Аллея около моего дома
Часть вторая
Представьте, что вы в горах. Вы видите извилистую тропинку, огибающую дерево, перепрыгивающую мостиком через ручей, подымающуюся в горку. Вы знаете, куда идти — вперёд, по тропинке. Потому что если вы пойдете назад, то окажетесь там, где уже были. Но если идти по тропе, то вы пройдете сначала речку, потом — гору, потом — всю горную цепь. Вы знаете, куда идти.
Теперь — вы смотрите на горы со стороны. Не такой уж избитый приём, верно? Вы видите снежные верхушки, снег кажется вам сахарной пудрой; вы видите высоту, величественность гор — короче, всё, видите всё. Со стороны. Что вы уже не в состоянии увидеть? Тропу.
Да, вы можете смотреть на горы, можете любоваться ими, рисовать их, но вы не знаете, что ощущает путник, пытающийся их пройти. Вы не видите ни ручейка, ни дерева. Вы даже не знаете, в какую сторону он идёт. Вы можете видеть только всю картину в целом.
Это — время. Пони — путники. Они идут по тропе, не сворачивая, не оглядываясь. Огибают дерево, перепрыгивают ручей; пыхтя, пони карабкаются в гору. Они идут по времени вперёд, видя лишь часть — ту, которая открыта их взору.
Другие существа (например, читатель!) видят картину со стороны: они не видят деталей пути, не знают его направления, но видят совокупность. Им неизвестно, в какую сторону ведет тропа, им неизвестно, какие препятствия огибает время, что за чем следует; но они видят пейзаж со стороны.
Дискорд, как хаос, не любил время.
«Да я его и сейчас не люблю!»
Потому что он не был обычным пони, который видел бы только настоящее. Но и читателем он не был тоже, поэтому не видел совокупности. Зато попеременно видел то настоящее, то — всегдашнее. То видел время со стороны, то — элементы, но поскольку, увидев сразу всё, увидев горы как картину в галерее, мы не запоминаем детали, и поскольку сложно по деталям сказать, на какой мы картине, сложно восстановить своё положение в горах, Дискорд не понимал, когда находился.
Он находился хаотично. Его сознание было то в настоящем, то в будущем, то в прошлом, то — видело со стороны. То он шел по тропинке, то видел горную цепь. То грелся у костра, то дрожал от холода ветра. То тут, то там, то тут, то там. Такие дела.
«Мне хватает, чтобы понимать… понимать всё!» — ответил Дискорд. Что ж! Посмотрим, что он натворил с влюбленной парой.
Скажи, Дискорд, когда мы находимся? Сколько прошло времени с тех пор, как ты забрал их память?
«Да скажем… э-хе-хе! Да, год! Мы ровно через год!»
Поэтому всё ещё зима вокруг?
«Да!»
Хорошо.
Была зима. Ласт, лениво переступая замерзшую канаву, брел домой. Был канун дня Согревающего Очага, но ничто не могло согреть пони: он шёл с таким видом, будто печаль замёрзла в нём и не растает до весны. На повороте он чуть не попал под карету, но — не заметил. Он хотел бы под неё попасть… мысли леденели.
Но Ласт не знал почему. Почему? В городе миллионы пони. Они спешили за подарками, они сидели в ресторанах и кафе, ездили в каретах к родственникам. Они дописывали годовые отчеты, доучивались, влюблялись. А где был Ласт? Где он был посреди всего миллиона? Почему он не чувствовал себя?
Ласт хотел потеряться среди их мордочек, в стуке их копыт, в беспорядочных взглядах, в дверях, то впускающих, то выпускающих посетителей; ему хотелось стать грязной стеной дома, чтобы нависать над всеми ними, но не падать; ему хотелось стать их шагами, их следами, их словами, подхватываемыми ветром. Он думал, что лучше бы был водостоком и хранил замерзший поток, лучше бы был каретой, стремящейся на другой конец города по слякоти, по ямам, по снегу. Он хотел…
«Ой, ну не заводи, — проворчал Дискорд. — Найдёт себе другую».
Не знаю, найдет ли. Посмотри, ведь его тревожит то, что было.
«Он не помнит, что было, хе-хе!»
Да, не помнит. Но память и чувства — не одно и тоже. Приглядись к нему. Конечно, он не помнит её. Но он чувствует, что любил. Как бывает с мышцами — они помнят нагрузку, пони — помнят любовь. Не сам объект любви. Не все проведённые дни. Они помнят чувства.
Он понимает, что любил, — и мучается.
Куда ушла любовь?
Почему в груди пусто?
Почему я не чувствую себя живым?
Почему мне холодно?
«Почему я не хочу, чтобы становилось тепло?»
Разве есть те, кто не чувствовали всего этого?
«Ты давай не вот это вот, а? Читатель сопли пустит! — Дискорд улыбнулся. — Смотри, как счастлива его эта… та… Близ… Из… Биз…?»
Бриз.
«А, да! Вот и она! Они всего в двух улицах, но не знают, что могут встретиться. Хе-хе-хе!»
Они в разных городах, Дискорд.
«Да? Ну… зато вон, что с ней!»
И что с ней?
Она улыбалась.
Вопреки тому, что чувствовала. Она приехала на праздник к родственникам в Понивилль и улыбалась за семейным ужином, не представляя, куда деть себя после каникул. Ей придётся вернуться в большой город, но она не знает, зачем; она не знает, как собрать себя по кусочкам, потому что не знает, что разбило её.
Но она улыбается, потому что никому не сможет объяснить желания не улыбаться. И когда подруги позовут её гулять, она пойдет — потому что не знает, чем объяснить отказ. Чем? Так что она пойдет гулять и будет смеяться, но никогда не заговорит первой в компании. Не о чем.
Она, может, поговорит потом с мамой. И они найдут, что же её беспокоит. Ей будет казаться, что беспокоит будущее. Что после выпуска из университета она станет учительницей. Её беспокоит, что она не станет писательницей. И её задевает, что никто не читает то, что она пишет.
Ещё ей не нравится, что она редко путешествует, ведь в путешествиях она чувствует себя живой. Да и дом перестал быть уютным, будто в нем разбилась склянка с тоской, растеклась по углам, и сколько Бриз ни пыталась вытереть грусть, капли оставались под ковром, под шкафом, под кроватью, под, под, под...
Да и то, что она одна, её тоже беспокоит. Всё это ей расскажет мама.
Что я говорил, Дискорд?
«Ладно, ладно, ладно! Я понял! Ты считаешь, что я плохой!»
Я считаю, что ты переборщил. Зачем?
«Потому что настояща-ща-ща-я любовь зимой не случается! И-и-и-и… и потому, что они всё равно встретятся!»
Это как?
«Флаттершай меня убила бы, если бы узнала, что я сделал так… навсегда. Я же знаю, когда они встретятся!»
Ой, Дискорд. Но ведь ты и время несовместимы. И Флаттершай ведь…
«Пошли! Я тебе тогда всё покажу. Это произошло и произойдет, происходит вот тогда!»
Вечер.
Тепло.
Ветер подхватывал запах нагретой земли и носил по улицам, играл с ним, бросал порывами в прохожих, снова поднимал. Были сумерки, звёзд не было видно, воздух был мягким — в нем можно было уснуть, словно в облаке.
Дышалось свободно, не как зимой. Как будто розовый свет горизонта наполнял лёгкие.
Бриз с шумной улицы свернула на аллею — захотелось. Обычно она шла, не сворачивая, но сегодня ей надоела толкотня, захотелось побыть одной. Ей придётся пройти всю аллею, перейти на другую сторону, обогнуть домики соседей — и она окажется у себя. Не сильно дольше, чем по главной улице.
Ласт попрощался с друзьями. Стало тихо, и он подумал, что хотел бы не слышать свои мысли. Чем стоять посреди тишины, лучше попасть на грохочущую улицу, пропасть в чужих мордочках. Ласту до перехода было копытом подать. Бриз — тоже.
Ласт, по привычке потянувшись к кепке, побрел к переходу, шаркая листьями по траве.
Бриз, почувствовав, что последний лучик солнца уже не греет шерстку — оно село только-только, — шла к переходу.
Нить, порванная, соединялась. Застывшие чувства пробивались сквозь лед. Двое, не помнившие ничего про зиму на аллее, снова подходили к переходу.
Они посмотрели на дорогу. Карет не было ни в одну сторону.
Можно было переходить.
И они перешли.
Но ничего не случилось.
Они не вспомнили друг про друга.
Каждый ушел в свою сторону.