Семь вечностей
Глава 4
Только надежда спасает меня от потери разума в холодных тенетах сковывающей душу пустоты.
Надежда даёт силы идти и освещает путь.
Надежда не даёт угаснуть стремлению и ведёт к свету.
Надежда увидеть Тебя.
…шшш… в случае тревоги критично важно добраться до убежища за сорок пять минут. Ровно столько потребуется ракетам бледных, чтобы достигнуть города. Не поддавайтесь панике, стороны работают над урегулированием инцидента …хррр…
…сссшшш… военные расходы стали максимальными за всю историю наблюдений – говорится в ежегодном отчёте международной комиссии …шшш…
…хррршшш… заступил на дежурство девятнадцатый дивизион ПРО дальнего перехвата…шшшсссссшшш…
Новости с трудом пробивались сквозь белый шум ретранслятора. Я протянул руку вверх и постучал по древней бакелитовой коробке у потолка. Синяя искра проскочила от указательного пальца к пыльному динамику. Пока я с удивлением рассматривал руку, ретранслятор в ответ неожиданно громко и отчётливо выхаркнул очередную порцию информации.
…шшсссшш… очередное заседание ООН, посвящённое предотвращению эскалации конфликта …хрр…
…хррсссшшш… орбитальная группировка “Норд” переведена под контроль системы автоматического управления войсками “HEAVEN”. Рост эффективности позволит …ххххсссшшш…
…шшш… поздравляет папу с днём рождения: “Дорогой папочка! Будь таким же сильным, добрым и красивым, как и всегда! Мы с мамой тебя любим! Возвращайся со службы поскорее! В честь твоего сорокапятилетия мы заказываем песню …шшш…
Ого! Управлять спутниками Хэвэн раньше не доверяли. Контроль коммуникаций – штука серьёзная. Видно, дела идут совсем хреново. Хорошо, что меня это болото уже не касается. Почётная пенсия в дурке особого режима, молоко за вредность и всё такое…
Из соcедней палаты послышался истошный вопль и глухой стук, как будто кто-то с разбегу врезался головой в стену. Надзирающий Шопен, перевернув стул, бросился в палату. Вскоре оттуда донеслись звуки ругательств и борьбы, потом дверь распахнулась и показалась спина Шопена. Он выволок в коридор Бэтмэна и озирался по сторонам, ища подмогу. Бэтмэн дико вырывался, но удушающий захват Шопена был неумолим.
— Позови Дредда, быстро! — санитар заметил меня и указал глазами. — Он в курилке! Скажи, пусть возьмёт ремни и рубаху! И сто кубиков пентобарбитала!
Бэтмэн взвыл волком и буцнул затылком Шопена.
— Ах ты, сука!!! — кровь из разбитой головы Бэтмена перемешалась с кровью из разбитого носа Шопена.
— Она ждёт тебя! Она зовёт тебя! Она ищет тебя! — хрипел Бэтмен, пока я бежал по коридору. — Семь Вечностей ждут тебя, Дедлайн!
Его выпученные глаза были последним, что я видел, когда Шопен с Судьёй Дреддом вдвоём спеленали его и затащили назад в палату.
Близилось время обеда. Я пожал плечами и побрёл в столовку.
…
— Вот как ты считаешь, Дедлайн, имеет ли право на жизнь теория множественных миров Эверетта?! — Диоген чуть не выколол мне глаз, размахивая пластиковой вилкой. По воротнику его пижамы бежала влажная дорожка слюны. — Ну, помнишь, я тебе рассказывал на той неделе? Это когда волновая функция частицы в момент измерения квантового состояния не коллапсирует, как в копенгагенской интерпретации, а расщепляется на множество реальностей. И в каждой из реальностей наблюдатель регистрирует свой результат измерения, что, в конечном итоге, даёт суперпозицию искомой волновой функции. Коллапс отменяется, все наблюдатели довольны и счастливы, каждый в своей параллельной вселенной!
— Чего? — я тупо уставился на кончик вилки, выписывающий замысловатую траекторию перед моим глазом. Диоген в той жизни увлекался физикой и его сумеречное сознание иногда откапывало на поверхность это его давнишнее хобби.
— Ну, если объяснить на пальцах… — Диоген почесал вилкой в затылке, потом широким взмахом локтя сдвинул в сторону тарелку с котлетой и макаронами, хлеб и стакан компота. Перевернув над столешницей солонку, он равномерно натрусил на поверхность соль и нарисовал пальцем на импровизированной доске точку.
— Начнём с азов. Итак, что такое квант? Квант — это некая мельчайшая частица микромира, для которой невозможно одновременно определить её скорость и координаты в пространстве. Чем точнее ты определишь скорость, тем менее точными будут координаты и наоборот. Принцип неопределённости, основной постулат квантовой физики и всё такое. Гейзенберг мог бы тебе рассказать подробнее меня, но он в последнее время совсем скучный стал, до него достучаться невозможно.
Диоген дёргающимся глазом с обидой посмотрел на сидящего за соседним столом Гейзенберга. Тот мрачно жевал макароны, слушая яростно мычащего Леннона и даже не повернулся в ответ.
— Так вот, вместо координат и скоростей для квантов используют волновую функцию, которая определяет вероятность – только лишь вероятность! – нахождения кванта в данный момент времени в данной точке. Квант как бы “размазан” по пространству, где-то находясь с большей вероятностью, а где-то – с меньшей.
Диоген провёл от точки кривую линию и в конце сильно вдавил дрожащим пальцем в стол. Слизывая впившиеся в палец крупицы соли, он продолжил.
— Недостаток такой интерпретации кванта – её ещё называют копенгагенской интерпретацией – проявляется в момент его измерения. Когда частица с размытой по определённому пространству волновой функцией регистрируется в одном месте – вероятность её нахождения в другом месте становится равной нулю! Мы получаем коллапс волновой функции, чего теоретически не может быть – теряется линейность физических законов. Такого просто быть не должно. Не должно, но есть! Если только…
Диоген заговорщицки подмигнул мне и нарисовал от точки на столе ещё несколько кривых траекторий.
— Если только не рассмотреть вариант, что в момент измерения вселенная расщепляется на бесконечное множество параллельных реальностей, в каждой из которых экспериментатор получит свой результат, отличающийся от базового. Грубо говоря, кот Шрёдингера в одной вселенной мёртв, во второй – жив, а в третьей вообще сломал ящик и вылизывает яйца снаружи! Совокупность этих результатов из параллельных вселенных и даст суммарную волновую функцию! При такой интерпретации линейность законов не нарушается! Если расширить эту трактовку, то можно утверждать, что любое событие в квантовом мире, которое можно измерить, порождает своё ответвление параллельной вселенной. То есть, эти ответвления идут постоянно, в бесконечном количестве на каждом отрезке времени!
Вот этот вариант с бесконечными расщепляющимися вселенными и есть теория Эверетта. Ну, как тебе? Красиво же этот алкоголик Хью утёр нос копенгагенским болванам!
С уголка рта Диогена капала слюна на пижаму, левый глаз время от времени подёргивался, а руки дрожали. Впрочем, из всех пациентов Чертогов Разума он был самым вменяемым – по крайней мере, мог поддерживать связный разговор продолжительное время и иногда помнил, о чем говорил три дня назад.
— Красиво… — я не понял вообще ничего, но с Диогеном лучше было соглашаться, чтобы не вызвать приступ научного гнева. Пластиковой ложкой, конечно, беды не натворишь, но в моменты аффекта Диоген иногда проваливался в эпилептические приступы.
— Что интересно, Хокинг в своей последней работе, законченной за десять дней до смерти, пришёл к тому же выводу! Параллельные миры существуют и их следы можно обнаружить в микроволновых колебаниях! Эта же идея множественной вселенной присутствует в индийских религиозных текстах и философии древних греков. Но это меня уже занесло, религия с философией — не моё, за этим к Ганди из второй палаты…
— Знаешь, Диоген, я больше ценитель классики, — я попытался прервать собеседника. — Ну, там, когда яблоко на голову падает или е равно эм-цэ-квадрат…
— Это потому что ты не знаешь продолжения! — энергично воскликнул Диоген. — Я к чему это тебе про мультиверс Эверетта талдычу? Я ведь его немного расширил!
Мой собеседник потёр ладони и тихонько рассмеялся в локоть, по-заговорщицки оглядываясь по сторонам. Вид у него был как у школьника, удачно подложившего кнопку на стул учителю.
— Сразу тогда уже расскажу о втором базовом свойстве квантов, идущем после принципа неопределённости: квантовой запутанности. Для моего расширения теории Эверетта она очень важна.
Видишь ли, пара квантов при определённых условиях становятся зависимы друг от друга. Эта связь незрима и нематериальна, но она абсолютно надёжна. Изменение состояния – в квантовой физике оно называется спином — одного кванта в паре тотчас же влечёт за собой изменение спина второго. И, что самое интересное, эта связь не зависит от расстояния между квантами! Ты можешь разнести запутанные кванты сколь угодно далеко, хоть на разные концы галактики, но их связь от этого не разорвётся!
— И что с того? — ошалело спросил я. Множественные вселенные в моём воображении играли на гармошке, танцевали чечётку и показательно строили рожи.
— Да то, что запутанными могут быть не только пара квантов! Это может быть и три кванта! И сто! Сто квантов! И сто миллиардов квантов! И сто тысяч миллионов миллиардов квантов! И число Грэма квантов! И, как абсолютное обобщение, целые параллельные вселенные Эверетта тоже могут быть запутанными! — брызгал слюной во все стороны Диоген, размахивая вилкой. — То есть, совмещая мультиверс Эверетта и квантовую запутанность, мы выходим на существование взаимозависимых параллельных вселенных!!! Вот так звучит моя гипотеза о связанных мирах!
Диоген выцарапал крошку из бороды и отправил в рот не глядя. В его голосе послышались истерически-восторженные нотки. Я стал искать глазами дорогу к выходу. Обычно такое состояние Диогена заканчивалось припадком.
— Их семь! Я рассчитал! Семь! Подобно тому, как луч света распадается на семь цветов радуги при проходе через призму, так и вселенная наблюдателя “распадается” на семь запутанных, зависящих от неё параллельных вселенных! Бесконечное количество параллельных, но только семь зависимых! Этакая мультиверс-радуга… Это можно представить волнами, повторяющими форму брошенного в воду камня – каждая волна слабее предыдущей, пока, наконец, они станут неразличимы в водной глади. Так и со связанными вселенными – на каждой последующей энергетической бране связь всё слабее. На седьмой бране зависимость еле прослеживается, но она всё ещё есть!
Диоген выдохнул и залпом опрокинул в себя стакан компота. Закашлявшись, вытер рот рукавом и обиженно оглянулся через плечо.
— Я вчера во время прогулки обсуждал сильные и слабые стороны моей теории с Платоном, так он спорит на два окурка, что она нежизнеспособна! Якобы, сравнение пар квантов и целых вселенных притянуто за уши, а камни годятся только на то, чтобы вышибать мозги из заумствующих демагогов! Но позвольте!!!
Диоген взмахнул рукой в широком жесте. Надкушенная котлета сорвалась с зажатой в кулаке вилки и, описав пологую дугу, шлёпнулась на соседний стол. Ожесточённо мычащие друг на друга Леннон с Гейзенбергом не обратили на неё никакого внимания. От скуки я задержал на ней взгляд…
…Котлета дёрнулась, поднялась в воздух и, повторяя в обратном порядке траекторию полёта, вернулась на вилку.
Я потрусил головой и зажмурил глаза. Набравшись храбрости, открыл снова.
Вилка была пуста, а Диоген увлечённо жевал.
— Позвольте!!! Сравнение с камнем я привёл только для того, чтобы добраться до примитивных мозгов некоторых тупиц, считающих себя светочами философии в Чертогах Разума! Я могу обосновать существование связанных вселенных и другим способом! До сих пор мы рассматривали квант как частицу и отталкивались от этого постулата в своих доказательствах. Теперь рассмотрим волновой аспект. Ты как раз должен оценить…
Я уже отчаялся остановить вышедшего на орбиту философа и просто старался не заснуть.
— Дедлайн, ты же знаком с корпускулярно-волновым дуализмом? Мне же не надо объяснять тебе простенький такой постулат, что квантовые частицы, вроде фотонов, являются одновременно объектом и волной? Так вот, на самом деле абсолютно нет разницы, каков размер объекта! Если микроскопическая частица является объектом и волной, то почему макрообъекты, состоящие из этих частиц, не будут иметь волновых свойств?! Ещё как будут, просто мы не замечаем этого! Потому что на больших объектах волновой эффект незаметен – он слишком мал! Это как гравитация: на небольших объектах её действие незаметно. Но если взять планету – то благодаря гравитации мы сидим за вот этим столом и дискутируем об этой самой гравитации, вместо того, чтобы беспорядочно бултыхаться где-нибудь под потолком.
Диоген прервался и строго посмотрел на потолок. Тот не двигался. Диоген удовлетворённо кивнул и продолжил монолог, который он называл “дискуссией”.
— Гравитация, между прочим, тоже создаёт гравитационные волны. То есть, не сама гравитация, а взаимодействие гравитационных полей объектов. И чем объекты массивнее, тем более сильные гравитационные волны они создают. Астрофизики утверждают, что самые сильные гравитационные волны создают чёрные дыры, хотя это я уже ушёл в сторону…
Диоген вытер тарелку куском булки, после чего, внимательно исследовал сквозь стекляшки очков поверхность тарелки на предмет пропущенных макаронин. Ничего не обнаружив, он откусил от булки, затем рассеянно положил остаток в карман пижамы и хитро прищурился.
— Ты думаешь, это я просто так о гравитационных волнах заговорил? Неа, не просто. Все известные физические силы – ядерные, электромагнитные, гравитационные – есть суть проявления энтропии! Каждый объект нашего мира имеет энтропийный “портрет” в многомерном пространстве метавселенной. И если следовать вдоль любого вектора от базовой точки за которую мы можем взять…
Голос Диогена сливался в общем гуле столовой. Я потряс головой и сосредоточился на крошке хлеба, лежащей на столе. Грозно нахмурив брови, я сконцентрировался и попытался представить себе, как эта крошка скользит по столу, набирая скорость.
Крошка не двигалась.
Я закрыл глаза, прижал пальцы рук к вискам и представил, как крошка поднимается в воздух и…
— Ты чего? У тебя что, голова болит? — Диоген встревожено тряс меня за плечо. — Хочешь леденец? Барбарисовый! Я вчера у Крыса выменял за сигарету.
Я открыл глаза. На месте крошки покоился локоть Диогена. Сам он участливо совал мне под нос леденец.
Я вздохнул. В прошлой жизни Диоген писал обучающие программы для Хэвэн. На самом начальном этапе она познавала мир с их помощью, без Учителей. Я был признателен ему за то, что его тесты уменьшили количество пациентов Чертогов Разума на несколько человек. Потому у меня не хватало духу прерывать его пространные псевдонаучные монологи каждый раз, когда на него находило вдохновение.
— Нет, всё в порядке, продолжай.
— Так вот, — приободрился тот. — Волны энтропии и создают те самые связанные отражения базового мира! И, как все отражения, они связаны с основным – с учётом всех искажений и деформаций, произошедших во время волнового перехода. К примеру, если в базовом мире царствующий вид – люди, то на следующей волне-отражении это могут быть гориллы. А в последнем, седьмом отражении — лошади. Как тебе мир, населённый разумными свифтовскими гуигнмами? При этом, основные культурные особенности нашего мира обязательно встретятся и в мире отражении – с учётом волновых деформаций. Наверняка в таком мире будет присутствовать грязная политика, коррупция и социальное неравенство. Наверняка там будут свои фермеры-реднеки, свои учёные-ботаны и свои солдаты-дуболомы. Конечно, тамошний фермер сможет сам таскать плуг без трактора, а солдат сам тащить на себе пушку – это не суть важно. Важно, что если наши миры связаны, то основные события нашего мира будут иметь отражение и в связанном мире – их не сможет сильно исказить волновой переход в силу их крупности. Если в нашем мире произойдёт великое извержение вулкана, то вулкан извергнется и там! Если у нас упадёт большой метеорит, то метеорит грохнется и там!!! Если у нас случится изобретение паровой машины и сопутствующая ей научно-техническая революция, то нечто похожее встретится и там!!!
Я вытер брызги слюны Диогена со лба.
— А война? — я отчаянно искал повод свалить в палату. Мне ужасно хотелось спать.
— Что – война?
— Если у нас произойдёт война – случится ли война в отражении? Скажем, вот в том, далёком, с лошадьми – на седьмой волне?
— Не знаю, — растерянно произнёс Диоген. — Зависит от размеров войны и её значения для культуры, надо полагать. Но это интересный вопрос! Седьмая волна? Я вот прямо сейчас займусь расчётами…
Я облегчённо вздохнул, наблюдая, как Диоген что-то увлечённо выписывает огрызком карандаша на салфетке. Тихонечко встав из-за стола, я задвинул стул и вышмыгнул из столовой.
…
— Дедлайн, танцуй! — судья Дредд окликнул меня на входе в палату.
Я повернул голову.
— Ты же не хотел переезжать в восьмую палату? Так вот, перевод отменяется. Остаёшься в седьмой своих пауков разводить.
“Неужто Алекс замолвил за меня словечко?” — пронеслось у меня в мыслях. — “Расстались мы с ним не по-доброму. Что он потребует взамен?”
— Да не смотри ты на меня, как кролик на удава! — отмахнулся Дредд, — умер новенький. Сегодня в девять. Я как раз на утреннем осмотре был.
У меня перехватило дыхание.
— От чего он умер?
— Да кто ж его знает? — удивился Дредд. — Отчего вы все тут полудохликами лежите? Видать, так понравился вашей Хэвэн, что не отпустила даже в дурку прогуляться. Так и ушёл, не приходя в сознание. Ваши уже забрали тело. Хотя, нет, вру, секунд на пять пришёл таки в себя. В самом конце. Открыл глаза и успел сказать: “Оператор — Один. Хэвэн ждёт тебя”. И вытянулся. Странные вы люди, Учителя. Жить не умеете. Психуете не по-людски. . И умираете по-дурацки…
— Джет… — шепчу я тихонько.
Комок под серым пледом слабо шевелится.
— Она очень слаба и под действием снотворного. Разговаривай с ней пока сыпется песок, Хуман из Хомо Сапиенсов. Время пошло.
Зеррика ставит на полку возле кровати песочные часы и выходит.
— Джет!
Из-под одеяла высовывается копыто и затаскивает мою руку под одеяло. К руке прижимается что-то тёплое и влажное.
Я осторожно стаскиваю одеяло с пегаски. Та лежит на животе, вся спина перебинтована. Джет прижимает мою руку к заплаканной щеке.
— Я теперь не пегас. У меня нет крыла. Я не могу летать, — бормочет сквозь слёзы она. — Я даже не отважилась на последний полёт. Я – ничтожество! Не бросай меня, пожалуйста.
Я ногой придвигаю к кровати чурбачок и сажусь на него. Свободной рукой треплю пегаску между ушами.
— Глупая поняха. С чего ты взяла, что я тебя брошу? — ласково бормочу ей в ответ. — Для того, что ли, я ловил тебя у пропасти? Больно грохнулся о камни, между прочим.
— И-извини… — хлюпает пегаска, — т-ты сказал, что от меня воняет и я… Я совсем не подумала об этом. Мне надо было довести тебя до Дрогонштерна. Без меня ты пропадёшь. Там очень опасный лес на подходе.
Даже в такую минуту, без крыла, забинтованная с ног до головы, пегаска думает о тебе! Цени это, Хум – таких друзей у тебя ещё не было. Даже если бы ты помнил свою прошлую жизнь…
— Давай договоримся, — я легонько прижимаю палец свободной руки к носу Джет, — что бы ни случилось, в какой бы мы заднице ни оказались и что бы я ни сболтнул сгоряча — никаких больше суицидов. Живи и борись до конца. Ты нужна мне. Сама сказала, я без тебя пропаду. Хорошо?
Я шутливо сжимаю её нос.
— Угумс, — хлюпает в нос пегаска. — Договорились. Только тебе теперь всё время придётся на деревья лазить, чтоб дорогу разведать. Я летать не смогу.
— Это уже мои проблемы.
— Зато я отлично умею готовить гороховый суп. Кстати, а что такое “суицид”? — спрашивает пегаска сонным голосом и зевает.
Я задумываюсь. В полумраке палатки тускло блестят доспехи Джет, сваленные кучей в углу.
— Это когда глупая пегаска, пытаясь спасти крыло, доводит ситуацию до крайности. А потом прыгает без крыла с обрыва потому, что глупый хомо сапиенс сдуру брякнул, что от неё воняет. Так несколько глупостей складываются и порождают ещё одну. И вот эта последняя, самая большая и непоправимая и есть суицид.
— Хррр… я поняла… я буду бороться до конца… Хум… хррр…
— Хуман из Хомо Сапиенсов! Пора заканчивать визит.
Полог палатки раздвигается и Зеррика показывает мне копытом на часы, в которых падают последние песчинки.
Я осторожно высвобождаю руку из захвата спящей Джет и поправляю ей одеяло.
— Когда она встанет на ноги?
— Недели будет достаточно, Хуман. Пегасы — крепкие создания. Ты можешь оставаться с нами до её выздоровления.
— Спасибо вам. За всё. За Джет.
Зебра косит на меня изумрудным глазом.
— Зебры помогают, когда могут. Но нельзя сказать, что в данном случае ты был для нас обычным попавшим в беду путником. Нет, Н’зака знали о тебе, Хуман. Старейшине Сенбе духи предков рассказали о тебе ещё прошлой весной.
Я неверяще смотрю на Зеррику.
— Вы знали, что у Джет отвалится крыло и я буду мешать ей прыгнуть с обрыва?
Зебра смущается.
— Нет, такие подробности Н’зака не были известны. Духи предков немногословны, а Н’зака не любопытны. Но Н’зака зашли так далеко на запад именно для того, чтобы встретить тебя и помочь. Твоя миссия важна для всех племён, что живут под выменем Великой Н’беле.
— Что за миссия? Я не то, что какую-то миссию – я не знаю даже, как меня зовут!
Зеррика сочувствующе кивает.
— Да, Сенбе говорил об этом. Большой М’боно будет задавать много вопросов. Тебе нужно повидать Сенбе. Возможно, он сможет ответить на некоторые из них.1
…
С потолка палатки свисает великое множество бутылочек, разноцветных мешочков, пучков травы и угрожающих зубастых масок. Одна из масок сонно моргает и я отшатываюсь от здоровенной ящерицы, удобно устроившейся под потолком в перекрестии поддерживающих свод распорок. Среди всего этого разнообразия я не сразу замечаю старую зебру. Тот сутулится в закутке на мешке с травой, как раз там, куда падает луч солнца через надорванную заплату палатки. Перед зеброй на пеньке лежит раскрытая книга. Рядом стоит чернильница с пером. В зубах зебры зажата трубка.
— А, Большой М’боно! — приветствует меня Сенбе скрипучим голосом. — Заходи. Сенбе ждал тебя.
Зебра указывает копытом на мешок с сеном рядом. Я присаживаюсь. Зеррика почтительно склоняет голову перед старейшиной и выходит из палатки. Ящерица не мигая смотрит на нас из-под потолка.
— Почему ты зовёшь меня “Большой М’боно”? О какой ещё миссии вы говорите? Что ты узнал о мне прошлой весной? Каким хером я тут очутился? Кто я такой, чёрт меня подери на мальтийский крест? И почему я ничего не помню?
Сенбе поднимает копыто, останавливая мой поток сознания.
— Слишком много вопросов для старого шамана. Большой М’боно слишком молод и зол. Совсем как Сенбе, когда он сам был молод, — старейшина усмехается. — Сенбе прочитает тебе то, что сам увидел полгода назад во сне. Не спрашивай ни о чём сверх того. Сенбе не ответит — сам не знает.
Хамелеон под потолком метким плевком сбивает заблудившегося мотылька и затягивает к себе в пасть. Его вразнобой вращающиеся глазные яблоки равнодушно смотрят на меня с перекрестия потолочных балок.
Старый зебра дует на книгу, просушивая чернила только что написанной фразы. Потом перелистывает несколько страниц назад и начинает читать.
~~~
…Я беру Крысу в руки и, шатаясь, иду к небесной машине.
«Постарайся выжить…»
В далёкой синеве неба появляются белые полоски инверсных следов ракет.
Се-лес-тия — повторяю незнакомое, но в то же время удивительно волнующее имя.
Я открываю дверь кабины и осторожно кладу робокошку на пилотское кресло. Потом закрываю кабину.
— Извини, Хэвен. Не вижу смысла.
Вихрь от винта треплет волосы и одежду. Я прикрываю рукой глаза от пыли и слежу за вертолётом, пока он не скрывается за горизонтом. Потом отхожу назад и снова сажусь на шершавое покрытие. Откинувшись спиной к серой стенке будки выхода на крышу, обнимаю колени руками.
Меня охватывает какое-то лёгкое чувство конца всего: всех условностей и ограничений, тоски, безысходности. Чувство свободы.
У меня буквально звенит в ушах от абсолютной тишины. Утреннее солнце ласково укутывает меня в свои объятия и я улыбаюсь ему. И продолжаю улыбаться, когда вдалеке вырастает ядерный гриб. И продолжаю улыбаться, когда похожий гриб вырастает поближе. И уже не сдерживаю смех, когда искусственное солнце зажигается прямо над городом. Редкие тени антенн и вентиляционных труб на крыше превращаются в угольно-чёрные оттиски. Солнце растёт, обрастая лохматыми протуберанцами пылегазовой плазмы. С земли к огненному шару протягивается рваный шлейф пыли и вся конструкция начинает напоминает огромную ало-серую розу. Она ослепительно, просто невероятно красива! Её сияние пронзает всё сущее и всё сущее становится таким же ослепительно красивым! Сияние нарастает, растворяя в себе небо и город.
Город вздыхает миллионами душ. И те, кто спрятался глубоко под землёй, и те, кто несутся вне себя от страха по скоростных магистралях во все стороны из города, и те, кто остался встречать судный день дома — все чувствуют начало конца как единое живое существо. Сначала тихий, на уровне белого шума, вой нарастает и заполоняет собой всё — всё пространство, частоты и диапазоны. В едином пароксизме ужаса воет сам город всеми своими площадями, улицами и небоскрёбами. Как будто врата ада разверзлись и выпустили демона цивилизации навстречу атомной розе. По мере приближения огненного цветка к земле вой переходит в истошный визг.
Я продолжаю смеяться до тех пор, пока сияние не выжигает мне глаза…2
~~~
Сенбе захлопывает книгу.
— Большой М’боно доволен? Сенбе ответил на твои вопросы?
— Вполне, — с каменным лицом говорю я.
Душа откликается на прочитанное тихим всхлипом. Холод сковывает меня ледяным кулаком, делая все вокруг несущественным и мелким.
— Тогда возвращайся к пегаске, — улыбается зебра. — Ты нужен ей. Вы можете оставаться в гостях у Н’зака сколько понадобится. Но знай, что через две недели племя возвращается назад, в Великую Саванну. Н’зака пришли сюда только для того, чтобы помочь Большому М’боно и не хотят оставаться здесь сверх необходимого.