Остров, две кобылы и бутылка рому / An Island, Two Mares and a Bottle of Rum

Глава восемнадцатая. «Искусство обольщения» Октавии Филармоники

— Ладно, Винил, давай сделаем это, — глаза Октавии блестели решимостью, тогда как мозг лихорадочно продумывал сразу несколько хитрых планов, которые несомненно приведут к успеху.

Диджей покраснела в темноте шкафа, пока жеребцы продолжали вышагивать по узкому коридору.

— Что «это»? — спросила она, мысленно проклиная своё невежество. — Не совсем уверена: это значит «соблазнить»?

— Винил, ты серьёзно? И ёж без половины мозга это поймёт, — удивлённо вскинув бровь, пожурила кобылку виолончелистка, немало удивлённая, что Винил не знает таких простых вещей.

Винил попробовала погладить подбородок, однако тесный шкаф того ей не позволил.

— Знаешь, Тави... Помнишь ежа, которого я запустила с тостера? — стон виолончелистки подтвердил её предположения. — Он-то смышлёный был, конечно, но мне что-то не кажется, что он это бы понял.

Октавия громко прочистила горло больше не в силах мириться с идиотизмом единорожки.

— Без разницы. В принципе, тебе нужно, ну, знойно появиться и соблазнить этих жеребцов, — улыбнулась серая кобылка. — Я бы сказала, ты довольно очаровательная, так что всё будет легко.

— Но Тави! Я люблю только тебя – и не хочу, эм, «соблазнять» каких-то жеребцов, — нахмурилась Винил, пытаясь помотать головой в такой теснотище.

Пусть сердце Октавии и встрепенулось от такого заявления, она просто не могла позволить плану провалиться только из-за такой верности диджея. Особенно после того, как она, Винил, сама же и уговорила её, Октавию, поучаствовать в этой смехотворной авантюре.

— Винил, дорогая, это очень мило с твоей стороны, но иногда нужно просто... притворяться? — пояснила она, но наткнулась на непонимающий взгляд подруги. — Эм... врать?

— Тави, тогда на суде мне запретили врать, помнишь? — моргнув в замешательстве, удивилась Винил, выглядывая через узкую щёлку. Жеребцы были уже близко. — Ну, когда меня обвинили в поджоге, даче взяток, общественной непристойности, пьянстве, краже личных данных и изнасиловании мозга – прямо полный набор?

Октавия поморщилась. Да, она помнила этот «полный набор» – в основном потому, что ей пришлось приложить всё свою обаяние (и биты), чтобы убедить судей отклонить иск на её «законопослушную и совершенно безвредную» подругу.

— Винил, они имели в виду, что ты должна говорить правду только на самом судебном заседании! — воскликнула серая кобылка, поражаясь забывчивости подруги. «И где я была, когда думала, что она честная только из-за врождённой глупости...» — подумала она.

Виолончелистка закусила нижнюю губу, обдумывая, что же сказать дальше.

— Сим я объявляю, что ты имеешь право притворяться или лгать в любое время по своему желанию.

— Чего?

Ну разумеется. Октавия подавила желание приложить копыто к лицу. Ей ведь приходится иметь дело с Винил, в конце концов.

— Я имею в виду, что ты можешь врать всегда, когда захочешь, дорогая.

— Серьёзно? — ушки Винил встрепенулись.

— Серьёзно, — тепло улыбнулась Октавия.

Диджей набрала полную грудь воздуха.

— Тави, ты жирная, страшная, и – о Селестия! – вообще сосёшься отвратительнее всех на свете! — выпалила она на одном дыхании.

Единственный раз за всю жизнь мысли земной пони полностью отражали её слова. И в общем они звучали примерно как:

— Что?!

— Расслабься, Тави, я соврала, — сначала хихикнула, а потом ликующе заржала Винил. — Блин, а это весело, надо временами пробовать для разнообразия.

Виолончелистка простонала, и у неё даже задёргался глаз. Винил просто повезло, что в такой тесноте земной пони до неё не добраться. Но, впрочем, Октавии удалось пихнуть подругу в круп.

— Давай, владычица обмана. Нам ещё надо соблазнить двух жеребцов.

Узкий коридорчик показался двум кобылкам широкой улицей, когда они вывалились из шкафа – они тяжело сопели, разминали ноги и клялись, что больше никогда не залезут в нечто подобное. «Ещё раз, и я точно заработаю клаустрофобию», — мысленно отметила Октавия. Винил, разумеется, подумала о том же самом – если бы она знала слово «клаустрофобия», то есть.

Жеребцы практически ничем не отличались: коричневая шёрстка, чёрные гривы, нелепая морская форма. Столкнувшись с музыкальными пони, они с ахом остановились как вкопанные. Невероятная же потность Винил и Октавии делу никак не помогала.

— Приветик, мальчики... — поздоровалась Октавия, соблазнительно хлопая ресницами. Жеребцы глубоко залились пунцой и обменялись смущёнными взглядами.

«Молодняк, — оценила пару серая кобылка. — Обвести их вокруг копыта будет проще простого».

— Это только мне так душно? — вслух спросила виолочелистка, подмигнув удивленной Винил.

— Эм... — жеребец слева покосился на своего товарища, обливаясь потом.

«Твоя очередь», — прошевелила одними губами Октавия – подруга, похоже, намёк поняла. Белая кобылка огляделась по сторонам, отчаянно пытаясь собраться с мыслями, когда вдруг на неё снизошло озарение.

Она развернулась к жеребцам задом, дерзко виляя крупом.

— Ох, ну я и растяпа! — нарочито громко протянула она, двигая бёдрами и делая вид, будто что-то ищет на полу. — Я вдарила по басам и, кажется, где-то их обронила.

Октавия мысленно хихикнула. «А она учится», — довольно пронеслось у неё в голове.

Один из жеребцов был на грани обморока. Второй же едва дышал.

— Почему бы нам... не поискать их вот в этом замечательном шкафу? — виолончелистка указала на шкаф и улыбнулась, когда один из жеребцов слабо кивнув, а второй радостно взвизгнул. Легко.

Заманить юнг в шкаф и в самом деле было довольно просто. Как только наивные жеребцы залезли в темноту, Октавия подняла метлу и метко огрела тех по головам с глупыми морскими фуражками. Винил ахнула, когда юнги рухнули на пол.

Виолончелистка фыркнула и захлопнула дверь, ловя неодобрительный взгляд подруги.

— Знаешь ли, мы могли бы просто поговорить. Сказать, что корабль плывёт навстречу гибели, — нахмурилась Винил. — Когда ты успела так зачерстветь, Тави?

— А когда это ты из нас двоих успела стать голосом разума? — парировала земная пони.

— Ты меня копируешь! — словно в унисон выкрикнули обе кобылки. Обе моргнули. А потом, осознав, что они сейчас сказали, взорвались хохотом.

Внезапно роман начинал казаться не таким уж и отчаянным.