Абсолютно серый-2: Мир стал серым
26. Без зрения
— Без глупостей. Делай, что я говорю, и будешь жить. А теперь за работу.
Блекберд с трудом приходила в себя и не могла вспомнить, когда потеряла сознание. Глаза были прикрыты чем-то влажным и успокаивающим, а сама она лежала на чем-то мягком, обнимающем ее тело, но с несколькими шишками. Или, может быть, у нее были шишки, она не знала, да и трудно было сказать.
Мягкий женский голос вскрикнул, и она услышала, как Дим сказал:
— Я же говорил. Такова природа заклинаний подчинения. Делай, как я говорю, или боль будет невыносимой.
Одеяло над Блекберд приподнялось, и она почувствовала мягкое, легкое прикосновение, которое, как она поняла, было магическим. Блекберд навострила уши, услышав приглушенные всхлипывания, а затем почувствовала, как повязки на глазах натянулись. Когда марля была размотана, Блекберд увидела немного света, но не больше.
— Ты убил моего мужа…
— Прошлой ночью я убил много мужей, так что ты не особенная. Смирись с этим.
— Ты монстр! Ты оторвал ему крылья и не позволил мне спасти его!
— Прекрати свои причитания, я устал от таких вещей, — ответил Дим презрительным голосом, от которого Блекберд почувствовала холод и озноб.
Когда повязки были полностью сняты, Блекберд поняла, что не видит ничего, кроме света. Ее тело болело во всех местах, где ее избивали, пинали, били и колотили. Рыдающая кобыла была близко, совсем близко, и Блекберд чувствовала горячее дыхание у своего уха. Она ничего не чувствовала, так как ее нос был забит.
— Я ослепла, — прохрипела Блекберд.
— Это частички пыли, — ответила кобыла. Блекберд навострила уши и услышала, как горе исказило голос кобылы, когда она плакала. — Я собираюсь применить глазные капли. Будет больно. На самом деле будет очень больно, но это поможет тебе поправиться. Когда я закончу, я снова наложу повязку, чтобы тебе стало немного легче.
Приняв предупреждение за чистую монету, Блекберд приготовилась и поблагодарила себя за то, что не видит, что будет дальше. Фыркнув, она попыталась прочистить ноздри, заложенные соплями, но не смогла. Ее мышцы хотели напрячься, но многочисленные синяки, шишки и нежные места посылали телеграфные сигналы бедствия по ее нервам.
— Запомни… если ты хоть чем-то обидишь Блекберд, я сожгу твоих жеребят заживо на глазах у всех. — При этих словах Дима кровь Блекберд похолодела во второй раз за несколько мгновений, а рыдания неизвестной кобылы набрали силу. — И если ты сделаешь что-нибудь глупое, когда будешь менять мне повязки… — слова Дима перешли во влажный, хриплый кашель.
— Я целительница, я спасаю жизни, а не забираю их, — пробормотала кобыла. — Даже недостойные получают мою милость.
— Дим, ты в порядке? — Блекберд опасалась ответа, а Дим продолжал кашлять, поэтому не ответил. Она начала говорить что-то еще, но почувствовала, как ее правое веко натянулось и открылось. Она стиснула зубы, ожидая, но даже предчувствуя боль, не была готова к жжению. Вскрикнув, она обмякла на кровати и едва не описалась.
Не успела она прийти в себя, как ее левое веко оттянули и нанесли еще капли. Когти Блекберда разорвали простыни, а когти глубоко вонзились в матрас под ней. Давление внутри нее нарастало, и она чувствовала, как каждый сфинктер на заднем конце сжимается, чтобы удержать все внутри. Когда давление оказалось слишком сильным, ее рот распахнулся, и рваный крик едва не разорвал пересохшее горло.
— Прости, дорогая, я знаю, что это больно.
Блекберд не услышала этих слов утешения, поскольку была погружена в свой собственный Тартар боли. Моргая, она трепетала веками, капли действовали как смазка, и она чувствовала, как шершавые, царапающие веки, закрывающие глазные яблоки, постепенно разглаживаются. Перевернувшись на бок, она раскачивалась взад-вперед, молясь тому, кто мог бы ее услышать, чтобы боль прекратилась.
Через некоторое время Блекберд почувствовала, как ее голову привели в нужное положение, а затем нанесли мазь на обожженные щеки. Тоже жгло, но только секунду, а потом кожа онемела от сильного холодящего ощущения, похожего на мятное, только сильнее. Вдалеке послышался звук открываемой двери, и она подождала, напрягая слух.
— Как дела? — услышала она вопрос Дима.
— Примерно так, как и следовало ожидать, — ответил незнакомый голос.
— Как ты держишься? — После паузы Дим снова заговорил, и в его голосе прозвучало что-то странное, но Блекберд не была уверена, что это доброта. — Мне жаль твою жену, Стархаммер. Она поступила со мной честно и благородно. Жаль, что все сложилось иначе.
— Мне тоже. И мне тоже. По крайней мере, ее смерть была отомщена.
Охлаждающая мазь была натерта вокруг глаз Блекберд, и это ощущение принесло облегчение. Послышалось тяжелое дыхание и тихие всхлипывания. Неизвестный незнакомец придвинулся ближе, его копыта тяжело стучали по полу, и Блекберд почувствовал жалость к нему из-за того, что он потерял. Стархаммер была симпатична.
— Шорт Стич — добрая, Дим… пожалуйста, достаточно уже было кровопролития и насилия. Не нужно усугублять ее положение. Я подслушал, о чем говорили, когда стоял снаружи.
— Ты должен простить меня, Бранд, но в данный момент я испытываю серьезный дефицит доверия.
— Подозреваю, что так и есть, — ответил незнакомец. — Я тоже, если тебе от этого станет легче. Прошлой ночью Сноуберд и преданные ему воины выбили дверь в мой дом, избили меня до потери сознания и убили мою жену прямо у меня на глазах, когда она не захотела сложить с себя полномочия… так что я понимаю твой гнев… правда, понимаю… но виновные наказаны, и теперь тем из нас, кто выжил, нужно найти способ собрать осколки и объединиться.
— Это все из-за жадности, — пробормотала всхлипывающая кобыла. — Жадность и глупость.
— Дим, это ты? — спросила Блекберд срывающимся голосом, услышав, как кто-то приблизился к ее кровати. — Без дураков… Я разорву тебе глотку…
— Все в порядке. Успокойся.
Что-то в голосе Дима было обнадеживающим, и Блекберд немного расслабилась:
— Дим, ты в порядке? Ты ранен?
— Меня задело несколько пуль, но в остальном я в порядке, — ответил он.
Вздрогнув от облегчения, Блекберд скорчилась в кровати, и только через несколько секунд поняла, что Дим ей лжет. Его дыхание было затрудненным, влажным и хриплым. Ей хотелось рассердиться, но она понимала, что он пытается избавить ее от беспокойства. Пока она лежала, не зная, что делать и как реагировать на ложь Дима, а может быть, и на откровенную брехню, так как она не знала, что делать, к ней прикоснулось что-то мягкое, влажное, с легким нажимом.
Прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, что это, и тогда она спросила:
— Ты только что меня поцеловал?
— Мне показалось, что это правильно. Ты сердишься?
Прежде чем ответить, Блекберд на мгновение задумалась. Она подумала, что он поцеловал ее в макушку — добрый жест привязанности. Возможно, просто привязанности. Это не должно было означать ничего другого:
— Нет, — ответила она, — не сержусь.
— Я волновался за тебя так, как не волновался ни за одно другое существо. — Голос Дима булькал и звучал так, словно он полоскал горло. — Это вывело меня из себя, сделало ужасным и чудовищным. Я думаю, что ты мой друг, Блекберд, возможно, мой единственный друг. Для меня это в новинку, и мысль о том, что я могу потерять тебя, сделала меня убийцей.
— Дим… — Блекберд, растерявшись, не знала, что еще сказать.
— Спи, если можешь, а я буду тебя охранять.
Но Блекберд не была настроена спать, нет. Ей было больно, она скучала по родителям и очень нуждалась в утешении. Ее ребра и крылья сильно пострадали, и хотя ничего не было сломано, она подумала, не образовались ли трещины. Перечные бомбы превратили ее легкие в жгучее месиво, и даже сейчас, не зная, сколько времени прошло, ей все еще было трудно дышать.
— Оставлять тебя было ошибкой, — услышала она слова Дима. — Это разрывает меня изнутри. Я оставил тебя, чтобы ты была в безопасности. Но потом все это случилось. Когда я был один, меня не так сильно беспокоила опасность, но теперь, с тобой… — Его слова сбились на влажные, липкие хрипы, которые вызвали у нее сильное беспокойство.
Блекберд подумала, не поковырять ли ей в носу, но она давно усвоила болезненный урок. Острые когти и нежные ноздри не сочетались. Из носовых пазух текло в горло, а ноздри, казалось, были заложены до сих пор. Ужасное кошачье любопытство овладело ею, и она должна была кое-что узнать.
— Что ты сделал со Сноуберд? — спросила она голосом, который был не более чем хриплым шепотом.
— Ну, — начал Дим, и Блекберд услышала, как он вздрогнул. — Сноуберд угрожал, что изнасилует тебя, подвергнет пыткам, заклеймит, ощиплет и выпотрошит. Я решил, что ему стоит самому пройти через эти испытания, чтобы он лучше понимал, что они означают. Я обучил его всем тонкостям садистской жестокости, и в конце концов он понял ошибочность своего пути. Сначала я насадил его на шест палатки на рынке, а затем приступил к своей ужасной работе, и все это в то время, как его искалеченные солдаты наблюдали за происходящим, беспомощные и неспособные ничего сделать.
— Было ли все это необходимо? — спросила она, выдыхая слова пересохшими губами. — Убийство Сноуберда было необходимо?
— Кто сказал, что Сноуберд мертв? — услышала она его ответ и почувствовала, как кровь почти застыла в жилах. Ужас был настолько силен, что ее кишки сжались, и она почувствовала и услышала, как булькают ее внутренности. — Нет, он выжил. Чтобы остановить кровотечение, я обмакнул его в горячую смолу, а потом завернул в его собственные перья. Сейчас он, наверное, жалеет, что не умер. Они все еще счищают смолу, знаешь ли.
— Дим, ты не мог бы принести мне воды? И, может быть, что-нибудь, чтобы меня стошнило?
— Конечно, — ответил он, и она услышала, как он зашаркал прочь от ее кровати.
Дим рассказал странную историю о своей встрече с Ведьмой Ягуар, о встрече с каким-то колдовством, о своей близкой смерти и последующем превращении в лича, а затем о его возрождении старой, мертвой богиней джунглей по имени Шантико. Это была очень странная история, но не более странная, чем история гиппогрифа, путешествующего по миру в надежде найти свою мать-стрелка-алкоголичку, которая исчезла, чтобы отомстить за убийство мужа.
И когда Блекберд, выслушав эту историю, задумалась обо всем, что произошло в ту долгую ужасную ночь, она поняла, что у ее матери и Дима есть нечто общее: Дим тоже отправился бы на край земли, чтобы отомстить, если бы с ней что-нибудь случилось. Блекберд могла только предполагать, что это значит, но она была не так уж глупа и наивна, как могло показаться порой. То, что он испытывал к ней чувства, было почти лестно, но в то же время ужасало, что он мог сделать и уже сделал из-за своей собственнической натуры.
Все это привело к тому, что она стала лучше понимать мать и отца. От Блекберд долгое время ускользал сложный склад ума ее отца, но теперь, гоняясь за ускользающей тенью матери, она многое поняла о своих родителях. Она узнала многое из того, в чем не была уверена, в чем хотела бы разобраться. И, как и ее отец, она обнаружила, что влюбилась в порочного типа. Дим, при всех его недостатках, все еще обладал своим обаянием. Но, как и ее мать, он был опасен, так опасен и непостоянен.
Удивительно, что ни один из ее когтистых пальцев не был сломан после того, как их истоптали. Она сжимала в лапах деревянную миску, наполненную каким-то крахмалистым, соленым бульоном. На вкус он был неплох, но приходилось брать понемногу, иначе желудок начинал бунтовать. В комнате, которую она не видела и не могла видеть, слышалось только дыхание Дима. Ей не нравилась установившаяся тишина, и она была вынуждена что-то сказать. Но что?
Марля, повязанная вокруг головы, при каждом движении сминалась, отвлекая внимание. Она сидела на кровати, прислонившись спиной к стене, и прохладный камень приятно прижимался к ее горящим синякам и шишкам. Крошечный глоток бульона скользнул в горло, и от боли при глотании голова пошла кругом.
Когда дверь открылась, каждый мускул напрягся, и она едва не расплескала миску с бульоном.
— Бранд, — сказал Дим.
— Сноуберд умер, — объявил Бранд.
— Вы уж простите меня, если я не пролью ни слезинки, — сардонически ответил Дим.
— Большая часть города до сих пор лежит в руинах. В лесах все еще водятся тролли. Большинство наших защитников мертвы. По какой-то причине все пони обращаются ко мне за руководством, а я понятия не имею, что делать. У меня нет мозгов для таких вещей. Я даже не представляю, как этот город сможет выжить.
Блекберд услышала скрип дерева и догадалась, что Бранд сел, но не могла быть уверена. Влажное, пузырчатое дыхание Дима требовало внимания ее ушей, и она услышала издалека вздох, который означал, что это говорит Бранд. Она сделала глоток бульона и проглотила его, преодолевая боль при глотании.
— В этом городе у нас все было хорошо. Все мы заботились друг о друге. Привлечение компании наемников было хорошим делом. Долгие годы мы процветали и были в безопасности. Наемники пустили корни. Многие из них женились. Я положил глаз на Стархаммер почти с самого начала, потому что она была настоящим призом. Честная. Пони, которая держит свое слово. Она не принимала необдуманных решений. Наемники должны были стать спасителями нашего города… они делали все безопасным и хорошим… но теперь… но они… но…
— Но некоторые из них все же были наемниками, — сказал Дим болезненным шепотом. — Некоторые из них искали большого вознаграждения. С наемниками всегда рискованно иметь дело, потому что ты получаешь только столько лояльности, за сколько заплатишь.
— Мы дали им дома… жен, мужей, этот город был их городом… зачем так поступать?
Блекберд вздрогнула от боли, прозвучавшей в голосе Бранда, и пожалела его. Он не был виноват в том, что произошло прошлой ночью, но, как и она, стал жертвой всего произошедшего. Бульон в миске захлюпал, потому что когти сильно тряслись, и она поняла, что впилась когтями в дерево. Как ни старалась, она не могла ослабить хватку.
— Иногда наемники — это просто бандиты, прикрывающиеся законностью. — Дим закашлялся — ужасный звук, а когда заговорил снова, его напряженный голос был не более чем хрипом. — В своих странствиях я сталкивался со многими. Поэтому я стараюсь, чтобы все мои соглашения были честными.
— Вот почему я хотел спросить тебя…
— Нет.
В голосе Бранда звучала мольба:
— Пожалуйста, даже если это лишь временное соглашение. Нам нужен кто-то из пони для защиты города, по крайней мере, пока мы не сможем нанять новую охрану. Сейчас мы уязвимы, а ты уже показал, что можешь защитить город…
— Я сказал — нет, — прошептал Дим.
— Больше сотни погибших… и я не думаю, что мы найдем все тела. Некоторые пони здесь хотят, чтобы ты ушел, и мне приходится умолять их проявить благоразумие, но есть и те, кто видит, что ты можешь защитить нас… пожалуйста, передумай.
— Нет.
Теперь, после категорического отказа Дима, в голосе Бранда звучало отчаяние:
— Кто позаботится о нас?
— Не я, — ответил Дим. — У меня есть свои проблемы, о которых нужно заботиться. Я даже не знаю, как мы уедем отсюда…
— Что ты имеешь в виду, Дим? — Теплый бульон перелился через край деревянной миски и стекал по передней лапе Блекберд, но она не замечала этого.
— Вардо больше нет, Блекберд.
Не в силах ответить, Блекберд сидела в ошеломленном молчании. Она не могла плакать, не могла говорить, не могла ничего сделать, поэтому просто сидела, не шевелясь. Вардо. Ее дом. Ее фантастическая летающая машина, которая постоянно нуждалась в ремонте. Это была незавершенная работа, и она так мечтала о ней: двигатели, силовая установка, лучший интерьер с красивыми занавесками… сейчас все это не имело значения.
Все пропало. Нянька был потерян, как и ее вардо.
— Я понятия не имею, что делать, — сказал Бранд, и его голос начал ломаться. — Если мы объявим о наборе новых наемников, разбойники наверняка тоже услышат об этом и поймут, что мы слабы. Они прилетят, как стервятники, почуявшие падаль. Пожалуйста, останьтесь на некоторое время, пока мы не установим новую охрану. Пожалуйста?
— Нет. Как только Блекберд снова будет в состоянии летать, мы покинем это место.
— Ты убиваешь нас…
— Я уже убил вас, — прорычал Дим, прервав Бранда. — Я перерезал тебе горло за твое предательство, и теперь ты будешь истекать кровью. Смирись с этим.
— Я не знаю, что делать… эти пони, они ждут от меня какого-то лидерства… — Слова Бранда сбились на хрип, а затем Блекберд услышала звуки его рыданий. Она жалела его, правда, жалела, но, как и Дим, не хотела оставаться.
Примечание автора:
Предательство — единственная правда, которая остается.
Артур Миллер