шее, когда вливала противоядие, но воспоминания о случившемся были настолько спутанными, что не приносили никакой пользы. Последствия были невыносимы, сердце все еще прихватывало, и в глубине души он задавался вопросом, насколько серьезный вред он нанес себе?

Пронзание завесы было опасным увлечением, и Дим смирился с тем, что больше никогда им не займется. Он хотел жить, по крайней мере в данный момент. Он сидел в мелком ручье с почти теплой водой и курил, а Блекберд проявляла необычайную доброту, оттирая его. Каким-то образом она даже счистила и вытерла зернистую корку вокруг его глаз, даже не поцарапав его своими когтями. Она была чудесным созданием, еще более прекрасным в свете луны.

Блекберд отняла мундштук от его губ, сделала затяжку, а затем вернула его на законное место. При других обстоятельствах Дим никогда бы этого не позволил, но Блекберд зарекомендовала себя как его спутница. Он ничуть не возражал. В Блекберде было много такого, против чего он не возражал. Откинув голову назад, он посмотрел на звезды.

Они могли бы быть его звездами, если бы обстоятельства сложились иначе. Это могла быть его ночь. Луна могла быть его луной. Но это были мимолетные мысли, и он был благодарен, что они остались у их законной владелицы, Ночной Леди. И все же он не мог перестать размышлять о том, что могло бы быть. Он знал историю, знал всю эту запутанную историю о том, как Твайлайт Спаркл сразила Найтмер Мун и тем самым освободила Луну от захватившей ее демонической тени. Пророчество оказалось верным: звезды помогли Луне спастись. Ее освободила и сделала целой одна из ее родственниц, Твайлайт Спаркл.

Если бы Твайлайт потерпела неудачу… Дим всерьез задумался над этим. Он тоже был одной из звезд Луны, и именно ему предстояло освободить ее, помочь ей бежать. Смерть — это своего рода побег, и Луна была бы освобождена из лап своего жестокого, непреклонного мучителя. Дим умел помогать другим в их побегах. Но от чего? От судьбы? Судьба не гарантировала исход — у Дима было тому доказательство, запертое в зеркале, — она лишь предполагала исход. Мир стал лучше благодаря успеху Твайлайт и восстановлению Луны. Все части встали на свои места, и это был большой успех. Все получилось для всех пони и всего живого на этой планете — кроме Дима, наследника, чья великая судьба не была реализована. Запасной вариант был не востребован. Затянувшись, он вздохнул и выпустил дым через нос. Гвоздичный дым обезболил носовые пазухи и облегчил боль за и под глазами.

— Блекберд…

— Да? — Она вклинилась прежде, чем Дим успел закончить свои слова.

— …хорошо, что я могу тебе доверять. Ты спасла меня раньше. Спасибо. Я был слишком поглощен работой, чтобы думать о спасении. Конечно, у тебя были свои причины, например, спасти свою мать, но все равно я благодарен тебе.

— О матери я в тот момент думала в последнюю очередь, — призналась Блекберд и прекратила скрести. — Думаю, моими мыслями были: О, черт меня побери, мой друг мертв. Или что-то в этом роде. Я запаниковала. Но да, признаюсь, во время всего случившегося я пару раз думала о матери. — Она снова взяла у Дима мундштук, сделала несколько глубоких затяжек, а затем снова сунула самокрутку ему между губ.

— Блекберд, я намерен сам вершить свою судьбу. Я собираюсь проложить кровавую полосу по сельской местности, собрать скальпы разбойников и напомнить всем, почему эквестрийских дворян следует бояться. Я не знаю, какова моя судьба, и какой она должна быть, но я знаю, какой бы я хотел ее видеть.

— Знаешь, Дим, я ничего не знаю о тебе, но ты знаешь обо мне ужасно много. То есть я знаю, что ты дворянин и что ты поджигаешь вещи, но это все. — Когда она села в воду, раздался всплеск, и камни, на которых она сидела, звякнули, когда она устроилась на них, перевернувшись на спину и устроившись на дне ручья.

Тело Блекберд было теплым, но ее шкура — прохладной и влажной. Дим вздрогнул от этого контраста, и его мышцы напряглись, когда он почувствовал искру небывалого желания. Это отличалось от его опыта с Дарлинг. Это было что-то новое, а Дим заводился от новых вещей. Блекберд была новой. Она не была пони, не была грифоном. Если говорить о существах, то она была уникальна. Это заводило Дима и наполняло его желанием.

Когда Дим моргнул, все вокруг приобрело розовый оттенок. Луна, звезды, слабый свет — все было окрашено в розовый цвет. Что-то внутри его мозга приятно запульсировало, как будто лопнул прыщ и наступило внезапное облегчение, когда давление спало. Блекберд была пленительной, завораживающей… Его возбуждение росло, а вместе с ним и потребность в насилии. Целые королевства сгорят, если понадобится, лишь бы она смогла добраться до матери.

Еще одно мгновение — и розовый оттенок исчез: вместе с ним исчезло и настойчивое желание насилия. Пусть целые королевства немного обуглятся, пусть тлеют, если понадобится, но Блекберд найдет свою мать. Дим осознавал, что в его сознании творится магия, но ему было все равно. Розовые вспышки, которые он видел, были свидетельством удаленного заклинания, и ему было все равно. Розовый аликорн… как же ее звали? Ему казалось, что он должен знать имя, но оно было каким-то образом заблокировано от него. Он решил, что принцесса розовая-пони не является объектом его гнева или недоверия, нет, его беспокоит козел.

Сильные когти схватили его, отчего он на мгновение запаниковал, а потом его положили на спину в воду. Вода затекала в уши, щекотала бока, и он чувствовал когти на животе. Похоже, Блекберд задумала еще что-то скрести, и Дим был не в настроении ей мешать. Мысль о том, что ее когти будут касаться его плоти в самых важных, самых нежных местах, почему-то возбуждала, и он жаждал испытать это новое ощущение.

— У меня было не совсем обычное воспитание, — начал Дим, и его мундштук покачивался в уголке рта, а грива прилипла к шее от воды. Он расслабился и позволил задним ногам раздвинуться, в результате чего его мошонка оказалась на свободе, подхваченная течением и завихрениями воды. Опираясь головой на несколько камней, он устроился почти удобно.

Розовый оттенок вернулся в его зрение вместе со странным ощущением расслабленности. Блекберд легкими движениями втирала в его живот мыльную пену:

— Я вырос в Эквестрии, но только в техническом смысле. Я существовал в изоляции, уединившись в собственной норе, построенной в карманном измерении. Меня воспитывали как принца, потому что я был Идеальным Дарком. Я получил магическое образование, о котором мало кто может даже помыслить. Я родился в жизни, полной привилегий, богатства и роскоши, которую мало кто из смертных может постичь. У меня было все. У меня все было. Но я также был рабом… — Его слова затихли, и он заколебался, не зная, стоит ли продолжать.

— Выпусти это наружу, Дим, если тебе станет легче.

Приняв решение за долю секунды, Дим решил, что ему действительно станет легче:

— Думаю, чтобы лучше описать мой образ жизни и его нечестивые пути, я должен рассказать тебе, что мне подарили другую пони в качестве домашнего животного… ее звали Дарлинг Дарк, она была моей собственностью, моим товарищем по играм, моим компаньоном… с ней я мог делать все, что захочу, и ничто не запрещалось. Ничто… Перед тем как покинуть дом, я узнал, что она моя сестра… — Вздохнув, его зрение теперь светилось розовым светом, который почти обжигал глаза, Дим приготовился рассказать Блекберд все.

Блекберд молчала, и это беспокоило Дима. Он лежал в воде, обессиленный, выложив все, что мог подумать. Его душа была обнажена, и пока он говорил, все глубже погружаясь в проблемы, терзавшие его психику, розовый оттенок в его зрении усилился. И так продолжалось вплоть до того момента, когда он замолчал и больше не мог ничего сказать. Теперь, во время наступившей тишины, розовый оттенок исчез.

— Дим, — прошептала Блекберд, а затем наступила долгая пауза, пока она сидела рядом с ним в задумчивости. — Дим, мне так жаль.

Это было не то, что Дим ожидал услышать. Облегчение струилось сквозь него, пока вода текла вокруг него. Его гриву трепало течением, а напитавшиеся влагой кончики шлепали по шее. Вода текла по его бокам и каскадом стекала по внутренней стороне бедер. Прохладная, чистая вода вливалась в его ножны, принося облегчение ошпаренной солью плоти.

— Весь этот секс против твоей воли, это ужасно…

— Что? — Дим покачал головой. — Нет, нет, я очень хотел этого, вот в чем проблема…

— Дим, — Блекберд протянула когти и сжала его губы, не давая ему больше ничего сказать, — Дим, я буду очень откровенна, потому что я выросла на ферме и не умею быть такой мягкой и услужливой. Тебя всю жизнь насиловали. Ни один жеребенок не должен был попасть в такую ситуацию… и ты, и Дарлинг. Твоя мать, она сделала это, чтобы пробудить в тебе худшее. Это было изнасилование. Ты был слишком мал, чтобы понять, что происходит, и акт изнасилования происходил так много раз, что сейчас, в эту минуту, ты даже не можешь понять, что это такое. Ты как дойная корова, которую доят всю жизнь… ты просто подходишь к коровнику и позволяешь этому происходить каждый день, и, как и для дойной коровы, для тебя это нормальная часть жизни. Ты не можешь представить себе жизнь без доения. Ты знаешь, что происходит с дойной коровой, если ее перестать доить?

Не в силах ответить — его губы все еще были сжаты — Дим не предпринял никаких попыток. Он лежал в полном недоверии, наполовину не слушая Блекберд, отказываясь верить, что все это правда. Это просто не могло быть правдой.

— Когда молочную корову не доят, она сходит с ума и страдает. Мы, фермеры, испортили этих бедных коров и сломали их природу. Для них неправильно и неестественно давать молоко изо дня в день, но мы приучили их к этому. Поначалу они сопротивляются, но мы приучаем их к этому с малых лет и делаем послушными, потому что нам нужно от них молоко. Прости, Дим, но только так я могу все это понять и выразить словами. — Блекберд отпустила губы Дима и убрала когти. — Я выросла, доя коров, помимо всего остального, что я делала.

— Это неправда. — Голос Дима был гораздо более плаксивым, чем ему хотелось бы, а боль в боку, должно быть, вызвана ядом наперстянки, который он выпил ранее. Он уставился на звезды, не в силах смотреть на Блекберд, и попытался придумать логичный аргумент, чтобы опровергнуть все, что она сказала. Когда логика подвела его, Дим перешел к проверенному средству: прямому отрицанию. — То, что ты сказала, неправда. Я не жертва… этого. Дарлинг можно считать жертвой, но агрессором был я.

— Ты был вынужден стать агрессором, — ответила Блекберд Диму, и ее слова были мягкими, как шелковые простыни, скользящие друг по другу. — У тебя не было выбора, и тебя заставили исполнять желания матери. Принудительный секс — это принудительный секс…

— ЭТО НЕПРАВДА! — Голос Дима эхом разнесся по деревьям, а вдалеке прокричала испуганная сова. От тела Дима исходил жар, а от воды, плескавшейся у его рога, поднимались маленькие завитки пара. Он начал что-то говорить, что-то сердитое и злобное, что-то о невежестве маленьких фермерских кобылок, но слова показались ему пустыми, ничтожными, и еще до того, как он их произнес, он понял, что пожалеет о них. Они так и остались горьким комком в горле, болезненным ощущением, которое никак не удавалось унять.

Когда Блекберд начала гладить одно из его ушей, Дим едва не вышел из себя, и первой его реакцией было поджечь ее. Но он сдержал свой пыл, сдержал пламя, и тлеющий огонь обиды сгорел внутри него. Он заставлял себя думать о том, что она только что сделала для него, как вымыла его, как была нежна и внимательна. При этом ему стало стыдно, и он понял, что был прав, чувствуя себя так.

Обида угасла, но тлеющее пламя продолжало разгораться.

— Дим, я росла, слыша всевозможные оправдания и отговорки для изнасилования. — Блекберд, ворочаясь в воде, тоже посмотрела на звезды. — Жеребята будут жеребятами. Крошка так и этак слишком перевозбудился и просто не смог сдержаться. О, она сама напрашивалась на это, о чем она думала, отправляясь в лес, чтобы поиграть с этими жеребятами? Если она не хотела, чтобы это случилось, ей не следовало вести себя так кокетливо. Она это заслужила. Я слышала это и с другой стороны, когда насильникам находили оправдание. Каждое мое слово можно переиначить, чтобы превратить нападавшего в жертву. Это моя вина, я его слишком возбудила, и мне не следовало этого делать.

На мгновение Диму показалось, что он сейчас задохнется от сдавливающего его горло спазма, и он подумал о Фэнси Ченси.

— Фермеры, Дим. Они как-то несерьезно относятся к таким вещам. — Блекберд вздохнула, покачала головой, а затем посмотрела на Дима, пока ветерок трепал ее гриву. — Они заставляют скот размножаться, и для большинства из них нет ни малейшей разницы между скотом и кобылами. У моего отца были занятные идеи на этот счет, и над ним смеялись за то, во что он верил. Полагаю, он был более просвещенным, чем остальные деревенщины вокруг него. Конечно, ему удалось заманить к себе в постель существо вдвое крупнее себя — существо, у которого были когти и острый, как бритва, клюв, — и с помощью приятных слов и ласки они с мамой сделали меня. Мой отец любил похвастаться, что я была создана с любовью.

Дим уставился вверх, на лицо Блекберд, которая смотрела на него сверху вниз.

— Я решила, что он хвастался, потому что это означало, что его образ жизни лучше и превосходнее, чем у других. Это доказывало, что он прав. По крайней мере, я всегда так думала. И я выросла, слыша, что я не скот, который надо разводить, что я свободное существо и сама вправе решать, когда мне остепениться.

Внутри Дима погасло тлеющее пламя, и он почувствовал, как по его телу разливается жуткое оцепенение, точно такое же, какое он ощущал, когда бежал из дома в зимнюю стужу. Теперь в нем не было ничего, ни ощущений, ни чувств. Он даже не замечал, как вода обтекает его тело. Напряжение покинуло его, и все конечности затекли, а тело мертвым грузом осело на твердые камни под ним. Оцепенение длилось недолго, и он начал замечать, что с его глазами что-то не так. Он словно вышел на солнце в тот роковой день, как будто наткнулся на улицы Кантерлота, когда бежал из своего дома. Звезды стали размытыми и нечеткими. Жизнь началась, когда он покинул утробу матери, башню, которую он называл домом. Башня родила его и выплюнула в мир — нежеланный дар цивилизации от семьи Дарков.

— Что-то не так, — сумел произнести Дим, и голос его был настолько напряженным, что это повергло его в шок. — Мне больно… в глазах все расплывается.

— Держу пари, что это так. Не сомневаюсь. — Блекберд несколько раз моргнула, ее зеленые глаза сверкнули в лунном свете, и она убрала с лица Дима несколько выбившихся прядей гривы. — Выпусти это, Дим. Я вижу, что оно затаилось. Я буду здесь, чтобы следить за этими проклятыми птицами. Просто выпусти яд, хорошо?

— Но я не хочу…

— У тебя нет выбора…