Семь вечностей

Глава 5

«Намерение меняет реальность» — повторяю я каждый раз,
когда близка к отчаянию.

Red Hot Chilly Peppers — Californication

Столовка гудела в обсуждении последних новостей снаружи: введения продуктовых карточек. То есть, назывались они карточками для социально незащищённых граждан, но все отлично понимали, что это такое. Многих интересовало, как это коснётся меню? Самые ушлые уже распихали по карманам пижам куски хлеба, солонки и даже остатки каши. Кашалотовна у окна выдачи крестилась по диагонали, что никаких изменений рациона на ближайший квартал не намечается.

Я выкинул поднос в грязный бак и собрался уходить, когда меня окликнули.

— Дедлайн! Я рассчитал! Рассчитал!

Запыхавшийся Диоген нёсся ко мне с противоположного конца столовой, расталкивая посетителей. Не доходя пару столов до меня, он споткнулся о выставленные в проход ноги Леннона и последние метры проехал ко мне на пузе.

— Я всё рассчитал! Сорок два!!!

Я поднял с пола треснувшие очки Диогена и протянул их мыслителю. Тот, скептически поплевав на них и протерев наскоро рукавом, водрузил обратно на нос. Потом так же деловито схватил меня за рукав.

— Идём!

Палата Диогена была через одну с моей – Шопен лениво кивнул мне, пропуская внутрь. У меня, как у единственного нормального тут были свои привилегии.

Подойдя к своей койке, Диоген нырнул в тумбочку чуть ли не по пояс.

— Сюда я его положил, лежал же где-то тут… Ага!

Диоген вытащил смятый листок, в котором угадывалась исчёрканная карандашом салфетка из столовой.

— Сегодня ночью пришло вдохновение – рассчитал всё, как ты и спрашивал! На седьмой волне – сорок два миллиона!
— А что я спрашивал? — озадаченно спросил я.

Язык Диогена часто не поспевал за его мыслями и в таких случаях его приходилось тормозить туповатыми вопросами.

— Ну как же! — нетерпеливо подпрыгнул на месте Диоген, вырвав листок у меня из рук. — Твой вопрос — если у нас произойдёт война, – случится ли война в отражении через семь волн? Вот в том, последнем, с лошадьми вместо людей? Так вот, я вычислил: для уверенного отображения военного конфликта в седьмом мире-отражении, достаточно локального конфликта с участием порядка сорока – сорока четырёх миллионов особей. Людей, то есть. В среднем, сорок два миллиона.

Диоген погрузился в дебри метафизических терминов, плюясь во все стороны и размахивая руками. Салфетки покрывались математическими закорючками одна за другой. Поломанный карандаш затачивался второй раз. Как всегда в таких случаях, от потока псевдонаучной демагогии мне дико захотелось спать. Отчаянно борясь со сном, я взглянул на потолок.

Темное пятно отколовшейся штукатурки с тянущейся в три стороны трещиной… Паук. Не, не движется, не интересно… Лампа… Большая яркая люминесцентная колба из матового стекла, засиженная мухами…

Я вглядывался в полосу белого света, пытаясь угадать в её свечении весь радужный спектр излучения. От пристального наблюдения на краю поля зрения появились сияющие световые пятна, живущие собственной жизнью. По мере наблюдения они росли, сливались, захватывали всё видимое пространство… Сияние нарастало… Сквозь него начали отчётливо просматриваться очертания фигуры в голубом…

…Лампа оглушительно взорвалась, устроив напоследок искрящийся дождь из стеклянной пыли. С соседних коек донеслось недоуменное ворчание. Пока Диоген подслеповато озирался, почёсывая затылок, я выскользнул за дверь.

Blue Oyster Cult — Do Not Fear The Reaper

— Чешется! — Джет ожесточённо трётся об меня спиной, высунув язык от удовольствия.
— Да погоди ты! — отпихиваю я пегаску. — Потерпи три дня. Снимут бинты – тогда хоть до дыр чеши!
— ЧЕ-ШЕТ-СЯ!!! — Джет с совершенно безумными глазами начинает чесаться о центральный столб палатки.

Тот явно не рассчитан на столь энергичных пациентов. Коротко треснув, столб валится набок, потянув за собой всё остальное.

— Ах ты ж ёп…!!! — рухнувший полог палатки заглушает мои ругательства.

Изрядно побарахтавшись в складках плотной ткани, я, наконец, вырываюсь на свободу.

— Чтоб я ещё хоть раз поддался на твои уговоры! Да я лучше неделю напролёт буду смотреть телепузиков, мазафака! — возмущаюсь я в лицо выкарабкавшейся из-под груды материи Джет.

— Кто опять освободил пегаску от бандажей? — слышится удивлённый голос Зеррики. — Хуман? Очень жаль, но придётся запретить тебе навещать её до полного выздоровле…
— НЕТ! ХУМАН НИ ПРИ ЧЁМ! ЭТО Я!!! Я САМА ОСВОБОДИЛАСЬ! — орёт Джет, — МНЕ НАДО!!!

Пегаска неистово катается по земле, пытаясь почесать копытами меж лопаток. Зеррика долго смотрит на это безобразие и, наконец, произносит:

— Дело твоё, маленькая пони. При благоприятном заживлении бинты можно будет снять через три дня. Но если расчесать швы… В случае повторного заражения лечение придётся начинать по-новому. И в самом плохом варианте может случиться некроз – тогда придётся ампутировать и второе крыло.

Джет моментально замирает.

— Эээ… Ооо… Упс… Н-наденьте на меня, пожалуйста, бандажи… И привяжите к кровати покрепче – я не ручаюсь, что во сне не сорву их.

Зеррика фейсхуфит. Потом воздевает глаза к потолку. Потом вздыхает.

— Хуман, это – ТВОЯ пегаска. Сделай так, чтобы она не чесалась ещё три дня. Развлекай её сказками. Сиди на ней. Привяжи её к доске. Неважно. Эти три дня на твоей совести. Сделаешь – получишь её обратно в годном для похода виде. Упустишь момент – и дальше лечить её будешь сам. Не думаю, что ты захочешь следовать за Н’зака на восток – твоя цель в другой стороне. И почини палатку – собирается дождь.

…

Солнце касается едва различимого в голубоватой дали горного пика на своем пути к закату. Водный поток справа от нас искрясь миллиардами алмазных капель рушится в обрыв. Его мерный шум наконец прорывается сквозь стихающее пение птиц.

— Поправь меня! Мне солнце прямо в глаз светит!

Я пододвигаю крестовину так, чтобы привязанная к ней пегаска оказалась в тени.

— А теперь расскажи мне сказку! Только не такую глупую, как вчера.
— А почему это вчерашняя была глупой? — обижаюсь я.
— Потому что даже тупоголовые Твердолобы строят дома из камней. Поросята же, по-моему, на голову умнее. С чего бы им делать дома из соломы и прутьев?
— Хмм… – моя попытка приобщить пегаску к общемировой культуре явно провалилась.

Я задумываюсь.

— Ну ладно. Вот тебе умная сказка. Слушай. Жил да был человек без памяти. Жил он неизвестно где, неизвестно как и неизвестно, сколько лет. И однажды…
— А как его звали?
— Он не помнил. Потому что потерял память.
— А почему он потерял память? — Джет скептически морщит нос.
— Потому что попал в какую-то страшную передрягу, которая выжгла его память и весь его окружающий мир впридачу. Ну, знаешь, когда с неба падают атомные бомбы — можно потерять не только память, но и разум. Но этот человек разум сохранил. Наверное. Но не память, к сожалению.

От волнения у меня пересыхает в горле.

— А что такое «атомная бомба»?
— Долго объяснять. Она подобна Солнцу.
— Вау! Так это же круто! — у Джет от восторга округляются глаза.
— Не тогда, когда она падает тебе на голову. Это очень горячо, знаешь ли. Испепеляет.
— Бедняга… Он сильно обжёгся?
— Выходит, сильно. Раз утратил память. Но вернёмся к сказке… Жил он себе, жил, и однажды проснулся в гнезде огнедышащего дракона.
— Глупый какой человек! Нельзя засыпать в гнезде дракона, если не планируешь попасть к нему на обед!
— А он и не планировал. Просто как-то раз открыл глаза, огляделся — а он уже в гнезде. И голодный дракон маячит на горизонте.
— Странная какая-то история, — сонно бормочет Джет. — Нельзя просто так взять и очутиться в гнезде дракона.
— Тебе надо было бы сказать эти слова одной пегаске, которая тоже оказалась в том гнезде вместе с человеком без памяти, — саркастически говорю я. — И хотя человек без памяти тупил по страшному — ведь он никогда до этого не видел живых драконов, — а у пегаски одно крыло было сломано, им всё же удалось не попасть дракону на обед. Хотя тот очень настойчиво приглашал.
— Хм. В твоих словах есть что-то знакомое, — недоверчиво хмыкает Джет. — Но не могу вспомнить, что. Кажется, я знаю этого дракона.
— Может, и знаешь, — соглашаюсь я. — Драконов мало, а сказок много — вот они и подрабатывают в куче историй одновременно. Надо ж как-то на хлеб с сосисками зарабатывать.
— Смешной ты, — хихикает пегаска. — Драконы сосисок не едят. Это же не грифоны. Разве что проглотят кого-нибудь, кто недавно съел сосиску.
— Неважно! Это художественная гипербола, — важно заявляю я. — Я — художник, я так вижу.
— Так вот, — продолжаю я. — Когда человек и пегаска удрали от дракона, то решили странствовать вместе. Ну, знаешь, вместе веселей и вообще… Правда, странствовать у них получилось недолго — несколько минут. После чего они попали в плен к дубоголовым пони, помешанным на размножении.
— Ха! По-моему, я знаю, чем закончится эта история, — хитро прищуривается Джет.
— Ничего ты не знаешь! — безапеляционно заявляю я. — Я тебе эту сказку впервые рассказываю. Слушай дальше.
— Каким-то чудом человек и пегаска удрали и от дубоголовов. Хотя главная дубоголовша предлагала человеку стать её супругом, верховным чародеем племени и даже капитаном пиратской шхуны.
— Да ладно, откуда у Дейдры шхуна? — недоверчиво спрашивает Джет. — Она свой несчастный люггер уже третий год доделать не может.
— Ну, может, то и люггер был, я уже не вспомню, — соглашаюсь я.
— Так вот, на этом злоключения человека и пегаски не закончились. Потому что пегаска окончательно потеряла сломанное крыло. И от этого была в такой печали, что собралась броситься в пропасть с обрыва.
— Ещё пегаска не хотела быть обузой человеку, умирая от заражения крови, — бормочет Джет, спрятав голову под одеялом. — Она была уверена, что её дни всё равно сочтены.
— И тут мы подходим к главному, — торжественно говорю я. — Пегаску спасло племя кочевых зебр, пришедших с далёких краёв. И, тем самым, оно спасло и человека без памяти — потому что без пегаски ему было бы так плохо, что, пожалуй, он бросился бы с обрыва вслед за ней. Но всё обошлось, пегаска и человек сидят вместе под звёдным небом и знаешь что?
— Что? — высовывает нос Джет.
— Если бы человеку предложили на выбор обрести память и жить своей старой жизнью — имеется ввиду до атомных бомб — или оставить всё так, как есть, то он выбрал бы второе. Странствия с пегаской по земле, населённой чокнутыми пони.
— Тогда у меня тоже есть что сказать, — зевает Джет. — Пегаска тоже оставила бы всё, как есть, хоть и нельзя сказать, что она рада потере крыла. Но она однозначно рада, что человек под присмотром пегаски не пропадёт в мире, где полно голодных драконов и поехавших крышей земнопони. Хоть и нет атомных бомб.

Сонные слова Джет растворяются в стрекоте цикад.