Наследие Вальдемара

Судьба заносит Твайлайт и Рэйнбоу далеко от Понивилля, в старое поместье рода Вальдемара, где они знакомятся с его странными обитателями. Подруги понимают, что должны им помочь, но как? Подозрительное семейство скрывает от них какую-то тайну. И чем ближе Твайлайт и Рэйнбоу к её разгадке, тем страшнее и опаснее она становится.

Рэйнбоу Дэш Твайлайт Спаркл Другие пони

Волшебная Ночь

— Я… могу помочь? — конёк медленными шажками направился к другу. Никогда он ещё не видел кого-либо из своих товарищей в ТАКОМ состоянии. Его сердце разрывалось, когда он смотрел на содрогающийся в немых рыданьях силуэт того, кого привык считать другом… Галлус сжал кулаки и с силой стиснул челюсти. Он хотел прогнать этого наивного сопляка, но при этом… не хотел. И не мог. — Прогуляемся? — спросил вдруг грифон, резко повернувшись. И, не дожидаясь ответа, подхватил друга под руки и вылетел в окно.

Другие пони

Метаморфоза

-Что вы со мной сделали?- испугалась Ловинг. Она замерла и внутри неё всё похолодело. -Это ещё часть превращения... - улыбнулась Кризалис. - Пройдёт ещё немного времени и ты будешь полноправным членом Улья. -Нет... Никог... -сонно проговорила Ловинг, но с каждой секундой внутри кокона она теряла силы. Но перед тем, как она заснула голове промелькнула мысль: - Ты никогда не станешь прежней.

Другие пони

Иллюзорность иллюзий

Небольшая зарисовка, представляющая альтернативный взгляд на историю с Кристальной Империей.

Твайлайт Спаркл Принцесса Селестия Принцесса Луна

Подарок на День Сердец и Копыт

Некоторым может показаться, что отношения между Мод Пай и Майдбрайером навряд ли можно назвать романтичными… Как же они ошибаются.

Другие пони Мод Пай

Муки творчества

Небольшой рассказ о пони-писателе.

ОС - пони

Принц-Босяк

8-я часть цикла "Мир Солнечной пони". Принцу Блюбладу волею судеб приходится поработать на ферме Эпплов.

Твайлайт Спаркл Рэрити Пинки Пай Эплджек Эплблум Спайк Принцесса Селестия Принцесса Луна Зекора Принц Блюблад Другие пони ОС - пони Кризалис Шайнинг Армор

Маленькое путешествие

Возведя взор ввысь, Луна решила не упускать возможности полетать в ночи уютного космоса.

Принцесса Луна

Маленькое потерявшееся Солнышко

- Ты лицемерка! У тебя самой нет друзей! - звучат обидные слова Сансет в ушах принцессы Селестии. Стоя в коридоре перед комнатой своей ученицы, она вспоминает все события, оставившие её наедине с миром, во главе огромного королевства. А маленькое Солнышко в это время мчится прямиком в ловушку...

Принцесса Селестия ОС - пони Сансет Шиммер

Сборник зарисовок

Различные зарисовки, длиной менее тысячи слов.

Принцесса Луна Другие пони ОС - пони

Автор рисунка: aJVL

Заполярье

В общинном доме Понивилля тепло и спокойно, несмотря на завывающую под его окнами вьюгу, тщетно пытающуюся отыскать какую-либо щелочку в дверях или оконных рамах. Когда-то это был просто амбар, по какому-то недоразумению выстроенный в самом центре города – об этом напоминали земляной пол, высокие стропила и чуть ощутимо щекочущий ноздри сухой запах лежалого сена, который всё никак не выветривался, несмотря на то, что это строение уже давным-давно не использовалось по своему первоначальному назначению. Удобно расположенное пустующее просторное здание сначала привлекло юных понивильцев, и они стали устраивать здесь танцы под скрипку, непременно заканчивающиеся поцелуйчиками и вознёй в окружающем амбар сумраке с последующим пополнением населения городка, ну а потом сюда начали приходить взрослые для посиделок и неспешных бесед. Так старое строение и превратилось в общинный дом – место где собираются по выходным или после трудового дня для отдыха и общения. И ещё тут бесплатно ночевали путники, посещающие Понивилль во время своих бесконечных скитаний.

Зимой не слишком много работы на фермах, да и у горожан — плотников и портных — появляется свободное время. Вечера в праздности кажутся бесконечными, потому множество копыт устремляются к общинному дому. Кто-то приносит с собой дрова, кто-то воду, кто-то котел, а кто-то налепленные днём вареники, и вот уже посредине огромного амбара разгорается очаг, стреляя искрами во мрак недоступного, высокого потолка, на огне начинает самодовольно ворчать котёл, ну а сами пони собираются в кружок, очерченный светом и жаром пламени. Озябших жеребят пропускают поближе к огню, где они довольно укладываются на оставленные здесь кем-то очень давно циновки и начинают, пригревшись, вести свои детские разговоры. Ну а взрослые в это время мечтательно дремлют, ощущая рядом с собой надёжные, натруженные плечи друзей, и только изредка кто-то из них встает проверить, как кипит вода в котле с ужином, или же поворошить в очаге трескучие головешки. И сегодня был один из таких уютных вечеров в общинном доме.

Среди жеребят неожиданно возникает спор, и уже один тонкий голосок обиженно выкрикивает:

— Да ты всё равно будешь делать то, что тебе скажет твоя мама!

— Нет у неё никакой мамы, — ехидно возражает другой голосок, — они с Ольхой неродные друг другу, бродяжки. Верно, Рябинка? Все это знают.

Рыженькая тонконогая кобылка-жеребенок подскакивает с циновки, и у остальной детворы останавливаются на кончиках язычков уже готовые было выскочить сквозь губы дразнилки.

— Ну и что? – Восклицает она, глядя в глаза несостоявшимся обидчикам. – Я знаю, что у меня нет ни папы, ни мамы, но мне хорошо вместе с Ольхой.

Не смотря на воинственный задор, заметно, что Рябинка обижена ехидным замечанием, потому она тут же сбивается на скороговорку:

— И вообще, мы побывали там, где вы и ваши родители только мечтают очутиться, и приключений у нас было столько, что вам остается только лопнуть от зависти!

— Тебя родили под забором и бросили! – Злой голос откуда-то с другой стороны очага перебивает Рябинку.

От такой грубости все жеребята замолкают и съеживаются. На глазах у Рябинки появляются слёзы, её губы начинают дрожать, и вот-вот она, ещё секунду назад готовая броситься в драку, расплачется и со всех копыт бросится прочь из согретого огнем очага, но вдруг ставшего таким по зимнему неприветливым, общинного дома.

— Сильвер Спун! Это что такое? – Раздается голос одного из взрослых пони. – Ну ка, марш домой! А утром мы ещё поговорим о твоём поведении и твоём глупом языке.

Копытца обиженно процокивают модными зимними подковками, и возмущенно хлопает дверь на улицу. Напряжение, начинавшее было сгущаться в зимнем доме, развеивается, и жеребята опять уютно располагаются у очага. Ольха, крупная соловая кобыла с сильными, натруженными мускулами и гривой, обесцвеченной и солнцем, и ненастьями долгих скитаний, с гордостью поглядывает на Рябинку – пусть хоть как-то, но жеребёнок смогла постоять за себя, а это в их с ней жизни очень пригодится.

— А где ты родилась? – Неожиданно спрашивает маленький жеребенок с приветливым и наивным взглядом.

Все понимают, что на этот раз вопрос был задан из детского любопытства, а не ради продолжения ехидных издёвок.

— В Заполярье! – Отвечает Рябинка, радостная, что теперь можно говорить беззаботно, не опасаясь насмешек.

— Мы не слышали о такой стране. – У жеребят от интереса и недоверия блестят глазки. – Врёшь!

— А вот и не вру! – Рябинка снова вскакивает с места, но теперь уже от того возбуждения, что содержится в сокровенных глубинах воспоминаний. — Это далеко на севере.

— На севере – Кристальная Империя, а дальше – Полярный Круг, за ним – полярная ночь, и такая стужа, что там легко замерзнуть насмерть, даже в тёплых носках, валенках и тулупе. – Недоверчиво заявляет всё тот же кроха-жеребёнок.

— Да, это за Полярным Кругом, потому так и называется. – Улыбается в ответ малышу Рябинка. – Там действительно бывает очень холодно, там ночь зимой длится полгода, но в Заполярье тоже приходят пони и там обживаются.

— Но зачем жить в такой дали, темноте и при таких морозах? – раздаются сразу несколько удивленных голосов.

— Потому что там золото и алмазы – много-много! Везде-везде!

— Прямо на снегу?

— Нет, в земле. Всё это надо выкапывать, как картошку.

— А ты сама выкапывала золото или алмазы?

— Нет, вы что, я тогда была ещё совсем маленькой. А потом мы с Ольхой оттуда уехали.

— Но почему? – Снова спрашивает малыш жеребенок. – Я бы ни за что не уехал из такого богатого сокровищами края. А, догадываюсь: ты мерзлячка и боишься холода, и потому-то ты у нас всегда придвигаешься поближе к очагу.

— Вот и не мерзлячка! – Рябинка обиженно кривит губки, а потом говорит многозначительно и таинственно:

— Были обстоятельства.

И добавляет:

— Взрослые обстоятельства.

Над котлом приподнимается крышка, и аромат вареников наполняет рты жеребят слюной, прекращая разговор на самом интересном месте. Малыши заглядывают в свои миски, и кто-то сразу же нетерпеливо набрасывается на еду, а кто-то старается есть аккуратно, но всё равно, уже через минуту все детские носы лоснятся от растопленного сливочного масла, и все глазки слезятся от того, что невольно приходится обжигаться. Взрослые пони берут себе совсем немного вареников, чисто символически, чтоб создать обстановку дружного общего ужина, и с улыбками посматривают на довольно жующих жеребят. Так уж повелось в небогатых провинциальных городках – в первую очередь накормить детвору, а самим поесть уж то, что останется. И неважно, что в глянцевых журналах постоянно описывают банкеты для одних только взрослых в Кантерлоте или Кристальной империи – эти места кажутся настолько далёкими, что воспринимаются понивилльцами такими же нереальными, как инопланетные королевства из фантастических комиксов.

Ольха украдкой перекладывает все свои вареники в тарелку Рябинке и с пустой миской отсаживается ко взрослым. Она любуется непоседливым жеребёнком, весело уплетающим за обе щеки, и что-то давно умолкнувшее, но всё равно присутствующее в её памяти, ожило и неприятно заворочалось, обеспокоив её сердце. Это было то самое Заполярье.

Полярный Круг очерчивает пусть невидимую, но ощутимую границу между природной помпезностью Кристальной Империи, испуганно прилегшей у его обмораживающей кромки, и раскинувшегося далеко на север, до самой макушки планеты края из выстуженных земель, хаотических льдин, полярных сияний и крупиц золота, изредка проблескивающих в подтаявшей наготе фригидной тундры. Рассказы об этом золоте, регулярно наполняющие тиражи копеечных книжек и крикливых журналов, заставляют, хотя бы на несколько минут, учащенно забиться любое сердце, овевают разум крыльями мечты, пусть эти крылья и не похожи на аликорновые, и если у тебя уже нет дома, если от твоей семьи остались только одни воспоминания, а твоё будущее, несмотря на твой уже далеко не младенческий возраст, так и продолжает зиять белым пятном на карте жизни, то однажды твои копыта сами принесут тебя на железнодорожную станцию, и ты, пересаживаясь с товарняка на товарняк и бегая на перегонки с железнодорожной охраной, наконец, пересечёшь Полярный Круг.

Но, оказавшись в Заполярье, ты обнаружишь, что издатели дешёвой макулатуры всё преувеличили – золота тут не так уж и много, чтоб хватало на всех, кто сумел сюда добраться, да и вся романтика сводится к тому, чтобы не обморозить свой круп. И тогда тебе остаётся либо отправляться восвояси, либо всё-таки обустраиваться тут, придумывая способ заработать себе на пропитание, а таких способов здесь немного – старательство и остальные, которыми не принято хвастаться в приличном обществе. Тебе возвращаться некуда, и ты, конечно же, начнешь с долбления кайлом вечной мерзлоты, да промывания песка, но через некоторое время, так и не дождавшись результата этого изнуряющего ежедневного труда, начинаешь задумываться о менее тяжелом заработке. И вскоре ты или мёртв или, хоть и стал богаче на несколько монет, но постоянно настороже, в ожидании удара исподтишка. Вот такая на самом деле жизнь за Полярным Кругом.

В одном из многих безымянных, закопченных, обледенелых заполярных посёлков Ольха кормилась отнюдь не старательством, и потому её круп уже привык к постоянным проблемам. Она знала, что сейчас её уже ищут и эти розыски предприняты отнюдь не для того, чтоб пригласить на дружеское чаепитие. И поэтому сейчас Ольха осторожно пробиралась пустынными проулками, прячась в чернильной тени полярного сумрака, к железнодорожной станции, откуда были слышны перестуки вагонных сцепок и поросячьи повизгивания маневровых локомотивов. Ещё чуть-чуть, и она уберётся отсюда навсегда – ищите ветра в поле!

Копыта, аккуратно ступавшие среди острых кусков металлолома, навсегда вмёрзшего в каждый незастроенный сантиметр поселковой земли, вдруг замерли – Ольха самыми кончиками подков почувствовала вибрацию чьих-то шагов на поверхности стылого тротуара и остановилась, навострив кончики ушей над светлой гривой.

— Она должна быть где-то здесь. – Послышался свистящий шёпот из темноты впереди – как раз оттуда, куда направлялась пони.

— Так пройди вдоль улицы и посмотри! – В ответ шёпоту прозвучало нетерпеливое ворчание.

Хоть и крадущаяся, но всё равно кажущаяся грохочущей, поступь тяжелых копыт начала приближаться к тому месту, где Ольха съёжилась в черноте подзаборной тени. Больше ждать было нельзя. Пони пулей бросилась из переулка, скача по разбросанным везде железякам в сторону единственного освещенного сейчас крыльца.

— Держи её! – заорали два уже не шепчущих и не приглушенно ворчащих голоса, что заставило Ольху припустить во всю прыть.

Наконец, она вскочила на крыльцо, забежала внутрь и захлопнула за собой грубую, гремящую гофрированным металлом, дверь. Жгучий свет ламп, не прикрытых абажурами, на миг ослепил её.

— Да-а-ар-р-рагуша! Сюда низ-з-зя! К-к-карантин! Диф-ф-фтерия! – раздался над её ухом пьяный голос, и от спиртового амбре, окутавшего Ольху, к её горлу на мгновение подкатила тошнота.

Отморгавшиеся глаза, наконец, вернули себе зоркость. Кобылка поняла, что оказалась в поселковом медицинском пункте. Это место меньше всего походило на знакомые жителям остальной Эквестрии лечебные учреждения: сколоченное из чего попало здание пропускало в себя все северные сквозняки, и потому здесь всегда было зябко, несмотря на жарко пылающий в печи уголь. Закутанный с головой в одеяло больной лежал на матрасе, постеленном прямо на полу среди неописуемой грязи, ведь никто не удосуживался убирать за натоптавшими посетителями. Единственным сотрудником медпункта был потрёпанный единорог-фельдшер, которого никто никогда не видел трезвым, однако ему ещё пока удавалось искусно заштопывать раны, полученные старателями в поножовщинах, да ловко ампутировать обмороженные конечности.

— К-к-карантин! – Снова с важностью изрёк пьяно покачивающийся фельдшер. – Не входи-и-ить!

Ольха уже намеревалась отступить обратно к входной двери, как тут, на том самом, брошенном на полу среди плевков и окурков матрасе, всхлипнул болезненный выдох, и из-под одеяла выскользнула конопатенькая головка жеребёнка, с рыжей, слипшейся от пота гривкой, болезненно заострившимися скулами. Ещё мгновение, и тонкие, горячие от лихорадки копытца обняли переднюю ногу Ольхи, а потрескавшиеся от лихорадки детские губки что-то быстро забормотали в бреду.

— Глянь-ка! – Захохотал единорог. – Она в тебе ма-амку признала!

А потом, торжественно подняв копыто, с пьяной напыщенностью изрёк:

— Нет у неё ма-амки! Видно, приблудная она. На днях прибрела к нам в посёлок, да и свалилась сразу с диф-ф-фтерией, а мне теперь возиться с ней, будто друг-г-гих дел у меня нет. Вот сейчас я ей ещё антитоксинчика вколю, авось к утру придёт в себя.

И фельдшер трясущимися копытами достал из таза шприц. Жеребёнок словно почувствовала, что ей сейчас будут делать больно, она ещё сильнее обняла ногу Ольхи, прижалась к ней и торопливо и тревожно забормотала, не открывая глаз. Она взвизгнула, когда игла, вонзилась в её тело, задрожала, когда поршень шприца вдавил в её мышцу аптекарскую жидкость, и, наконец, расслабилась, когда фельдшер убрал шприц, и хлопнув её по худенькому крупу, заявил:

— От диф-ф-фтерии теперь не сдохнет!

И с сожалением добавил, пьяно всхлипнув:

— Толку-то… Всё равно в посёлке рано или поздно её кто-нибудь попользует и пристукнет.

Видимо почуяв интонацию сказанных слов, жеребёнок снова испуганно прижалась к ноге Ольхи, и у взрослой пони как будто что-то сломалось внутри. Ольха, всегда смелая и задиристая, сейчас впервые ощутила страх, и страх не за себя, а за эту, бредящую в горячке, рыженькую малышку. У неё даже возникло желание взять эту кроху с собой, защитить её, заботиться о ней, но здравый смысл тут же взял верх над сентиментальностью: при том образе жизни, который вела Ольха, вряд ли можно позволить себе такое – тут хотя бы свой собственный круп успевай вытаскивать из неприятностей. Она вздохнула и хотела уже было высвободить ногу, но тонкие горячие копытца всё крепче и крепче обнимали её голень, орошали потом её шерсть, и Ольха так и замерла, не в силах ни высвободиться, ни даже вздохнуть – её сердце не находило причины, чтоб успокоиться и оставить всё так, как есть.

— Ты прямо с-с-сиделка здесь у меня! – Захохотал фельдшер. – Знаешь, что? Ночь на дворе, и, как я понял, тебе некуда идти. Оставайся-ка тут до утра. Не бойся, я приставать не стану, мне ещё пятьдесят грамм, и на боковую. Кстати, тебе накапать? Нет? Ну как знаешь, тут не юга, замерзнешь, коли не примешь для согрева. Всё-равно нет? Ну тогда я сам глотну за наше знакомство, и спокойной ночи!

Единорог, не снимая заляпанного медицинского халата, повалился на гору тряпья возле печки и тут же захрапел, а Ольха так и просидела, не смыкая глаз и не высвобождая ногу до того времени, когда на других широтах, не знающих, что такое полярная ночь, приходит долгожданное утро. Жеребёнок успокоилась и уснула, казалось, что жар спал, и в дыхание спящей малышки сейчас уже не различались тягучие хриплым.

Резкий скрежет распахиваемой двери заставил Ольху вздрогнуть. Две коренастые фигуры протиснулись с уличной темноты под ослепляющие лампы медпункта. Это были именно те, от кого ей удалось сбежать вечером. Ольха, не задумываясь, высвободила своё копыто из объятий спящей малышки, и пока зрение преследователей не успело привыкнуть к яркому свету, бросилась, растолкав их по сторонам, к двери.

— Сейчас мы тебя! – Истошно заорали ей вслед, но она уже мчалась стремительным галопом к железнодорожной станции.

Ольха никогда раньше не бегала так быстро. Её подковы высекали из разбросанного под ногами металлолома искры, отлетающие к стенам перекошенных, гремящих на ветру плохо закреплёнными листами кровли, лачуг старателей. За спиной стрекотал топот и порхало пыхтение тех, кто сейчас больше всего на свете хотел настигнуть её и учинить над ней свою собственную расправу. И тут уши Ольхи уловили самоуверенную ноту, одаривающую призрачной, но всё равно ободряющей надеждой – она услышала гудок локомотива, приближающегося к станции.

Пони выскочила на шаткую вокзальную платформу как раз в тот момент, когда по двум струнам бесцветных рельсов уже побежал отблеск прожектора в голове товарняка, сбавляющего ход, чтоб без остановки проследовать мимо этой, мало кому известной даже среди железнодорожников, станции. Ольха сжалась, как пружина, готовясь на ходу запрыгнуть на подножку вагона, как тут…

— Не бросай меня! – раздался за её спиной детский голосок.

Ольха обернулась. Рядом с ней стояла та самая рыжегривая девчонка-жеребёнок из медпункта. И заполярная круговерть уже протягивала к детскому тельцу свои безжалостные лапы: студёный ветер развевал белёсую, застиранную больничную сорочку – единственное, что было надето на малышке в такой пронизывающий мороз, ещё слабые после болезни копытца зябко подрагивали, а в её глазах, с проблёскивающими в тусклом свете привокзальных фонарей слезами-предвестницами плача, читался самый горький из риторических вопросов: ну неужели я снова останусь одна?

Голова поезда поравнялась с краем платформы, обдав пони и жеребенка горячим угольным дыханием, а на другом конце перрона уже появились преследователи. Заметив Ольху, они с гиканьем кинулись к ней. И Ольха решилась:

— Хватайся за меня покрепче! – крикнула она жеребенку.

И когда маленькие копытца обвили её плечи, Ольха прыгнула.

Копыта задних ног коснулись вагонной подножки, запястья передних прижались к ледяному металлу поручней.

— Держись! – закричала Ольха малышке, в грохоте теперь уже снова набирающего ход состава. И в этом её крике было торжество победы – победы над обстоятельствами, холодом и одиночеством. Победы над Заполярьем. А в ответ с платформы им вслед раздался вопль бессилия – перрон с двумя стоящими на его краю фигурами отдалялся в холодной мгле.

— И как тебя зовут, чудо ты моё? – Обернулась Ольха к своей спутнице.

— Рябинка. – Ответила та и сильнее прижалась к широкой спине новой подруги.

Поезд приближался к Полярному Кругу, навсегда унося их из Заполярья.

В очаге оглушительно лопается головня, поднимая фонтанчик весёлых искр. Ольха отвлекается от воспоминаний и смотрит на ребятню. Она замечает, что жеребята собрались вокруг Рябинки, и та рассказывает им ту же историю о Заполярье, промелькнувшую сейчас в воспоминаниях её взрослой подруги. Только история эта теперь пересказывается по-особому: Ольха в ней – супергероиня, одним левым передним копытом справившаяся с теми двумя преследователям и остановившая своим криком поезд, а сама Рябинка в этом рассказе проявляет чудеса ловкости, перепрыгивая с перрона в вагон и помогая замешкавшейся подруге вскочить на отходящий товарняк. И Заполярье, описываемое жеребёнком, куда более неприветливое место, чем в воспоминаниях взрослой пони. Малыши слушают рассказчицу, приоткрыв от удивления рты: им, знавшим только родительскую заботу и весёлые игры с друзьями, кажется невероятным такой холодный мир, где каждый сам за себя, и все против всех.

А Рябинка продолжает свою историю, и жеребята узнают, как они с Ольхой приехали на том поезде в Кристальную Империю, как потом странствовали по всей Эквестрии, и как пришли, наконец, сюда, в гостеприимный Понивилль. Видно, что она довольна, ведь столько восторженного внимания дарят ей благодарные юные слушатели. Наконец, рассказ подходит к концу, и общинный дом наполняется тёплым, уютным молчанием. Такие спокойные минуты могут отогнать любые страхи и сомнения, излечить любую сердечную рану, подарить пусть и робкую, но успокаивающую надежду. Как жаль, что эти тихие мгновения скоротечны – вот кто-то из взрослых вспоминает, что уже очень поздно, и родители начинают хлопотать, помогая жеребятам собираться домой. Ну а детвора в начавшейся всеобщей суете умудряется договориться о завтрашнем катании на ледянках и игре в снежки. Взрослые чинно прощаются друг с другом, и вот уже двери старого амбара приоткрываются, выпуская на лёгкий морозец расходящихся по домам пони. Дорога к аккуратному родному крыльцу коротка и легка, ведь никто в Понивилле не разбрасывает себе под ноги металлический хлам, и на каждой улочке подмигивают мягкими живыми всполохами приветливые фонари. Ну а в чисто подметенных домиках жеребят уже ожидают тёплое молоко, согретая постель и добрая сказка на ночь.

Ольха и Рябинка остаются одни в общинном доме. Пока взрослая пони готовит постель, жеребёнок присаживается у уже погасшего очага.

— Устала? – Спрашивает Ольха.

— Не-е-ет! – Рябинка не может подавить зевок, и Ольха от души смеётся:

— Я вижу, как кто-то не устал. Сейчас уже будем ложиться.

Рябинка суёт нос в остывшую золу:

— Огонь потух, а здесь всё равно тепло…

А потом с серьёзным видом добавляет:

— И я знаю, почему.

— И почему же? – Улыбается Ольха.

— Потому что в этом доме собираются хорошие пони, и здесь остаётся теплота их доброты.

Растроганная Ольха обнимает Рябинку, и они отправляются спать, защищённые от холода и зла радушным гостеприимством понвилльцев.

А в это время где-то очень далеко отсюда очередное потерянное сердце держит путь к Полярному Кругу в выстывшем, продуваемом всеми ветрами товарном вагоне.