Кристальный реванш

21. Животные

Возможно, происходящее можно воспринимать как зоофилию, если это корректно так именовать в данном случае.

Колонна чейнджлингов медленно ползла по узкой, продавленной в снегу дороге, петляющей между чёрных стволов хвойного леса, настолько густого, что местами казалось — небо над ним вообще исчезло, уступив место сплошной мрачной крыше из ветвей, льда и вечного сумрака. Грузовики, бронетранспортёры и несколько лёгких машин сопровождения двигались с мучительной осторожностью, фары резали белесую мглу, а цепи на колёсах скрежетали по замёрзшей земле, создавая мерзкий звук, от которого спустя часы хотелось вырвать себе слуховые перепонки. На броне сидели солдаты, закутанные в серо-зелёные зимние плащи поверх униформы, с винтовками между копыт, с инеем на шлемах.

— Я тебе серьёзно говорю, если ещё хоть неделю пошлют в этот сраный лес, я сам себе крылья оторву и запишусь в гарнизон, — пробубнил один из дронов, потирая передние ноги.

Сидящий рядом фыркнул, дыхание тут же повисло белым облаком.

— В гарнизон? Ага. И будешь стоять на блокпосту, проверяя документы у пони, которые улыбаются тебе так сладко, будто не мечтают однажды воткнуть нож в спину.

— Это всё равно лучше чем это.

Он махнул копытом на лес.

— Мороз, снег, партизаны, постоянная тревога, и этот запах хвои уже в башке сидит.

— Хочешь обратно в Кристальный?

— А ты нет?

Ответивший хмыкнул.

— Там хотя бы тепло. Свет. Нормальная еда.

Он понизил голос.

— И самки.

Несколько ближайших коротко усмехнулись. Старший в кузове закатил глаза.

— Да-да. Конечно. Пока вас не отправят патрулировать кварталы с этими пятнадцатью миллионами пони.

Повисла короткая пауза.

— Их реально столько?

— Больше.

— И нас это типа не напрягает?

Старший пожал плечами.

— Напрягает. Всех напрягает. Но пока они тихие.

— Пока.

Тот сплюнул за борт.

— Я всё равно не понимаю, почему туда почти не везут поселенцев. Эквестрию уже давно распихали по ульям, а тут сидим как на бочке с взрывчаткой.

— Потому что умные головы наверху считают, что кристальные полезнее живыми и на месте. Заводы, шахты, обслуживание инфраструктуры, вся эта магическая дрянь. Да и климат дерьмо. Не все хотят сюда семьи тащить.

Кто-то сзади буркнул:

— Некоторые притащили.

— Ну да. Самые отчаянные.

— Или самые тупые.

Снова короткий смешок. Потом один из сидящих вдруг нахмурился, вглядываясь в лес.

— Видели?

— Что?

— Там что-то было.

Все повернули головы.

— У тебя уже крыша едет.

— Да пошёл ты...

Мир взорвался.

Передний грузовик исчез в ослепительной бело-оранжевой вспышке, так резко и ярко, что несколько солдат даже не успели закричать. Ударная волна врезалась в колонну с такой силой, что бронетранспортёр качнуло, металл завизжал, а обломки двигателя и куски кузова с влажным хрустом разлетелись по лесу. Один чейнджлинг, сидевший сверху, исчез просто в облаке крови и огня.

— ЗАСАДА!

Крик утонул в первом же шквальном залпе.

Снег вокруг буквально ожил.

Фигуры в белых плащах и обрывках старой формы вырвались из укрытий так стремительно, будто сами выросли из земли. Первый бронетранспортёр получил сразу три бутылки с зажигательной смесью в двигатель. Второй — подрыв под днищем. Один из солдат даже не успел поднять винтовку, когда ему в шею вошёл кристальный меч. Фларри Харт вырвалась из сугроба, будто сама земля вытолкнула её наружу. Тяжёлый меховой плащ, местами прожжённый и зашитый грубыми нитками, трепался за спиной, поверх привычной, подогнанной под её фигуру брони. Её рог вспыхнул. Сигнальная ракета рванула в небо с яростным свистом, прочертив чёрную ночь кроваво-красной дугой.

— ВПЕРЁД!

Её голос оказался ниже, чем когда-то. Следующее движение было уже почти инстинктом. Темная магия сорвалась с рога рваной волной, швырнув двух ближайших чейнджлингов о кузов грузовика с таким звуком, будто ломали мокрые ветки. Из земли тут же полезли чёрные кристаллы, прошивая снег и плоть, вспарывая ноги, животы, грудные клетки. Один дрон заорал так резко, что сорвал голос, когда кристалл буквально поднял его над землёй.

Пули застучали по куполу щита. Фларри даже не моргнула. Потом граната, которую, она заметила её слишком поздно. Вспышка, удар. Мир перевернулся. Щит лопнул с мерзким стеклянным треском, осколки металла и льда полоснули по боку, груди, ногам. А затем под ударной волной рухнул край оврага.

Фларри полетела вниз вместе со снегом, грязью, камнями, больно ударившись спиной, выбив воздух из лёгких. На секунду в глазах потемнело. Сверху уже мелькнули силуэты. Не думая, она перевернулась, схватила винтовку, прижала приклад к плечу и выстрелила.

Раз

Чейнджлинг наверху рухнул назад.

Два.

Ещё один дёрнулся, хватаясь за горло.

Три.

Сухой щелчок затвора.

Рог уже работал отдельно от сознания. Кристаллы вокруг неё росли сами собой, выстраивая грубое подобие зубчатого укрытия, пока пули вгрызались в них, скалывая чёрные осколки.

— ОНА ТАМ!

— ДОБИТЬ ЕЁ!

Фларри стиснула зубы и выстрелила снова. А потом сверху появилась знакомая фигура. Виктриций спрыгнул вниз прямо в овраг, с мечом уже в движении. Лезвие вошло в шею ближайшему дрону так быстро, что тот не успел закончить крик. Второго капитан ударил щитом в лицо, буквально вмяв голову в дерево. Третий получил выстрел в упор из трофейного пистолета. Он обернулся к Фларри. Лицо у него за последние месяцы изменилось. Осунулось. Появилась щетина. Под глазами легли тени. Но спокойствие осталось тем же. Он протянул копыто.

— Не гоже лидеру Империи в снегу валяться, госпожа.

Фларри, тяжело дыша, всё же фыркнула сквозь боль.

— Я занята была.

— Вижу. Ужасно неэлегантно.

Она ухватилась за него, и он рывком поставил её на ноги как будто она весила не больше мешка с провизией.

Запах после боя всегда оказывался одинаковым, как бы ни менялись эпохи, оружие, форма и сами участники. Горелое топливо, раскалённый металл, кровь — сладковатая, густая, тяжёлая, пороховая гарь, распотрошённая проводка, мокрый мех, расплавленная резина и этот особый запах внутренностей. Лес, ещё несколько минут назад казавшийся просто мёртвым, заснеженным и пустым, теперь выглядел как место, где сама реальность получила удар по рёбрам. Обгоревший передний грузовик всё ещё потрескивал, завалившись набок и выпуская жирный столб чёрного дыма в ледяное небо, куски кузова торчали в стволах деревьев, словно гигантские металлические ножи, чёрный бронетранспортёр дымился, завязнув в сугробе под странным углом, а вокруг валялись тела — некоторые неподвижные, некоторые ещё дёргались, пытаясь куда-то ползти.

— Угроза отсутствует! — крикнул сверху один из наблюдателей, пегас в белом зимнем маскхалате, пролетев низко над колонной и махнув копытом. — Чисто! На несколько километров никого!

Его напарник, такой же худой и закутанный, сделал круг выше, осматривая лес через полевой бинокль.

— Если они и есть, то слишком далеко!

— Хорошо, — коротко рявкнул Виктриций. — Продолжать зачистку.

Десяток единорогов уже обходили остатки колонны, методично проверяя технику и выжигая магией то, что могло представлять опасность. Почти сотня пехотинцев рассредоточилась между машинами, добивая, вытаскивая имущество, оттаскивая раненых своих, вскрывая ящики, крича друг другу, иногда смеясь тем особым нервным смехом, который бывает только после удачно пережитой мясорубки.

Фларри сглотнула, делая вид, что её внимание занято картой, которую кто-то сунул ей под копыта. На самом деле она очень старательно не смотрела влево, где один раненый чейнджлинг, с перебитой задней ногой, волок себя по снегу, оставляя за собой тёмный, густой след, пока двое кристальных пони догоняли его почти без спешки. Один из них что-то сказал. Другой рассмеялся. Потом раздался короткий выстрел.

Она моргнула, и пошла дальше. Виктриций шагал рядом, будто это был обычный обход после учений.

— На этот раз добыча более чем достойная, — произнёс он, окидывая взглядом колонну. — Боеприпасы, провизия, топливо, несколько исправных единиц транспорта, медикаменты... возможно радиооборудование.

Он остановился у вскрытого кузова, заглянул внутрь.

— Очень сочный куш.

Фларри кивнула автоматически, почти не слушая.

— Однако, — продолжил он, — слишком частые рейды подобного рода неизбежно привлекут внимание. Даже с учётом хаоса в их оккупационной структуре. Нас начнут системно искать. Это значит, что лагерь придётся переносить. Вероятно, дальше к северным хребтам или...

Она продолжала идти рядом, кивая в нужных местах, но её мысли были далеко. Какое-то мерзкое, тёплое удовлетворение, которое она не хотела в себе признавать. Она всё ещё ощущала отдачу винтовки в плечо. Всё ещё видела, как кристаллы рвали тела. Всё ещё помнила выражения на мордах тех, кого её магия поднимала над землёй как мясо на крюке. И какая-то часть её... была довольна. Они горели, они умирали, они кричали. И это были те самые существа, которые разрушили её дом, замучили её народ, превратили её жизнь в непрекращающийся кошмар. Фларри поймала себя на том, что губы почти дрогнули в подобии улыбки.

Её тут же передёрнуло.

— ...если мы хотим сохранить мобильность, нам нужен новый маршрут снабжения, — говорил Виктриций.

— Угу.

— Иначе к весне...

— Угу.

Он подозрительно покосился на неё.

— Вы вообще слушаете?

— Конечно.

— Тогда повторите последнее.

Она моргнула.

— Нам... нужен маршрут?

Он вздохнул так тяжело, будто лично разочаровался в будущем Империи.

— Поразительно.

Но она уже не слышала его. Потому что увидела это. Чуть дальше, почти в центре колонны, стояла машина, которую поначалу заслоняли остальные. Бело-серый корпус, усиленные колёса, какие-то выдвижные панели, антенны, окна, даже маленькая боковая дверь с лестницей. Это было похоже не на военную машину, а на...

Фларри замедлилась.

Потом подошла ближе.

— ...не может быть.

Виктриций проследил за её взглядом.

— Что?

Она почти ткнула копытом в машину.

— Это!

Он уставился на неё. Потом на машину. Потом снова на неё.

— Грузовик с антеннами?

Фларри посмотрела на него так, будто он только что оскорбил её.

— Это не грузовик с антеннами.

— Тогда что?

Она подошла ближе, почти забыв про кровь, бой, раны, только разглядывая странный агрегат.

— Когда мне было... не знаю... лет десять? Один инженер показывал похожие проекты на выставке. Или в журнале. Что-то такое. Дом на колёсах. Самодостаточный транспорт. Там даже душ вроде мог быть.

Виктриций нахмурился.

— Вы хотите сказать... кто-то добровольно живёт в этом?

— Да!

Она обернулась к нему с каким-то почти забытым, искренним азартом.

— Это дом на колесах! Кажется. Или как-то так.

Он моргнул.

— Дом... что?

— Дом-машина!

Виктриций впервые за долгое время увидел на её морде, абсолютно детское, неприкрытое желание обладать чем-то. Настолько явное, что это было почти смешно.

Глаза загорелись. Причём буквально — тонкие язычки тёмной магии плясали вокруг зрачков всё чаще в последние месяцы, особенно когда эмоции брали верх. Она смотрела на машину так, будто уже мысленно переставляла там мебель. У неё, кажется, едва слюна не пошла. Виктриций кашлянул.

— Госпожа.

Ноль реакции.

— Госпожа.

Она уже ходила вокруг машины кругами.

— Вы видели окна?!

— Да.

— И дверь!

— Поразительно.

— И если там отопление...

— Госпожа.

Она резко повернулась.

— Что?

Он сухо указал на машину.

— Прежде чем вы начнёте мысленно выбирать шторы для этого уродца, возможно, стоит проверить, не скрывается ли кто внутри.

Фларри замерла, и неловко кашлянула.

— Я... разумеется это и имела в виду.

Виктриций молча смотрел на неё.

— Конечно.

Она гордо вскинула голову.

— Вскрываем.

Дверь открывали осторожно. Не потому что кто-то всерьёз ожидал увидеть внутри засаду — хотя, как резонно заметил Виктриций, именно поэтому двери в принципе и стоит открывать осторожно, — а потому что Фларри буквально физически не могла скрыть жадного, почти неприличного любопытства. Она уже успела трижды обойти странную машину кругом, заглянуть в окна, ткнуть копытом в ступеньку и один раз совершенно серьёзно спросить, нельзя ли это утащить целиком в лагерь. На что капитан, не моргнув, ответил, что если Имперский Регент лично запряжётся впереди, он готов рассмотреть такую логистическую операцию.

Сейчас же она стояла у входа, уже с отобранным коротким пистолет-пулемётом, висящим в телекинетическом захвате рядом, и с тем выражением морды, с каким другие обычно открывают древний храм с сокровищами.

— Ты бы подумал, — пробормотала она, переступая через порог, — мы уже пару месяцев живём в палатках, грязи, снегу, едим всё подряд, моемся если очень повезёт...

Она вошла внутрь, и замерла.

— ...о боги.

Это было ровно тем, чем казалось снаружи.

Компактное, тесное, но настоящее жильё. Удивительно аккуратно встроенное в металлический корпус. Узкий проход, два небольших столика напротив друг друга у окон, закреплённые стулья, полки, шкафчики, компактная кровать в дальней части, какие-то ящики под ней, и — Фларри буквально вытянула шею — маленькая дверь сбоку.

Она рванула к ней, открыла, заглянула... и обернулась к Виктрицию с таким выражением абсолютного восторга, словно только что обнаружила древний артефакт богов.

— ТАМ САНУЗЕЛ.

— Поразительно.

— Нет, серьёзно, настоящий!

— Верю вам.

Она уже ходила по помещению, трогая всё подряд.

— Тут даже шкафчики!

— Чудо инженерии.

Внутри, конечно, всё было откровенно военное. На столе валялась чья-то каска. На стене висел портрет Кризалис — причём настолько льстивый, что сама королева, вероятно, выглядела бы на нём как хищное животное. Художник явно перестарался: растянутый оскал, преувеличенно острый силуэт, почти демоническое величие. На соседней стене висели какие-то странные награды, вымпелы, карты с пометками, армейские лозунги, даже аккуратно закреплённый офицерский плащ. Фларри, осматривая всё это, хмыкнула, потом взгляд её упал на фуражку. Это было ошибкой, потому что спустя секунду она уже телекинезом сняла её, нахлобучила себе на голову под нелепым углом, отложила пистолет-пулемёт на стол, встала у портрета Кризалис и, вытянувшись в пародийной стойке, заговорила максимально мерзким, важным голосом:

— Да-да, ваше величество, конечно, ваше величество! Позвольте мне ещё раз поцеловать ваш божественный круп, ваше величество!

Она демонстративно вытянула морду к портрету.

— Ооо, какие великие жвалы, какое стратегическое мышление...

Виктриций прикрыл глаза.

— Вы всё ещё ребёнок.

Фларри резко повернулась к нему, не снимая фуражки.

— Мне восемнадцать!

Она нахмурилась.

— ...или семнадцать. Я почти уверена.

Капитан медленно поднял бровь.

— Почти?

— Кажется, я пропустила день рождения. Может, два.

Виктриций выдохнул так, будто это прекрасно объясняло вообще всё её поведение.

— Великолепно.

Фларри фыркнула.

— Ну не всем же родиться старым, как тебе.

— Я младше, чем вы думаете.

— Не верю.

— Это взаимно.

Она уже открыла рот для очередной колкости — когда дверь маленькой коморки в дальней части взорвалась наружу.

Чейнджлинг вылетел так стремительно, что даже Виктриций не успел среагировать. Крупный, грязный, с безумными глазами, в мятой офицерской форме, он в одно движение врезался в Фларри, схватил её передними конечностями, развернул и буквально прижал к себе, закрываясь ею как живым щитом.

— БРОСЬ ОРУЖИЕ!

Рёв ударил в тесное помещение так, что звенели стены. Фларри вскрикнула, фуражка слетела. Чейнджлинг тяжело дышал, пах кровью, потом, потом и страхом. Она чувствовала, как дрожит его тело. Видимо сидел там всё это время, понимая, что обречён, и ждал последнего шанса. Виктриций застыл. Меч уже был в копытах, но угол был плохой.

— Бесчестная тварь, — произнёс он почти спокойно.

Чейнджлинг оскалился.

— БРОСЬ...

— Вот к чему приводит безответственность, госпожа, — закончил Виктриций, глядя прямо на Фларри.

— СЕРЬЁЗНО?! — завопила она.

И в ту же секунду почувствовала, как чейнджлинг дёрнулся, явно собираясь вцепиться клыками ей в шею. Инстинкт сработал быстрее страха. Она резко дёрнула голову вниз, одновременно ударив его затылком в морду. Хватка ослабла ровно на долю секунды. Этого хватило. Тёмная магия вспыхнула почти без команды. Фларри рявкнула что-то нечленораздельное, и чёрно-фиолетовый выброс ударил офицера прямо в грудь. Запахло палёным мясом. Чейнджлинг заорал, отлетел назад, ударился о шкаф и рухнул на пол, корчась. Фларри тяжело дышала, рог всё ещё светился, пистолет-пулемёт уже снова висел рядом, направленный ему в голову. Фларри действительно была готова нажать. Без галлюцинаций и оправданий. Но остановилась. Виктриций подошёл первым, ногой отбросил выпавший пистолет чейнджлинга. Потом прищурился, разглядывая форму.

— Любопытно.

Фларри, всё ещё тяжело дыша, не отрывала взгляда от лежащего.

— Что?

— Это не рядовой.

Он кивнул на нашивки, ордена, какие-то значки.

— Судя по всему, кто-то достаточно важный.

Чейнджлинг сплюнул кровь прямо на пол.

— Пошли вы.

Фларри подняла бровь.

— Очень дипломатично.

Он зашипел.

— Ничего не скажу, жалкие пони.

Виктриций посмотрел на Фларри. Потом на пленника. Потом снова на неё. И очень спокойно спросил:

— Вы умеете создавать шлемы подавления воли?

— ...что?

— Как король.

Она нервно сглотнула.

— Он... вроде бы пытался меня учить чему-то такому. Один раз.

Виктриций выжидающе замолчал.

Фларри вздохнула, подошла ближе к пленному и сосредоточилась. Это уже было не совсем похоже на те первые, дикие всплески силы, когда магия просто рвалась наружу, отражая эмоции. Она зажмурилась, вспоминая. Рог вспыхнул. Тёмная магия потянулась к голове пленника. Чейнджлинг дёрнулся.

— НЕ СМЕЙ...

Воздух над его мордой зашипел. Металл начал формироваться буквально из тени и кристаллической пыли. Полумаска. Потом кусок шлема. Потом всё это внезапно треснуло и осыпалось бесполезными чёрными ошмётками прямо на пол. Фларри тяжело выдохнула, и попробовала ещё раз. Результат оказался ещё хуже. Что-то вроде перекошенного намордника для психопата. Пленный нервно засмеялся сквозь кровь.

— Жалкая сучка.

Фларри с раздражением сбросила конструкцию.

— Да чтоб тебя...

Виктриций некоторое время смотрел на результат, потом сухо заключил:

— Досадно.

— Очень.

Он пожал плечами.

— Честно говоря, раскалывать его полноценно у нас нет времени. И ресурсов.

Чейнджлинг, уловив смысл, ухмыльнулся криво, с окровавленными зубами.

— Значит, идите в тартар.

— С удовольствием, — спокойно ответил капитан.

Он схватил раненого офицера за шкирку и буквально выволок наружу, как мешок мусора. Тот пытался сопротивляться, но после ожога и ран это выглядело жалко. Фларри вышла следом. На снегу уже собрались пони. Кто-то вытаскивал ящики. Кто-то перевязывал раненых. Кто-то просто остановился посмотреть. И когда Виктриций швырнул пленника в снег перед всеми, круг вокруг сам собой расширился.

— Я разберусь с этой грязью для вас, регент, — бросил капитан.

И вот тогда Фларри неожиданно для самой себя сказала:

— Нет.

Он обернулся. Она сама не до конца понимала, откуда это взялось. Но слова уже пошли.

— Я... должна.

Виктриций нахмурился.

— Госпожа?

Фларри тяжело сглотнула. Потом заставила себя смотреть прямо.

— Я ваш лидер. Если я выношу приговоры... если я принимаю решения... если другие пони умирают по моему приказу...

Она посмотрела на пленника.

— ...я не могу оставаться чистой, пока мои подчинённые делают за меня всю грязную работу. Он так говорил. Да?

Виктриций смотрел на неё несколько секунд с почти искренним удивлением.

— Это... совершенно не похоже на вас.

Фларри выдохнула сквозь зубы.

— Мне уже кажется, я сама на себя не похожа.

Чейнджлинг расхохотался, закашлявшись кровью.

— Ну давай. Давай, маленькая принцесса.

Он плюнул ей под ноги.

— Думаешь, это что-то изменит? Вас всё равно сожрут. Всех.

Он оскалился.

— А тебя? Тебя не убьют сразу. Ты слишком ценная. Знаешь, что с тобой сделают?

Несколько пони напряглись. Он продолжал, наслаждаясь вниманием.

— Сделают игрушкой. Наденут ошейник. Будешь хорошей маленькой кобылкой для победителей... а потом, может, тебе даже понравится...

— Довольно, — тихо сказала она.

— О, задело? Что, боишься? Я бы на твоём месте боялся. Может, тебе даже дадут выводок...

Фларри вырвала меч из ножен. Звук стали прозвучал почти слишком громко. Чейнджлинг захрипел, рухнув в снег. Несколько пони взревели сразу, одобрительно, почти дико. Кто-то поднял оружие вверх. Кто-то заорал её имя. Кто-то стучал копытами по земле. Она стояла над телом, тяжело дыша. Кровь на снегу выглядела почти чёрной. Её копыта дрожали. Она должна была чувствовать ужас, отвращение, вину. И они были. Где-то. Но сквозь них пробивалось кое-что ещё. Горячее, пьянящее. Почти... удовлетворение. И ей это не понравилось.

— Госпожа.

Копыто лёгло ей на плечо. Она вздрогнула и обернулась. Виктриций стоял рядом, спокойный, как всегда. Но в его взгляде теперь было нечто новое. Настоящее уважение.

— Пора уходить.

Он кивнул на колонну.

— Всё ценное грузим. Исправные машины — буксировать. Остальное уничтожить. Пока враги не поняли, что их конвой исчез.

Фларри медленно кивнула, и спрятала меч. Где-то позади уже слышались команды, крики, скрежет запускаемых двигателей. Она ещё раз посмотрела на мёртвого офицера. Потом отвернулась, и пошла дальше, чувствуя, как снег скрипит под копытами, а внутри стало чуть холоднее... и чуть проще.

---

К лагерю они возвращались уже в сумерках, когда небо окончательно теряло цвет, становясь той особой зимней серостью, которая не была ни днём, ни ночью, а скорее чем-то промежуточным, бесцветным и мёртвым. Колонна трофейной техники медленно ползла через лес, урча двигателями, скрипя подвеской, местами буксуя в снегу, вытягиваемая усилиями раздражённых пони, руганью, магией и откровенным упрямством. Временами машины приходилось буквально выковыривать из снежной каши, а один грузовик вообще чуть не завалился в овраг, вызвав пятиминутный поток таких выражений от Виктриция, что даже Фларри, которой казалось, что она уже слышала всё, уважительно приподняла бровь. Но в целом рейд удался до неприличия хорошо, настолько хорошо, что это даже начинало настораживать.

Основной лагерь располагался у подножья гор, среди лесов, так удачно спрятанный между естественными склонами, каменными грядами и хвойной чащей, что с воздуха его было почти невозможно заметить, если не знать, куда смотреть. Десятки палаток, дым от костров, складированные ящики, импровизированные кузницы, медицинские шатры, учебные площадки, где древние гвардейцы с характерным высокомерием пытались вбить в современных кристальных пони хоть какое-то понятие о дисциплине — всё это жило своей странной, нервной жизнью. Но Фларри туда даже не заехала.

Она сидела за рулём своего нового сокровища — дома на колесах, который, как выяснилось, после небольшого ремонта вполне мог ехать, пусть и не без жалобного дребезжания чего-то внутри, преимущественно, от её совершенно неумелой манеры вождения, которую аликорн освоила совсем недавно. Вид у неё при этом был совершенно неподобающий для лидера в изгнании: сосредоточенный, почти счастливый, с тем выражением абсолютного детского удовлетворения, которое она пыталась скрывать, но безуспешно. Даже Виктриций, ехавший рядом какое-то время, в конце концов сухо заметил, что если её власть когда-нибудь рухнет, она сможет открыть карьеру возницы. На что Фларри без малейшего смущения ответила, что, в отличие от него, хотя бы умеет получать удовольствие от жизни.

Вместо основной части лагеря она свернула дальше, туда, где лес чуть расступался, образуя относительно ровный, тихий луг у небольшого пруда, частично затянутого льдом. Это место находилось в стороне намеренно. Здесь стояло несколько палаток, гораздо больше охраняемых, чем весь остальной лагерь. Гвардейцы у периметра не просто дежурили — они отсекали любого, кто пытался приблизиться без особого разрешения. Никто, кроме очень ограниченного круга, не должен был видеть, в каком состоянии находится "король". Слухи уже ползли. Но одно дело слухи, другое — реальность. Реальность деморализовала бы куда сильнее.

Её слуги аккуратно припарковали машину рядом, и выключили двигатель, аликорн посидела пару секунд в неожиданной тишине, слушая, как металл остывает с характерным потрескиванием, и только потом тяжело выдохнула. День выдался длинным. Очень длинным. Копыта всё ещё слегка ломило после драки, бок неприятно тянуло от новых осколков, а где-то глубоко внутри всё ещё сидело то странное послевкусие от чужой смерти. Открыв дверь, она спустилась в снег, запахнула плащ плотнее и направилась к палатке. Охрана тут же выпрямилась. Один из гвардейцев коротко кивнул.

— Госпожа.

— Всё спокойно?

— Без происшествий. Пытался укусить лекаря.

Фларри закрыла глаза.

— За что?

— За попытку осмотреть швы.

Она тяжело вздохнула.

— Логично.

Подойдя к палатке, она отдёрнула полог осторожно, почти с той интонацией, с какой зовут нервное, потенциально кусачее животное.

— Сомбра?..

Внутри было тепло, насколько вообще могло быть тепло в полевом шатре, натопленном печкой. Запах трав, лекарств, шерсти, немного крови и чего-то ещё. Он лежал, свернувшись почти в плотный клубок, словно инстинктивно пытаясь защитить себя со всех сторон. Если не знать, кем он был, картина выглядела бы почти умилительно. Большой тёмный единорог, тяжёлый, крепкий, с густой спутанной гривой, спящий в тепле, как какой-нибудь особенно недоверчивый зверь из сурового табуна. Но стоило увидеть рог — вернее, его отсутствие, грубо заживший обрубок, следы травмы, напряжение даже во сне — и иллюзия исчезала.

Потеря рога сломала не только его магию. Похоже, она выдрала из него огромный кусок личности. Сознание, если оно и существовало, сидело где-то очень глубоко, не дотягиваясь до поверхности. А на поверхности остался испуганный, нестабильный, подозрительный жеребец, у которого всё ещё были привычки старого Сомбры, гордость старого Сомбры, элементы характера старого Сомбры, но его самого, — увы нет.

Он дёрнулся ещё до того, как полностью проснулся. Глаза открылись резко, тело напряглось мгновенно, дыхание участилось, уши прижались, и на секунду в нём читалась чистая паника — та самая, которую он никогда бы не позволил себе прежде. Но затем взгляд сфокусировался на ней. Напряжение медленно ушло. Он фыркнул, тяжело, хрипло выдыхая, и даже немного расслабился. Фларри невольно улыбнулась.

— Привет.

Она осторожно подошла ближе, присела, протянула копыто и мягко провела по его голове, по гриве, стараясь не приближаться слишком резко к месту травмы.

— Как ты?

Как и всегда, часть её — глупая, отчаянная, упрямая часть — надеялась однажды услышать нормальный ответ. Но он только тихо, странно пробурчал что-то себе под нос, ткнулся мордой в воздух, а потом, стоило ей чуть дольше задержать копыто на голове, резко дёрнулся в сторону с явным раздражением. Даже в таком состоянии. Как будто инстинкт подсказывал, что он не комнатный любимец и терпеть бесконечные поглаживания не намерен.

— О, ну конечно, — пробормотала она. — Всё ещё высокомерный ублюдок. Это обнадёживает.

Он уже поднимался, тяжело, неуклюже, но уверенно вставая на все четыре ноги. Потянулся. Тряхнул гривой. Фыркнул снова. И, к её удивлению, совершенно проигнорировав всю атмосферу заботы, направился наружу.

— Серьёзно?

Он даже не оглянулся. Фларри пошла следом. На улице он сразу заметно оживился. Воздух, пространство, свобода — всё это явно нравилось ему куда больше тесной палатки. Он сначала осторожно подошёл к снегу, обнюхал, потом неожиданно сорвался с места, почти по-жеребячьи рванув по лугу.

Фларри застыла.

— ...о нет.

Он носился вокруг пруда, поднимая копытами снег, периодически останавливаясь щипнуть траву, торчащую из-под снега, потом снова срывался в галоп. Это выглядело настолько... нормально, что почти ломало мозг. Фларри стояла в снегу, закутанная в плащ, с синяками, шрамами, мечом на боку... и смотрела, как бывший кошмар её детства радостно пасётся у пруда.

— Это просто бред какой-то...

Он, будто услышав, обернулся, посмотрел на неё, шумно фыркнул и снова опустил голову к траве. Она невольно улыбнулась. Хотя, если честно, это пугало сильнее, чем когда он был чудовищем.

Фларри в итоге просто опустилась в снег рядом с ним, тяжело, не слишком изящно, с тем характерным осторожным движением, которое появляется у тех, кто живёт с постоянной болью и уже инстинктивно знает, как двигаться так, чтобы не дёрнуть лишний шов, не натянуть воспалённую кожу, не потревожить старую рану. Сомбра, или то, что от него осталось, лежал совсем рядом, вытянувшись на боку в снегу так, словно весь мир его совершенно не касался. Иногда он подёргивал ухом, иногда лениво косил глазом в её сторону, но в целом выглядел пугающе умиротворённым. Если не знать, кем он был, можно было бы принять его просто за крупного, немного потрёпанного жеребца на отдыхе. От этой мысли Фларри невольно хмыкнула.

— Ты бы меня убил за такое сравнение.

Он никак не отреагировал. Только шумно выдохнул через ноздри паром. Она подтянула копыта ближе к груди, уставившись на пруд, где под коркой льда тёмная вода едва заметно жила своей жизнью. Несколько минут они просто молчали. Потом она заговорила сама, уже почти привычно, как говорила с ним все последние недели, прекрасно понимая, что ответа не будет.

— Я, кажется... смирилась.

Слова прозвучали неожиданно честно.

— С ролью, я имею ввиду. С тем, что происходит. С тем, что теперь это всё... моё.

Она неопределённо махнула копытом в сторону лагеря, скрытого за деревьями.

— Ну, не совсем моё. Формально я вроде как регент. Формально половина этих старых безумцев всё ещё считает главным тебя. Другая половина смотрит на меня так, будто я обязана каждое утро просыпаться с готовым планом спасения империи. Но...

Она вздохнула.

— Я уже не паникую от этого каждую ночь. Не так сильно.

Сомбра лениво перевернулся чуть удобнее, устраивая голову на передних ногах.

— Мне помогают, если честно. Насколько вообще это возможно. Виктриций, при всей его жуткой любви к старым порядкам, компетентен. Иридисцент...

Фларри скривилась.

— ...Иридисцент, иногда мне кажется, что она нас всех продаст первому встречному за банку кофе и пару красивых сапог. Я до сих пор не поняла, чего она хочет.

Она провела копытом по снегу.

— Остальные командиры? Ну... они хорошие пони. Наверное. Но большая часть вообще не понимает, что происходит. Они ждут от меня какого-то мудрого руководства. А я буквально вчера чуть не устроила драку из-за консервов.

Она фыркнула сама себе.

— Представляешь? Регент кристальной империи.

Только ветер ответил ей.

— Я скучаю по крыльям.

Эти слова прозвучали куда тише. Она посмотрела на собственные бока, туда, где под одеждой скрывались грубые рубцы.

— Постоянно. Это глупо, наверное. Магия есть. Я жива. Все повторяют, что это главное. Но...

Её голос дрогнул.

— Я чувствую себя... неполноценной. Словно у меня оторвали часть того, чем я была. Не просто кусок тела. Что-то большее.

Она нервно усмехнулась.

— Даже не знаю, стоит ли благодарить тебя за силу, которой ты меня заразил. Или проклинать.

Сомбра поднял ухо, но тут же снова расслабился.

— И ещё...

Она замолчала дольше.

— Кажется, мне нравится убивать. И это меня немного... пугает.

Она посмотрела на свои копыта.

— Сначала было страшно. Потом мерзко. Потом просто... проще. А иногда, когда я вижу их...

Её морда напряглась.

— ...я правда хочу сделать им больно. Не потому что надо. А потому что хочу. Это ведь не очень хороший знак, да?

Сомбра открыл глаз. Посмотрел на неё. Потом закрыл обратно.

— Очень содержательный ответ, спасибо.

Она вздохнула и легла чуть набок, ближе к нему.

— Мне не хватает кого-то старшего. Мудрого. Тех, кто сказал бы, что делать. Родителей нет. Тётя Твайлайт где-то Дискорд знает где. Селестия и Луна...

Она осеклась.

— Да и ты...

Тут она замолчала совсем. Потом тихо добавила:

— Я была бы рада, если бы ты был рядом. Правда. Даже несмотря на то, что ты временами был редкостным ублюдком.

Она покосилась на него.

— И бил меня. Хотя... если честно, я сама напрашивалась.

Она хмыкнула.

— Ты бесил меня тем, что вёл себя как хозяин Империи. Как будто всё здесь твоё по праву. А потом я вдруг поняла, что сама веду себя почти так же. Просто делаю вид, что нет.

Он явно не слушал. Уже почти дремал, кажется. Это даже было обидно. Фларри оглянулась. Периметр был пуст. Гвардейцы держались на приличном расстоянии. Никто не смотрел. Она ещё какое-то время сидела молча, наблюдая за ним, пока внутри медленно, почти мучительно, оформлялась мысль, от которой самой становилось жарко и неловко. Это было глупо. Импульсивно. Наверное, даже унизительно. Она сглотнула, достала из кармана яблоко и протянула ему, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле. Жеребец тут же оживился, шагнул ближе, осторожно взял еду губами, шумно хрустнув. Фларри невольно улыбнулась, но улыбка быстро ушла, сменившись нервным напряжением. Она оглянулась — никого. Тогда, чувствуя как к щекам приливает жар, она заставила себя сделать следующий шаг. Медленно провела хвостом перед его мордой, привлекая внимание, а затем, уже почти через силу, чуть изменила позу, открывая ему недвусмысленный обзор на свои прелести. Это движение далось ей с чудовищным стыдом; на секунду ей захотелось провалиться сквозь снег. Но эффект был мгновенным. Единорог буквально застыл. Не как разумное существо, анализирующее ситуацию — как жеребец, чьи инстинкты мгновенно считали сигнал. Его взгляд намертво зацепился за неё. Он шагнул ближе, медленно, внимательно, с тем почти пугающим прямолинейным интересом животного, которое не знает смущения или социальных границ. Тёплое дыхание коснулось внутренней стороны её бедра, а влажный нос коснулся вульвы, заставив Фларри резко втянуть воздух сквозь зубы. Он обнюхивал её долго, сосредоточенно, очевидно воспринимая происходящее ровно так, как это выглядело — как приглашение. Просто понятный, примитивный сигнал к спариванию. И, что почему-то било сильнее всего, сопротивления или настороженности в нём не было вовсе. Наоборот — он уже ждал продолжения, воспринимая её если не как хозяйку, то как свою кобылу, пусть на этом новом, упрощённом уровне сознания. Фларри прикрыла глаза от стыда, выдохнула, а затем дрожащими движениями закрепила на нём мягкие поводья, сделанные специально для таких случаев — не как узду, скорее как средство направить его. Он позволил сделать это совершенно спокойно, лишь продолжая не отрывать от неё взгляда. Даже нетерпеливо переступил копытами. Это окончательно добило её самообладание.

— О тётушка Селестия... — пробормотала она хрипло. — Я правда это делаю.

Но всё же развернулась и повела его за собой к транспорту, а он пошёл следом без малейших возражений, слишком охотно, слишком послушно, уже прекрасно понимая, к чему всё идёт.

Проведя его внутрь, Фларри ногой захлопнула дверь дома на колесах, и тот сразу будто стал отдельным маленьким миром, отрезанным от всей той бесконечной серой грязи, в которую превратилась её жизнь. Внутри было тесно, тепло, пахло металлом, старой тканью, машинным маслом и чем-то неожиданно уютным, почти домашним. Смешно, но за последние месяцы это место действительно выглядело роскошнее любого дворца. Фларри стянула плащ, позволив ему упасть на пол, потом устало оглядела кровать и даже тихо, почти истерично рассмеялась.

— Ох... кровать. Настоящая кровать.

Она даже нервно рассмеялась, стаскивая с себя плащ и бросая его куда-то на пол.

— Ты не представляешь, как давно я не лежала нормально, а не в палатке среди вони бинтов и чужого храпа.

Сомбра стоял у прохода, тяжело дыша и не сводя с неё глаз. Ни капли смущения. Ни неловкости. Только прямой, животный интерес. Фларри сглотнула, залезла на кровать и повернулась к нему.

— Если подумать, это уже какая-то нездоровая традиция.

Она устроилась на животе, морщась от боли в старых ранах, и намеренно подняла бёдра выше, раздвигая магией ягодицы, ясно давая понять, чего от него хочет.

— Мы и раньше так снимали напряжение, да? Не то чтобы часто... — она нервно усмехнулась, покраснев. — Хотя, если честно, я бы не отказалась и чаще.

Он уже подошёл ближе, матрас ощутимо просел под его весом. Тёплое дыхание коснулось её шеи, потом спины, потом её промежности.

Фларри резко втянула воздух, вцепившись в покрывало.

— Ну давай... не делай вид что не понимаешь.

Он не нуждался в пояснениях. Жеребец позади кладя передние ноги сбоку от неё, уставившись в швы на месте крыльев, и первая же грубоватая попытка войти в неё заставила кобылу резко дёрнуться всем телом.

— А-а... проклятие...

Голос сорвался мгновенно, она стиснула зубы, шумно выдыхая.

— Даже без "привет"? Серьёзно?

Следующий более уверенный влажный толчок, раздвинул губы, войдя глубже, заставил её уткнуться лицом в подушку, пошатнувшись всем корпусом.

— Да чтоб тебя...

Кровать скрипнула. Транспорт едва заметно качнулся. Фларри в свою очередь сама подалась назад, насаживаясь крупом на член, помогая ему найти нужный ритм, тяжело дыша.

— Вот так... да...

Её голос дрожал уже не от стыда.

Он действовал грубо, прямолинейно, без малейших попыток быть деликатным, как жеребец, который воспринимает происходящее предельно буквально.

Когда он внезапно прикусил клыками её за холку, портя причёску, она вскрикнула в подушку.

— Ах... да ты... ублюдок...

Но не отстранилась. Наоборот, подалась навстречу сильнее.

— Да, вот так... глубже... не останавливайся.

Слова вырывались уже почти сами. Не особенно приличные.

— О боги... да... именно так...

Она уже двигалась вместе что-то бубня в подушку, задавая встречный ритм, пытаясь поймать самую удовлетворительную для неё точку.

— Кто вообще так ухаживает... сначала пугает, потом избивает, потом заставляет смотреть как его пытают, а потом вот это...

Сбитый смешок, за которым последовал стон, от особенно грубой фрикции.

— У меня буквально худший вкус на жеребцов...

Он, разумеется, её не слушал. Только продолжал жадно долбить её узкие, не до конца разработанные внутренности в своём темпе. Кровать уже откровенно жалобно скрипела. Фларри сжала подушку зубами, потом отпустила, задыхаясь.

— Да... не смей останавливаться... Порви меня!

Её хвост нервно бил по боку. Бёдра двигались уже почти без контроля разума. Слишком давно ей не было тепло. И всё это было, безусловно, неправильно. Но в тот момент ей было плевать. Она поначалу действительно пыталась держаться хоть за какие-то остатки самообладания, но это рассыпалось удивительно быстро. Тесное пространство наполнилось тяжёлым дыханием, жалобным скрипом кровати и глухими ударами корпуса о её мягкий круп. Её голос сначала срывался на короткие, неловкие выдохи, потом на стоны, потом она уже не успевала или не хотела их сдерживать, зарывшись мордой в подушку, сжав её зубами, чтобы не перекричать половину лагеря. Единорог, вернее то, что от него осталось, действовал бездумно, почти потерянно, совершая глубокие и грубые фрикции. Но постепенно Фларри начала понимать, что удовольствие уже смешивается с другой, куда менее приятной гранью происходящего. Её тело всё ещё было чувствительным, напряжённым, не созданным для такой грубой близости, особенно после всего, что оно пережило за последние месяцы. Там, где сначала жар и острое возбуждение перекрывали всё остальное, начала накапливаться тянущая, нарастающая боль. Она попыталась изменить позу, поглаживать соски на вымени, ласкать клитор, поймать другой угол, облегчить себе состояние, но он, наоборот, будто всё сильнее долбил её маленький, на его фоне круп, толкаясь в стенки влагалища. Фларри уже вскинула голову, волосы липли к лицу, дыхание сбилось окончательно.

— Подожди... да погоди же... чуть... чуть нежнее, ради богов...

Голос был хриплый, сорванный, почти жалобный. Но, кажется, он уже не слышал. Или слышал, но не понимал. Он просто прижал её сильнее, наступив копытами на швы на лопатка, фиксируя под собой, и Фларри почувствовала почти животную вспышку боли, осозновая, что если сейчас ничего не сделать, финал этого эпизода она запомнит совсем не так, как хотела.

Магия вспыхнула прежде, чем она успела обдумать. Матрас под ними дёрнулся, воздух затрещал, и одним резким, неловким, но достаточно сильным телекинетическим движением она буквально перевернула их обоих, оказавшись на спине, лицом к нему, тяжело дыша, с растрёпанной гривой, мокрыми глазами и совершенно потерянным, но упрямым выражением морды.

— Нет... не так...

Он застыл лишь на мгновение, дезориентированный. Этого хватило. Фларри схватила его передними ногами, притянула ближе и, прежде чем он снова ушёл в тот же бездумный напор, поцеловала — резко, жадно, почти отчаянно, словно пытаясь силой вложить в этот момент хоть каплю того смысла, которого ей самой отчаянно не хватало.

— Я хочу... по-другому...

Это было сказано почти в губы, между сбитыми вдохами. Она обхватила его плотнее, упрямо навязывая своё понимание того, чем это должно быть. На короткое мгновение всё действительно изменилось. Когда они дышали в лица друг друга. А потом напряжение в нём вдруг стало достигло пика.

Фларри едва успела понять, что происходит. Только почувствовала этот внезапный, мощный отклик, от которого её собственное тело резко свело, и она вскрикнула уже не от боли, не от стыда, а от чистого переизбытка ощущений. Всё накопившееся напряжение будто одновременно рухнуло на неё. Она дёрнулась, выдохнула что-то совершенно бессвязное, и уже в следующую секунду просто рухнула обратно на спину, утягивая его за собой.

Несколько минут после этого они просто лежали, почти не двигаясь.

Под одним тяжёлым плащом, кое-как накинутым на них поверх сбившихся одеял, в тепле машины, наполненной запахом разгорячённых тел, металла и зимнего воздуха, что просачивался через щели. Фларри чувствовала себя абсолютно разбитой. Дышать было тяжело, мышцы дрожали, в голове стоял гул.

Когда первый жар схлынул, аликорн ещё какое-то время просто лежала рядом, пытаясь прийти в себя. Сердце всё ещё колотилось как безумное, мышцы мелко дрожали, а под плащом было жарко, влажно и слишком уютно. Единорог уже заметно успокоился, растянувшись на кровати тяжёлым, удовлетворённым телом, и именно тогда Фларри, глядя на него, вдруг ощутила странный, неприятный укол совести.

Ей казалось, что она его использовала.

Да, она сама этого хотела. Да, он на своём нынешнем, примитивном уровне сознания явно не был против. Но всё равно... всё выглядело так, будто она просто взяла существо, которое не может по-настоящему говорить, спорить или отказываться, и использовала его для собственного удовольствия, для своей разрядки, одиночества, гормонов и всех этих безумных эмоций, что месяцами рвали её изнутри. От этой мысли она поморщилась, тяжело выдохнула, потом молча сдвинулась ниже, осторожно беря в рот упавший член, решив хотя бы по-своему вернуть эту близость. Это не выглядело как новая вспышка страсти, скорее как тихий, немного неловкий, почти заботливый жест. Единорог лениво фыркнул, позволив ей действовать, явно воспринимая происходящее исключительно как нечто приятное и естественное.

Осторожно проходя языком вдоль основания ствола, заглатывая его, дабы очистить от остатков семени, Фларри и начала свой сбивчивый внутренний монолог вслух — временами так невнятно, что сама едва понимала, что именно бормочет.

— М-мф... ну конечно... именно так всё и должно было случиться...

Она отстранилась ровно настолько, чтобы перевести дыхание, раздражённо убрала гриву с глаз и снова продолжила, взяв ещё глубже, уже почти разговаривая сама с собой.

— Я вообще-то представляла всё иначе... первый раз, первый жеребец... всё такое...

Тихий фырк.

— Красиво. Романтично. Любовь до гроба...

За паузой последовал приглушённый смешок.

— Что уже звучит глупо, учитывая что я бессмертная.

Она подняла взгляд на его расслабленную морду.

— И конечно же это должен был быть какой-нибудь благородный аликорн-жеребец. Красивый. Мудрый. Великий. Всё как в подростковых фантазиях.

Прозвучал саркастичный вздох.

— А в итоге у меня... есть только ты.

Сомбра лениво приоткрыл глаз, совершенно довольный собой.

— Нет, не пойми неправильно... ты даже... объективно очень ничего... просто... не тот. Совсем.

Она снова опустила голову, продолжая этот странный акт, одновременно будто споря сама с собой.

— И это даже не любовь ведь... наверное. Влечение — да. Эмоции — да. Раздражение — о да. Желание тебя придушить временами — особенно да...

Тихий смешок сквозь занятое дыхание.

— Но любовь? Не смеши. Хотя... знаешь что самое тупое?

Она отстранилась, оперевшись подбородком о край матраса.

— Это ещё и назло тебе. Потому что настоящий ты был слишком самодовольным, слишком сильным, слишком недоступным ублюдком, который собирался отдать меня какому-то заморскому идиоту ради политики.

Фларри ткнула его копытом в бок.

— Так что, в каком-то смысле это моя маленькая победа.

Он лишь довольно выдохнул, окончательно расслабляясь. Она нахмурилась.

— И вообще... в следующий раз — не делай это во внутрь. Ты можешь кончить на спину или живот, если так хочется. Потому что если я внезапно окажусь беременной, это будет настолько катастрофически глупо, что я просто покончу с собой от стыда.

Она скривилась, но затем помолчала. И добавила:

— Хотя... если быть совсем честной... это пугает меня недостаточно сильно, чтобы перестать это делать с тобой. Что ужасно.

Она зло хлопнула себя по боку.

— Предательское тело.

Только подняв голову окончательно, Фларри заметила, что этот неблагодарный мерзавец уже почти уснул, развалившись с выражением абсолютного животного удовлетворения. Она уставилась на него несколько секунд в чистом неверии.

— О нет. Нет-нет-нет. Даже не думай.

Он лениво приоткрыл глаз. Фларри схватила полотенце и со всей накопленной обидой шлёпнула его по боку.

— В душ. Сейчас же!

Он фыркнул. Последовал ещё один удар полотенцем.

— Не изображай достоинство, грязное ты животное! Двигайся!

В итоге он нехотя поднялся. Фларри проводила его взглядом, потом мечтательно, устало и совершенно обречённо улыбнулась.

— Это всё так неправильно...

Она сняла с себя остатки ткани, и шагнула следом.

— Меня вообще не так воспитывали. Но какие у меня варианты?