Автор рисунка: BonesWolbach
Сахар.

Другой конец

Быстро написано. Некачественно, не вычитано.Вот так вот.

— Солнышко, отойди в сторонку и отвернись. Это зрелище явно не для твоих глаз.- Я обращаюсь к маленькой флаффипони-пегаске ярко-оранжевого цвета, стоящей чуть позади меня.

— Папоська будет девать дяде бобоськи?- С интересом спрашивает она, снизу вверх глядя на меня своими большими невинными глазами.

— Да, причём большие. Очень большие,- отвечаю я,- И, если можешь, заткни ушки.

— Ховошо, папочка. Вубвю тебя.

— А я тебя.- Я провожаю пони взглядом, следя, чтобы она всё сделала правильно.

Скутафлаффи приподнимается на задние копытца, обнимает меня за ногу и, проворно перебирая своими крохотными лапками, отбегает в высокую, скрывающую её до середины роста, траву, где плюхается на круп. Сочные зелёные стебли качаются прямо перед её носом и флаффипони, не удержавшись, открывает рот, высовывает свой розовый язычок и осторожно облизывает один. Но, судя по скривившейся мордочке пони, стебель совсем невкусный. Спохватившись и вспомнив мои слова, Скутафлаффи разворачивается спинкой и старательно пытается закрыть свои мохнатые ушки, но ножки пони коротковаты, и у неё ничего не выходит.

— Папоська, я не могу. — Оглядывается она, и я слышу нотки искреннего сожаления в голосе флаффи.

— Не расстраивайся. Знаешь что, тогда просто напевай песенку. Помнишь, мы недавно учили: «От улыбки…»

— Пво Квофку-енота?- Пони просто светится счастьем.

— Умница,- улыбаюсь я,- да, про Крошку-енота.

Она отворачивается, и я слышу, как пони тихонько начинает петь детскую песенку, которую она услышала по телевизору. «От увыбки станет вфем фветвей, от увыбки ….» Маленькое чудо. Как ребёнок. Чистый, невинный и очень доверчивый. Их вывели как игрушку. Дорогую живую игрушку для детей. Интеллект трёхлетнего ребёнка, речь, гипоаллергенный мех, жажда общения и игр. И абсолютная безопасность. Они были неспособны причинить человеку вред. Поначалу бывшие показателем престижа и статуса, флаффи постепенно вышли из моды. Хрупкие и чувствительные, они, требовавшие особого ухода, стали ненужными. Слишком много хлопот, слишком часто умирают. Но пони быстро размножались, и вскоре любой желающий мог завести пушистопони, и даже не одного. «Ведро жеребят — пятьдесят рублей»,- зло шутили продавцы, и это почти было правдой. Они продолжали быть игрушками, но уже для взрослых. Флаффипони использовались в самых жестоких и извращённых фантазиях. По закону, конечно, это было запрещено. Но много ли у нас людей, наказанных за насилие над животными? Никто ведь не следит, как вы обращаетесь, например, со своей кошкой. Всё это делалось за закрытыми дверьми. Все знали, но всем было безразлично. А они, беззащитные и покорные, любили своих мучителей. Любили до последнего вздоха. Не могли иначе.

Я нашёл Скут в парке. Озябшая от утреннего холода ранней весны, поникшая и запуганная, она, тихонько чихая и шмыгая носом, сидела в траве под скамьёй. Оранжевая шерсть покрылась пятнами высохшей грязи, в спутанной гриве висели шарики прошлогоднего репейника, к правому боку прилипла жвачка. Заплаканная чумазая мордочка была измазана зелёным — она пыталась насытиться ещё редкой молодой травой. Видимо, получилось плохо. Когда я взял пони на руки, это был скелет в подушке меха. Сама ли она сбежала, или её оставили, я не знаю. Если сама — явно не от хорошей жизни. Если оставили — стала ненужной, и тогда жизнь на улице оказывалась не самым худшим вариантом. Флаффипони нуждаются в общении так же, как в пище и в воде, без него они могут впасть в депрессию и умереть, как бы странно это ни звучало. Пегаска легко пошла на контакт, стоило лишь мне сказать, что я не причиню ей вреда. Сколько я себя помню, у нас в доме всегда были животные. В разное время это были кошки, собака, попугаи, крыса и рыбки. Закутав пегаску в шарф, я отнёс её домой. Уже там, после стрижки колтунов и купания, вызвавшего приступ паники, во время расчёсывания шёрстки я заметил на её коже длинные тонкие шрамы от порезов, похоже, нанесённых бритвенным лезвием. Некоторые были ещё совсем свежие, флаффи вздрагивала и попискивала, когда я нечаянно касался их. После расчёсывания и обработки свежих ранок зелёнкой, пони впервые за несколько дней наелась досыта наспех приготовленным фруктовым салатом, осторожно забралась ко мне на колени и уснула, довольная и усталая. А я всё перебирал и перебирал её оранжевую густую шёрстку, отыскивая новые следы прошлых издевательств на её исхудавшем тельце. Сломанная и неправильно сросшаяся передняя правая ножка. Не видные из-за меха, зажившие рваные раны на ушках, следы ожогов, маленькие и круглые, как от сигареты. Я не знаю, кем нужно быть, чтобы так издеваться над беззащитным существом. Пони мирно посапывала на руках, и только иногда несильно взбрыкивала ножками и трепетала крохотными крылышками, как будто начинала бежать. Ночлег я ей устроил в большом пластмассовом тазу, выстелив в нём шерстяное солдатское одеяло.

Шли дни, флаффи выздоровела и поправилась. Резвая и весёлая, она могла целыми днями носиться по квартире. Из-за длинной шерсти, почти скрывающей её ножки, казалось, что это меховой шар, перекатывающийся из комнаты в комнату. Я дал ей новое имя, и казалось, что она забыла прежнего хозяина. Лишь иногда, лёжа на руках, Скутафлаффи, словно что-то вспоминая, тяжело вздыхала и крепче обнимала меня своими маленькими лапками. Довольно смышленая, ласковая пони не доставляла никаких проблем, чистенькая и ухоженная, она, видимо наученная горьким опытом, быстро привыкла к лотку и никогда не пакостила. Старалась, по крайней мере. Она провожала меня на работу и встречала после. Пони чутко чувствовала настроение, и если я приходил уставший, не шумела и не докучала с играми, лишь с моего молчаливого согласия забиралась на колени, как в первый день, и клала голову под ладонь. Ей, соскучившейся за день, любое внимание было в радость. В выходные, если это было возможно, она не отходила ни на шаг. Скут любит музыку. Любит песни французских шансонье. И рисовать. Она начала делать это в подражании мне. Если я давал ей бумагу, пони с удовольствием малевала восковыми карандашами, держа их во рту. Пегаска заменила ребёнка, которого у меня никогда не будет.

В первый раз после того, как я нашёл её, мы вышли на вечернюю прогулку, до этого она видела улицу лишь с балкона квартиры, когда я поднимал её на руки. Мы идём туда, где нет людей, в заброшенную часть большого парка. Радостно попискивая и бормоча под нос о чём-то своём, пони, описывая круги, бегала вокруг меня. Но вдруг внезапно остановилась, замерла, опустила ушки и прижалась к земле. Не сводя глаз с мужчины, одиноко идущего по дорожке, Скутафлаффи медленно подползла и прижалась к моей ноге. Когда я поднял её на руки, оказалось, что пони колотит дрожь. Она продолжала смотреть и не сводила с него взгляд, поворачивая голову вслед движению человека. Ошарашенный, я не сразу понял.

— Это он, твой прежний папочка?

— Пвохой, он пвохой,- Скутафлаффи уткнулась носом в отворот куртки,- Монств. Обижав.

— Больше он никогда не обидит тебя, я обещаю,- Я глажу пони по спинке и мои пальцы тонут в мягкой шёрстке,- Успокойся. Хочешь, вечером приготовим спагетти, как ты любишь?

— Хотю. — Пегаска выпрямляется, с объятиями кидается мне на шею, и я чувствую, как часто бьётся её маленькое сердечко.

По дороге домой мы заходим в супермаркет. Я сажаю флаффи в продуктовую тележку и мы, объезжая торговый зал, закупаемся едой. Скут встаёт на задние ножки, свешивает передние за борт проволочной корзины тележки и, расправив крылышки, представляет, что летит. Беззаботный радостный смех наполняет зал. Дома я готовлю капеллини с тофу и пармезаном. На десерт будут запечённые яблоки в мягкой карамели. Пони, ёрзая, сидит за высоким детским стульчиком для кормления и следит за процессом готовки. Я веду себя так, будто ничего и не произошло там, на прогулке. Когда готовые спагетти немного остывают, я перекладываю их на тарелочку, добавляю туда нарезанное яблоко, и вместе с персиковым соком в стаканчике-непроливайке ставлю перед пони. Её прежний хозяин не выходит у меня из головы. Что, если это не он. Может, ошиблась? Нужно будет проверить. Я найду его, и что? Что дальше?

— Папа, наевафь,- Держа стаканчик копытцами, пони допивает свой сок и отодвигает тарелочку с недоеденным яблоком.

Я достаю протягивающую ко мне копытца пегаску из стульчика и несу в ванную, где умываю её мордочку. Скут фыркает носом и ловит капли воды высунутым язычком. Когда я опускаю её на пол, пони с задорным визгом несётся в зал, где, наступив на пульт, включает телевизор.

Несколько дней подряд я выхожу по вечерам и иду туда, где мы встретили того мужчину. Иногда я вижу его, иногда нет. Он появляется в разное время, с интервалом в полчаса. Наверное, возвращается с работы. Идёт через парк. Удобно. Здесь почти никто не ходит. Но мне нужно точно убедиться, что это он. Через неделю наблюдений я вновь выхожу со Скутафлаффи на прогулку. Проходит немного времени и он, наконец, появляется. Весело насвистывая, мужчина, раскачивая, несёт клетку, до половины закрытую тёмной тканью. С пегаской в руках я выхожу ему навстречу. Мужчина видит её, с сомнением прищуривает глаза, но, когда мы пересекаемся, узнаёт пони, и его лицо осклабляется в улыбке. Он ставит клетку на асфальт и обращается к Скут.

— О, так вот ты где, маленькая дрянь. Я думал, что ты уже сдохла. А я ведь скучал. Эй, ты. Как она тебе? Ты тоже веселишься с ними, да? Я сменил уже нескольких. Они так забавно пищат и умоляют: «Папа-папоська, не надо». Умора. Вот несу ещё одну, накачал её транквилизаторами.- Приподняв ткань на клетке, он кивает на спящую в ней маленькую серебристую единорожку.

Ясно, это точно он.

— Солнышко, отойди в сторонку и отвернись….

— Солнышко? Песенка? Люблю? Парень, да ты кретин….- Поставив клетку на асфальт он за чем-то лезет в карман.

Мужчина не успевает договорить. Страшный неожиданный удар в челюсть опрокидывает его. Не давая подняться, я прижимаю человека к земле, коленями вставь на грудь, и в ярости, не разбирая, наношу удары в шею и лицо. Наконец, я встаю. Мои кулаки с содранными в кровь костяшками, кровоточат и саднят.

— Мужик, ты чего??? Э-э-э, остановись. Ты чего!!! За что?- Хрипит лежащий на асфальте. Сплошной синяк вместо лица. С заплывшим глазом и разбитыми, опухшими губами вокруг раззявленного, искривлённого от боли рта. Рассечённый и свёрнутый набок нос. По его подбородку, смешавшись со слюной, течёт кровь. Он сплёвывает и на асфальте остаются белеть осколки зубов. Человек пытается ползти назад, отталкиваясь ногами. Его единственный глаз расширяется от ужаса, когда спиной он натыкается на бордюр дорожки. Пытаясь защититься, мужчина поднимает руки со скрюченными, неестественно вывихнутыми пальцами. Из-под сломанных и ободранных об асфальт ногтей сочится кровь.

— Ты что? За вот эту? Из-за этого куска дерьма, из-за кучки меха?!!! Она всё равно ничего не понимала. Да я тебе таких сотню принесу. Отпусти!!! Она не человек, опомнись. Мы же не звери. Брат… Пощади…-Силясь, каркает он.

— Не брат ты мне, выродок…

«…и она не вас к тебе ефё вевнётся…»- доносится до нас тихий детский голосок.

Наклонясь, я подбираю валяющийся рядом обломок бордюрного камня и опускаю его на голову мужчины. Раздаётся противный хруст и из проломленной раны толчками льётся ярко-алая кровь. Он всхрипывает последний раз и затихает. Мёртв. Странно, я не чувствую жалости или сострадания. Лишь отвращение. Словно убил насекомое. Мерзкое насекомое, таракана. Подобрав клетку, я направляюсь к пегаске, терпеливо сидящей в траве.

— Всё, Скут. Больше никому и никогда он не причинит вреда. Идём домой.