Пухляши

До

Пеббл Пай с невозмутимым выражением лица наблюдала за своей тетей Пинки Пай, которая смотрелась в зеркало. Розовая кобыла на мгновение надулась, сделав глубокий вдох, а затем сдулась с неприличным звуком, как сдавленный воздушный шарик. Она попыталась разгладить свои буйные розовые кудри, но потом сдалась, когда кудри дали понять, что у них свои планы:

— Спасибо за попытку, а теперь, пожалуйста, уходите. — Когда Пинки убрала копыто, один локон вытянулся и отвесил ей прощальный шлепок.

— Клянусь, Пеббл, с возрастом он становится всё суетливее, — сказала Пинки Пай, а потом снова вздохнула. Протянув ногу, она коснулась зеркала, постучала по нему раз, два, а потом, прежде чем копыто стукнуло по нему в третий раз, отстранилась, покачав головой. Кудряшки на ее голове теперь казались еще больше, чем раньше, возможно, потому, что их испугал стук по зеркалу.

— Сегодня я должна пойти на ужин и в кино с Твайлайт и Севильей. — Пинки снова вздохнула, и на этот раз, когда она выдохнула, несколько ее локонов сдулись. Они повисли неподвижно, выглядя усталыми, и Пинки нахмурилась, глядя на собственное отражение. — Раньше я никогда не заботилась о том, чтобы выглядеть красиво, но я хочу выглядеть красиво, Пеббл… но посмотри на меня. Моя грива в беспорядке, и… — она протянула вниз оба передних копыта и сжала их на животе, — … вот это. Верный признак того, что я съела слишком много помадки, и теперь у меня есть пудинг, и я не могу сдвинуться с места.

В знак солидарности Пеббл кивнула, а потом потянулась вниз и ущипнула себя за живот через платье. Он был значительным, или так показалось, когда она зажала его между двумя передними копытами и подтянула. На короткую секунду лицо Пеббл исказилось от досады, она слишком хорошо понимала, что проигрывает важную битву в своей жизни, но, скривившись и сузив глаза, вернулась к своему обычному бесстрастному выражению.

У Пеббл тоже было назначено свидание на сегодня, но она не хотела идти. Нет, в данный момент ей хотелось спрятаться где-нибудь в темной комнате и съесть целый галлон ирисового мороженого "Тройная капля". Это казалось единственным вариантом, правда. Раз уж она не могла победить это чувство, можно было поддаться ему и обнять свое будущее "я".

— Я не знаю, что случилось, — сказала Пинки своему отражению в зеркале. — Раньше я могла уплетать целые торты, пироги, пирожные, газировку и все сладкие лакомства, какие только захочу. Конечно, я всегда была немного пухленькой, но с этим можно было смириться. А теперь посмотри на себя, — она сделала паузу, чтобы нахмуриться на собственное отражение, — когда ты садишься на пол, твой пупок касается пола. И я даже не могу вспомнить, когда в последний раз видела собственные соски, когда заглядывала себе между ног. Нет, теперь мне приходится подниматься и откидываться назад перед зеркалом, если я хочу увидеть своих старых друзей. Они даже не пишут писем, они просто встали и ушли от меня.

— Письма? — спросила Пеббл у своей тети. — Я даже не могу увидеть свою собственную почтовую ячейку, если не подойду к зеркалу и не подниму хвост.

— О, это плохо, Пеббл, это плохо. — Пинки Пай начала кивать, и в её ярко-голубых глазах появилось выражение тревоги.

— Я хочу обновить свой почтовый ящик, чтобы доставлять посылки, но я чувствую себя такой толстой и противной.

— Пеббл… эм… — Пинки скривилась и уставилась на отражение Пеббл в зеркале.

— Может ли кобылка быть слишком толстой, чтобы трахаться?

— Пеббл… — Пинки отвернулась от зеркала, и Пеббл подняла голову, а ее тетя посмотрела на нее сверху вниз. — Ооо, Пеббл, зачем ты это сказала? Теперь у меня в голове совершенно новые заботы, и это ужасно!

— Страдания любят компанию, — съязвила Пеббл.

Тетя, казалось, растерялась, и, хотя Пеббл этого не показала, ей было не по себе от того, что она так себя ведет. Иногда… иногда она чувствовала себя лучше только тогда, когда все пони были такими же несчастными, как она, что делало ее анти-тетей Пинки. Когда-то давно Пеббл заметила, что ее тетя Пинки чувствует себя лучше всего, когда она делает всех пони такими же счастливыми, как она сама.

— Не унывай, Пеббл. — Протянув копыто, Пинки легонько, ободряюще коснулась подбородка Пеббл, а затем постаралась убедительно улыбнуться. — Мы должны верить, что те, кто заботится о нас и любит нас, имеют в виду то, что говорят. Может быть, они видят нас не такими, какими видим мы…

— Я уже слышала это раньше.

— Я знаю, и, возможно, тебе нужно услышать это сейчас. Может быть, мне нужно это услышать. Твайлайт и Севилья очень дороги мне. Я все еще разбираюсь в своих чувствах и не знаю, к чему все это приведет, и не знаю, чем все это закончится. Я знаю только одно: мне нужно доверять тому, что они говорят и что чувствуют по отношению ко мне. Но это трудно, потому что есть все эти сомнения, и, скажем прямо, пони в зеркале не совсем мой друг, и мы просто терпим друг друга, но я просто держусь за доверие, которое у меня есть к моим друзьям.

Вздохнув, Пеббл обдумала слова тети и постаралась принять их близко к сердцу. Она ткнула передним копытом себя в живот, снова вздохнула, а затем ее захлестнул поток глубокого и неизбывного стыда:

— Я даже не могу дотянуться до заднего кармана, чтобы растереть его, не делая при этом скручиваний, от которых у меня сводит живот, а бока сводит ужасными судорогами и становится невозможно дышать.

— Пеббл…

— Когда я была маленькой, мне было так трудно общаться с тобой, мы с тобой не очень ладили, и я делала много вещей, которые осложняли наши отношения, и я до сих пор чувствую себя виноватой, потому что сейчас я чувствую себя ближе к тебе, чем к собственной матери. Иногда я даже обижаюсь на свою мать, потому что она действительно может есть все, что хочет, и никогда не набирает ни одного лишнего килограмма. Моя мама — та кобыла, которой я хотела бы быть, но ты, ты… Я могу говорить с тобой о том, о чем не могу рассказать своей матери, потому что ты знаешь, каково это.

Вдохнув с содроганием, Пеббл собиралась сказать еще что-то, выложить все, но ее прервали внезапные, сокрушительные объятия. Никто не мог обнять другого пони так, как Пинки Пай. Никто не мог сделать сладкие, сокрушительные объятия верной смерти такими приятными и желанными. Можно даже сказать, что у Пинки Пай было тело, созданное для объятий, и в нем ощущалось восхитительное хлюпанье.

К изумлению Пеббл, объятия действительно улучшили ситуацию, и она надеялась, что они не закончатся в ближайшее время. Обмякнув, она повисла, словно набитая тряпичная кукла, и позволила тете выжать из себя все гнилые чувства. Плотно закрыв глаза, Пеббл подумала, что если ее тетя Пинки может обнимать идеально, то, может быть, и она сможет. Это было небольшим, но желанным утешением, и уголки рта Пеббл дернулись вверх, а щеки подтянулись.

— На днях я обнаружила не один, а два седых волоска. — Голос Пинки был хриплым от напряжения, и она сжала ноги еще крепче, настолько крепко, что у Пеббл выпучились глаза. — Я такая глупая пони… Я сломалась и проплакала около часа, размышляя о том, что я не только пухлая, жирная пони, но еще и старая. Это очень беспокоило меня, это причиняло мне боль, и все, о чем я могла думать, это о том, что если у Твайлайт, Севильи и меня ничего не получится? В мире полно кобыл и так мало жеребцов, и я действительно начала беспокоиться. Кому нужна пухлая кобыла с седой гривой, когда можно найти пони помоложе, постройнее и не седую? Это меня напугало и привело в бешенство, и я практически опустошила холодильник, а потом еще поплакала, потому что мне было так стыдно за то, что я так много съела, а потом съела еще больше, чтобы подбодрить себя, и, думаю, ты знаешь, чем это кончилось.

— На днях мне подали тыквенное мороженое — тыкву, наполненную мороженым… Сначала я съела мороженое, а потом — тыкву. Слай смотрел, как я это делаю, и мне было не по себе, но мне было все равно. Тыквенные семечки были поджаренными, солеными и вкусными, а тыква — холодной и сливочной… ммм, ммм. — В позвоночнике Пеббл что-то хрустнуло, и на лице кобылки появилось выражение, близкое к экстазу, когда Пинки продолжала давить все сильнее и сильнее.

— О, это звучит здорово, мы должны купить что-то подобное, и разделить это…

— Возьми себе собственное, — сказала Пеббл голосом, который был слишком теплым и эмоциональным, чтобы быть невозмутимым. На самом деле, это была скорее… как всеобъемлющая жизнь, наполненная привязанностью и чувствами.

— Нет, нет, мы должны делиться, — настаивала Пинки Пай, уткнувшись мордочкой в гриву племянницы. Шоколадно-коричневая кобылка в её объятиях просто висела, обмякнув, не делая почти ничего, но в её глазах был блеск, и этого было достаточно, чтобы побудить Пинки продолжать сжимать её.

Пеббл, уже не маленькая, а скорее большая кобылка, еще немного и она станет не меньше своей тети. Хотя она никогда не призналась бы в этом, она дорожила этими моментами, этими восхитительными отвлечениями, и знала, что, когда она вырастет, все изменится так, как она даже не могла себе представить. Взросление — это, конечно, отстой, но в одном Пеббл была уверена: ей всегда будет с кем поговорить — с тетей Пинки.

— Знаешь что, — прошептала Пинки на ухо Пеббл, отчего та вздрогнула. — Я не думаю, что мне нужно что-то делать, чтобы подготовиться. Я уверена, что со мной всё в порядке, и я также уверена, что с тобой тоже всё в порядке, и что всё будет хорошо для нас обеих.

Эгоистичная пони, которая хотела — и требовала — внимания, Пеббл не хотела, чтобы этот момент заканчивался. Она хотела, чтобы тетя была предоставлена только ей, она хотела быть жадной, она хотела потакать своему эгоизму, погрязнуть в нем, как свинья в хлеву. Но она также хотела, чтобы ее тетя была счастлива, и две противоположные силы начали бороться друг с другом. Издав противоречивый вздох — вздох, который выражал всю сущность Пеббл и мог быть выражен только в таких сильных вздохах, — она пришла к выводу, что ей нужно делать.

— Как ты думаешь, мы с Сумаком могли бы пойти с тобой, Твайлайт и Севильей?

— Э-э…

— Не вместе, а просто рядом. Чтобы мы могли одаривать друг друга поддерживающими взглядами с другого конца комнаты.

Все еще держа племянницу за одну переднюю ногу, Пинки подняла другую и стала тереть подбородок, размышляя над глубокомысленным предложением Пеббл. Когда Пеббл не получила ответа, она поняла, что должна поднять ставки, чтобы добиться компромисса, которого она так жаждала.

— Если мы с Сумаком останемся одни, то, скорее всего, будем просто целоваться, и кто знает, к чему это может привести. А ты знаешь, какой Сумак…

— Пеббл, я знаю, какая ты, и мне неприятно это говорить, но в этом вопросе я доверяю Сумаку больше, чем тебе. Я все еще помню горячие источники и твой хитрый план. — С суровым выражением лица (во всяком случае, для нее) Пинки опустила племянницу на землю, развернула ее к себе и посмотрела ей в глаза. — В итоге я обвинила Сумака и так же как и Эпплджек, и мне до сих пор очень стыдно за это.

Выслушав все, что сказала тетя, Пеббл почувствовала, что начинает дуться. В конце концов, она была Невероятной Дурилкой, склонной к приступам дури. Все, что ей нужно было сделать, это стать гормональной — таков был ее секрет, а как кобылка, находящаяся на пороге опасного полового созревания, она всегда была гормональной. Мышцы напряглись, вены вздулись под платьем, и она почувствовала, как на нее надвигается приступ тоски. В горячечном поту вдохновения Октавия написала музыку, посвященную маленьким эпизодам с Пеббл: "Weltschmerz Waltz". Как ни странно, это была идеальная музыка для того, чтобы дуться.

— Ты можешь идти с нами, — сказала Пинки с полуулыбкой-полуухмылкой, от которой уголки ее глаз сморщились. — Но ты должна держаться на почтительном расстоянии. Я не знаю, как к этому отнесутся Твайлайт и Севилья. Договорились?

— Договорились. — Потянувшись, Пеббл протянула копыто и предложила его тете.

С настороженно суженными глазами Пинки ударила копытом о копыто своей племянницы, чтобы скрепить сделку. Несмотря на то что эти двое были такими разными, на мгновение их объединило поразительное сходство. Обе были пони на пороге чего-то нового, обе стояли на пороге перемен, на краю пропасти, которая приведет к новому этапу жизни.

Пеббл была на пороге превращения в молодую кобылу, а Пинки Пай — в зрелую. Уже не юная, но и не старая, Пинки Пай достигла зрелости в полном соответствии со своими возможностями. Хотя она и не осознавала этого, но получилась очень похожей на своего кумира, миссис Кейк, — кобыла, полная бодрости, сил и жажды жизни.

— Итак, позже вечером мы соберемся вместе и проверим друг друга? — спросила Пеббл, и в ее глазах мелькнула надежда.

— Конечно, Пеббл, — ответила ее тетя с веселым кивком. — А теперь пошли повеселимся с теми, кто любит нас такими, какие мы есть…