Абсолютно серый-2: Мир стал серым

27. Наследие Найтмер

— Мой муж оказался не тем пони, за которого я его принимала.

Когда Дим взглянул на Шорт Стич, в нем все сильнее чувствовалось раздражение, и ему захотелось, чтобы кобыла просто заткнулась:

— Зачем ты мне это рассказываешь? Мне все равно. Он умер как трус, прося и умоляя о пощаде. — Когда кобыла повернулась, чтобы посмотреть на него, в ее глазах была глубокая печаль, и Дим увидел, что ее уши поникли.

— Я была замужем за чужаком, — сказала Диму убитая горем вдова, разминая что-то в ступке своим каменным пестиком с пятнами. — Мне кажется, что я должна тебя поблагодарить…

— Почему? — Теперь Дим чувствовал скорее любопытство, чем раздражение, и потирал бинты, туго обмотанные вокруг горла. — Почему ты должна меня благодарить?

— Я думала, что мой муж — хороший пони, — прошептала она, и раздалось влажное хлюпанье, когда она продолжила разминать корень в тяжелой каменной ступке. — Я считала его благородным. Я верила, что он хороший… но чтобы он пошел на поводу плана Сноуберда… предал Командора Стархаммер… и все ради… денег. — Она выплюнула последнее слово, и казалось, что оно оставило у нее во рту неприятный привкус. — За последние несколько дней я возненавидела его. Вся моя любовь к нему умерла, а уважение к тебе возросло.

Что-то в холодной, горькой, циничной натуре Дима дало о себе знать, и эти слова вызвали ужасную слезу где-то глубоко внутри него. Он понимал предательство, возможно, даже больше, чем многие другие. Он начал что-то говорить, но слова застряли в его распухшем, ноющем горле. В налитых кровью глазах Шорт Стич был гнев, но и что-то еще — что-то, очень похожее на облегчение.

— Итак, я должна поблагодарить тебя за то, что ты открыл мне, что я живу среди незнакомцев… пони, которых я считала хорошими. Но они оказались алчными лжецами, предателями и жестокими психопатами. Как бы больно это ни было, я лучше буду знать правду, чем жить во лжи. Так что… спасибо.

Не удержавшись от сочувствия, Дим принялся извиняться и сам удивился тому, какие слова вырвались из его уст:

— Прости, Шорт Стич… Я знаю, каково это — быть преданным, а потом узнать правду о том, кого ты любил, — он был вынужден сглотнуть, и внезапный комок в распухшем горле сделал дыхание почти невозможным, — … и кто, как ты думал, любил тебя в ответ. — Он почувствовал во рту вкус крови, и в животе у него заклокотало, когда он понял, что у него снова идет кровь.

— Думаю, да, — ответила Шорт Стич и кивнула, разминая в ступке волокнистый корень. — Иногда… иногда пони ненавидят целителя за то, что он вскрывает кисту, чтобы выпустить инфекцию. Они ругаются, кричат, пинаются, дерутся и желают целителю смерти… Я не раз становилась объектом подобной неприязни. Ты… — Кобыла замолчала, и ее пестик прекратил свои быстрые, неторопливые движения.

Дим наблюдал за тем, как кобыла навострила уши.

— Ты появился и выявил раковую опухоль в этом городе. Многие жены и мужья обнаружили, что женаты на незнакомках. Я не могу ненавидеть тебя за это… просто не могу… но я чувствую, что сильно ненавижу своего мужа, и это ранит мое сердце больше, чем что-либо другое.

— Мне действительно жаль, Шорт Стич… предательство ранит сильнее, чем что-либо другое. — Дим хотел сказать что-то еще, но не знал, что именно, а утешать других было не в его вкусе. Звук его собственного булькающего голоса встревожил его, и Шорт Стич, похоже, тоже была обеспокоена.

— Похоже, у тебя опять кровотечение, — сказала она, продолжая измельчать луковицу волокнистого корня. — Я не понимаю, как ты вообще еще жив. Гемофилия — ужасная вещь, с которой приходится жить. Ранение в горло убивает даже здоровых пони.

Закрыв глаза, Дим вспомнил, как его поразил клинок и открылась мокрая, кровоточащая рана. Воспоминание было таким же свежим, как и рана, и он содрогнулся, не в силах справиться с болью ни того, ни другого. Он был жив, потому что Шантико поддерживала его — странно было верить во что-либо, ведь так долго он не верил ни во что. Его жизнь определялась нигилизмом, гедонизмом и пустотой. Теперь же в ней появилась цель, смысл и, пожалуй, самое главное — мощное желание жить.

Продолжая измельчать корень, Шорт Стич принялась смешивать ингредиенты для эликсира, который должен был помочь горлу Дима. Одна ее бровь приподнялась, а в налитых кровью глазах появился любопытный блеск. Уставившись на Дима, она сказала:

— Я слышала, как ты упоминал Шантико в разговоре с Брандом, — копытом она указала на копье, стоявшее в углу, — Расскажи мне о ней. Честное слово, я бы хотела знать.

Дим обнаружил, что не знает, что ответить.

Так много изменилось, Дим, — произнес розовый голос между его висками. Я пыталась разобраться во всем этом, но все это выходит за рамки моего опыта. Я никогда не видела такого предательства… такой открытой вражды. Связь с тобой многому меня научила. Мне кажется, что я воспринимаю свой прекрасный дом — Эквестрию — как должное.

Растерявшись, Дим не ответил, а продолжил изучать странный клочок пергамента в своей телекинетической хватке. Что за странная магия, для активации которой нужна кровь? Это было ново для него, неизвестно, и он испытывал искушение поэкспериментировать. Как удивится его мать, если он свяжется с ней? Он мог бы позлорадствовать — злорадство сейчас доставляло бы удовольствие, как ничто другое, — но это уничтожило бы драгоценный пергамент и возможность изучить его.

Хорошо, что ты помирился с Шорт Стич. — Розовость внутри его головы теперь имела некий оттенок привязанности, и, хотя Диму не хотелось в этом признаваться, эта привязанность была настолько же утешительной, насколько и отвлекающей от учебы. — Она доверяет тебе, знаешь ли, даже со своими жеребятами. Даже после тех ужасных, ужасных, позорных слов о том, что ты им навредишь. Она добрая и всепрощающая пони, Дим. Ты можешь поучиться у нее и станешь лучшим пони, если сделаешь это.

Свернув пергамент, Дим сунул его обратно в защитный деревянный тубус для свитков и отказался от попыток изучить его. На него накатила меланхолия, а вместе с ней пришла странная потребность в мрачных размышлениях. Искупление — это ведь стать лучшим пони, верно? Розовость просачивалась в его мозг, как подземные воды сквозь пористую породу, и, что самое любопытное, даже в свете текущих событий, он был не в настроении сопротивляться. У него не осталось сил сопротивляться.

Повернув голову, он посмотрел на спящую Блекберд и позавидовал тому, что она находится в месте, где нет боли и страданий. Там что-то было, он чувствовал это, когда смотрел на нее, но это чувство было чем-то новым… чем-то хорошим… чем-то, что пугало его и вызывало желание убежать. Это было похоже на слабость, и он не хотел наслаждаться этим так же сильно, как наслаждался.

Неужели любовь так ужасна, Дим?

На это у него возникла сдержанная реакция — нужно было внести поправку:

— Влюбленность.

Теперь в его голове стояла самодовольная розовая тишина, которая не очень нравилась Диму, но от которой не было возможности избавиться. Да, он назвал это увлечением, но он только что уничтожил целый город по причинам, выходящим за рамки простого увлечения, и он знал это. Он не просто убивал, нет, он был жесток, безжалостен и заставлял других испытывать мучительные страдания за то, что они пытались отнять у него что-то… что-то, что принадлежало ему. Дим достаточно хорошо знал себя, чтобы распознать собственный эгоизм, когда видел его, и понимал, как опасно поддаваться собственному легкомыслию.

Он вел себя как самый ужасный в мире жеребенок, у которого только что отобрали игрушку.

Это называется — взросление, Дим, и это ужасное время, когда мы начинаем отвечать за свои поступки. Это происходит поэтапно. Ты покинул свой дом и прошел через переходный период, когда учился заботиться о себе. Ты плохо справлялся с этой задачей, поддаваясь гедонизму и удовлетворяя все свои низменные желания. Это вполне нормально, Дим, так что не расстраивайся. Когда мы молоды и делаем первые шаги, мы спотыкаемся. Так мы учимся ходить.

Закрыв глаза, Дим сделал нечто необычное: он прислушался.

Легче всего ошибаться, когда мы одни, сами по себе, и мы проходим через необычную фазу, когда пытаемся понять, какой жизни мы хотим для себя. Жизнь внесла свои коррективы, Дим, как это обычно бывает в жизни. Теперь у тебя есть что-то, что тебе дорого, что-то, что ты не хочешь потерять. Что-то, без чего было бы невыносимо остаться. Ты познакомился со значимыми последствиями. У тебя есть что-то, что у тебя могут отнять, и это пугает тебя так же, как и всех остальных пони. Добро пожаловать в гонку, Дим. Ты споткнулся на старте и тащился первые несколько кругов, но теперь ставки реальны. Если ты хочешь сохранить то, что тебе дорого, тебе придется бежать лучше, Дим.

Вместо того чтобы презрительно усмехнуться, Дим взвесил все, что крутилось у него в голове, а затем спросил:

— Как?

Шантико — хорошее начало, Дим. Каждому из нас нужна причина, что-то большее, чем мы сами. Ты борешься за мораль и цель. Тебе нужна мораль, как жаждущему пони нужна вода. Ты совершил нечто экстраординарное, Дим, в том смысле, что стал полным, абсолютным моральным банкротом, и это при том, что ты еще не достиг отметки второго десятилетия. Твой разврат, твой гедонизм, твой полный и абсолютный эгоизм, твой эгоцентризм, твоя неспособность делать что-либо, кроме удовлетворения собственных похотей… что из этого вышло?

Вопрос был почти невыносим, и Дим сидел с закрытыми глазами, ненавидя голос в голове, который только что сорвал струп. Взвешивая возможные ответы, он думал о том, что сказала ему ранее Шорт Стич, о ненависти к целителю за то, что тот вскрыл рану и выпустил яд. Нет, он не мог ненавидеть голос в своей голове за то, что тот указал ему на очевидное, — он не мог ненавидеть целителя, пытавшегося спасти его.

Это раздражало его больше всего, но он пробормотал:

— Ты права.

Помолчав немного, он добавил:

— Я не просил, чтобы это случилось. Я не просил ни рождаться таким, ни иметь такое предназначение, ни искажать свою судьбу. Моя жизнь и так была неподвластна мне… но в то же время я сделал ее еще хуже, не так ли?

Многие пытаются уклониться от своего безумия… А ты принял его, Дим.

— В то время это было похоже на силу.

Когда ты чувствовал себя таким слабым и бессильным? В сером веществе Дима повисла долгая, беременная пауза, и он подумал, не осуждает ли его розовое присутствие. Я могу принять это от тебя. Ты и твоя родословная, даже прародительница твоей родословной, все вы боретесь с тьмой…

— Ты говоришь о Луне, — прошептал Дим тихим булькающим голосом.

Да. Каждый из вас справляется с ней по-своему. Луна приняла кошмарный аспект, думая, что это придаст ей сил. Все вы, все ее далекие потомки, каждый из вас, в ком течет кровь Луны, я обнаружила, что все вы несете в себе тень… Найтмер… В каждом из вас есть такая сила, но также и большая слабость. Это беспокоит меня, и я много размышляю над этим. Луна оставила вам всем великое и ужасное наследие. Конечно, это причиняет ей боль, и ее терзает чувство вины. Лишь немногие живут достаточно долго, чтобы увидеть, как одно неверное решение, один плохой выбор может повлиять на всю их родословную. Она ждет тебя, Дим. Она жаждет, чтобы ты вернулся домой, чтобы утешить тебя и успокоить свою вину. Вернись к нам, Дим, чтобы мы могли исцелить твою запятнанную душу.

Он начал было отвечать, но почувствовал, что присутствие в его сознании покидает его. Он был разочарован, ему хотелось что-то сказать, задать вопросы. Он хотел разобраться во всем. Ему хотелось злиться, быть жеребенком, устраивать истерики… но он знал, что магия может быть утомительной. Магия может быть утомительной, и голос, кем бы он ни был, говорил о многом. Вероятно, преодоление огромных расстояний истощило ее до невыносимого предела.

Оставшись один на один с собой, Дим продолжал одиноко бдеть всю ночь, присматривая за спящей спутницей.