Спутанные

Глава 3: Прокрастинация

Перед выходом я забегаю в свою комнату забрать сумку с удостоверением и немного мелочи. Проклятый деревянный ящик снова застревает. Этот комод достался от дедушки, но в семье так и не могут понять, от какого точно, — и как только влажность достигает определённой точки, дерево разбухает на несколько дней. Я опять забуду попросить Дилана починить — а впрочем, гори оно огнём. Трясу ящик, пока с негромким деревянным щелчком он не поддается.

В школе удостоверения не потребуют — школа маленькая, всех знают в лицо. Технически это нарушение, но всем плевать. Вахтёр, Мистер Хогарт, узнаёт меня по звуку копыт лет с девяти и спрашивает карточку, только когда обучает стажера или когда мимо проезжают инспектора в своих светоотражающих жилетах. Но в этот раз мне придётся быть настолько официальной, насколько возможно. Хелен Эдвардс не сказала «Возьми удостоверение» именно такими словами, но только потому, что после окончания занятий попасть к ней можно только через другую дверь, и эту другую дверь не разжалобить.

Я сознательно не заглядываю в него. Кусочек пластика лежит в сумке, молча угрожая мне. Я и так прекрасно помню, что в нем написано. В общем... Задержка в развитии ужасно бесит. Просто примите это. Плюс, фотографию делала очень терпеливая женщина в ослепительно яркой будке в Бишоп-Оуклэнд, которая дважды пыталась заставить меня улыбнуться и, когда не получилось, пробормотала «пони всё равно никогда хорошо не выходят» и щёлкнула как получилось. Так что на фотографии вид у меня одновременно виноватый и вспугнутый.

Мой комп тихо гудит на столе, умоляя уделить ему внимание… ладно, быстренько проверю. К счастью, сегодня электричество не пропадало, так что загружаться с нуля не придется. Компьютер включён — собранный Диланом из двух б/у и доброго слова, он запускает любую игру до 2032 года и ругается на более новые. Если бы пришлось включать, я бы прошла мимо — потому что кулер при запуске страшно воет, и мама через три двери точно услышит. На мониторе все та же картинка, что я оставила, — фото Адрианова Вала на закате, снятое Полом, когда ему было тринадцать, а я притворялась, что сойду за взрослую сопровождающую. Я проверяю пару форумов и одну новостную ленту.

О, кажется, новости для Пола: Half-Life 3 снова отложили, на этот раз до марта. Создатели выложили длинное покаянное письмо, в котором валили всё на трудности синхронизации губ на мордочке пони. Наверное, правда. Всего шесть крупнейших в мире студий могут анимировать пони так, чтобы мы не выглядели деревянными лошадками с карнавальной карусели. Пол вздохнёт, выругается и немедленно пойдёт на форум разводить флуд — с превеликим удовольствием, в этом весь Пол.

Я открываю поисковую строку — чисто машинально — и спрашиваю у «Верити» подробности о прогнозе при раке поджелудочной железы на поздней стадии, упущенной врачами. Ответ точный, совершенно лишённый участия и надежды. Я закрываю вкладку.

То, что не сделано прямо сейчас, часто и забываешь. Говорят, это свойство возраста. Мне правда стоило бы завести блокнот, чтобы всё записывать. У меня он даже есть, лежит полузабытый в нижнем ящике с незаточенным карандашом. Очень славный блокнот: шершавая переработанная бумага, зелёная матерчатая обложка, подарено на день рождения кузиной, которую я вижу раз в год. Карандаш — дешёвый НВ, обгрызенный с конца, почётный ветеран списков, которые я должна была составить и так и не начала. Между блокнотом и мной невидимая стена: её чистые страницы напоминают мне о выборе между лёгкой жизнью безответственной пони, которая всё забывает, и тяжкой ношей дисциплины.

Я вытаскиваю блокнот и карандаш, открываю ящик с точилкой — к счастью, с первой попытки — и тщательно острю карандаш. На первой странице я пишу Тётя, Дилан, Пол, Эдвардс, затем зачёркиваю Эдвардс, потому что в ней весь смысл списка. Я добавляю Сэндвичи — потому что они понадобятся. Открытка? Может быть, потому что, когда я приеду, мама будет рада её получить. Я сую блокнот в сумку вместе с удостоверением и монетами.

Я помню, что написано у меня прямо посередине лицевой стороны удостоверения. Не хочу вспоминать об этом сейчас.

Прежде чем выйти, оглядываюсь на комнату и возвращаюсь. Не то чтобы бардак — но в такое тётю лучше не приглашать. Влажной тряпкой вытираю несколько мушиных точек с окна, немного прибираюсь. Сметаю пыль с полок, составляю на них книги со стола. Энциклопедия «Птицы Северной Англии», выигранная в 33-м на школьном конкурсе, дорогая мне как может быть дорог только неожиданный приз. Сборник рассказов Урсулы Ле Гуин, закладка на рассказе про людей, которые могли летать. «Пегасья погода» — тонкая брошюра в потрёпанной мягкой обложке, на которой бирюзовая кобылка толкает облако своими копытами, — подарок от мамы на одиннадцатилетие. «Лев, колдунья и платяной шкаф», починенная Диланом с помощью скотча и всё равно заново растрепавшаяся. «Обитатели холмов», зачитанная до состояния, когда библиотека отказалась её принимать, потому что её героев я ощущаю как близких родичей. Это слишком долго и сложно объяснять.

Да, я тяну время.

Даже тем, как именно я расставляю книги. Обложкой наружу. Серии — по порядку. Те, что выше, — слева. Я выстраиваю их так, чтобы свет от окна равномерно освещал обложки — как курсантов на построении. Я знаю, чем я занимаюсь. Мне даже нравится знать, чем я занимаюсь. Есть большая разница, когда отвлекается взрослый и ребенок: понимание, что ты делаешь, даёт ложное чувство контроля.

Вернувшись к окну, сажусь на подоконник, распахиваю крылья и прижимаю копыто к стеклу, затем сосредотачиваюсь, чувствуя стену дождя. Он почти кончился, осталась наполовину морось, наполовину туман. Пегаска на моей стадии развития не может управлять осадками как настоящая погодная команда, но может притянуть их к себе, когда облако близко, а ветер сам готов помочь. На секунду мы с дождём сливаемся вместе, и я немного притягиваю его к себе, чтобы он мне помог. Капли дождя на стекле сливаются в полоски, смывая серую пыль. Это очень маленькое чудо. Совсем не способное помочь умирающему человеку. Но оно моё. Помыть окно дождём — то, что могу сделать.

Теперь окно вымыто изнутри и снаружи — и моя маленькая сила меня не покинула. Могу идти.

Снаружи мягкий свет, как молоко с каплей мёда. Просветы между облаками такого чистого лазурного цвета, какой и бывает только после грозы.Влажный шифер отражает их как второе небо, разбитое на квадраты. Где-то над Хогтоном гремит последнее прощание грозы. Дорога пахнет мокрым асфальтом, смытой пылью и тем особым металлическим запахом, который оставляют молнии.

Перед выходом захожу к Полу. Надеюсь, что миссис Эдвардс не ждёт, что я пойду к ней сквозь ливень. Остатков дождя хватит, чтобы протянуть ещё час, и это ровно столько, сколько мне нужно. Я постучу в её дверь хотя бы немного спокойнее, чем сейчас. Но, зная, что сама непременно забуду, прошу Пола вытолкать меня, как только небо очистится. Мне всё ещё стыдно вот так всех просить мне что-то напомнить. Очень стыдно, даже друзей. Пол кивает, так что я медлю ещё немного, развалившись на его столе.

Комната Пола за месяц не изменилась. Те же постеры — «Бегущий по лезвию» в оригинальных цветах, карта лондонской подземки, уже устаревшая на две станции, чёрно-белая фотография велосипедиста на подвесном мосту, которого Пол заснял во время школьной поездки, и так гордился этой фотографией, что увеличил её и сделал постер. Те же полки. Кошачье дерево-лежанка в углу, пустая и чистая. Она стоит пустой уже восемь лет, и никто из нас не касается этой темы.

У него дома ИБП, и компьютер, адаптированный для работы копытами, как мой, хотя в его семье только люди. Трекбол для копыта, педаль, работающая как клавиша «шифт», второй монитор, примонтированный чуть ниже первого. Я спросила у него однажды, почему, но он не смог ответить, только недовольно посмотрел, и больше я эту тему не поднимаю. Или он предполагал, что им будет пользоваться пони, о которой я не знаю, или хотел привлечь к себе внимание. В любом случае, друзья о таком не спрашивают.

Мама Пола смотрит «Корри» в соседней комнате. Я слышу знакомую музыку с заставки и часть спора про цены на сено в магазине. Ремейк «Корри», снятый после Волны, как-то незаметно стал величайшей из пони-и-человеческих мыльных опер; треть состава были четвероногими, и в настоящий момент сюжет вертелся вокруг того, когда же новый викарий, пегас, изгонит интриганку из городского совета, вопреки мнению трех её бывших мужей, из которых один теперь тоже пегас. Звучит бредово, и так и есть, и моя мама и мама Пола только об этом и говорят целый месяц.

— Твоя мама как, за викария?

— Она считает, что тот слишком молод, чтобы управлять советом, — говорит Пол, не отвлекаясь от чтения форума.

— Ему осталось примерно шесть месяцев, в крайнем случае, полтора года, до четвёртой стадии развития. Если они не сильно отклоняются от среднего.

— Она говорит, четвёртая стадия ничего не значит, никто не может считаться взрослым до хотя бы тридцати-пяти.

— Это включает её саму?

— Ей сорок восемь — и, конечно, не включает. Я бы даже спросить о таком побоялся.

Я улыбаюсь. Всё тот же Пол — слишком высокий для своего возраста, не знающий, куда деть свои локти, вечно лохматый, с морщиной на лбу — она видна, когда он задумывается, — точная копия отца. Его отец работает в Ньюкасле, на установке, которую я не понимаю, что-то с сонарами и трубами, и бывает дома каждые вторые выходные. Его мама — дошкольный воспитатель, и у неё самый непреклонный голос из всех, кого я знаю.

— Half-Life 3, — говорю я, внутренне улыбаясь.

Голова Пола медленно поднимается, как корабль, отворачивающий от рифа.

— Нет!

— Март.

— Март.

— Проблемы с анимацией пони, — продолжаю я ровным голосом.

— Они в прошлый раз то же самое говорили, — говорит он с отчаянной надеждой.

—  Может, в этот раз правда? —  предполагаю я.

—  Не может быть. В августе они скажут, что им пришлось переделать второй акт, потому что диалог нового персонажа-пегаса не работал в тесном коридоре. Смотри. Я напишу это за них. Прямо сейчас.

И он пишет, в самом деле, его пальцы летают над клавишами. Я заглядываю через плечо, чтобы прочитать.

Наше дорогое, бесконечно терпеливое сообщество: Мы приняли непростое решение сдвинуть окно запуска на март. В ходе расширения возможностей движка Source 3 наша бескомпромиссная приверженность точной физике привела к специфической топологической проблеме в Акте 2. Дабы внести полную ясность: введённый нами пегасий протагонист второго акта на данный момент не может перемещаться в узких коридорах подземного комплекса таким образом, чтобы её маховые перья не пересекались с несущими стенами.

Затем я моргаю, и комната уходит в тень. И на меня обрушивается вес абсолютной уверенности.

Пол не станет писателем. Он будет инженером-строителем, потому что родители общими усилиями направили его по этому пути, сами того до конца не осознавая. Он будет совершенно счастливым инженером, а по вечерам до конца своих дней будет строчить гневные посты на форумах. Он поработает с несколькими геймдев-компаниями, создавая для них скрипты, сценарии и PR-материалы. Ни тексты, которые он напишет, ни мосты, которые он построит, не принесут ему славы, однако и то, и другое сделает его счастливым — счастливее, чем если бы он посвятил себя чему-то одному целиком. И ни одна из этих двух его ипостасей никогда не смешается с другой.

Он будет счастлив. Даже потеряв кусок левой ноги из-за происшествия на стройке.

Я вздрагиваю. Видение рассеивается так же быстро, как появилось. Крылья, плотно прижатые к бокам, дёргает. Что это было? И я говорю себе: лучше не задумываться.

Но глубоко внутри я точно знаю, что это.

Я ничего не говорю об этом.

Пол так и не завёл другую кошку, а значит, утолять его социальный голод — мне. Он показывает свежие фотографии с винтажной плёночной камеры — «Минолты», принадлежавшей ещё его деду. Расходники для неё он закупает по почте внутри маленького сообщества фотолюбителей, умеющих проявлять плёнку. Последняя уличная фотолаборатория Дарлингтона закрылась ещё в 31-м. Фотография совы на столбе, глаза как две монетки. Фотография мамы Пола, склонившей голову над кроссвордом, — ни дать, ни взять, святой покровитель воскресных вечеров. Фотография его ботинка в луже, снятая случайно — и случайно же отлично получившаяся. Я должным образом восхищаюсь ими.

Я помогаю ему заучивать билеты по истории — на следующей неделе у него экзамен, и его мама внушает ему, что зубрежка — мать учения. Но читать их — как жевать золу. Бумага кажется странно пустой, а события — как полузабытый сон.

— Ты только послушай эту фразу, — говорю я, ткнув копытом в открытую, мятую страницу: «Опишите основные изменения в демографических тенденциях в период После-Волновой интеграции».

Ворча под нос, Пол делает полный оборот на стуле.

— Ответить по учебнику или как есть?

— Так, чтобы это устроило мистера Харрисона.

— Ладно. В учебнике говорится о сорока миллионах погибших в Англии и Европе между 86-м и 92-м по причине «дефицита ресурсов и общественной нестабильности», — он делает пальцами воздушные кавычки, — Они не употребляют слово «войны», Ро. Только небольшие проблемки с интеграцией. Не упоминают инцидент в Скопье. Город буквально исчез с карты. Нет упоминаний о поджогах в Ланкастере, — он фыркает, потирает переносицу.. — Странно. Когда я пытаюсь сосредоточиться на истории в Скопье… детали просто уплывают. У тебя тоже, Ро?

— Всё подчищено, — соглашаюсь я, глядя на карту миграции беженцев, расчерченную аккуратными стрелками, — как и сама Волна. Они до сих пор называют апрель 86-го «необъяснимым квантово-биологическим резонансом».

— Потому что физикам до сих пор гордость не позволяет признать, что они не знают, как взрыв четвёртого блока в Чернобыле мог превратить миллиард с лишним человек в разноцветных лошадок за двое суток. — говорит Пол. — Проще обвинить лей-линии, чем радиацию. Наверное, Тэтчер там повертелась, объясняя это кабинету министров во время Холодной войны.

— Ну, они всё же заключили Брикстонское соглашение, — замечаю я, разглядывая глянцевое фото со Второго Хельсинского комитета. Даже на фото человеческие дипломаты смотрят на пони с невольным умилением. Этот взгляд «Оно слишком милое, чтобы быть врагом».

Какое-то время мы молчим. Мы оба знаем, почему в книге написано так. Пони очень милые на взгляд людей. Это одна из причин, почему нас не истребили пятьдесят лет назад. Но читая вычищенную историю того, как мы тогда выжили, не могу отделаться от горького вкуса во рту. Как будто весь мир коллективно решил отвернуться от крови, оставив только приятную звонкую тишину на её месте.

— Они всё ещё используют слово «подвид», —  он уставился на меня, наклонившись вперёд, и теперь хорошо видна морщина между бровей. — Они убрали «Вид» из переписи 24-го, чтобы выглядело прогрессивнее, но оставили категорию в документах и учётных книгах, потому что им нужно знать, кто может телекинезом схватить гаечный ключ, а кто — перелететь через забор.

Я смотрю на него. Это именно то тихое, подспудное оскорбление, которое я чувствую, глядя на свое удостоверение каждый раз.

— Это предполагает, что люди — основной вариант, — отвечаю я мягко, — а мы — просто подвиды.

— Именно. Трусливые бюрократы. Я сегодня, моясь в душе, вспоминал речь короля Карла III при отречении…

— Моясь в душе?

— Я сделал всё, что мог, чтобы остаться последним королём, что правит исключительно людьми. — невозмутимо цитирует Пол, игнорируя мой ужаснувшийся тон и взгляд. — И задумался, сколько ещё таких дыр в законе осталось.

Тебе делать нечего? Я трясу головой, но не могу не улыбаться сквозь всю мрачность новейшей истории.

— Пол, ну ты… душнила!

— А ты… душнилка с крылышками. Это ещё хуже, заметь!

Я моргаю. С одной стороны, бред. А с другой, в чём-то он прав.

Нам просто нравится быть вместе, хотя ему не разрешено меня гладить. Это очень, очень особая привилегия, и Пол понимает, почему. Я объяснила ему, когда нам было семь, и с тех пор он не переспрашивал. Это одна из причин, за что я его люблю.

Пол выигрывает, правильно ответив семь раз против моих… ни одного раза. Я не умею запоминать и близко так же хорошо, как он. Победа не была целью задания, но мы и не пытаемся делать вид.

Он откидывается назад на кресле, барабаня пальцами по подлокотникам. В соседней комнате «Корри» прерывается на оглушительную рекламу овсяного молока.

— Куда пойдешь? — спрашивает Пол другим тоном. Он знает, что я зашла к нему именно что по дороге.

— В школу, — говорю я, — к Миссис Эдвардс. Личное дело.

— Из-за Пьера? — спрашивает он.

— Ты знаешь про Пьера, — мои уши падают.

— Все знают про Пьера. Мама вчера два раза плакала.

— И то верно.

— Ты намерена что-то сделать, так? — это звучит почти как давление.

— Я намерена выслушать, — отвечаю я чуть более высоким тоном чем хотелось бы. Не совсем плачущим, но всё же.

— А затем ты правда хочешь что-то сделать. — он улыбается. На самом деле улыбается.

— Пол.

— Извини. — Он поднимает руки, ладонями ко мне. — Извини. Я тебя знаю. Я просто говорю. Если нужна будет помощь, скажи. Если нужна будет человеческая машина, Дилан, конечно, может водить, но у него своя жизнь, так?

Я отворачиваюсь.

— Дилан сказал то же самое час назад.

— И мы оба серьёзно, — говорит он непринужденным тоном, но он не шутит. Я благодарно прислоняюсь головой к его плечу на секунду — особая привилегия, да, но это не то же, что гладить, — и отступаю.

Дождь заканчивается по-настоящему, с последними ударами капель по водостоку и той оглушающей тишиной, в которой понимаешь, насколько же дождь на самом деле шумный. Пол делает вид, что выпихивает меня в окно, и я поддаюсь — несколько лет назад, когда я всё ещё обучалась летать в полную силу, без страховки и заботы, он и в самом деле выталкивал меня из окна второго этажа. Очень может быть, что мы увидимся не скоро, так что… Я вспоминаю свой тогдашний страх и проживаю его снова — всерьёз, но только для Пола, выпадая в воздух из его рук. Это совсем маленький страх, мне он ничего не стоит. А ему очень приятно, почему я и соглашаюсь.

Оглядываюсь назад и вижу его счастливую улыбку. Оно того стоило.

Меж уходящих облаков пробивается Солнце, и Мидоу-Стрит подо мной начинает парить. Дети уже высыпали на улицы, пускают бумажные кораблики по водостокам, бумага размякает в воде и кораблики тонут. Полосатая кошка, — я моргаю, но, конечно же, не та — наблюдает за всем этим с низкой стены. Школьный колокол ещё не пробил конец дня; у меня остается двенадцать минут. Мне хватит. Миссис Эдвардс ещё никогда в жизни не начинала личную встречу вовремя.

Я делаю разворот к северу и набираю высоту. Воздух омыт дождём; каждый запах в нём чувствуется острее, чем час назад, гроза смыла летнюю пыль и щедро, хоть и ненадолго, добавила своих запахов. Я чувствую отсюда школьные липы. Из пекарни на Вест-Стрит пахнет хлебом.

И — почти совсем неощутимо, железом воротного крюка, который старик Хогарт полирует тряпкой, потому что он обрабатывает всё железо одним и тем же неспешным манером. Но тяжёлые петли неизменно несут на себе наползающую корку яри-медянки там, где металл встречается с погодой и нехотя уступает ей. Хогарт, наверное, даже не знает о том, что целый класс юных существ втайне наблюдает за ним и находит в этом покой привычности.

Не стоит ли мне сначала узнать, чем кончился мамин звонок тёте?

Нет, решаю я. Я лечу к миссис Эдвардс со своим «может быть». Чем уж смогу помочь сама, лично, тем и буду.

Но сначала я встречаюсь с мамой. Она уже здесь, сидит на скамейке у дорожного знака с книжкой. Делаю крен и пикирую на асфальт, чуть не налетев на неё в хаосе бьющих крыльев. Утыкаюсь носом в её шею, вдыхая её запах, и мама обёртывает меня крылом, подержав так целый удар сердца, прежде чем заговорить.

— Теперь иди,  милая, — говорит она, мягко подталкивая меня в сторону кирпичной дорожки. — Я подожду тебя здесь.

Я отлепляюсь от неё и иду к двери.

Я чувствую запах розмариновых духов миссис Эдвардс ещё до того, как вхожу. Или, может быть, мне это только кажется.