Кристальный реванш
20.2. Коронация
ПС: Происходящее вполне может быть классифицировано как сексуальное насилие над инвалидом-ветераном войны.
Фларри Харт резко пришла в себя так, будто её выдернули из глубины ледяной воды за волосы. Первый вдох вышел рваным, болезненным, с сухим кашлем, тело дёрнулось само собой, и она уже почти закричала, увидев прямо перед собой чужое лицо. На расстоянии буквально нескольких сантиметров. На секунду сердце ушло в копыта, и лишь затем разум догнал увиденное. Сомбра. Это был Сомбра. Он спал — или скорее лежал без сознания. Морда его даже сейчас выглядела ужасно: один глаз закрыт, лицо всё ещё с остатками отёков и старых гематом, рог... нет, рога больше не было, лишь грубая перевязь и уродливый обрубок у основания, от вида которого у Фларри внутри что-то неприятно сжалось, хотя она не понимала почему так остро. Она резко отпрянула, насколько смогла, запутавшись в тяжёлых одеялах, и только тогда осознала, что находится в какой-то палатке. Снаружи слышался ветер, потрескивание костров, далёкие голоса, топот копыт, скрип снега.
Она тяжело дышала, пытаясь собрать мысли. И почти сразу поняла странное. Боль была. Но будто не настоящая. Как после очень тяжёлой болезни, когда тело помнит страдание, но мозг уже не может ухватить его источник. Всё ломило. Ныло. Тянуло. Но как-то приглушённо. Смазано. И память… память была как кусок льда с выломанными секциями. Она помнила бой. Но дальше — словно кто-то провёл грязной тряпкой по внутренней стороне черепа. Обрывки. Шум. Страх. Ничего цельного. Она нахмурилась, пытаясь восстановить хоть что-то, машинально пошевелилась… и замерла.
Что-то было не так.
Очень не так.
Фларри резко повернула голову назад, и не сразу поняла, на что именно смотрит. Там ничего не было. Ничего. Её крыльев не было. Несколько секунд разум просто отказывался принимать увиденное. Затем она резко дёрнулась, уже почти в панике ощупывая спину, и наткнулась на грубую перевязь, на тугие бинты, на прижжённые, болезненно онемевшие культи там, где раньше были её огромные, сильные, красивые крылья. Мир качнулся.
— Что…
Голос сорвался.
— Что?!
Она едва не вывалилась из палатки, запутавшись в ткани и одеялах, почти рухнув наружу. Мороз ударил в лицо, воздух пах дымом, мокрой шерстью, снегом и едой. Перед ней раскинулся лагерь. Повсюду стояли палатки. Горели костры. Кристальные пони сновали туда-сюда, кто-то носил ящики, кто-то перевязывал раненных, кто-то чистил оружие. Силуэты древних гвардейцев соседствовали с обычными выжившими. Это выглядело странно и почти нереально. У ближайшего костра капитан королевской гвардии спорил с Иридисцент, причём спорили они как обычно — он с каменной рожей древнего офицера, она с лицом вечно язвительной кобылы. Фларри, щурясь и протирая глаз, осторожно подошла.
— Что случилось?..
Они оба обернулись, она моргнула.
— Почему у меня всё болит? Будто все кости переломали... И мои крылья!?
Она посмотрела на Сомбру в палатке, потом обратно. И уже почти с искренним ужасом:
— И почему, ради тёти Селестии, я проснулась с Сомброй?!
Иридисцент и капитан синхронно переглянулись. Пегаска первой взяла слово.
— Ну…
Она поправила очки.
— Всё довольно предсказуемо пошло в тартар. Мы проиграли.
Она пожала плечами.
— Тебя… серьёзно ранили в бою. Ты была в отключке почти неделю, регенерация аликорна исцелила большую часть увечий. А перед этим, если верить тем кто видел, ты каким-то чудом нашла Сомбру и пыталась вытащить его.
Фларри моргнула.
— Я?..
— Ага.
Пегаска кивнула.
— Его успели поймать и… слегка попортить.
Это было сказано так сухо, что Фларри даже не сразу уловила смысл.
— Мы вас буквально не могли растащить. Ты вцепилась в него как сумасшедшая.
Капитан хмыкнул в шлем, Фларри покраснела.
— О чём вы?!
Иридисцент продолжила, нарочито игнорируя это.
— Кажется, тебя контузило.
— Крылья…
Она замялась.
— Снаряд.
Фларри уставилась на неё.
— Снаряд?!
— Бывает.
— БЫВАЕТ?!
Фларри почти завизжала.
— Я НЕ МОГУ ЛЕТАТЬ!
Она резко развернулась, будто от этого крылья вернутся.
— ВООБЩЕ!
Пегаска подняла копыто.
— Магия осталась. Это уже больше, чем у него.
Кивок в сторону палатки, Фларри сглотнула, затем нахмурилась.
— Я ничего не помню.
Иридисцент посмотрела на неё неожиданно серьёзно.
— Поверь. Там нет ничего важного, что тебе стоило бы вспоминать.
Фларри замерла, тон был не её обычный. Почти… мягкий, она не стала давить. Капитан прокашлялся.
— Как бы то ни было.
Он выпрямился.
— Благодаря вашим действиям, госпожа, спасено множество жителей. Мы вывели выживших, и что важнее, спасли короля! Потери велики, но мы живы.
Он положил копыто на грудь.
— А значит, война продолжается. Мы будем ждать ваших указаний.
Фларри моргнула.
— Я?..
Капитан кивнул.
— Судя по всему, именно вы теперь лидер.
Фларри нервно ткнула в Иридисцент.
— А она?
Он фыркнул.
— За этой вертихвосткой?
Иридисцент закатила глаза.
— Очень мило.
Капитан даже не повернулся.
— За аликорном, пусть даже теперь без крыльев, пойдут охотнее.
Пегаска вздохнула.
— Пока что мы в безопасности, они нас тут быстро не найдут, и ты можешь отдохнуть.
Фларри уже собралась уйти, но вдруг замялась, и посмотрела на палатку. Потом на Иридисцент.
— Подожди, я что… должна делить палатку с ним?
— У нас не хватает вообще всего, так что да. Не переживай, он тебя не укусит. Особенно учитывая, что до сих пор так ни разу и не пришёл в сознание за прошедшую неделю.
Фларри опустила взгляд.
— Ему… очень плохо?
— Ну, мы его буквально по частям собирали.
Это ударило сильнее, чем она ожидала, Фларри опустила голову. Воображение само дорисовало всё, чего она не помнила. Её передёрнуло, холод леса тут же стал ощущаться куда острее на фоне бинтов, швов, слишком многочисленных открытых ран и отсутствия привычного тепла собственных крыльев. Она молча развернулась, и ушла обратно в палатку. Туда, где лежал тот, кого она вроде бы должна была бояться. Она осторожно, почти не дыша, потянулась к спине, нащупала перевязки. Там, где были её крылья. Её прекрасные, сильные, огромные крылья, которыми она с детства гордилась, которые были неотъемлемой частью её самой, доказательством её природы, её статуса, её силы. Теперь там было... это. И в этот момент память дала первую трещину. Не мысль. Не воспоминание даже. Ощущение. Резкий, животный ужас. Чужие копыта. Холод металла. Давление на тело. Невозможность пошевелиться. Фларри резко отдёрнула копыто, сердце заколотилось так, что стало трудно дышать. Нет. Нет, нет, нет. Она зажмурилась, пытаясь прогнать это. Но сознание, словно почувствовав слабину, стало возвращать больше. Потом боль. Абсолютная, за гранью всего, что она считала возможным. Будто мышцы сами помнили. Будто нервы сами вспоминали, что с ними делали. Она резко согнулась, зажимая рот копытом. Ещё вспышка. Сомбра. Его взгляд. Кровь. Звук пилы. Она распахнула глаза, правда ударила сразу всей массой. Это был не бой, её пытали. Ей отрезали крылья.
А Сомбра...
Фларри издала какой-то сдавленный звук, похожий на всхлип и рвотный спазм одновременно, а потом её просто переломило. Она схватила себя передними ногами, будто пыталась удержать тело вместе, сжалась в комок и разрыдалась так, как не плакала никогда. Это было слишком много. Боль. Стыд. Ужас. Потеря. Пустота. И вина. Особенно вина. Именно тогда рядом что-то шевельнулось. Она вздрогнула так резко, что почти закричала. Единорог просыпался. Или скорее всплывал откуда-то из глубины бессознательного. Что-то бессвязно захрипел, попытался шевельнуть головой и тут же дёрнулся так, словно это причинило ему невыносимую боль. Фларри замерла. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и она поняла. Его нет, сознание и личность были утрачены вместе с рогом. Осталось только разбитое существо с интеллектом младенца, смотрящее сквозь неё. Он что-то прохрипел, какой-то бессвязный набор звуков, словно не мог даже собрать мысль, и попытался пошевелиться, но тут же дёрнулся от боли в голове.
— Это... из-за меня...
Он, конечно, не понял, или не мог понять. Но она уже не мыслила связно. Она двинулась прежде, чем осознала. Подползла ближе, всё ещё плача, с трудом контролируя собственное дрожащее тело. Аккуратно коснулась его. Забралась поверх, стараясь не давить на раны ни ему, ни себе, хотя сама едва не потеряла сознание от вспышки боли в спине. Он бессвязно хрипнул, явно не понимая, что происходит. И тогда она его обняла, уткнулась в корпус, а потом жадно поцеловала. Она буквально впилась в его губы, всхлипывая прямо в поцелуй, дрожа всем телом, почти всасываясь в него. Слёзы стекали по её морде, капали на него. Её передние ноги вцепились в него почти судорожно. Единорог дёрнулся. Не как ответ. Скорее как реакция тела на внезапный стимул. Издал сдавленный, болезненный звук, особенно когда импульс боли прошёл через остаток рога. Но осмысленного сопротивления не было. И осмысленного ответа тоже. Но кобылу это уже не останавливало. Она всхлипывала прямо в поцелуй, её копыта не оставались неподвижными. Они блуждали по нему так, словно ей нужно было запомнить его заново: линия щеки, жёсткая шея, грудь, старые шрамы, тугие перевязки. Потом её внимание сместилось ниже, когда увидела что его член уже начал твердеть. Она почувствовала ответ тела раньше, чем осмыслила это. От этого по позвоночнику пробежала горячая дрожь, и вместо смущения вдруг почувствовала почти болезненное облегчение. Кобыла плотнее прижалась к нему всем телом, начиная без стеснения тереться об него выменем. Она целовала его шрамы, его шею, линию плеча, временами снова возвращаясь к губам.
Когда она окончательно решилась, она приподнялась, располагая уже намокшую промежность над его членом, позволив ему слегка упереться в наружные губы, тут же болезненно вздрогнув, мышцы живота и спины протестующе свело, и ей пришлось на секунду зажмуриться, закусив губу, собирая себя обратно буквально по кускам. Но она не остановилась, снова посмотрела на него, коснулась мордой его щеки, поцеловала коротко, почти благодарно, и затем медленно опустилась. Он ожидаемо упёрся в девственную плену, на доли секунды прежде чем порвать её плавным толчком.
Первые секунды оказались именно такими, какими и должны были быть — болезненными, резкими, почти шокирующими. Она резко втянула воздух сквозь зубы, всё тело напряглось до предела, морда уткнулась ему в гриву так глубоко, будто она пыталась там спрятаться. Её плечи задрожали, передние ноги вцепились в него мёртвой хваткой. На миг ей показалось, что сейчас она отшатнётся, просто не выдержит. Но вместо этого Фларри сдавленно всхлипнула, прикусила губу, а потом, через эту боль, качнулась вперёд ещё немного, загоняя его глубже в истекающее кровью влагалище.
Это было почти символично в своей жестокости. Боль снова как порог. Снова цена перехода. Как всё в её жизни в последние дни. За силу — боль. За взросление — боль. За лидерство — боль. За любовь, если это вообще можно было таковым назвать.
Она подняла голову только затем, чтобы снова поцеловать его, вкладывая в этот поцелуй не страсть даже, а чистый крик, который не позволила себе выпустить наружу. Её дыхание было сбитым, быстрым, мокрые ресницы дрожали, а бедра продолжали ритмично опускаться, позволяя его члену зайти глубже в её тугое нутро, периодически лаская набухший, красный как помидор холмик клитора, что выступил наружу по мере её возбуждения. Постепенно острый шок стал отпускать, движения — сначала скованные, почти судорожные — начали выравниваться. Она осторожно нашла ритм. Очень медленный. Почти неуверенный. Такой, будто училась заново дышать.
Её копыта снова нашли его передние ноги и подтянули ближе, устраивая их на своём крупе. Она выпрямилась чуть выше, волосы упали ей на лицо, грудь тяжело вздымалась, на шкуру всё ещё капало что-то тёплое с её собственных свежих ран, но теперь она уже не останавливалась. Медленно, плавно, через остаточную боль, она продолжала двигаться, всё увереннее быстрее, с трудом скрывая стоны. В процессе не сводя взгляда с его разбитого, пустого лица.
— Мне жаль.
Последовало, ещё более глубокое движение, едва не принимая его всего, от чего её вымя подскочило.
— Очень жаль.
Её копыта сжали его крепче.
— Но мне это нужно...
Она двигалась жадно, тяжело, иногда слишком резко, от чего сама же вздрагивала, едва не теряя дыхание, но тут же снова продолжала, прерываясь лишь на жаркие поцелуи. Каждое движение отзывалось сразу в нескольких местах — тупой, тянущей болью в изранённой спине, горячей пульсацией ниже, ломотой в дрожащих ногах, и поверх всего этого — этим новым, совершенно невыносимо ярким чувством, которое уже не просто кружило голову, а буквально захватывало её целиком. Аликорн уже не прятала лицо. Не пыталась глушить звуки. Наоборот — всё, что раньше она сдавливала, теперь вырывалось наружу свободно. Сорванное дыхание. Короткие всхлипы, непроизвольные стоны, от которых сама бы сгорела со стыда ещё неделю назад. Она то ложилась на него почти полностью, прижимаясь выменем, клитором и животом так тесно, что между ними не оставалось ничего, кроме жара и влажного дыхания, то снова поднималась, с усилием, дрожа всем телом, чтобы вогнать его глубже. Иногда она просто опиралась на него, что бы не упасть. Иногда наоборот — гладила почти ласково, как будто хотела и утешить, и получить ещё больше ощущений для себя.
Её собственное тело уже вовсю подсказывало ей, что усиливает это состояние. Она вскидывала голову, резко втягивала воздух, движения сбивались на секунду, но потом её бёдра только жаднее опускались, заталкивая его в новые точки, игнорируя кровь что покрывала их внутреннюю поверхность, стекая на его раз по основанию члена. Это было слишком ярко, для нервного, закомплексованного и движимого гормонами подростка. Настолько, что в какой-то момент она почти засмеялась сквозь слёзы — нервно, бессвязно, на грани истерики, потому что просто не знала, куда девать переизбыток ощущений.
Когда он наконец вошёл полностью, она не пыталась сдержать вырвавшийся из груди крик. Её тело напряглось, сжимая его, потом обмякло лишь на секунду, но даже этого оказалось недостаточно. Она не остановилась. Наоборот. Как будто этот первый пик только распахнул что-то внутри шире. Теперь она двигалась почти лихорадочно, с мокрой от пота шеей, дрожащими боками, она даже бессознательно устраивалась так, чтобы он — даже в своём полубессознательном состоянии — видел её живот, небольшое вымя и покрытую соками киску, с небольшими, влажными губками. Её движения стали длиннее, глубже, с тем рваным, отчаянным упорством, которое появляется, когда тело уже само знает, чего хочет, быстрее головы. И именно тогда она почувствовала, как под ней что-то меняется. Глубокое напряжение, прокатившееся по его телу, было слишком явным, чтобы не понять. Он кончил внезапно. Настолько резко, что даже она не сразу поняла, что произошло — только почувствовала мощную вспышку тепла внутри. От неожиданности у неё буквально вырвался хриплый вскрик, а потом всё тело снова свело волной, куда сильнее прежних. Она инстинктивно прижалась ещё теснее, не отстраняясь, наоборот — будто само тело, уже не спрашивая разрешения у разума. Несколько бесконечных секунд она продолжала двигаться уже почти рефлекторно, пока наконец силы не кончились совсем. И только потом всё начало возвращаться обратно. Тяжёлое дыхание. Боль. Холод по краям палатки. Запах крови, бинтов, пота. Семя что медленно вытекало из неё. Она замерла. Судорожно сглотнула. Её глаза распахнулись чуть шире.
— ...нет... Я... что...
Паника пришла резко, но поздно. Слишком поздно. Она тупо уставилась вниз на него, потом зажмурилась так сильно, будто это могло отменить случившееся.
— О, Селестия...
И почти сразу после этого просто рухнула обратно на его грудь без сил, дрожа, всё ещё машинально гладя его шею, и отключилась раньше, чем успела испугаться.
Полог палатки откинулся так резко, что внутрь вместе с порывом ледяного воздуха влетели снежная пыль, запах дыма и знакомый раздражённый голос, уже на вдохе готовый к очередному спору. Иридисцент вошла быстрым, уверенным шагом, не особенно заботясь о церемониях, явно собираясь с ходу вывалить какой-то новый срочный план, но замерла буквально на втором шаге, будто налетела грудью на невидимую стену. Её очки съехали чуть ниже по переносице, глаза округлились так, что на секунду она стала почти комично похожа на жеребёнка, застигнутого за чем-то запрещённым. Она молчала ровно секунду, потом выдохнула с таким искренним потрясением, будто увидела пришествие самой богини.
— Мать моя Кризалис...
Фларри отреагировала быстрее мысли. Даже не успела осознать, что делает. Магия просто сорвалась с рога сама — резкая, инстинктивная, грубая, как удар нервом. Зелёное свечение дёрнулось по палатке, и Иридисцент вдруг вскинулась в воздух, захрипев, отчаянно вцепившись копытами в собственное горло, пытаясь отодрать от себя невидимую хватку. Стул у входа с треском перевернулся.
— П-пусти! ПУСТИ, дура! — прохрипела она, болтая ногами. — Я не... кха... не осуждаю тебя! Да Дискорд тебя подери, я просто зашла не вовремя!
Фларри сидела как вкопанная, растрёпанная, красная до кончиков ушей, с совершенно диким выражением лица. Несколько секунд она просто смотрела, тяжело дыша, потом хватка сорвалась, и Иридисцент рухнула на пол с глухим ударом, тут же закашлявшись и отползая на пару шагов, держась за шею.
— Ты... ты совсем с ума сошла?! — прохрипела пегаска, растирая горло. — Я конечно знала, что аликорны нервные, но душить союзников — это уже перебор.
Фларри открыла рот, но вместо слов вышел какой-то жалкий, сломанный звук. Она дёрнула на себя сбившееся одеяло, будто только теперь осознала собственный вид, собственное положение. Лицо её стало ещё краснее, если это вообще было возможно.
— Я... я...
Голос сорвался. Она судорожно сглотнула.
— О, Селестия...
Иридисцент, всё ещё сидя на полу, подняла копыто.
— Нет, не надо. Если ты сейчас начнёшь объяснять, я почти уверена, что услышу то, чего не хочу знать.
— Это не... — Фларри сорвалась почти на писк, потом осеклась, опустив взгляд. — Это не так... Ладно. Может, именно так. Я не знаю!
Иридисцент молча поднялась, отряхнула шерсть, поправила очки и уже совсем другим взглядом посмотрела на Фларри — не насмешливо, а неожиданно внимательно. Почти мягко.
— Стресс, — спокойно сказала она. — Шок. Гормоны. Потеря крови. Травма. Пара попыток тебя убить. Пара попыток пустить по кругу, подозреваю. На этом фоне я бы удивилась, если бы ты не слетела с катушек.
Фларри дёрнулась так, будто её ударили.
— Я просто... Я не хотела, чтобы... чтобы это было не по моей воле. Они... — Фларри резко зажмурилась. — Они почти... несколько раз...
Слова застряли. Она обняла себя копытами, плечи дрогнули.
— А я... я просто... хотела сама выбрать.
Иридисцент медленно выдохнула, подошла ближе, уже без привычной язвительности.
— Слушай меня внимательно. Ты жива. Он жив. Это уже чудо на фоне последних месяцев. Всё остальное — потом.
Фларри вскинула на неё мокрые, совершенно потерянные глаза.
— Это мерзко.
— Возможно.
— Это неправильно.
— Очень вероятно.
— А если он... если он очнётся и...
Она не договорила.
Иридисцент вздохнула, села рядом прямо на край походного ящика и потёрла переносицу.
— Сейчас он едва понимает, как дышать. Если мы вообще сможем вернуть его разум к чему-то похожему на прежнего психопата-садиста, это будет отдельное чудо. До тех пор у нас есть куда более срочные проблемы, чем твой моральный кризис.
Она неопределённо махнула копытом в сторону палатки, Сомбры, Фларри и атмосферы тотального катастрофического стыда.
Фларри уткнулась мордой в копыта.
— Я ненавижу тебя за то, как спокойно ты об этом говоришь.
— Я вообще удивительно функциональна в кризисах. Это мой талант.
Несколько секунд молчания. Потом Фларри очень тихо, почти не слышно:
— А если...
Иридисцент сразу поняла, не дав закончить.
— Нет. Даже не начинай.
— Но если...
— Фларри.
Тон стал жёстче.
— На нас охотится крупнейшая военная машина континента, целая раса мерзких, хитиновых паразитов. У нас лагерь беженцев в лесу. Половина припасов на исходе. Древняя гвардия смотрит на меня так, будто хочет публично четвертовать. Твой ручной король-колдун превратился в полуовощ, что пускает слюни. Фларри только шмыгнула носом в ответ.
— Я отвратительная.
— Да.
— Эй!
— Но далеко не настолько, как тебе кажется.
Она отстранилась, поправила очки, снова став похожей на себя привычную.
— А теперь поднимай свою королевскую задницу. Во-первых, — сухо начала она, поправляя ремень сумки на боку, — если тебе от этого станет легче, ты всё ещё не самый проблемный элемент в этой палатке.
Фларри слабо простонала и прикрыла морду копытом.
— Пожалуйста, не начинай.
— Наоборот, я только начинаю. Потому что, — Иридисцент ткнула копытом ей прямо в грудь, не особенно церемонясь, — пока ты тут драматично тонешь в собственном кризисе личности, все остальные уже пытаются понять, как жить дальше. И у меня для тебя плохие новости: ты в этом уравнении не просто участник. Ты, к сожалению, ключевой актив.
Фларри моргнула, всё ещё сидя на сбитых одеялах, ощущая тупую, изматывающую ломоту по всему телу, особенно там, где бинты грубо перетягивали изуродованную спину.
— Я калека.
Это прозвучало неожиданно сухо. Даже без жалости к себе. Иридисцент посмотрела на неё так, будто услышала несусветную глупость.
— О, ради всех ульев мира, опять?
— У меня нет крыльев! — сорвалась Фларри, внезапно громче, чем хотела, голос дрогнул от накопившегося напряжения. — Я аликорн, который не может летать! Это буквально половина того, чем я являюсь!
— Нет, — отрезала пегаска так резко, что Фларри осеклась. — Это половина того, как ты себя представляла. Есть разница.
Она прошлась по палатке, подбирая перевёрнутый табурет, скидывая с него чью-то перевязочную ткань и садясь напротив так, будто собиралась читать лекцию.
— Даже без крыльев ты бессмертный аликорн. Возможно, единственный полноценный, живой, относительно здоровый и, что особенно важно, не сидящий в клетке аликорн на всём континенте. Ты буквально ходячий символ. Воплощение гармонии, магии, всей этой вашей пафосной небесной чепухи, которую простые пони готовы боготворить просто потому, что ты существуешь.
Фларри поморщилась.
— Не называй это так.
— Почему? Потому что звучит цинично? Отлично. Мир циничен. Привыкай.
Она наклонилась ближе.
— Крылья — это удобно. Да. Красиво. Но рог у тебя на месте. Магия у тебя есть. Причём такая, что ты умудрилась поднять из небытия двадцать тысяч фанатичных древних солдат в чёрных доспехах.
— Я...
— Нет, серьёзно, — перебила Иридисцент. — Ты вообще понимаешь, насколько ненормальна?
Фларри машинально покосилась на свою спину.
— Я не чувствую себя чем-то великим.
— Тебя ещё недавно чуть не разобрали по частям. Это нормально. Но это не меняет фактов.
Она вздохнула и, наконец, перешла к тому, зачем вообще пришла.
— Так вот. Пока ты тут... кхм... восстанавливалась, — она бросила короткий косой взгляд на Сомбру и тут же вернулась к делу, — у нас образовалась одна интересная политическая ситуация.
Фларри насторожилась.
— Какая?
Иридисцент сцепила копыта.
— Те кристальные пони, что современные, всё ещё видят в тебе законную принцессу. Не все, но достаточно. Для них ты дочь Каденс и Шайнинга, последняя ниточка к прежней Империи. А вот древние...
Она выразительно поморщилась.
— Те, которые разговаривают так, будто язык умер тысячу лет назад?
— Именно. Они, разумеется, терпеть не могут аликорнов. Исторические причины, культ личности, королевский милитаризм, всё такое. Но. Ты вытащила их короля. Ты буквально вытащила эту развалину из лап чейнджлингов. Для них это важно. Очень.
Фларри перевела взгляд на Сомбру. Его грудь всё ещё едва заметно поднималась. Без рога он выглядел... меньше.
— И?
Иридисцент улыбнулась слишком довольно.
— И они хотят церемонию.
Фларри моргнула.
— Что?
— Я сама без понятия, может какая-то формальная чушь. Наверняка с кучей древней ерунды, которую я даже не пойму. Но суть проста. Они хотят, чтобы ты стала регентом Кристальной Империи в изгнании. Пока их любимый монарх пребывает в около-вегетативном состоянии. Тишина длилась несколько секунд.
Фларри даже не сразу поняла смысл слов.
— ...регентом?
— Именно.
— Я?
— Нет, жеребёнок из кухни. Конечно ты.
Фларри нервно рассмеялась — коротко, почти истерично.
— Это какой-то бред.
— Наша жизнь часто бред.
— Я боюсь.
Иридисцент фыркнула.
— Отлично. Значит, в тебе осталось хоть немного здравого смысла...
Повсюду слонялись измотанные кристальные пони, рядом с ними двигались тяжёлые фигуры древней королевской гвардии. Они всё ещё с подозрением трогали найденные предметы, тыкали копытами в металлические кружки с термоизоляцией, спорили о назначении керосиновых ламп, а один особенно суровый гвардеец с полным презрением ковырял радиоприёмник так, будто подозревал в нём мелкого демона. Двое других всерьёз пытались отобрать у каких-то молодых кристальных пони электрический чайник, сочтя его, судя по лицам, важным магическим артефактом.
И всё же, как только Фларри вышла дальше от палатки, пространство ощутимо изменилось. Один за другим головы склонялись. Даже часовые, стоящие у импровизированных укреплений из брёвен и ящиков, вытягивались и опускали морды. Фларри ощущала на себе десятки взглядов и впервые не пыталась съёжиться. Ей было больно. Под бронёй горела спина, каждый шаг отзывался ломотой, голова была тяжёлой, словно набитой ватой. Именно тогда из группы древних гвардейцев отделилась одна фигура. Капитан подошёл ближе и впервые, без церемониальной театральности, снял шлем. Фларри невольно замерла, она ожидала чего угодно. Изуродованного ветерана. Сурового старика. Шрамированного мясника. Лицо, соответствующее этой тёмной, тяжёлой броне. Вместо этого перед ней оказался жеребец, выглядевший удивительно... молодо. Старше неё, да. Лет на шесть, может семь. Лицо мягкое, почти слишком спокойное. Чёткие скулы. Длинная, аккуратно убранная тёмная грива. Холодные, внимательные глаза. Красивый, если не считать этой странной, неуютной собранности, будто внутри всё давно окаменело. Он уловил её выражение сразу и чуть хмыкнул.
— Госпожа, быть может, ожидала узреть нечто иное?
Его старомодная манера речи звучала мягче, чем у прочих, но оттого не менее чуждо. Фларри моргнула.
— Я...
Он едва заметно усмехнулся.
— Большинство полагает, что капитан королевской гвардии должен быть непременно сед, уродлив, покрыт рубцами и пахнуть кровью. Увы, вынужден разочаровать.
Фларри невольно выдохнула почти нервный смешок, когда вспомнила своего отца, но напряжение не ушло. Совсем наоборот. Потому что он был слишком спокоен. Слишком вежлив. Он заметил и это.
— Не тревожьтесь. Я не извлеку меча. Я навёл справки, пока вы пребывали без чувств, — продолжил он спокойно, обходя её полукругом. — И должен признать... история у вас занимательная. Дочь узурпаторов.
Он произнёс это ровно. Без злобы. Просто как факт.
— Последняя принцесса новой эпохи. Потом беглянка. Потом ученица короля. Впечатляет.
— Мои родители не были узурпаторами.
Он посмотрел на неё с тем доброжелательным спокойствием, от которого становилось не по себе.
— Для вас — без сомнения. Для нас — история выглядит несколько иначе. Но ныне сие не столь важно.
Он остановился напротив.
— Я Виктриций. Капитан Королевской Гвардии. Командующий тем, что от неё осталось.
Он склонил голову, но не слишком низко. Ровно настолько, чтобы признать статус, не унижаясь.
— Я воин. Не правитель. И посему не стану лукавить. Империя, даже в изгнании, нуждается в верховной власти. Сие не предмет спора. Без власти армия превращается в сброд. Народ — в беглецов. Дисциплина — в анархию. Наш законный государь пребывает... в прискорбном состоянии.
Даже в его голосе это прозвучало почти как личное оскорбление миропорядку.
— И неизвестно, когда его разум возвратится. Если возвратится.
Фларри невольно опустила взгляд.
Виктриций продолжил:
— Мы не видим иного законного монарха, кроме него. Однако обстоятельства требуют гибкости.
Последнее слово он произнёс почти с отвращением.
— Посему, скрипя сердцем, мы допустили возвращение к практикам времён до возвышения государя.
Фларри нахмурилась.
— Я не понимаю.
Он чуть приподнял подбородок.
— Диархия.
Она уставилась на него.
— Вы серьёзно?
— К несчастью, да.
Он чуть наклонился ближе.
— Одна часть выживших последует лишь за вами. Ибо вы их принцесса. Другая — лишь за королём. Ибо они принадлежат ему душой и кровью. Пока он недееспособен, раскол недопустим. Следовательно... нам нужен регент.
— Я не знаю, как править.
— Научитесь.
— У меня даже...
Она запнулась и невольно дёрнула плечом под плащом.
— ...крыльев нет.
На секунду он действительно посмотрел туда. Потом вернул взгляд к её лицу.
— Если уж быть буквоедом, можно спорить, уместно ли нарекать вас аликорном ныне.
Фларри дёрнулась. Он, кажется, даже уловил эту боль и всё же продолжил:
— Однако сиё не меняет главного. У вас рог. Магия. Родословная. Символическая ценность. И, что важнее, воля к действию. Вы спасли короля. Вы истекали кровью за сие дело. Для солдата сего довольно.
Он улыбнулся.
Эта улыбка заставила Фларри внутренне похолодеть. Она была мягкой. Почти приятной. Но в ней чувствовалось что-то нездоровое. Что-то фанатичное. Что-то от по-настоящему опасного жеребца, который может быть ласков и при этом совершенно искренне повести тысячи на смерть.
— Посему, госпожа, — тихо сказал он, — коль скоро вы не падёте в обморок, мы желали бы уточнить формальности.
Виктриций не дал ей долго переваривать сам факт внезапно свалившейся на голову власти. Он вообще производил впечатление существа, которое искренне не понимает, зачем кому-либо нужно время на эмоции. Пока Фларри всё ещё стояла посреди лагеря, чувствуя, как на неё давят десятки взглядов, капитан уже жестом подозвал одного из своих и через минуту ей в копыта буквально вложили пачку помятых, уцелевших бумаг. Виктриций, стоя рядом, спокойно наблюдал, как Фларри пробегает глазами текст, сначала не понимая, потом хмурясь, потом моргая снова.
— Это... что?
Он наклонил голову.
— Бумага. Полезная штука новой эпохи.
Фларри бросила на него раздражённый взгляд.
— Я вижу, что бумага. Я спрашиваю, что это значит?
Там чёрным по белому, с подписью, печатью и всем возможным официозом, значилось, что аликорница Фларри Харт, за верность, заслуги перед Короной и в знак особого доверия, назначается герцогиней региона Рейнбоу Фолс и губернатором одноимённого города. Она перечитала дважды, потом третий раз.
— Он... что?
Иридисцент хмыкнула.
— Жест доброй воли. Или политический ход. Или попытка уточнить твоё место в империи. Или всё сразу. Не знаю, я не лезу в голову древним садистам.
Фларри тупо уставилась в текст.
— Он... подарил мне целый регион?
— Формально — да.
— Когда?!
— Перед тем как всё окончательно пошло в Тартар.
Фларри коротко, совершенно ошарашенно рассмеялась — не от веселья, а от абсурда.
— Это ненормально.
Виктриций вмешался ровным голосом:
— Напротив. Весьма разумно.
Фларри посмотрела на него так, будто он только что сказал что-то глубоко тревожное.
Он спокойно продолжил:
— Формально, Рейнбоу Фолс — часть Кристальной Империи. Король обладал правом пожалования титулов. Следовательно, вы не просто гражданка Империи. Вы законный дворянин и наместник территории. Пусть ныне и оккупированной. Это даёт основание вам править нами.
Фларри выдохнула сквозь зубы. Она долго смотрела в бумаги, потом медленно сложила их.
— Хорошо.
Её собственный голос прозвучал непривычно низко.
— Если уж всё равно в тартаре, то, лучше уж, с короной. Но мне понадобится помощь.
На секунду в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.
— Хороший правитель знает пределы своих знаний. Однако не торопитесь считать вопрос решённым.
— Что ещё?
Он посмотрел на неё почти с сожалением.
— Помимо титула. Помимо формальностей. Помимо согласия обеих сторон. Есть ещё... традиция.
У Фларри уже начал формироваться нехороший инстинкт на это слово.
— Какая?
Виктриций выдохнул так, будто объяснял что-то очевидное ребёнку.
— Как было установлено самим государем. Правитель, даже временный, должен быть сильным.
Фларри медленно напряглась.
— Я уже сражалась.
— Да.
— Я вела пони в бой.
— Да.
— Я чуть не умерла!
— Да.
Он даже не моргнул.
— И показали себя достойно.
Фларри чуть расслабилась. Очевидно, излишне рано, потому что Виктриций продолжил совершенно ровно:
— Но крови врага вы не вкусили.
Фларри не сразу поняла смысл.
— ...что?
Он жестом предложил следовать за ним.
Она стояла на месте ещё секунду, потом всё же пошла. Иридисцент за их спинами тихо пробормотала что-то очень нелестное про "древних психопатов", но не вмешалась. Они прошли дальше, к краю лагеря, туда, где лес становился гуще, а костров было меньше. Там стояли караульные. И там, у одного из деревьев, она увидела связанного чейнджлинга. Избитого, но живого. Он был примотан к стволу грубыми ремнями, один глаз заплыл, крыло сломано, дыхание сиплое, но при виде приближающихся фигур он всё же поднял голову. В его взгляде не было героизма. Только страх.
Фларри резко остановилась.
— Нет.
Виктриций не отреагировал. Один из гвардейцев шагнул вперёд и молча протянул ей винтовку. Она не взяла.
— Хватит!
Капитан повернулся к ней.
— Формально, это должен быть ритуальный поединок.
Он окинул её взглядом.
— Но, учитывая ваши раны... а равно и дух эпохи... допустима адаптация.
Фларри уставилась на него с почти животным ужасом.
— Вы серьёзно?
— Совершенно.
Он сделал шаг ближе.
— Вы желаете власти?
— Я не...
— Желаете защитить Империю?
Она сжала зубы.
— Да.
— Желаете быть не символом, но правителем?
— Да.
Он кивнул на пленника.
— Тогда заберите свою первую жизнь.
Её желудок сжался.
— Он пленник.
— Он враг.
— Он безоружен.
— Как и многие наши погибшие.
— Это казнь.
— Скорее инициация.
Она тяжело дышала. Винтовка всё ещё была протянута ей. Виктриций говорил спокойно, почти мягко, как учитель.
— Взять жизнь того, кто желал зла Империи. Совершить необратимое. Принять на себя грех, что всегда лежит на правителе. Это не жестокость. Это долг. Фларри смотрела на пленника. Тот уже понял. Уже дёргал ремни, и тяжело, рвано дышал.
— Я...
Её голос дрогнул, Виктриций чуть наклонился ближе.
— Или вы желаете, чтобы другие убивали и умирали за вас, пока вы останетесь чисты?
Ударило больно. Потому что в этих словах была логика. Перед ней дёргался связанный чейнджлинг, уже понявший всё окончательно, дыхание у него сорвалось на почти животные, панические хрипы. Он что-то быстро заговорил на своём языке, потом, увидев отсутствие реакции, перешёл на ломаный общий, торопливо, бессвязно, почти скуля. Просил. Оправдывался. Клялся, что исполнял приказы. Что у него есть выводок. Что он не хотел. Что он просто солдат.
— Я не могу...
Собственный голос показался ей чужим.
— Можете.
— Нет.
— Можете.
— Это неправильно!
— Для кого?
Она резко повернула к нему влажные глаза.
— Для всех нормальных!
Но прежде чем он успел ответить, воздух рядом вдруг изменился. Это было не движение. Не звук. Просто внезапное, почти физическое ощущение чьего-то присутствия рядом. Слишком знакомого. Фларри застыла, и медленно повернула голову.
Сомбра стоял справа от неё так, словно был здесь всё это время. С этой мерзкой прямой осанкой, вечной тенью самодовольства на морде и алыми глазами, в которых всегда жило раздражающее ощущение, что он видит её насквозь. У Фларри перехватило дыхание.
— ...что?..
Он лениво покосился на неё.
— О, не делай такое лицо. Ты либо сходишь с ума, либо твоё подсознание наконец научилось формулировать мысли моим голосом. Какая разница?
Фларри отшатнулась так резко, что чуть не выронила винтовку.
— Ты... ты не здесь.
— Правда?
Он огляделся с показной задумчивостью.
— А мне кажется, вполне.
Она замотала головой.
— Нет. Нет, ты... ты в палатке!
— Полуживой, безрогий, пускающий слюни и абсолютно беспомощный. Да, весьма унизительное состояние. Благодарю, что напомнила.
Фларри тяжело сглотнула.
— Что происходит?
Он посмотрел на неё так, будто вопрос был невероятно тупым.
— Происходит? Ты стоишь на пороге взросления и, как обычно, собираешься всё испортить.
— Я не...
Он резко шагнул ближе.
— Жалкая.
Это слово ударило почти физически.
— Не потому, — продолжил он, холодно, медленно, с тем особым презрением, которое умел вкладывать только он, — что буквально отымела беспомощного, искалеченного единорога, пока его разум пребывал где-то между небытием и животным состоянием, словно я какая-то дешёвая игрушка для твоих пубертатных фантазий.
Фларри вспыхнула так резко, что дыхание сбилось.
— Заткнись!
— А потому, что даже теперь, даже после всего пережитого, даже после пыток, ты всё ещё пытаешься убежать от ответственности.
Она зашипела сквозь зубы.
— Я изменилась!
Он резко рявкнул так, что она вздрогнула:
— ДОКАЖИ!
Даже гвардейцы будто отступили на шаг — хотя, конечно, никто его не видел. Это было только в её голове. Только её личный демон.
— Или у тебя хватило смелости лишь на то, чтобы трахнуть полумёртвого жеребца?!
— ПОШЁЛ К ДИСКОРДУ!
Она почти закричала это, дрожа всем телом. Он оказался прямо перед ней.
— Тогда докажи обратное.
Его копыта легли поверх её передних. Она сопротивлялась инстинктивно, но ощущение было почти физическим, до абсурда убедительным.
— Не...
— Докажи.
Он рывком поднял винтовку вместе с её конечностями. Чейнджлинг дёрнулся, заорал. Фларри попыталась вырваться.
— Нет!
— Сделай это!
Её копыто сорвало скобу на спуск. Грохот выстрела разорвал лес, на секунду всё замерло. Чейнджлинг дёрнулся всем телом, ремни натянулись, потом он просто обмяк, тяжело повиснув на дереве. Кровь слишком ярко выделялась на снегу. Фларри застыла, в ушах звенело. Она тяжело дышала, не моргая глядя на мёртвое тело. Потом резко повернулась туда, где был Сомбра. Никого, только холодный воздух. Даже если разум завернул его в галлюцинацию, даже если ей понадобился призрак монстра, чтобы перейти черту — спуск нажала она. Тишину разорвал звук металла о снег. Виктриций опустился на одно колено.
— Ave Regens.
Следом рухнул второй гвардеец.
Потом третий.
Потом весь круг.
Двадцать. Пятьдесят. Сотни тяжёлых фигур в древней броне преклонились перед ней синхронно, как единый механизм. Даже современные пони, растерянно переглядываясь, начали повторять жест. Фларри стояла в центре этого круга, всё ещё с винтовкой с дымящимся стволом, в шоке, с бешено колотящимся сердцем. Виктриций поднялся медленно, держа в копытах металлический предмет.
Корону. Ту самую, что прежде принадлежала Сомбре.
— Пред ликом Империи, — произнёс он громко, голосом, который раскатился по лагерю, — пред павшими, в отсутствие законного государя, но с признанием его воли...
Он подошёл ближе.
— Нарекаю Ми Аморе Фларри Харт Великим Регентом Кристальной Империи в изгнании.
Металл лёг ей на голову тяжело. Почти болезненно. Но когда он коснулся гривы... что-то внутри странно дрогнуло.
Ужас?
Да.
Шок?
Безусловно.
Но вместе с этим... ещё кое-что. Почти приятное. Чувство, что сотни глаз смотрят на неё снизу вверх. Что пространство замерло в ожидании её воли. И ей это... почему-то не было отвратительно.
Очень далеко от лагеря, на границе леса, среди голых деревьев, другая фигура лежала неподвижно в снегу, скрытая белым маскхалатом и ветками. Ствол длинного ружья всё ещё был направлен точно туда, где стояла Фларри. Прицел ловил её голову идеально.
Мисти Маунт не двигалась уже несколько минут. Она видела всё. Медленно выдохнув, она убрала копыто с ружья, опустила оружие. И долго смотрела на маленькую фигуру в меховом плаще, слишком юную для такой ноши.
— Мне жаль, маленькая принцесса... — пробормотала она едва слышно.
Её голос тут же сожрал зимний ветер. Она поднялась плавно, перекидывая винтовку за спину.
— Но твоя судьба, кажется, уже решена. Мы ещё встретимся. Когда придёт время.
И растворилась между деревьями.