Селестия в Тартаре

Селестия в Тартаре

Тия всхлипывает и просыпается. Резкая судорога, вызванная пробуждением на сыром камне тюремного пола, пробегает по её мышцам. Ноги принцессы дёргаются, и металл кандалов кусает её беззащитную кожу ледяными зубами. Селестия старается удержать перед глазами видения ускользающего сна, но их неотвратимо сменяет горькая реальность: они вместе с сестрой и племянницей заключены в самой мрачной тюрьме во всей Вселенной – в Тартаре.

Принцесса переворачивается на живот и вытягивает ноги. Цепи, натянувшиеся от её движений во сне, провисают, и оковы милосердно ослабевают свою хватку. Многочисленные ушибы и ссадины теперь уже не так сильно донимают расслабившееся тело. Селестия глотает влажную духоту спёртого воздуха, обегает взглядом пространство узилища, равномерно освещенное белёсо-серой флюоресценцией вездесущей плесени, и в очередной раз в её сердце колючим сорняком распускается ужас: неужели навсегда? Шипы этого страха терзают сильнее, чем сталь кандалов, приносят больше страданий, чем издевательства и побои кентавра-гиганта, регулярно спускающегося к ним в камеру после своих бесчинств в Эквестрии, чтобы, как он говорит: «отдохнуть и поразмяться в обществе прекрасных дам». Принцессе страшно, причём этот страх всегда с ней, хоть этого и не замечают ни две другие узницы, ни даже Лорд Тирек, во время своих посещений моментально свирепеющий от гордо-презрительного вида встречающей его пленницы и тут же пускающий в ход кулаки. И когда, наконец, тяжело пыхтящий кентавр, оставляет свою избитую жертву, и, грохнув за собой тюремной дверью, удаляется, подруги по несчастью, Луна и Каденс, обнимают Селестию и омывают её раны слезами, а она старается ободряюще улыбаться им разбитыми в кровь губами: ведь на самом деле всё не так уж и плохо – рассвирепевший Тирек срывал всю злость на ней, и, увлекшись, забывал про двух других узниц.

Луна спит на боку, подложив копыто под голову. В первое время их заключения она старалась не терять бодрости духа, придумывала игры и шарады, чтоб развлечь себя и остальных, отмечала царапинами на стене проходящие дни по времени, когда молчаливые тюремщики приносили им хлеб и воду или выливали на головы узниц ушаты ледяной воды – это называлось баней. Но постепенно тюремная тоска взяла верх над сердцем ночной принцессы, и через какое-то время прежде весёлая и деятельная Луна погрузилась в апатию, и теперь большую часть времени только молчаливо лежит с закрытыми глазами.

Каденс просыпается, и Селестия тут же приобнимает её крылом. Из всех троих принцесс правительница Кристальной Империи тяжелее всего переносит заключение. Разлучённая с мужем, оказавшаяся вне привычной ей с самого рождения атмосферы любви и добросердечия, она сразу же стала задыхаться в удушающих флюидах тюремной безысходности. Каденс ослабла, сникла, если и засыпает, то ненадолго, если и ест, то лишь по несколько крошек, и с каждым днём ей становится всё хуже и хуже.

— Всё же будет хорошо? Нас спасут? – тревога воспалённых, слезящихся глаз Каденс встречаются с теплотой и заботой взгляда Селестии.

— Да. — Тие удаётся сказать это твёрдо, не выдав тревогу, гложущую её сердце. – Твой муж, моя ученица, они вместе победят Тирека и освободят нас.

— Скорее бы! – и тут Каденс начинает рыдать, пряча истекающее слезами отчаяние на груди у Селестии.

— Ну что ты, — разбитые губы Тии касаются горячего лба Каденс. – Они уже спешат к нам на помощь. Нам нужно только чуточку потерпеть.

— Когда он приходит сюда… Так страшно!

— Сегодня он не придёт. – с нотками уверенности в голосе говорит Селестия, хотя знает, что это не так, и очень скоро кентавр-садист опять грузно ввалится в их узилище, чтоб кулаками и копытами доказать самому себе превосходство над теми, кого он называл глупыми лошадьми и их хилыми принцессами.

Так они и лежат, обнявшись, среди прогорклых запахов тюремных миазмов и гнилостного света осклизлой плесени — одна, старательно прячущая свои страхи, и другая, дающая волю слезам отчаяния.

— Расскажи что-нибудь, — просит, немного успокоившись, Каденс.

Селестия никогда не была хорошим рассказчиком, и всячески старалась избежать длительных бесед не по делу, но здесь, в заключении, она вдруг обнаружила, что многословие – один из лучших способов забыться на время, и поэтому она стала сочинять истории, которые отвлекали её и развлекали двух других принцесс, и даже однажды она своим рассказом смогла вызвать улыбку на мордочке погруженной в бесконечную тоску Луны.

— Тогда слушай. Я была ещё совсем жеребёнком… — рассказ течёт прозрачным, освежающим ручейком. Краем глаза Тия заметила, что Луна тоже проснулась и навострила ушки.

— И вот, значит, захожу я в тот Мейнхеттенский клуб…

— Ты? На танцы? – вдруг возражает заинтересовавшаяся Луна.

— Да, на танцы!

— Ну а где я в это время была?

— Ты преспокойно себе дрыхла в своей комнате в доме губернатора!

— Да быть такого не может. Чтоб я в то время ложилась с закатом?! Да я была настоящим сорванцом!

— Ага, только этот сорванец на самом деле был вежлив, послушен, учился на «отлично», носа из дома не казал и ни шагу не мог ступить без любимой плюшевой лошадки!

В узилище раздаётся самый непривычный для застенков звук – весёлый, заливистый смех. От этого искреннего веселья недоумённо скукоживается тюремная плесень, растерянно рассеивается темничная вонь, и оковы вдруг теряют свою тяжесть. Тюремная гнетущность отпрянула от узниц и скрылась в тёмных уголках своих тенет, выжидая тишины и возможности вновь овладеть выскользнувшими из её лап сердцами.

И происходит что-то магическое: смех принцесс просачивается сквозь многокилометровые каменные своды Тартара и лёгким дуновением облетает разорённую, окупированную злом Эквестрию. Он, чуть ощутимый, влетает в одно из приоткрытых окон Кантерлотского Замка, проскальзывает в тот зал, где новоявленный хозяин родного дома принцесс, Лорд Тирек, пирует, швыряясь объедками в витражи, рассказывающие о былой славе Эквестрии. Этот неслышимый смех принцесс касается его барабанных перепонок, и безжалостный кентавр вдруг ощущает предчувствие скорого возмездия. Он вскакивает, ревёт, разбрасывает еду, опрокидывает мебель, после чего приказывает везти себя в Тартар, чтобы грубостью и насилием над беззащитными пленницами утихомирить то, что внезапно растревожило его крохотную душонку. Однако, покоя ему уже не будет – до самого дня расплаты.

А неощутимое трепетание смеха принцесс устремляется всё дальше, опускается в долины, взмывает к облакам, струится по улицам встречных посёлков, и измученные пони, почувствовавшие это неслышное, но радостное дуновение, поднимают свои, ещё совсем недавно ставшие понурыми, головы. И теперь их глаза светятся надеждой, копыта наливаются силами, а сердца – гордостью. Земнопони выходят на заросшие сорняками поля, пегасы принимаются собирать разрозненные облака, единороги спускаются в свои мастерские – потому что, если даже в самых мрачных застенках уже раздаётся смех, то у зла здесь больше нет власти, и нужно поспешить с работой, чтоб достойно встретить возвращение былых славных времён.